Юрий Мори

Карусель сансары

Non omnis moriar

Horatius «Odes»

Пролог

Тик-так? Или же – нет… Непонятный звук, непривычный. Снова: тик-так.

Часы? Кажется, не они. Стук был мягче, глуше, повторялся реже, чем могли бы идти часы, зато и проникал в самую душу откуда-то изнутри, исподволь, встряхивая всё существо.

Мякиш потянулся и открыл глаза. Широко зевнул, нимало не стесняясь попутчиков: чай, не графья. Сами хороши, слов нет.

Поспорить с этим было сложно: хороши, да ещё как хороши! Прямо напротив него сидел Ваддик, на вид – непреходяще пьяный, в тельняшке с вообще-то длинными, но сейчас закатанными выше локтей рукавами. Он наклонил голову, сверкая лысиной с редкими рыжими волосами, зачёсанными на неё кое-как ото лба назад, всматривался в засаленную колоду карт, которую – несмотря на явное опьянение владельца – быстро и умело тасовали короткие толстые пальцы.

– Проснулся? – кивнул он Мякишу, не поднимая лица: лысиной, что ли, заметил?! – Дело хорошее… У нас ещё и водка осталась. Играть будешь?

Соседка Ваддика по неудобному жёсткому сидению, над которым в проволочной сетке нависали наспех засунутые мятые тряпки, недовольно буркнула. Она сосредоточенно вязала на спицах нечто яркое, перемежая красные полосы с зелёными. Два маленьких алюминиевых копья мелькали в воздухе, словно палочки над неряшливым шерстяным суши. Того и гляди – отведает вязание на вкус.

«Рязанская гамма, – подумал Мякиш. – Скрепно…».

– Не шуми, не шуми, красавица! – всё так же не поднимая головы, успокоил её картёжник. – Игра мужицкая, сложная. Не для тебя.

Он тихонько хихикнул.

Женщина поправила спицей очки на переносице, делающие её похожей на учительницу. Весь её облик выдавал именно что родство с педагогикой младших классов: от букли седоватых волос на затылке до невнятно-сизого цвета кофты. Имени спутницы Мякиш не запомнил. Ваддик, судя по всему, тоже: девица да красавица, иначе никак не звал. Та не возражала, хотя и была на десяток лет старше разбитного морячка. Или не моряка? Тельняшка ещё не делала обладателя непременно покорителем водных стихий. Да и татуировка на предплечье скорее зэковская: змейка, куст какой-то и любовно, с душой и полутенями исполненное изображение финки позади всей этой флоры и фауны. Смерть легавым от ножа или ещё какая нехитрая мудрость вечных сидельцев. А на кисти и вовсе простецкая: СЕВЕР и полукруг солнца с торчащими редкими лучами.

– А ты, профессор, хлебнёшь? – он отложил карты на крохотный квадратный столик у окна. Там же уже мерно плескалась водка в пузатой бутылке с неразборчивой этикеткой: поля, леса, хитро завинченные славянской вязью буквы. Иди разгадай название, даже если захочешь. То ли «Родные просторы», то ли «Бескрайний оргазм» – Бог весть.

Водки оставалось около трети.

Тик-так. А, чёрт, да это же просто поезд минует очередные стыки между рельсами! – понял Мякиш. Вроде и не пьяный же, просто задремал, а сходу не понял, куда вернулся из сна. Купе же, только странное, длинное какое-то: не четыре привычные койки попарно друг над другом, а восемь. Потому и людей столько.

– Восьмой раз повторяю, Вадим, я не профессор. Мало ли, что вид умный, а так я пылесосы продаю.

Голос был звучный, приятный. Мякиш мельком глянул в сторону. Очки, борода и галстук в тонкую синюю полоску. Он бы у такого пылесос не купил, явно обманет в чём-то: или работать не будет, или засосёт что-нибудь не то. От излишней серьёзности.

– Ваддик, – подчеркнул двойное «дэ» собеседник. – Будь добр не коверкать!

Он снова перетасовал карты, словно не желая выпускать колоду из рук.

– Хорошо берут? – дежурно спросил картёжник, подмигнув Мякишу и аккуратно плеснув водки по стаканам. – А то я этот… временно неработающий. А с напиточком мог бы и подмогнуть, не брезговать.

– Плохо, – отрезал профессор и снова спрятался за книгой, которую держал неприятно высоко, на уровне лица. Эдакий щит от соседей. У училки вон вязание, а этот в буквах счастье ищет. На тёмно-зелёной обложке имени автора не значилось, только потёртый от времени неизвестный профиль и надпись «Третий том». – И пить не буду!

Мякиш зевнул ещё раз, протяжно, почти с хрустом, мотнул головой и взялся за стакан.

Ваддик огляделся, собираясь что-то сказать, потом пожал плечами и молча чокнулся с ним. От звона учительница вздрогнула, спицы в руках заходили чуть быстрее. Профессор с пылесосами не отреагировал никак.

– Ну… За дорогу! – чтобы не молчать, квакнул Мякиш, выдохнул и опрокинул водку в рот. Закуски не было, так что надо дышать ровнее и стараться не говорить пару минут.

Картёжник выпил ровно, глотками, как воду, поставил стакан обратно и вновь взялся за карты. Но теперь по сторонам поглядывал. Окинул взглядом троих упомянутых соседей, на секунду задержал внимание на верхних полках, откуда свисали руки-ноги похрапывающих гастарбайтеров: ничего интересного. Потом уставился на молодую мамочку с младенцем на руках:

– Так, тебе, мадонна, и не предлагаю.

Мамочка качала ребёнка, который сладко посапывал. Огромная красная бабочка – верхушка соски с торчащим кольцом – наполовину закрывала его лицо. Девушка наполовину дремала, прикрыв глаза, только иногда подкидывала подбородок, словно разбуженная лошадь – бдела, стало быть. Вот и сейчас проснулась, нервно мотнула головой и снова оцепенела.

– Где едем-то? – вдруг спросила учительница, снова почти ткнув себя спицей в глаз. Не ради увечья, разумеется: опять поправляла очки.

– Иди пойми – где… – протянул Ваддик. Все одновременно глянули на окно, даже профессор опустил книгу, будто высматривая из окопа врага. – По маршруту идём.

Внезапно, словно спохватившись, что в купе царят непристойный уют и тишина, включились сразу радио и вентиляция. «По-о-олюшко, по-оле!..» – немузыкально сообщил визгливый девичий голос, пытаясь победить гул сразу и раскалённого, и холодного наддува из разных решёток под низким потолком. Пустынный и арктический потоки смешивались где-то в районе голов сидящих, заставляя всех пятерых откинуться к стенам, вжаться в них спинами и застыть.

– Едем мы, едем, едем – а кругом колхозы, наши, девушки, колхозы, – проявив неожиданную эрудицию, баритоном с лёгкой хрипотцой подпел профессор. – Эх, да молодые наши села!

Мякиш с удивлением посмотрел на него. Силён мужик. Наверное, так и обольщает покупателей. Сосать не пересосать…

Ваддик тем временем рассматривал окно. Стекло, традиционно состоящее из двух горизонтальных частей, перечёркнутых алюминиевой рамой, было наглухо заклеено цветной плёнкой. Сверху – пронзительно голубое небо, какого и не бывает на родной земле, ниже – пляж из мягкого даже на вид песка, стыкующийся зубчатой линией с нереального цвета морем. На переднем плане пара шезлонгов, торчащие макушки юноши и девушки над спинками, небрежно наброшенное полотенце и бокал с соломинкой в отставленной в сторону руке.

– А красиво… – протянул картёжник. – Так оно и выпивать приятнее.

Он протянул руку и поколупал толстым пальцем плёнку с краю, где она вплотную подходила к грязной раме. Поддел ногтем. Картина райского пляжа сморщилась сбоку и немного отошла от стекла. Через мутное окно, уголок которого теперь виднелся в первозданном, не заклеенном виде, сочилась хтоническая тьма. Ночь там, за бортом, как есть – ночь.

– Всегда темно… – с ноткой неясной зависти к чему-то сказала училка. – А ведь давно едем, давненько. Полкарты страны уже миновали, не меньше.

– Кстати, о картах! – охотно подхватил Ваддик. – Давай, Мякиш, в «двадцать одно», что ли?

– В «очко»? – лениво уточнил тот.

– В очко только петухи балуются. Ты что, петушок?

«Полюшко-поле» без перехода сменилось в репродукторе чем-то блатным, воняющим портянками. Гнусавый голосок под расстроенную гитару взвыл о колючке по периметру и драных прохорях.

Мякиш проснулся окончательно, широко раскрыл глаза, глядя на Ваддика. Тот откинулся спиной на стенку и улыбался. Нешироко и криво, будто услышал нечто смешное и гадкое, а не самолично сказал.

– Сам ты петушок. Давай, сдавай.

Гнусавый голосок захлебнулся в трелях, взвыл и замолчал. Радио будто умерло. Даже гудение вентиляции отступило, прижухло где-то в стене, боясь вмешиваться. Мало ли, люди нынче злые, завяжут узлом шланги под горячую руку.

– Ты кого петухом назвал, гнида? – совершенно не своим, напряжённым и злым голосом спросил Ваддик. – Отвечаешь за слова-то, козёл?

Профессор пылесосов чуть опустил книгу, поглядывая на попутчиков, но ничего не говоря. Даже спицы в руках училки замедлили треньканье. Мякиш понял, что надо извиниться. Остановить мгновение, что уже не прекрасно, а лучше отмотать его назад. В купе откровенно пахло близкой дракой. Однако, выпитая водка и – главное – ощущение некой театральности происходящего, как на невидимой сцене, несли Мякиша дальше, навстречу судьбе.

– Молодые люди, не надо… – тихо произнесла училка. – Я вас умоляю.

Дурацкая, какая-то книжная фраза будто сняла сцену с напряжённой паузы, снова замычало радио, профессор спрятался за обложкой, а Ваддик выдохнул, слегка осел, как наполовину спущенная камера колеса.

«Кукла, – подумал Мякиш. – Надувная кукла. Все они здесь такие».

Они.

Да и он сам.

Внезапно Мякиш понял, что не знает, как попал сюда, в купе. Когда. И зачем. Он вновь прикрыл глаза, внутренне мечась, как забежавшая в пустую кладовую мышь, прыгая по пустым полкам, царапаясь крохотными коготками в напрасных попытках если не сбежать, то хотя бы найти что-то важное.

В карманах должны быть документы, билет, надо достать и посмотреть, откуда и куда он едет. Срочно. Нужно. Да.

Потеря памяти? Какие глупости!

Он знает, знает, кто он… Мякиш! Это фамилия или прозвище?

Вот же чёрт.

Не открывая глаз, сунул руку во внутренний карман пиджака, нащупал там плотную корку паспорта, кошелёк, ещё бумажки, сжал пальцы и потянул находку целиком наружу. Там, там все ответы, он уверен.

– Чего чешешься? – недовольно спросил Ваддик. – Играть-то будем?

– Будем.

Мякиш глянул в найденное. Несколько цветастых купюр, узкая полоска билета – не трамвайный и уж тем более не на поезд – засаленная жёлтая бумажка. Паспорт: он даже открыл его, глянул на собственное грустное фото. Мякиш Антон Сергеевич. Фамилия, стало быть. Отчего-то на душе стало спокойно, словно давно мучившая загадка нашла своё разрешение. Кошелёк битком, одна тысячная лениво спланировала под ноги, но он даже не обратил внимания. Потом подберёт. Не суть.

– Билет на аттракционы, – прочитал Мякиш почему-то вслух надпись на засаленной бумажке. – Цена двадцать копеек.

– Раритет, – согласно кивнул картёжник. – Продаёшь?

Последним словом заинтересовался профессор, резко опустил раскрытую книгу на колени и протянул руку:

– Позвольте взглянуть? У меня один мнэ-э-э… знакомый собирает. Могу предложить.

Мякиш сжал пальцы, смяв билет. Почему-то страшно было отдавать его в чужие руки, пусть даже на минуту. Его надо отдать тёте Марте! Только ей. Она живёт в посёлке Насыпной, туда он и едет. Загадка его нахождения в купе разъяснилась, ответ встал на предназначенное место. Так оружие собирают: из кучи непонятных деталей, если их объединить, получается на выходе пистолет. Например. Надо только всё сунуть на место.

– Нет.

Потом, помолчав, уже громче и твёрже:

– Нет-нет! Не позволю.

Сунул всё найденное обратно, в глубокий карман кожанки, вжикнул молнией, застёгиваясь до подбородка. Так оно надёжнее.

Продавец разочарованно вздохнул и вновь взялся за книгу. Мякиш невольно глянул на её разворот и со странной тоской внутри понял, что там ничего нет. Ни текста, ни картинок, ни даже завалящего типографского вензеля. Ни-че-го. Два матовых белых прямоугольника, разделённых вертикальной полосой стыка.

И вот теперь ему стало страшно.

– Граждане, – характерным голосом мелкого служащего заявила проводница, со скрипом открыв дверь купе, толкнув её в сторону. – Кто до Насыпного? Не проспите. Стоянка две минуты.

Топот её шагов прозвучал в коридоре, снова открытая дверь, опять неразборчивая команда.

– Да, да! Я туда. Не успеем поиграть, Ваддик, выходить мне пора.

Лысый кивнул, тасуя карты всё быстрее. Теперь казалось, что они размазанным веером летали у него в руках, лица дам, королей и валетов слились в одно невнятное пятно.

– Всяко бывает. Может, позже встретимся, сыграем.

Училка и продавец пылесосов уставились на нервно вытаскивающего сумку из-под койки Мякиша. Даже молодая мамочка приоткрыла один глаз, покосилась на спящего ребенка, потом глянула на покидающего их пассажира. Один из гастарбайтеров сверху пробурчал что-то во сне, выругался и подтянул свисающую ногу обратно.

Антон подхватил сумку, повесил на плечо. Глянул на затянутое яркой картинкой окно и, не прощаясь, пошёл к выходу. Сзади раздался чмокающий звук – пришлось оглянуться. Это младенец, оказывается, выплюнул соску, мамочка едва успела поймать ей в полёте. Выплюнул и разразился режущим нервы криком, извиваясь в плотном тканевом конверте, перевязанным розовой лентой. Голубая для мальчиков, в память ордена Святого апостола Андрея Первозванного, а эта вот так.

Девочка, стало быть. С новым днём тебя, девочка!

Какой пронзительный взгляд… Антон уставился в глаза малышке, она смотрела на него и орала, если бы не бессмысленный возраст – будто что-то хотела донести. Предупредить. Рассказать. Почудится же черти что!

Водка жгла желудок. Мякиш отвернулся и вышел в коридор, оставляя за собой весь этот бедлам, странных соседей, истошный вопль младенца и вновь ожившее после паузы радио.

Здесь было тихо и просторно. Учитывая длину купе и огромный коридор, поезд должен раза в три превышать по ширине стандартный. Странно. Но к самому Мякишу это отношения не имело. Окон вовсе не было, противоположенная от ряда дверей сторона коридора была выложена узкими вертикальными полосками зеркал, которые отражали идущего, дробили его, передавали друг другу по цепочке.

– По-олюшко-по-оле… – мрачно и немузыкально заявил своим отражениям Мякиш. – Горюшко-горе… Тьфу!

Коридор упирался в огромный бак с кипятком, сворачивал, минуя дверь купе проводницы. Вон она, суетится над подносом, уставленным одинаковыми стаканами в подстаканниках, суёт в каждый пакетик чая. Хвостики безвольно свисали наружу, проклёпанные на конце бумажками с неразборчивым названием сорта.

– Идите, идите! Скоро Насыпной.

Антон кивнул и вышел в тамбур, миновав дверь туалета. К выходу уже готовились люди, не одному ему сюда. Одинаковые на вид парни в спортивных костюмах – один подлиннее только, а второй с выпученными глазами – против всяких правил курили, студенческого вида девушка морщила нос и отворачивалась, седоусый дед стоял по стойке смирно, хлопая глазами. К его чемодану под ногами была намертво примотана рыбацкая снасть – короткая удочка, сачок, свёрнутая в тугую колбаску сеть и ещё что-то подобное, неизвестное Мякишу. Рыбалкой он не интересовался никогда.

– Слышь, чё, девка? Твоей маме зять не нужен? – сплюнув на пол, поинтересовался один из «спортсменов», пучеглазый. Длинный заржал и выпустил едкое вонючее облако дыма.

– Сама найду, – буркнула студентка. Была она вся плотненькая, основательная, упрямо идущая по сложностям жизни на коротких толстых ногах. Антону она чем-то напомнила его жену. Кстати, а он предупредил, что уедет?

Вот и вспомни сейчас…

– Хамишь, штоле? – невнятно спросил второй в спортивном. – Дык мы, эта…

Теперь они уже оба смеялись, но выглядело это хуже, чем бы плакали. Мрачно это выглядело, как ни посмотри.

– Мужики, – примирительно сказал Мякиш. – Ну что вы в самом деле?

Студентка глянула на него, но не с благодарностью, как можно было бы ожидать, а с хмурой подозрительностью. Впрочем, возможно, она на всех так смотрела, кто оказывался рядом.

– Мужики в поле работают, – разозлился первый «спортсмен» и с силой вдавил окурок в трафаретное НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ! на заплёванном стекле двери в темноту. – Самый умный, небось?

– А давай, Боня, тряхнём дядю! – тут же подключился второй. – Не хрена тут ему.

Он тоже бросил окурок, но просто под ноги, обхватил кулак левой руки пальцами правой и с силой нажал, хрустнув костяшками. Рыбак тут же отвернулся, делая вид, что его вообще здесь нет. Студентка молча разглядывала всех троих, но молчала.

Мякиша накрыло пьяноватое чувство всесилия и борьбы за справедливость. Он дёрнул плечом, роняя сумку, бросил её на пол и шагнул к шпане.

– Я вас сейчас сам тряхну, урки! – заявил он. Длинный, явно готовый к драке, казался опаснее. Его он и держал взглядом, но ошибся.

Поезд замедлял ход. Тик-так на стыках стал реже, слышались уже скрип тормозных колодок и астматические вздохи пневматики.

Драки не случилось: первый из «спортсменов», пучеглазый, выдернул из кармана мастерки выкидной нож, щёлкнул кнопкой и ударил Мякиша в грудь. Спасла кожанка – узкое тонкое лезвие скользнуло, оставив длинную царапину, и ушло вниз.

– Эй, хорош! – взвизгнула студентка, но её уже никто не слушал. Антон покачнулся от удара: всё-таки сильно ткнули. Размахнулся и ударил кулаком, целя в подбородок Бони с ножом. Попал, но как-то вяло, тот дёрнулся и устоял на ногах. Второй, так и оставшийся безымянным, бил сильнее и точнее Мякиша. Хлёсткая серия ударов, полёт через чемодан рыбака и закономерное приземление в углу узкого, но непривычно длинного тамбура, у второй двери.

– Сявка, – буркнул победитель, подскочил и наклонился над павшим героем, расстёгивая ему длинную «молнию». – Я, Боня, куртец возьму, а тебе сумка.

С неожиданной ловкостью он стянул с лежащего Мякиша кожанку, пока тот приходил в себя. Пучеглазый тем временем подхватил сумку. Поезд уже скрипел вовсю, он почти остановился. Одна надежда, что проводница выйдет открывать двери, полицию вызовет.

Эти мысли снулыми рыбами шевелились в голове Антона. Сил драться дальше не было. И холодно было без куртки, очень холодно.

Бандит напялил куртку – его куртку! – поверх спортивного костюма, сразу став похожим на одного из клонированных героев девяностых. Тогда их полные рынки были, а потом куда-то делись.

– Чё там в сумке, Боня?

– Барахло! – тот даже не стал брать её с собой, просто высыпал на пол тамбура кучу небогатых пожитков Мякиша и пошевелил ногой. – Носки-трусы-говно.

Антон с трудом поднялся, опираясь на дрожащую стену, сделал шаг. Потом другой. Заметно штормило, но и остаться без документов, денег, и – почему-то это казалось главным – заветного билетика, который надо отдать тёте Марте – никак. Вообще, никак.

– Паспорт отдай, урод! – проскрипел он. – Хрен с ней, с курткой.

Заполучивший его одежду бандит коротко зло рассмеялся, но не тронулся с места, а вот пучеглазый, обиженный отсутствием добычи, подскочил и ударил ножом в ничем теперь не прикрытый живот. Мякиш вздрогнул. Сразу стало горячо, клинок хоть и узкий, но угодил глубоко. Сердце забилось быстрее, по животу раскалённой струйкой текла кровь.

– Понял, дядя?

Поезд остановился, но двери распахнулись сами, без всякой проводницы и надежд на полицию. Да и кому бы она сейчас помогла, это полиция: Мякиш терял сознание, но не разом, а словно слой за слоем опускаясь в бездну, в марево. Он оттолкнулся рукой от стены тамбура, открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого харкнул кровью.

Потом качнулся и упал на спину, вниз головой вылетая из раскрытой двери. Кто-то крикнул вслед нечто визгливым голосом, но он уже не разобрал ни слова. Бездна поглотила его целиком, смяла и съела.

Тик-так.

Тик…

Интернат

1

…так.

Не было ничего, только темнота вокруг, окутывающая, ватная. Темнота – и искры в ней, словно некто невидимый усердно точил ножи о свистящий от натуги раскрученный камень. Его тонкое гудение Мякиш тоже слышал, но иногда. Казалось, уши то закладывает, как при резкой посадке самолёта, то отпускает, позволяя уловить фрагменты звуков.

Он почувствовал, что падает, но полёт вниз был недолгим. Мягко плюхнулся куда-то и остался лежать, приходя в себя, ощупывая онемевшими руками сперва голову – вроде бы на месте; затем провёл рукой по лицу – тоже есть, вот оно. Непривычно гладкие щёки, нос не сломан, пушистые ресницы шевельнулись под пальцами как пойманная бабочка.

– И… – тонким голосом произнёс Мякиш и замолчал.

Искры в темноте вспыхнули последний раз и погасли. Гудение точильного камня не затихло полностью, но заметно удалилось, перемещаясь где-то по краю слуха.

– И что? – наконец-то сказал он, вновь неприятно поразившись тембру.

Голос был не его. Тонкий, мальчишеский, да ещё срывающийся, будто перед этим пришлось пробежать с километр. Руки между тем ощупали плечи, почему-то очень худые, с торчащими из-под кожи валиками костей, перекладины ключиц.

Что-то было не так. Даже нет – всё было не так, но в чём отличия Мякиш сразу сказать бы не смог. Пальцы провели по длинному разрезу на боку футболки. Тем самым ножом? Вероятно, так. Но ни крови, ни чувства жжения, расползающегося по сторонам. Не удержался, сунул палец в прореху, дотронулся до неприятно холодного тела – никаких следов раны. И выступающие рёбра, как у африканских детей после вечного голода.

– Ничего не понимаю, – вновь сказал он вслух неприятным даже самому тонким голосом, в котором только иногда возникала на краях согласных нарождающаяся хрипота.

Слегка качало, будто некто невидимый пытался вновь погрузить его в сон. В сон или в небытие? Стоило бы открыть глаза, чтобы разобраться.

– Чего ты там шебаршишься? – грубовато поинтересовался тот самый кто-то, раскачивающий невидимую постель Мякиша. – Скоро приедем, не переживай. Давай, залётные!

Это уже не ему? Наверное.

В ватной темноте что-то всхрапнуло, фыркнуло, постель вновь качнуло. Пора было разбираться, что вообще происходит.

Он открыл глаза и увидел предрассветное небо. Звёзды уже замыло, а солнце пока не поднялось, вот и висела над Мякишем и его спутником белёсая дымка, прочерченная полосами чего-то розовато-фиолетового. Одуряюще пахло нагретой сухой травой, остро тянуло потом от затянутой в линялую бесцветную джинсовку гигантской спины – краем глаза он видел её впереди, а дальше… Наверное, это лошади. Мякиш таких больших не видел никогда, но, возможно, это просто обман зрения. От них остро тянуло ароматами мочи и чего-то дикого, как в зоопарке.

– Где я? – пискнул он.

Возница громко чмокнул губами, отчего левая из двух лошадей вновь фыркнула, и обернулся к лежащему на копне сена. Глянул, ответил и вновь повернулся спиной.

– Очухался? Вот и славно. Да скоро приедем, – повторил он. – Где ты, где ты… Здесь! Никто никогда и сказать-то толком не может, где он, так что ты не одинок в своём непонимании.

Был этот человек огромен и странен. Казалось, никогда не чёсанная грива чёрных с сединой волос сливалась со столь же густой и спутанной бородой, нависающей над тускло блеснувшими в утренних сумерках пуговицами куртки. Глаза, глубоко запрятанные под мощными бровями, смотрели со смешанным чувством: были там и сочувствие, и некая бесшабашная удаль, и лёгкое безумие, и вечная усталость. Могучий мужик. Но… какой-то он огромный, несуразно большой. Великан.

Возница взмахнул рукой с зажатыми в кулак поводьями, телега подпрыгнула на кочке и пошла ещё быстрее.

– Вас как зовут? – спросил спину Мякиш. Не то, чтобы его это сильно интересовало, но с чего-то разговор нужно было начинать.

– Харин меня кличут, – уже не оборачиваясь, откликнулся тот. – В этих краях меня все знают. И даже немного любят.

Харин и Харин, фамилия незнакомая, но нельзя же знать всех людей на свете. Зато гиганту она подходила как нельзя лучше.

Мякиш с трудом сел: опираться на сено было ужасно неудобно, руки проваливались, а дно нащупать не удавалось. Сел и осмотрелся. Ощущения не подвели – он находился на телеге, которую довольно шустро волокли по грунтовке две здоровенные лошади, которыми и рулил этот косматый великан. По обе стороны дороги простирались запущенные поля, на которых росло всё подряд, без человеческого пригляда. Вон уже и кусты полезли над травой, торчала невдалеке пара деревьев, скоро когда-то изведённый людьми лес отвоюет всё назад.

В нескольких сотнях метров левее по ходу телеги в предрассветной полумгле темнело нечто угловатое, давно проржавевшее, от чего отходили уткнувшиеся в заросли травы кривые трубы, похожие на безвольно раскинутые руки. Что-то сельскохозяйственное, не иначе.

– Так куда… – начал было Мякиш, но замолчал. Очень уж пискляво выходило, даже говорить противно.

– Туда! – поняв с полуслова, махнул вперёд свободной от поводьев рукой великан. – Да не ссы, пацан, всё хорошо будет.

Пацан? Мякиша словно окатило холодной водой. Да-да, вот же в чём дело! Вот ответ на все странности, которые он успел заметить. Большие, не по размеру штаны, из-под которых и ступней-то не видно, свисающие до локтей рукава футболки, а главное – ощущение своей малости и незаметности, как в детстве.

Он вытянул руку и рассмотрел её внимательно: худющая, с тонкими ломкими пальцами и синими прожилками вен под покрытой мурашками кожей. Его рука, точно, его, но он такую лет двадцать не видел.

Хотелось то ли плакать, то ли кричать. То ли вовсе – спрыгнуть с телеги и, не обращая внимания на путающиеся штанины, бежать обратно, туда, откуда… А куда?

Мякиш обернулся. Далеко-далеко, на пределе видимости, в дымке ускользал поезд длинной чёрной гусеницей, на которой временами вспыхивали огоньки. Это и были искры, которые привиделись ему, когда он приходил в себя? Или нет?

Он молча согнулся, подворачивая штаны. Обуви не было. Пошевелил босыми грязными ногами, сжал насколько мог пальцы, разогнул.

– Вот как-то так, – неизвестно на что ответил, не оборачиваясь, Харин. – Сам понимаешь.

– И всё равно, – начал было Мякиш, сунув руку в карман. Пусто. – Клянусь, я разберусь…

– А не надо! – с неожиданной горячностью фыркнул великан. – Разбираться разберись, твоё право, мальчуган. Но не клянись вовсе – ни небом, ибо оно есть престол Бога, ни землёю, ибо она есть подножие стоп Его, ни Иерусалимом, ибо он есть Город великого Царя. Понял, нет? И головой своей тоже не клянись, ибо не в твоей власти сделать хоть один волос белым или черным. Hо да будет слово твоё: «да, да», «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого.

После этой внезапной речи, в которой Мякиш с трудом, но уловил нечто церковное, Харин замолчал. Одна из лошадей, не снижая темпа, приподняла хвост и вывалила вниз несколько комков навоза, немедля расплющенных колесами телеги.

Вот втором кармане обнаружилась мятая бумажка. Достал посмотреть, удивился, что вечно близорукие глаза теперь видят остро, как когда-то в детстве. Расправил: билет это. Старый, на жёлтой уже от времени бумаге, где осанистыми рядами шли надписи:

Министерство культуры РСФСР

Управление культуры

Старгородского облисполкома

* ЮВ 100122 *

БИЛЕТ

на посещение

АТТРАКЦИОНА

Цена 20 коп.

Ниже, после расплывшейся чёрной полоски виднелось разреженным шрифтом:

К О Н Т Р О Л Ь

И вся эта красота заключена была в чёрную же рамку из почему-то чуть-чуть не сходившихся чёрных линий, эдакая клетка с разрывами по углам.

Мякиш расправил тонкими полудетскими пальцами бумажку, перечитал. Всё так, он же едет в посёлок Насыпной, к тёте Марте, чтобы отдать ей этот билетик. Это его путь, это его задача!

Всё остальное по-прежнему ощущалось в каком-то тумане; когда Мякиш напрягался, пытаясь вспомнить, начинало ломить голову. Поезд? Да, поезд был. Полюшко-поле… Драка. Эх, как же он умудрился нож-то не приметить. И девчонка эта…

– Вот и верно, – согласился Харин, поёрзав огромным седалищем по сидению. – К тётке-то оно правильно, сообразил, наконец.

Великан по-прежнему не оборачивался, но каким-то неведомым образом видел всё, что происходит за спиной. Словно засмущавшись, Мякиш сунул билет обратно в карман. Больше там ничего не было.

– Слушай… А у меня же там деньги были. Документы. Где это всё?

Ничуть не обидевшись на внезапное «тыканье» от мальчишки, возница пожал толстыми, будто накачанными изнутри плечами, до треска распиравшими старую куртку:

– Деньги я взял. А чего ж? Так оно и положено, не бесплатный, чай, проезд. Да там и денег-то было – тьфу! За пятьсот рублей зажмёшься, что ли?

Он снова чмокнул. Теперь лошади тащили телегу по дороге вверх, скорость заметно упала, а впереди вместо ровного доселе поля вырос бугор, скрывающий перспективу.

– Да нет… – растерянно ответил Мякиш. – Хрен с ними. А паспорт?

– Так он тебе ни к чему здесь. Ты сам себе паспорт, пацан. Куда сможешь – туда и дойдёшь, если получится.

Холм, на который со скрипом тянули лошади их телегу, словно навис над возницей и его пассажиром. Харин хлестнул поводьями сперва одну конягу, потом вторую. Быстрее не стало, но сам великан облегчённо выдохнул, словно исполнил важную и своевременную работу, к тому же тяжёлую, как закатывание на вершину камня.

Лошади везли рывками. Телега подпрыгивала, Мякишу схватился за торчащий из-под сена деревянный край рамы, чтобы не вылететь на дорогу при очередных потугах тягла.

– Ну если только так, – ответил он насчёт паспорта, но Харин уже не слушал. Возница привстал с сидения, зарычал совершенно по-волчьи, понукая лошадей. Те сделали усилие, натянули постромки до звона, рванули ещё раз и наконец-то затащили телегу наверх.

– Вот в таком вот разрезе! – довольно сказал Харин и плюхнулся обширным задом на место. Мякиш привстал, глянул ему через плечо. Над лоснящимися от пота совершенно чёрными спинами лошадей виднелась впереди дорога, всё так же идущая посерёдке заброшенного поля, а впереди темнела уходящая в обе стороны стена с многочисленными окнами, уже отсвечивающими искрами восходящего солнца.

Он обернулся: позади никакого бугра, который с таким трудом штурмовали лошадки – та же дорога, уходящая до горизонта в поля. В пыли следы копыт и полосы от колес телеги, с протекторами ёлочкой. Чертовщина какая-то…

Мякиш плюхнулся в сено и неумело, без привычки, перекрестился, почему-то по-католически, двумя сложенными пальцами и слева направо. Ну, да Бог простит, ему-то всё едино.

А солнце и правда вставало за спиной. Проявились краски, лошади оказались не чёрными, а скорее тёмно-серыми с неожиданным фиолетовым отливом шкур. Харин и его вытертая джинсовая спина не изменились, только что седины обнаружилось больше, чем было видно сначала, зато трава по обе стороны телеги стала не зелёной, а серовато-коричневой, будто тронутой пожаром.

Сено осталось сеном, такие вещи неизменны.

Над полем висела гнетущая тишина. Мякиш только сейчас понял, что выглядит неестественным – до этого хватало и открытий, касающихся его самого. Не было ни птиц, ни насекомых, ни какого иного зверья. Ни-че-го.

– А тут это…

– Всё там! – оборвал его Харин, вновь махнув рукой в приближающуюся тёмную стену. Теперь было ясно, что это не стена как таковая: огромное, едва заметно выдающееся полукругом вперёд здание явно старинной постройки, с плоской крышей и действительно бесчисленными высокими окнами. Этажей было всего пять, но каждый смело шёл бы за пару современных, в человейниках. Стал просматриваться и вход, прямо в который упиралась дорога, единственный на всё обозримое пространство. Высоченная, как в соборах, дверь в три-четыре человеческих роста, приподнятая слегка над землёй. К ней вели массивные ступени полукругом с полосой невысоких перил посередине. И по-прежнему никого рядом, ни единой живой души.

Над дверью в стене виднелась массивная табличка, скорее, даже вывеска, но как ни всматривался Мякиш неожиданно зоркими, словно чужими, глазами, он не мог разобрать, что там начертано.

– Интернат, – сказал Харин.

– Что? – пискнул парень.

– Я говорю, «интернат» там написано. А то все глаза сломаешь, пока подъедем. Вот и упрощаю тебе жизнь по мере сил.

– Почему – интернат?

Возница хмыкнул. Потом шумно почесался, поскрёб затылок и смачно сплюнул в сторону.

– А почему бы и нет? Надо что-то было написать. Не тюрьма же. Тебе сейчас лет тринадцать-четырнадцать, самое место для таких. А ну пошли, пошли, пра-а-аститутки!

Мякиш поёжился. Нет, он и сам понимал, что внезапно опрокинулся в детство… Ну ладно, в раннюю юность. Но зачем и почему?! Да ещё и интернат…

– Затем и потому. – Сейчас голос Харина звучал торжественно и мрачно, вдруг поменяв интонацию с задушевной беседы на почти что проповедь. – Я тебе могу годами рассказывать, а ты ничего не поймёшь. Или вообще не говорить, не обязан, вообще-то. Работы у меня и так завались. Так что поверь на слово: затем и потому. Сам разберёшься, коли не дурак.

– А если дурак? – спросил парень. Беседа начала его злить. Вообще всё вокруг начало выводить из себя и приводить… Ну, не в ярость, но почти.

– А дураков не жалко, – подытожил Харин и замолчал. Почему-то стало ясно, что больше он ничего не скажет. Ни по теме, ни вообще.

Массивное здание приближалось. Теперь стали видны намытые до блеска окна, тяжёлые деревянные рамы без единой трещины, монолит стены. Без особых усилий Мякиш разобрал и – не соврал возница! – слово ИНТЕРНАТ на табличке над входом. Именно так, заглавными строгими буквами без малейших украшений, вензелей, символов и прочих красивостей. Ну да, «Министерство культуры РСФСР», например, там бы не лепилось ни с какого боку. Да и нет уже сколько лет ни страны такой, ни учреждения. Ни культуры, если вдуматься.

Буквы были латинские, что добавляло неразберихи и некоего странного, тянущего в животе как застарелый голод, уныния. Снова захотелось спрыгнуть и убежать в бескрайнее поле, но Мякишу что-то подсказывало безнадёжность этого трюка.

– Мы заграницей, что ли? – тонким противным голосом спросил он.

Харин молча пожал плечами. Телега, поскрипывая, приближалась к входу в здание. Интернат производил странное впечатление. С одной стороны, казалось, что он стоял здесь всегда – настолько старым, словно вросшим в это место, казалось здание. С другой… Очень уж неестественный вид, слишком целый, как внезапно увеличенная до гигантских размеров модель кукольного домика, вылизанного счастливым владельцем до последней перекладины в окне, намытого и отчищенного даже от намёка на грязь.

– Полюшко-поле… – тоненько запел Мякиш, стараясь стравить хоть во что-то распиравшие его странные чувства. – Как уже достало, что ли…

Харин обернулся и обдал его совершенно свирепым взглядом, в котором не было теперь ни усталости, ни давешнего лёгкого сочувствия. Одна только злость. Левый глаз гиганта оказался пронзительно зелёным, как потерявшаяся под бровью капля изумруда, а правый тусклым, почти чёрным. Рот исказился в зловещей ухмылке, стали видны торчащие неровные зубы, словно вставленные неумелым дантистом в розовую десну наугад, от разных людей.

Парень поперхнулся и замолчал. Не время для песен, так следовало понимать. Или просто возница – законченный псих, от которого требовалось отделаться как можно быстрее. А то схватит гигантской ручищей с сосисками пальцев за горло – и всё.

Прощай, Антон Мякиш, земля пухом, душе спокойствия.

– Приехали. Слазь, – неожиданно спокойно сказал Харин, несмотря на взгляд и ухмылку, и остановил лошадей у самых дверей интерната. Вон оно крыльцо, и пяти шагов не будет. – Встретимся ещё. Ты взвешен и найден очень лёгким.

Пассажир неловко слез, едва не порвав слишком большие, норовящие соскочить штаны о торчащие по краю телеги деревяшки. Шлёпнул босыми ногами в приятно тёплую пыль, поправил футболку – почти по колено, подлая. Подтянул одной рукой пояс.

– Ну, бывай, – ровно сказал возница. Потом неожиданно громко гикнул, отчего лошади нервно отпрянули назад, едва не снеся Харина с облучка, потом резко рванули, заходя полукругом. Пустая телега подпрыгнула и почти на месте крутанулась, будто участвуя в неожиданном соревновании на полицейский разворот. И унеслась обратно, по той же дороге, оставив Мякиша в непрошенном одиночестве. В интернат идти откровенно не хотелось, но и стоять здесь, на припекающем солнце…

А, ладно! Везде люди, как говорится.

Он ещё раз подтянул спадающие штаны и решительно пошагал ко входу, глядя под ноги. Наступить босиком на что-нибудь острое никак не хотелось.

Высоченная дверь, смотревшаяся вблизи не меньше поставленного на попа крыла небольшого самолёта, беззвучно приоткрылась, словно приглашая войти. Камень ступеней обжёг ноги неожиданным холодом, как и поручень перил, за который он зачем-то взялся, так что внутрь интерната Мякиш влетел как идущий на рекорд спортсмен.

Без особого страха – некогда было предаваться таким чувствам, когда ступни оледенели.

2

Несмотря на внешний вид интерната, больше похожего на компьютерную симуляцию, Мякишу казалось, что уж внутри-то всё будет гораздо привычнее. Как в детских лагерях, куда его родители загоняли практически силой: неистребимый запах варёной капусты, ряды сиротских железных кроватей, скрипучие полы и чувство безысходности.

Присутствовало только последнее.

Дверь за спиной мягко затворилась без видимого постороннего участия. Пол, слава Богу, был довольно тёплым, но при этом каменным. Да, судя по ощущениям, растерянный парень стоял на уходящем вдаль мраморном монолите, блестящем и довольно скользком.

– Ни хрена себе… – только и сказал Мякиш, едва не по скользнувшись на первых же шагах. Обстановка отдавала мрачной роскошью. И сам пол, и такие же гладкие ровные стены, уходящие вверх, были зеленовато-серыми, того самого призрачного оттенка, что любят создатели фантастических фильмов и подобных же игрушек для ПК и консолей. Довольно далеко виднелась лестница, широкая, тоже каменная, приглашающая на второй этаж. На ней лежала ярко-красная ковровая дорожка, прикрепленная старомодными бронзовыми перекладинами, чтобы облегчить подъём. По обе стороны лестницы стояли сложные конструкции, укрытые за массивными зеркалами.

Какой же это интернат?! Скорее, музей. Или театр.

Возможно, кому-то из олигархов ещё пришло бы в голову украсить так вход в свой дворец. Хотя, нет. Вряд ли – у них в почёте золото и лепнина, пошлое наследие сто лет назад канувшей в серость шинелей империи.

Мякиш очень осторожно, чтобы не упасть, просеменил к лестнице. Подумал и свернул к левому зеркалу. Да, отражение честно показало то, о чём уже говорили Харин и собственные ощущения: невысокий подросток лет четырнадцати, с круглой лобастой головой, довольно худой и наряженный в поношенные тряпки совершенно не по размеру. На футболке, кроме разреза от ножа, обнаружились ещё и прорехи подмышками.

– Вот это я попал, конечно.

Зеркало в ответ предсказуемо промолчало, но откликнулся подошедший откуда-то сзади плечистый парень, немного старше и заметно выше самого Мякиша, одетый в костюм неприятного мышиного цвета. Судя по фотографиям и кинохронике, один в один с оттенком нацисткой военной формы.

– Да брось! Всё здесь хорошо. Почти.

Парень остановился рядом, тоже глядя в зеркало, пригладил непослушные жесткие волосы и продолжил:

– Ты на Наполеона похож. Молодого.

Мякиш кивнул. В детстве ему так и говорили, он даже гордился когда-то. А потом вырос и перестал: и быть похожим, и гордиться тоже.

– Меня Филат зовут, – сказал парень в сером. – Командир шестого отряда. Тебе к нам, только сперва переоденешься. Пойдём-ка со мной.

Он легко зацепил Мякиша за локоть и мягко потащил в сторону, обходя огромное зеркало, но не в сторону лестницы, а левее. За перекрестием труб и решёток, почему-то ржавых и не очень сочетающихся с каменной роскошью обстановки, обнаружилась стена, вдоль которой шли простенькие фанерные двери с железными ручками. Вот это уже вполне отвечало первоначальным ожиданиям.

– Здесь раздевалка, шкафы с одеждой и обувью, дальше вход в душевую. Я тут подожду. – Филат распахнул одну из дверей, почти силой запихнул в неё замешкавшегося подростка и только потом зашёл сам, плюхнувшись на диван.

Мякиш застыл посреди многоугольной комнаты. Ну так, шкафы – над левыми надпись «одежда» и цифры размеров на каждом, справа – «обувь». Всё, как на хорошем складе, чтобы даже пьющему дураку-товароведу было ясно. Но больше всего притягивала взгляд полукруглая надпись над проходом в душевую, почему-то лишённым двери напрочь.

«Оставь одежду, всяк сюда входящий».

Юморок у кого-то был довольно чёрным. Зато кафельные стены там, дальше, сияли чистотой, да и раструбы душевых, намертво, на западный манер, закреплённые на стенах, были на вид довольно новыми и дорогими.

Филат поёрзал на диване, вытащил из кармана формы небольшую потрёпанную книжку и раскрыл её.

– Не особо долго только! – буркнул он напоследок, уже не глядя на Мякиша. – Скоро завтрак, потом занятия и трудовая терапия. Надо бы успеть.

Новобранец кивнул и пошёл вдоль шкафов, подбирая одежду. Ага, трусы-носки-футболки. Рядом брюки. Потом вешалка с куртками. Странно, что здесь на зеркале сэкономили, придётся подбирать по ощущениям. Или командира этого спросить?

Он глянул на углублённого в чтение Филата и передумал. Сам справится. Не забыть только переложить «билет на аттракцион» в новые брюки. Это первым делом.

Через полчаса, отмытый до блеска и скрипа и переодетый в такую же, как у командира форму, Мякиш уже шёл за ним следом на второй этаж. Неразношенные ботинки скрипели и немного натирали пятки, зато не скользили на мраморе пола. Если это вообще был камень, в чём уверенности не было: ни стыков, ни отличия в фактуре. Может, пластик такой модный.

Уверенности на самом деле не было ни в чём. Мякиш мучительно размышлял на ходу, копался в себе. Вот странно: он же понимает, что жил, взрослел, работал, даже женат был… Кажется. Но всё это словно в пелене, словно и не с ним случилось. Просто воспоминания, но оторванные от реальности – так бывает с понравившейся книгой или фильмом. Да просто с чьим-то ярким рассказом, который вдруг становится частью твоей собственной судьбы.

– Нам направо, – сказал наверху лестницы Филат, показывая на один из уходящих в стороны коридоров.

– А выше другие отряды живут, да? – совершенно по-детски поинтересовался Мякиш. Вот это его тоже сбивало с толку: мало того, что он стал лучше видеть и энергичнее двигаться, все его реакции были именно что подростковыми. Робость рука об руку с неожиданным нахальством, неуверенность в себе и других, постоянное ожидание. Чего? Да Бог знает.

Чего-нибудь.

Всё, как и было в его, Антона, детстве. Всё, с чем он боролся потом долгие годы и считал побеждённым, вдруг вернулось как ни в чём ни бывало, накрыв его с головой. Похожей на оную у молодого Наполеона.

– Ну да. Каждый этаж для своего отряда, кроме первого, конечно. Шестой. Тридцатый. Семнадцатый. Второй.

– Странная какая-то разбивка. А чего не подряд?

Филат пожал плечами.

– Не мы придумали, не нам и менять. Здесь странного всякого завались, над всем думать – голова лопнет. Пошли в спальню, представлю отряду, да и в столовую. Времени мало.

Коридор перед ними плавно уходил в сторону. Мякиш внезапно понял, что полукруг здания снаружи ему не померещился, весь интернат был именно таким, растянутым на огромное пространство бубликом; внутренние помещения полностью повторяли внешний вид.

– А во дворе есть что-нибудь?

– Обязательно. Спортивная площадка там есть. Полоса препятствий. Сараи с инструментами. Даже сад небольшой имеет место, уже возле стены со Вторыми Воротами.

Последние слова Филат так выделил, что заглавные буквы напрашивались сами собой.

– Вторыми воротами? – эхом повторил Мякиш.

– Тебе пока рано, само дело дойдёт. Не лезь туда, особенно ночью. На ночь во двор собачек выпускают, а возвращаться долго, муторно и больно иногда.

Ничего не понятно.

– Откуда возвращаться? Со двора?

– Да нет же! С Хариным.

Филат остановился возле двери с надписью «спальня. отряд 6», глянул на спутника и решительно нажал на дверную ручку.

– Если часто возвращаться – можно застрять здесь. А застрявших не любят. Пошли!

Мякиш шагнул в дверной проём, заранее чуть виновато улыбаясь – в его детстве он так и чувствовал себя при встрече сразу со многими незнакомыми. Потому и лагеря не любил.

Филат остался в дверях подобно некоему часовому.

– А-а-а! Новенький, пацаны, новенький! – неприятным визгливым голосом заорал кто-то, и в лицо Антона, стирая улыбку, прилетела увесистая подушка. Комковатая, в застиранной посеревшей наволочке, с пятном расплывшегося чернильного штампа. Это всё он рассмотрел мгновение спустя, подбирая снаряд с пола.

– Дай-ка я ему втащу с правой! – почти басом гавкнул другой голос.

Со всех сторон налетели, загомонили, награждая несильными, но обидными тычками. В спальне, насколько мог видеть Мякиш, было человек пятнадцать, но благодаря их совершенно безумной активности казалось, что все полсотни. В атаке не принимали участия всего два человека, так и оставшиеся сидеть на кроватях.

Он посмотрел на одного, уворачиваясь от всё новых подушек, на второго. В их глазах было молчаливое сочувствие – но и только. Ни один не сказал ни слова. Зато остальная серая свора орала, визжала, норовила больнее ударить и задеть Мякиша.

Антон заплакал. От обиды, от непонимания, от всего странного, что случилось с ним этим бесконечным уже утром. А ведь впереди дни, недели, возможно, годы с этими гадами. Слёзы стекали по щекам, пощипывая глаза.

Он обернулся к равнодушно смотрящему на шабаш Филату, вытер лицо подушкой и сказал:

– Ты же командир, вроде? Почему так? Скажи им…

В этот момент Мякиша больно ударили рукой по затылку, отчего он едва не упал на Филата. Кто-то визгливо заорал:

– Плакса! Плакса и стукач! К чмошникам его!

Командир пожал плечами:

– Сам, парень, всё сам. Устанавливай свой авторитет в коллективе, дерись. Твоё дело, не я же за тебя буду биться.

Это прозвучало настолько холодно, что Мякиш разрыдался в голос, плюнув уже на сдержанность и последствия.

– Плакса и стукач! – скандировала уже вся толпа. Потом раздался одинокий выкрик. – Судак, скажи!

Филат шагнул вперёд, отодвинул с пути плачущего новичка, который так и стоял – нелепо уткнувшись в подушку, словно обнимал потерянного и вновь найденного друга.

– Кстати, верно. Судак, что скажешь?

Раздался совершенно спокойный властный голос, которого в предыдущем хоре Мякиш не слышал. Говорящий немного тянул гласные, отчего речь его казалась неторопливой и вальяжной.

– А чего ж, командир. К чмошникам его, между Принцем и Ссыкуном для стукача место найдётся.

– Ага! – выдохнула свора.

Филат выдернул из рук Антона подушку, не глядя запустил её куда-то в сторону и подтолкнул к тем двоим, что не принимали участия в сваре:

– Сопли подотри. Будешь спать там. Через полчаса завтрак, никому не опаздывать. И… Судак, до ночи – не надо, понял?

После этой, совершенно непонятной для Мякиша фразы, командир развернулся и ушёл. Кажется, он даже насвистывал что-то, но это могло показаться из-за скрипа обуви. Антон, опустив голову, добрёл до указанной ему кровати – вот теперь да, теперь похоже на его представление: железная, с нелепыми набалдашниками, накрытая вытертым добела когда-то шерстяным одеялом с подушкой треуголкой, будто в насмешку.

Плюхнулся на неё и едва не разбил голову о стену позади – продавленная панцирная сетка провисла почти до пола, потом отбросила его худое тело. Кто-то из своры гадко рассмеялся, но остальные уже не обращали на нового парию внимания.

– Алексей, – сказал один из… как их там называли, «чмошников»? – Эти вот Принцем кличут. Зови как хочешь.

– Антон. Антон Мякиш, – торопливо ответил он. Не время для надуманной гордости, сам вот оказался у параши, так хоть с такими же общаться надо. – Привет, Алексей!

Он проглотил слёзный ком и осмотрелся. Да, спальня в лучших традициях лагерей: железные кровати рядами, кое-где обшарпанные тумбочки – но не у всех. Видимо, признак элитарности хозяев. Любую чепуху можно сделать таким признаком, лишь бы у остальных не было. Окон нет. Впрочем, в коридоре, да и на первом этаже он не заметил ни одного. Что же тогда на фасаде, фикция?

– А это Мишка, – пожав протянутую руку Мякиша, мотнул головой в сторону так и молчащего третьего брата по несчастью Принц. – Он хороший, но иногда, конечно…

– Да ссусь я под себя! – неожиданным баском ответил тот. Был в этих словах некий вызов, мол, вон он я какой. И даже – никогда бы не подумал Мякиш – гордость. Мишка казался крепким парнем, мог бы и навалять заводилам один на один, только у них такое не принято. Волчьи повадки.

Три их кровати стояли в ряд боком к стене, в которой виднелась узкая внутренняя дверь.

– А это куда? – махнув на неё рукой, спросил Антон у Принца.

– Так в сортир же. Всё по понятиям. Чистим его по очереди, сегодня вечером Мишкина очередь, завтра тогда твоя будет.

– Ну да…

Мякиш не договорил, потому что к ним вихляющейся походкой подошёл один из остальных. Лицо дурака: свинцового цвета глазки на выкате и застывшее выражение лица.

– Чё, как, туалетное воинство? Обнюхались? – визгливо спросил он. Да, вот этот голос Антон запомнил прекрасно, небось, и подушка от него первого прилетела.

– Всё в порядке, Боня, – очень спокойно ответил Алексей. Мякиш даже позавидовал его интонации, вряд ли бы сам так смог. – Распределяем очередь на очистку.

Боня подошёл вплотную к Антону, едва не отбросив его снова к стене, больно щёлкнул пальцами по лбу, глупо заржал и вернулся к своим.

– Вон, с седой прядью – это Судак. Он тут типа за главного. Боня и Олежек его шестёрки. Остальные пацаны более-менее, но из-за них задираются, – очень тихо сказал Принц. – Олежек вот тот длинный, справа.

Мякиш проследил за его взглядом. Понятно. Обычная раскладка, как и во всех мужских коллективах родной страны, где власть типа Филата – штука формальная, а вот такие судаки правят бал.

– А ты сам почему… отверженный?

Мишка глухо басовито засмеялся, видимо, услышав пафосное слово. Потом совершенно по-обезьяньему, очень быстро почесался. А вот Принц вздохнул и даже немного отвернулся.

– Да я – застрявший. Ну, ты пока не знаешь, но вот так. А нас нигде не любят.

То же самое говорил и Филат, понять бы ещё, что это значит.

– Я тебе вечером расскажу. Когда все лягут, удерём на крышу, потолкуем.

Судак тем временем поднялся, с наслаждением потянулся и бросил, ни на кого не глядя:

– Жрать пора, упыри. Погнали уже.

Остальные радостно загомонили, начали выстраиваться у двери в некое подобие колонны по двое. Впереди Судак в единственном числе, дальше локоть к локтю Олежек и Боня, а потом уже другие, соблюдая какую-то субординацию, вероятно, очень важную для них самих.

– Мы последние?

– Естественно. Мы тут везде последние. В хвосте.

Столовая не поражала ни размерами, ни ассортиментом. За низким окошком виднелся худой мальчуган даже младше нынешнего облика Мякиша, который споро выставлял каждому поднос с миской воняющего капустой жидкого супа, ржавым жареным рыбьим хвостом на глиняном картофельном пюре и непременным компотом.

– Тут что, суп на завтрак? – с сомнением спросил Мякиш, принюхиваясь к смеси довольно противных запахов еды. Такое только если очень проголодаться…

– Ну да. Обед очень скудный, каша и бутерброд. А на ужин орехи.

– В смысле? Орехи и всё?

– Ага. То грецкие, то арахис. Иногда фундук какой-нибудь. Запивать водой приходится.

Принц сел за самый зачуханный стол в углу, который послушно качнулся на кривой ножке, но по крайней мере не упал от тяжести подноса.

– Ты ешь, ешь. До вечера проголодаешься, – убеждал он Мякиша, который тоскливо размешивал погнутой алюминиевой вилкой суп, надеясь найти там хоть что-то, кроме пары плавающих капустных листов. – Сейчас пойдём в класс, изучать строение осьминогов, а потом деньги рисовать.

Антон даже застыл с ложкой у рта.

– Какие… деньги?!

– Обыкновенные. С портретом коронарха. Но нам здесь ими пользоваться негде, а вот там, за воротами, говорят, в цене. Жаль, я-то проверить не могу.

Алексей прервался, с наслаждением обсасывая рыбий хвост. Мякиш послушно проглотил ложку варева и решительно отставил тарелку с супом в сторону. Уж лучше вечером орехи. Как птичка.

– Так туда выйти можно?

– Ну да. Я тебе всё расскажу вечером, сейчас много болтать нельзя. Судак разозлится, он считает, что нам, чмошникам, и жрать-то надо в коридоре. А раз уж здесь – молча.

Мишка при этом съел всё подчистую, вылизав остатки картошки, и жадно поглядел на почти неначатый суп Мякиша. Тот кивнул и подвинул ему миску.

– А осьминоги нам зачем?

– Всё, всё, молчи! – торопливо шепнул Алексей.

К их столику всё той вихляющей походкой шёл Боня, неприятно осклабившись. За ним топал длинный… как его, Олежек? У этого хотя бы лицо было нормального человека. Но Мякиш хоть и смутно, но помнил, что внешность вообще штука обманчивая. Вот и сейчас, не говоря ни слова, Олежек на последних шагах ускорился подобно готовящемуся к пенальти футболисту, разбежался и изо всех сил пнул стол снизу, отчего шаткая конструкция взлетела, обдав всех троих сидящих брызгами недопитого компота, перевернулась в воздухе и рухнула.

Мякиш было вскочил, пораженный происходящим, но тут же получил от Бони увесистый удар в грудь и отлетел к столу, доламывая его многострадальные ножки.

– Потрещать любите за едой, сучата? Будете знать! – Боня ударил закрывшегося руками Мишку, потом повернулся к Алексею: – Слышь, Принц, предупреждали же!

– Я знаю.

Он сидел совершенно открыто, не дёрнувшись, даже не приподняв в свою защиту руки, словно и не ожидал нападения. Или ожидал, но не считал нужным что-то делать. Мякиш подумал, что ему достался очень странный новый знакомый. Надо вечером спросить, почему он так.

Точнее – надо до вечера дожить. А потом уже разговаривать.

3

Пятна от компота на серой форме смотрелись застывшими потёками крови. Мякиш и Алексей замыли их, как могли, в туалете, но всё равно было видно. Мишка плюнул и не стал делать ничего – судя по всему, особой чистоплотностью он не отличался.

– Так, ссыкуны, – важно сообщил им Боня после завтрака, – Судак велел передать, что вечером все трое будут наказаны. По особой программе!

Он криво ухмыльнулся, обнажив ряд мелких острых зубов. Мишка весь сжался, словно его прямо сейчас начнут бить, но Алексей остался спокоен.

– Ещё не вечер, верно?

Боня хотел что-то вякнуть в ответ, но промолчал.

Всё такой же колонной с важно шагавшим впереди предводителем отряд вывалился в коридор и зашагал от двери в столовую дальше, минуя входы в какие-то многочисленные помещения. У Мякиша было непобедимое ощущение, что они находятся внутри некой компьютерной игры: очень уж разительно отличался нереальный вид стен и пола (да и потолка с угловатыми яркими лампами каждые метров пять) от простецких дверей и содержимого комнат.

Филат выскользнул из столовой первым и уже встречал их на пороге зала для занятий.

– Дисциплинированно! За одну парту не больше двоих! Скоро начинаем, поторопитесь!

Его никто не слушал, входя в классную комнату, но командир отряда размеренно повторял одно и то же, отрабатывая одному ему ведомую программу действий. Скрипт – как сказали бы у Мякиша на работе.

Антон резко остановился. У него была работа! Точно-точно. И он там… Нет, не вспомнил, только голову будто сжало обручем. Который раз за это длинное утро он пытался вспомнить, кем он был, что делал, как жил, но безрезультатно. Вспыхивали отдельные слова, как вот сейчас, но не больше.

– Нам в первый ряд, – пояснил Алексей, проходя между рядами одинаковых ученических парт, потёртых, давным-давно окрашенных тёмно-коричневой краской, но уже облупившихся и местами поломанных. На одних не хватало откидной крышки, где-то столешницы были изрезаны чем-то острым, а на сидении доставшейся им парты зияла прожжённая насквозь дыра, словно от термитного заряда. Напротив рядов находилось учительское место, за спиной которого во всю стену темнела доска для записей.

На каждой парте лежали две пары странных круглых очков, старомодных, с крючками на концах дужек вместо привычных заушин и полупрозрачными густо-розовыми стёклами в оправах тяжелого тёмного металла.

– Надевай! – не то, чтобы скомандовал, скорее настоятельно посоветовал Алексей и подал пример. В розовых очках вид у него сделался странным, будто у рано повзрослевшего от бед подростка на внезапном детском празднике. Да так оно и было, наверное.

Мякиш повертел очки в руках. Почему-то надевать их не хотелось. Не страшно, а…

– Слушай, а занятия взрослые ведут?

Принц глянул в его сторону розовыми пятаками стёкол:

– Какие взрослые? Филат будет читать.

– Погоди… Так во всём интернате одни подростки?! Вот Харин же взрослый, например.

– Харин не из интерната. Он вообще сам по себе. Да не переживай так, всё поймёшь со временем, все же понимают.

Сзади, естественно, орали, визжали, стучали откидными крышками человекообразные, но парты стояли довольно далеко друг от друга, поэтому получить внезапную затрещину можно было не опасаться. Мякиш пожал плечами: поймёт так поймёт, дело наживное – и надел очки, завёл крючки за уши.

– А они зачем, очки?

– Чтобы концентрировать внимание на главном.

Филат, вынырнувший неведомо откуда – мимо их парты он не проходил, хотя должен был – важно уселся за учительский стол и наклонился, доставая из ящика толстую потрёпанную книгу. Это Мякиш увидел ещё без очков, а когда открыл глаза, то не сдержал изумлённого восклицания.

– Так, ну-ка потише! – совершенно не своим, низким взрослым голосом рявкнул Филат. Точнее тот, кто оказался на его месте – осанистый господин в годах, с длинными, зачёсанными назад волосами, приоткрывавшими глубокие залысины. Этот новый командир был одет в строгий тёмный костюм наподобие тех, что обожают служители ритуальных контор, мелкие политики и отцы на свадьбах. Вишнёвый галстук-бабочка шевелился на шее при каждом слове, живя своей собственной, отдельной от всего жизнью.

Стен вокруг больше не было. Во все стороны простиралась бескрайняя панорама колосящихся под солнцем полей, по которым вдали дружно двигалась шеренга шевелящих жвалами комбайнов. Яркое синее небо нависло над бывшим классом. Даже запахи, казалось, ворвались в комнату, даже ветер дул жаром, не освежая, а напротив высушивая кожу. Не изменилась только доска, но теперь она висела не на стене, а прямо в воздухе коричневым прямоугольником неожиданного портала в страну неких знаний.

Мякиш не удержался и глянул на соседа. Алексей не изменился внешне, всё то же симпатичное, но какое-то не по годам строгое лицо, тёмные волосы на пробор. Только серую мышиную форму сменил полувоенный костюмчик, без знаков различия, зато с широким армейским ремнём и полосками портупеи на груди крест-накрест.

– Не крутись, накажут! – почти не разжимая губ, сказал Принц.

Но Антон не послушался. Он мельком глянул на сидящего за соседней партой в одиночестве – кто бы ему составил компанию? дураков нет! – Мишку. Тот выглядел как бездомный бродяга: в обносках с чужого плеча, косматый, с обветренной кожей. Клочковатая борода торчала вперёд. Да, угадать, кто это, можно было с трудом.

А позади… Даже беглый взгляд показал, что за партами на фоне уходящего вдаль поля каких-то обильных злаковых сидела сборная самых разных человеческих типов. Вон тот, в видимых издалека татуировках, скорее всего, Судак. Рядом с ним слюнявый идиот с одним закатившимся под веко глазом – Боня. Длинный малый средних лет, наголо бритый, так же, как и шеф неуловимо напоминающий сидельца со стажем, выставил на парту сжатые кулаки, на которых выделялись стёсанные до крови костяшки пальцев.

Азиаты, негры, женщины. Старые, молодые, красивые и совсем уроды. Толпа случайных людей, наподобие той, что суетливыми муравьями штурмует поезда метро в любом крупном городе в час пик.

Все разные. Все одеты кто во что. Все без очков и – взрослые, да.

Все, кроме Алексея.

– Принц… То есть, тебе и на самом деле четырнадцать?

– Да. Помолчи.

Превратившийся из Филата во франтоватого лектора господин тем временем устроил перекличку, называя разные имена и фамилии. За спинами Мякиша и Алексея в ответ на очередную кто-то вскакивал, гремя крышкой парты, и зычно отвечал: «На месте, господин учитель!».

Мишка оказался в начале списка, Антон ожидаемо в середине. Встал, ответил, сел. Ничего сложного. Какие бы в этом непонятном месте ни были ритуалы, это лучше, чем всем отрядом на одного. Учёбы есть учёба, никакого ущерба справедливости.

Алексея так и не назвали, но ни его, ни учителя этот факт не смутил.

– Сегодня наше занятие посвящено политическому устройству нашей любимой родины, карантинной монархии Славославия. Как вам прекрасно известно, любимый народом коронарх генерал-аншеф Бенедиктов…

Учитель торопливо вскочил и раскинул руки, словно собрался обнять весь мир:

– …Славься он во веки веков!

Класс загудел, из смешанного вопля полутора десятков голосов с трудом, но можно было уловить ответное «Славься!». Мякиш поймал себя на том, что тоже выкрикнул нечто подобное.

Преображённый Филат довольно кивнул и уселся обратно.

– Так вот, вечный коронарх земли нашей необъятной, окружённой кольцом всё подступающих врагов, создал могучее государство на обломках презренной демократии. Спиральную горизонталь, господа учащиеся! Карантин как символ и основа государственного устройства, святая вера в Крупный Номинал, и преображение каждого… Подчёркиваю, каждого гражданина в меру его сил, умения и способностей вознесла Славославию на вершину мирового развития.

Филат вытер нисколько не вспотевший лоб пижонским платочком, красным в крупный белых горох, отчего издали показалось, что он приложил к лицу мухомор, и продолжил.

– Много ещё нерешённых проблем, много! Вы все…

Он покосился на внимательно слушающего его Алексея.

– Гм. Почти все выйдете в назначенный час из интерната, пройдёте во Вторые Ворота, чтобы влиться стройными рядами в массу строителей горизонтали. Но будьте осторожны и аккуратны! Враг не дремлет. Если для его чудовищного оружия наша родина недоступна, то для лжи и ненависти – увы. Эти чувства искушают каждого. Возможно такое количество варианто падения, утраты гордого звания гражданина, что вы удивитесь. Это и прямая вербовка шпионами противника – как мне недавно сообщили, активизировалось подпольное движение «Противень», сменившее ныне запрещённый «Сизый кит», это и съёмки в порнографических фильмах с куклами политиков – представляете, до чего дошли технологии?! Это многое, друзья, очень многое. Не попадайтесь на лживые удочки и опасные искусы! Не читайте «Пугу про Книтина», отрицайте чуждую нам сакральность. Обходите стороной секты, особенно, мужских шовинистов «Хуемразь на подъёме» и её женский вариант «Нерожуха»! Все как один сплотимся в единый кулак, давящий гадину бескультурья и тщетной похоти! Пропукайте ваших годовасиков! Собирайте грибы, ягоды и орехи! А теперь перейдём к основной части нашего занятия.

Мякиш понял, что скоро впадёт в транс. Если сначала слушать было интересно, то с какого-то момента он понял, что в него неприцельно стреляют набором лозунгов.

На доске для записей медленно, но отчётливо проступил огромный портрет важного на вид господина: тяжёлую нижняя челюсть подпирал расшитый золотом и жемчугами высокий воротник, густые тёмные волосы слегка вились, а неподвижный взгляд глубоко сидящих глаз гипнотизировал каждого, кому не повезло посмотреть на него в ответ.

– Славься! Славься! Славься! – в исступлении орали уже десятки, сотни голосов. Мякиш не удержался и обернулся снова. Парт заметно прибавилось, людей за ними тоже. Ну никак не мог быть это шестой отряд, скорее уж, рота. Или бери выше – батальон.

Портрет совершенно ожил, нахмурился, поджал мясистые полнокровные губы женолюба и выпивохи. Кустистые брови нахмурились как две грозовые тучи.

Мякиш не выдержал и снял очки. В классе стояла тишина, зеленовато-серые стены и потолок оказались на местах, поле, небо и комбайны пропали. Филат сидел за учительским столом прямо, будто проглотил бильярдный кий, а на доске, разумеется, ничего не было. Только плохо вытертые когда-то меловые разводы, которые ничья буйная фантазия не смогла бы превратить в портрет при всём желании.

– Бред, – тихо сказал Антон.

– Ну как тебе сказать, – немедленно откликнулся Алексей. – Многим нравится. Многие без дозы эдаких вот лекций аж кушать не могут.

– Никогда не интересовался политикой.

– Да я тоже. Но вот политика мной заинтересовалась однажды, да так, что вспомнить страшно. Надеюсь, у тебя всё пройдёт легче. Дальше про осьминогов будет, послушай, если интересно.

– Да ну их к чёрту, наслушался уже! – с чувством сказал Мякиш и бросил очки на парту. Его ощутимо мутило от вываленной на голову дозы пропаганды неведомо чьей власти.

– Как знаешь.

Алексей поправил розовые очки и внимательно уставился на молчащего Филата. Было в этом что-то жуткое; Мякиш поёжился и нацепил свои.

Картина вернулась, но, слава Богу, больше никто не орал. Портрет хмурился и шевелил тонкими, словно нарисованными усиками. Филат, вновь постаревший, размеренно вещал о сложностях жизни головоногих, приводя примеры, иногда увлекался, рисуя рукой в воздухе глаза и клюв осьминога.

К чему была вся эта зоологическая чертовщина, Мякиш решительно не понял. Да и не слушал особо – он думал. Пытался вспомнить, кто он и зачем, но, кроме стягивающего голову невидимого обруча, результата не получил. Надо добраться в Насыпной, к тёте Марте.

Ясно одно: он старше, чем здесь кажется – но это и так понятно. Он жив. Если жизнью можно считать совокупность ощущений тела и мыслей, что само по себе вопрос на стыке философии и прикладной теологии.

Он окружён странноватыми людьми, но… Кто из нас безупречен?

– Перейдём к важным практическим занятиям, – закончил наконец нудное повествование о цефалоподах Филат. – Вчера была сборка-разборка кассового аппарата на время, поэтому сегодня наше любимое – изготовление денежных знаков карантинной монархии!

Портрет коронарха важно кивнул, лицо его просветлело, словно услышало несомненно благую для себя весть, и начало медленно бледнеть, выцветать, уползая и впитываясь в коричневую поверхность доски. Комбайнов на виртуальном пейзаже прибавилось, но все они оставались бесконечно далеки от учеников.

– Перед каждым из вас на парте набор для изготовления денежных знаков. Не старайтесь рисовать портрет нашего вечного руководителя хорошо или плохо, это не имеет значения. Вложите душу, воспоминания об увиденном и огонь ваших сердец! – витийствовал Филат, вновь утираясь мухоморным платком. – И помните, это настоящие неподдельные деньги, которыми предстоит пользоваться добрым гражданам Славославии там, за Вторыми Воротами.

Он коротко махнул рукой в направлении двора интерната.

Мякиш внезапно обнаружил перед собой стопку бумаги, нарезанные прямоугольники, на которых уже были надписи, цифры номинала – гм, тридцать тетрадрахм? ну, пусть – всё, кроме портрета руководителя несомненно славного государства. Для него оставался пустым овал посередине купюры.

– Рисуй как хочешь, это не важно, – шепнул ему Алексей. – На самом деле, здесь почти всё не важно, смысл интерната вообще в другом.

– Да? А в чём?

– Вечером. Всё вечером. Если удастся сбежать на крышу.

Сам Принц довольно умело набросал гелевой красной ручкой в пустом овале портрет смутно знакомого Мякишу господина с безвольным лицом и аккуратной бородкой клинышком. Чуть поправил причёску и отложил бумажку в сторону. Антон взялся за свои заготовки, но понял, что совершенно не помнит, как выглядел коронарх. Мысленно плюнул и изобразил свиноподобную рожу в круглых затемнённых очках – всё, на что хватило его художественного дара. Тоже отложил в сторонку и взялся за следующий лист.

Работа не то, чтобы спорилась, но и не прекращалась.

Филат встал со своего места и начал ходить между рядами, заглядывая в поделки и одобрительно цокая. Взял у Мякиша готовую купюру со свинской мордой, внимательно рассмотрел и положил обратно.

– Молодец, плакса! Отлично вышло. Дневной норматив – двести листов, если уложишься, бить будут несильно.

Сам факт грядущих побоев не обсуждался. В общем, так и вышло: по окончании занятий, отряд выдвинулся в коридор. Филат остался в классе, зачем-то протирая так и не тронутую доску красным платком, заботливо дыша на блестящую поверхность. Очки велено было оставить на партах, как и готовые деньги.

Не успел Мякиш выйти в последней паре, как уже у дверей получил под дых от Бони. Тот свирепо вращал глазами, орал что-то наподобие «зачем-ты-там-крутился-гад!» и бил. Сильно, без каких-то скидок и сожаления. Алексей стоял поодаль, не делая ни малейшей попытки вмешаться, остальные сгрудились в стороне и внимательно смотрели, подбадривая – увы, не Антона.

– Вставай! Вставай, сволочь! Дерись как мужчина! – громко, но не зло сказал Судак. – Давай, плакса, покажи, на что способен.

Длинного Олежека рядом с ним почему-то не было.

А на что способен человек, которому страшно? Ни на что. Мякиш лежал, сжавшись, стиснув зубы и старался закрывать лицо руками хотя бы от пинков, прекрасно понимая, что остаться без зубов – раз плюнуть. Экзекуция закончилась так же внезапно, как и началась: Боня, отдуваясь, схватил его за шиворот и поднял на ноги.

– Чмошник, – рявкнул он. – Сортирная команда!

Судак тем временем потерял всякий интерес к избиению, повернулся и повёл отряд дальше, в сторону столовой или спальни – Мякишу было наплевать. Он тяжело опёрся о стену, ощупывая разбитое лицо, вытирая длинные кровавые сопли руками. Принц подошёл ближе и сказал:

– Если ты не будешь драться – ты здесь застрянешь надолго. Или придётся возвращаться с Хариным раз за разом, или терпеть. Мишка вон терпит.

Антон сплюнул кровью на пол и с изумлением увидел, как неровное алое пятно исчезает, впитывается в призрачный мрамор. Пошевелил языком подозрительно качающийся зуб слева.

– А тебя почему не бьют?

– Да смысла нет. Я же – застрявший, меня унижать толку нет. Здесь, Мякиш, всё имеет свой смысл и свою цену. Запомни: всё.

Вот и поговорили. Антон мрачно посмотрел в спину уходящего за отрядом единственного здесь… ну, не друга, но хотя бы собеседника, выругался и поспешил следом. Бесконечно длинный день был в самой середине, оставалось как-то пережить обед и ужин.

– Принц, – тихо спросил он Алексея. – Да где мы есть-то, в конце концов?

– Догадайся сам, ты же не дурак, – ответил тот, не оборачиваясь.

4

Спальня отчётливо напоминала морг. Ряды кроватей, на каждой из которых укрытое одеялом тело. Возле каждой лежанки стойка капельницы с подвешенной на резиновой сопле бутылочкой вверх дном, совершенно чёрной, как и тонкая, ведущая к вене, трубочка.

– Давай, просыпайся! – Принц наконец убрал два пальца, которыми прижимал руку Мякиша. – Это я держал, чтобы пузырь не вздулся, когда выдёргиваешь иглу.

Никаких ламп или люстр в спальне не было, нежно светился сам потолок. Неярко, но более-менее осмотреться было можно.

– Что за дела? – прохрипел Антон. Он ничего не помнил после ужина. Опять сцепились с Боней, даже пару раз ударил в ответ, но получил куда сильнее, потому что ввязались ещё двое. Он даже имён их не знал, вся эта сволочь сливалась для него в единую серую массу. Потом чашка с лущёным арахисом, продолговатым, напоминающем насыпанные горкой пилюли. Он съел половину, кажется. Или всё?

– Здесь частенько так, не бери в голову. Главное, что мне лекарство не ставят, не видят смысла. А твою капельницу я отключил – задолжал же разговор. Поэтому тихонько вставай и пойдём. Ботинками не бухай, дверями не хлопай.

Мякиш откинул одеяло, чуть поморщившись – место укола на запястье щипало и подёргивало. Оказывается, лежал он одетым, только рукав уколотой руки закатан до локтя. Даже ботинки – и те на ногах. Как есть, чертовщина.

– Не шуми только, Филат этого не любит. Если и меня уколет – накрылась на сегодня наша беседа. Он многое предпочитает не замечать, но уж если…

Принц довольно ловко изобразил бугорок из скатанных простыни и подушки на своей постели, накрыл одеялом. Если не всматриваться, похоже, что кто-то лежит. Кивнул Антону, когда тот споро соорудил нечто подобное.

– Это чтобы драк не было, – пояснил он ситуацию, когда они уже осторожно открывали дверь, – ну и не трахнули никого. Народ здесь – сам видел. Но не всегда колют, иной раз и наоборот, могут дать возбуждающее, всю ночь в спальне черти что творится. Как повезёт, в общем.

Ночной интернат был пуст и странен, как спешно брошенный моряками корабль. Всё вроде бы на местах, чемоданы притянуты в каютах багажными сетками, конструкция крепка, а двигатели уверенно урчат где-то под палубами, но куда всё это вместе несётся, знает один Посейдон. Да и то без подробностей.

Вместо центральной лестницы, как ожидал Антон, они пошли вглубь коридора, миновали столовую, класс для занятий, а после этого ещё десятки дверей. Ни на одной не было надписей, что там – Бог весть, но Принц уверенно шагал дальше и дальше, припадая то на одну, то на другую ногу, словно страдал от некой болезни суставов. Мякиш немного удивился: все остальные здесь выглядели здоровыми, да и сам он ощущал себя на всю прелесть подросткового возраста. Вон, и зрение обострилось.

– Сюда, – буркнул Алексей, открывая одну из дверей, похожих, как близнецы. – Придётся вверх лезть, а там темно. Аккуратнее.

– Да как скажешь.

В каморке за дверью действительно было глаз коли, пахло пылью и давно лежащими тряпками, такой характерный аромат комнаты уборщицы или давно заброшенного склада. Но лестница действительно обнаружилась, Антон едва не отбил об неё ногу. Нащупал и полез вверх, видя перед собой мутное пятно серой формы Принца.

Пролёт. Поворот на крошечном пятачке. Ещё пролёт. И так несколько раз, пока сверху не появилось пятно света.

– А здесь неплохо! – сказал Мякиш, оглядываясь по сторонам. Совершенно плоская крыша, на которую их вывела лестница, завершающаяся тихо скрипнувшим люком, уходила вдаль. Влево и вправо от того места, где они с Принцем сейчас стояли, очень плавным, но заметным отсюда полукругом. Ровная чистая поверхность, такая же немного нереальная, как и всё здесь, в интернате.

– Сейчас окончательно стемнеет, покажу тебе одну штуку. Ай, да не покажу – сам увидишь, – почему-то очень довольным голосом сказал Алексей. Он пошёл сперва к одному краю крыши, показал Мякишу рукой:

– Отсюда мы все приходим. Ну, Харин привозит, но не важно.

Антон глянул вниз. Поле, то самое поле, по которому они ехали, с вьющейся ниткой дороги. Среди густой травы где-то уже у горизонта, в мутной вечерней дымке виднелись точки застывших навсегда комбайнов. Железной дороги не рассмотреть, но он точно знал, она там, там…

– А теперь пошли на другую сторону.

Принц вновь немного прихрамывал. Мякиш вдруг понял, что каждое движение доставляет его собеседнику если не боль, то ощутимое неудобство. Почувствовал как-то.

– Там двор, прямо внизу. Завтра по расписанию занятия, сам всё увидишь поближе. Вон стена и Вторые Ворота, сразу за садом.

Вид с этого края крыши был гораздо интереснее, чем на поле: в огромной разорванной подкове, ограниченной с обеих сторон полосками стен, идущих от интерната к грандиозной перемычке, увитой поверху колючей проволокой, чего только ни находилось! Дорожки, покрытые белёсым в сумерках каменным покрытием, огромный фонтан прямо посреди двора, чаша, украшенная плохо видимыми сейчас фигурами по краю. Спортивная площадка слева от фонтана: лавочки, вкопанные шины, турники, царство железа и гимн здоровой физиологии. За площадкой протянулись параллельные канавы, тускло блестящие водой.

– А рвы эти зачем? – удивился Мякиш.

– Там грязь. Для воспитания боевого духа и чувства спортивной злости.

Придумают же…

Правее от фонтана темнел сад: деревья были посажены полукругом, одна строчка, чуть дальше другая, ещё одна. Эдакий символ раздачи Wi-Fi, прекрасно видимый с самолёта. Если они здесь летают, конечно; Мякиш задрал голову и посмотрел в небо. Странное зрелище – ни одного инверсионного следа, ни звёзд, кроме как в дальнем углу неба. Словно кто-то прорезал в облаках небольшое окошко, позволив ночным светилам заглядывать только оттуда.

Но и облаков не видать, высоко-высоко в совершенно чистом небе угадывались только некие протяжённые линии, фигуры, будто над всем миром поставили колпак, заставив любоваться его изнанкой.

– Странное небо… – протянул Мякиш.

– Какое есть. – Алексей подошёл к краю крыши, неловко присел, потом свесил ноги вниз, словно не боясь упасть. – Да ты садись, поговорим всё-таки. Если страшно как я, просто устраивайся рядом. Как тебе удобно, так и устраивайся. Эти до утра не очнутся, не переживай!

Заметно потемнело, вырезанное в небе окошко со звёздами стало ярче, но не ближе – так и торчало далеко-далеко над горизонтом. Там показался край лунного диска, желтовато-сырный и толком ничего не освещающий. Крышка люка в крыше, через который они выбрались, смотрелась совершенно инородно на матовой тёмной поверхности.

Мякиш фыркнул и сел рядом с Принцем, так же свесив ноги и даже поболтал ими в воздухе. Ничего он не боялся! Даже доставшихся невесть за какие грехи пацанов из этого их отряда – тоже. Просто неожиданно это, когда на тебя нападают всем скопом, да и драться он не любил, а так – ничего страшного. Высоту он даже любил, хотя равномерно дующий в спины жаркий ветерок со стороны поля мог и снести вниз, если вдруг усилится. Антон поёрзал, устраиваясь удобнее, и снова посмотрел вниз, на двор. В саду неярко вспыхнули светлячки фонарей, отражаясь в призрачной матовой стене, нарисовав подобие созвездия на массивных створках вторых ворот.

– Спрашивай, – довольно тихо сказал Алексей. Он сидел сгорбившись, будто страшно устал за день. Наверное, так и было.

– Ну… – Мякиш даже растерялся, хотя вопросов у него было множество. – Где мы сейчас вообще?

– Понятия не имею, – довольно неожиданно ответил собеседник. – Есть целая куча версий, но ни одной из них нет подтверждения. Какой-то виртуальный, вымышленный мир. Или посмертное существование, чистилище или лимбо, если тебе угодно.

Принц вдруг выдал длиннющую фразу на неизвестном языке. Судя по звучанию, это была латынь, но точно Мякиш не знал. И перевода спрашивать тоже не стал: хочет пацан поумничать – ну да и Бог с ним.

– Это Гораций, – помолчав, сказал Алексей. – Меня в детстве заставляли учить. А ещё вариант: всего этого, – он махнул рукой, – вообще нет. Всё это в твоей голове, а сам ты лежишь в больнице, в коме. И доктора решают, стоит поддерживать твою жизнь дальше или занятие это бессмысленное и безнадёжное. Как версия – ты спятил, и поле, и интернат, и я тебе привиделись в очередном припадке, а так ты грызёшь кляп и страдаешь от стянутых смирительной рубашкой рук за спиной. Выбирай на вкус. Да, кстати! Здесь можно умереть, имей в виду. Совершенно взаправду.

Антону стало не по себе. Было в этом пареньке, несмотря на его разговорчивость и явное стремление если не помочь, то объяснить хоть что-то, нечто мрачное. Вот и сейчас, в наступившей темноте, показалось, что хрупкое тело Принца соткано из теней и мглы.

– И что будет… если умереть?

– Тебя привезут заново от станции. Харин и привезёт. Он с каждым разом становится всё злее, даже побить может, но до интерната дотащит. А здесь каждый проводит свой, отмеренный ему срок, чтобы потом уйти через Вторые Ворота. Этого никто не видит, как уходят, но все знают. Вон Олежек сегодня отправился, это ж точно.

– Да хоть бы они все куда-нибудь делись! – с чувством сказал Мякиш. – Твари. Никакой справедливости же, так на людей кидаться.

– С чего ты решил, что в мире вообще есть справедливость? – заметно удивился Алексей. – Правит сила. Злость. Бараны сбиваются в стадо и спешат затоптать других баранов. Вся история именно об этом и говорит.

– Я бы хотел, чтобы всё было не так. Чтобы правильно!

– Наивный… Ну, стань сильным и установи свои правила. Пока не уйдёшь в Ворота, будет здесь рай земной. Фратерните, эгалите и, сам понимаешь, либерте. А потом снова появится какой-нибудь… Судак.

Прозвище главаря отряда Принц словно выплюнул, так склизко оно прозвучало.

– Или просто будь сильным сам для себя. Отбейся. Докажи, что волен жить по-своему. Не бараном и не волком, а, скажем, ёжиком. Они тоже хищники, хоть и мелкие.

Далеко впереди, за массивной стеной с воротами, начало разгораться еле заметное зарево, небо подсветилось жёлтым и белым, как бывает, когда подъезжаешь ночью к большому городу из куда менее населённых мест.

– Здорово! – непонятно чему обрадовался Алексей. – Значит уже скоро, скоро!

Он едва не свалился вниз, подпрыгнув на месте от восторга.

– Скоро – что?

– Ты увидишь. Сколько я здесь, ничего прекраснее не видел!

– Для этого хотя бы розовые очки не нужны?

Принц рассмеялся тихим бархатным смехом, словно приглашая присоединиться:

– Нет, для этого не нужны. Очки… Они на самом деле очень забавная штука, в них каждый видит и слышит совсем-совсем разное. И рисует на деньгах потом – тоже. При этом в целом выходит похоже, потому что на самом деле всего этого вообще нет. Такой вот прикладной буддизм, Мякиш. Но ты себе голову не забивай, всё это часть некоего общего, которое нам понять вообще не дано, хоть тысячу лет здесь проживи. Важны не очки, важно кто именно их надел и зачем. А здесь, на крыше, мы и без них обойдёмся замечательно.

– Вот и славно, а то надо было бы их стащить в классе.

Алексей снова рассмеялся, но прозвучало это почему-то грустно.

– Поверь, не в них дело. И не в Филате с его театром в честь коронарха. Всё дело в тебе самом. Ты когда сюда попал, у тебя вещи какие-нибудь остались?

– Ага. Билет старый на парковые аттракционы.

– Ух ты, круто! Покажешь? У меня вот ничегошеньки, а так я знаю, что случается иногда: у кого фотография, у кого цепочка с крестиком. Один парень у себя в кармане обручальное кольцо нашёл, только не помнил, чьё это. У него с пальцев сваливалось.

Мякиш достал билет, расправил его и протянул Принцу. Тот внимательно рассмотрел, прочитал всё, беззвучно, но шевеля губами, будто с трудом вспоминая буквы, и вернул обратно.

Антон спрятал бумажку и помолчал. Следующий вопрос ему самому показался немного неуместным, но просили же спрашивать… А, была не была!

– А почему ты себя назвал застрявшим? Кто это такие?

Принц повернул голову и уставился на Мякиша, не мигая. Потом всё-таки ответил.

– Я не могу уйти из интерната. Такое бывает очень-очень редко, в других отрядах ни одного застрявшего нет, я узнавал. А вот мне не повезло… Я и ждал, и действовал, и даже командовал пару раз отрядом, думая, что как-то смогу сдвинуть всё это с места. И убивал, и предавал, и награждал, а никак. И умирал уже столько раз, что сосчитать не могу. Но моё место всё равно остаётся здесь, в Ворота мне ходу нет. Впереди вечность, поэтому… Смотри, смотри!

Он закричал в голос от радости, не стесняясь и не боясь ничего.

За жёлто-белым маревом, похожим на огни большого города, гораздо дальше его, на самом пределе зрения снизу вверх ударил толстый столб света, настолько нежного лазоревого оттенка, что у Мякиша перехватило дыхание. Яркая, какая-то нездешняя светящаяся колонна пронзила небеса, но не ушла полностью, не растворилась в ночи космоса, а наткнулась на невидимое отсюда препятствие, расплескалась в немыслимой высоте пятном и так и застыла, переливаясь лазурью.

Это было потрясающе. Ради такого действительно стоило лезть на крышу, сидеть и ждать.

Мякиш понял, что сейчас заплачет, но не от боли или несправедливости – нет! От восторга, от непонятного, переполняющего его чувства, что есть где-то смысл, есть счастье, есть любовь. И все они стоят ожидания, лишений и мук. А свет… Он символ всего хорошего, он отгоняет тьму и смерть.

Да и просто прекрасен сам по себе!

– Впереди вечность, – любуясь светом, тихо повторил Алексей. – Наверное, это я заслужил: сидеть здесь ночами и смотреть на недостижимое.

– А если самому пройти в Ворота? Не дожидаясь ничего?

– Какой ты смешной… В них нельзя пройти по своей воле. Только дождаться, пока заберут. Только так и тогда.

– Да почему?! Давай спустимся вниз, двери во двор ведь можно открыть?

– Их никто и не запирает.

– Ну вот! – Мякиш внезапно понял, что его собственная справедливость начинается именно здесь. – Перелезем как-нибудь. Я тебе помогу, а ты мне. Подумаешь, ворота! Метров пять, семь? Чепуха! Я же вижу, что там есть какие-то выступы, подтянулся – и уже наверху.

Принц неловко откинулся назад, подтянул под себя ноги и встал, опираясь о крышу. Антон тоже вскочил, встал рядом. Две их фигурки застыли в темноте на краю, лазурный столб притягивал взгляды, но вовсе не мешал говорить.

– Там, внизу, собаки. Всю ночь они там, а днём над воротами – вон видишь, башенки – появляются охранники. Были уже такие умельцы, но… Если тебя не призвали, то сбросят с ворот, ничего не выйдет. А стена слишком гладкая.

Мякиш разозлился. Что за обречённость, в конце концов?! Любая проблема имеет какое-то решение, даже здесь, в… вымышленном мире. Даже у себя в голове, если Принц прав насчёт сумасшествия. Никакой реальной смирительной рубахи не надето, значит есть открытые пути. Пробовать надо, пробовать!

– Собаки? А в интернате есть какое-то оружие? Хоть кухонные ножи ведь можно взять.

Он оторвал взгляд от тускнеющего столба: световое шоу заканчивалось, и приступ счастья, вызванного им – тоже. Глянул во двор. Да, вон они, неспешно патрулирующие дорожки тени, угловатые, с короткими хвостами. Если прислушаться, можно уловить даже стук когтей. Десятка два ночных охотников на беспечных дурачков.

– Меня порвали один раз, – не отвечая, вспомнив что-то своё, сказал Алексей. – Я тоже был наивный, решил рискнуть. Это очень больно. И смерть не сразу приходит, совсем не сразу.

Луч окончательно погас. Стало темнее и совсем пусто на душе.

– Кстати, оружие есть, – вдруг добавил Принц. – У Филата в классной комнате пистолет. Он однажды на лекции раззадорился, восхваляя коронарха, достал из ящика и начал палить в потолок. Смешно было. Ты стрелять умеешь?

– Кажется, да. – Мякиш представил себе пистолет в руках. Сборка-разборка, чистка, стойка для стрельбы стоя. Лёжа. С упором и без. А ведь точно умеет!

– Я тоже умею, отец научил когда-то. Но он всё равно не даст. Он даже не застрявший, как я, Филат – часть интерната. А что на человека похож, так мало ли, что здесь на кого похоже.

– Украдём! Вот так же ночью заберёмся и стащим, что нам стоит.

Принц устало пожал плечами, но ничего не ответил. Похоже, идея его не зацепила.

– Алексей, а ты сам знаешь, почему… застрял?

– Догадываюсь, но, знаешь, не будем пока об этом. Слишком грустная тема.

Антон кивнул. Нет так нет, у каждого своё право на секреты.

– Пойдём лучше обратно, мне ещё туалет чистить.

В вырезанном в небе окошки луна торчала уже полностью, затмевая соседние искорки звёзд. Изрядный кусок ночи прошёл, впереди был второй день.

– Ты бы навалял Боне, если он полезет, – посоветовал Алексей. – Оно полезно, чего тебе с нами, чмошниками, сидеть. Я же чувствую, что ты не на месте.

Он уже спустился по лестнице и сейчас говорил, задрав голову.

– Да надо бы. А вот скажи, чтобы быстрее забрали через Ворота, что надо делать?

– А у всех по-разному. Кому и смирение помогает, кому и драки. Кое-кто Филату начинает помогать, другие – наоборот. Всё как в жизни, Антон. Всё как в жизни.

С этими словами он опустил голову и неловко начал спускаться по узким ступеням, держась за невысокий поручень обеими руками, чтобы не упасть.

5

С утра никаких стоек с капельницами уже не осталось, пропали как ночной морок. Мякиш открыл глаза и чуть повернул голову, осматриваясь. Спать в одежде, а тем более в ботинках он не привык, поэтому всё это добро аккуратной стопкой лежало возле кровати. Тоже промах, если задуматься – вскочивший одним из первых Боня явно нацелился пнуть его вещи. Так бы славно всё полетело по спальне, а если ещё и перебрасывать начнут друг другу… Детскую игру «в собачку» Мякиш, несмотря на спутанность воспоминаний, не забыл.

Спас его, как ни странно, Филат.

– Так, уважаемые! Сегодня начнём день с физической культуры, – громко заявил он, заходя в спальню. – Как известно, лично коронарх не менее шести часов ежедневно играет в городки, подавая пример всем гражданам Славославии. Среди его коронных приёмов – выбивание одним ударом пушки, закрытого письма и бабы в окошке. При этом битами он не пользуется принципиально!

На лице командира отряда сияла радостная и довольно глупая улыбка. Зато Боня решил не связываться с номинальным начальником, отошёл к своей кровати и склонился над тумбочкой. Соседняя койка, на которой до этого ночевал Олежек, действительно пустовала.

Ушёл через Ворота? Видимо, так. Не соврал Алексей.

Пока остальные, привычно переругиваясь и громко смеясь, строились в колонну по двое, Антон быстро оделся. Принц сидел на своей постели; вид у него был ещё более усталым, чем ночью, когда они возвращались с крыши. Тени под глазами превратились в настоящие синяки. Да, у него же трудовая вахта только кончилась…

– Алексей, а что за физкультура нам там светит? – спросил Мякиш, зашнуровывая второй ботинок.

– Ничего интересного. Я же говорил, здесь хорошего ничего не жди.

Уже в коридоре Филат, который на этот раз никуда не делся, а демократично шагал в первой двойке рядом с Судаком, на ходу обернулся к отряду и выкрикнул:

– Песню за-пе-вай!

Топали все более-менее в ногу, но вот с вокальными упражнениями явно были сложности. Судак помалкивал, Боня затянул без голоса и слуха невнятный шансон про непременные купола на груди и воробьёв над зоной, но осёкся на второй же строчке под строгим взглядом вновь оглянувшегося командира.

– Что за аполитичные потуги, Бондарев? В наше тяжёлое время, когда войска враждебных коронархии стран разворачивают на границах наступательные дельтапланы, вооружённые новейшими системами метания дротиков, ты позволяешь себе… Эй, а может ты тайный дротист?

Боня, на всякий случай молча, отчаянно замотал головой. Филат перевёл дыхание и дрожащим дискантом завёл нечто глубоко патриотическое. Мелодию уловить не удавалось, ритм представлялся маршевым, а стихи показались настолько дурны, что Мякиш едва не зажал уши ладонями. Странно, по обрывкам воспоминаний – смутных, как виденный год назад сон – не был они никогда очень уж тонким ценителем словесности. Но и его прижало.

– Славься, славься, коронарх, карантинный наш монарх! – подхватывали все припев, оставляя куплеты на совести командира. – Кучерявься тёмный волос, враг пусть замертво умрёт!

Без розовых очков агитация и пропаганда шли туговато.

На первом этаже отряд притормозил, ожидая отстающих, головастой змеёй растянувшихся по лестнице. Филат наконец закончил пытку песней и, крайне довольный собой, заглянул в правое из гигантских зеркал, приглаживая ладонью причёску.

– Стоять, смир-рно! – гаркнул он, дождавшись, пока колонна более или менее соберётся воедино. – Каблуки ног вместе! На занятия шагом ар-рш!

И первым свернул за правое зеркало, где обнаружился коридор, ведущий прямиком к распахнутым дверям во двор. Мякишу было интересно, как это пространство выглядит утром и снизу.

Собак не было. Ни одной. Почему-то это порадовало, хотя Принц и ночью сказал, что их выпускают лишь на время. Ботинки хрустели по покрытым каменной крошкой дорожкам, фонтан при свете дня казался довольно обшарпанным, а фигуры по краю чаши вблизи оказались однотипным изображением довольно скучного на вид мужика в балахоне до пят, сжимающего в стиснутых пальцах одной руки нечто вроде мешочка; вторая при этом была согнута и спрятана за пазуху. Истуканов оказалось тринадцать штук, они смотрели в разные стороны, но что всё это означало, понять не удалось. А спрашивать у утомлённого ночными походами, да ещё и чисткой туалета Принца не хотелось – тот и так еле шёл.

– Расходимся, но недалеко! – возвестил Филат, когда отряд добрался до прямоугольника спортплощадки, рядом с тренажёрами, турниками, брёвнами для пробежки на манер служебных собак и прочими кольцами на массивных ржавых цепях. – Рядами становись, рядами!

Неподалёку блестели грязной маслянистой водой четыре параллельные канавы, уходящие почти до высокой матовой стены уже привычного зеленовато-серого цвета, как и внутренним помещения интерната.

Командир отряда окинул взглядом полтора десятка своих питомцев, кое-как вставших в шахматном порядке, затем отдал следующую команду, немало удивившую Мякиша:

– А теперь раздеваемся! Догола, догола, здесь не холодно! На манер древнегреческих атлетов, носителей высокой античной культуры. Сам коронарх не брезгует культурой обнажённого тела в кругу соратников.

Бред какой-то… Но что поделать: один за другим все начали разуваться, стаскивать с себя куртки и штаны. Потом в ход пошло нижнее бельё, и минут через десять площадка слегка напоминала баню или общественную душевую. Стесняться, конечно, некого, но и радости мало.

Сам Филат остался в форме, словно подчёркивая свой командирский статус.

Мякиш огляделся: не повезло. Справа-то Алексей, ещё более хрупкий и болезненный на вид без одежды, а слева не Мишка, а оказавшийся здесь при распределении колонны в построение рядами Боня. Тот повернул голову и глупо осклабился, кажется, ещё больше выпучив глаза. Потом схватил немалое мужское хозяйство в кулак и потряс, словно стряхивая в туалете.

Дурак он есть дурак. Но от этого не менее опасный, даже более. Переходное звено от человека к обезьяне.

– Стойка на руках! – выкрикнул Филат. – Все делают стойку на руках!

Первым попытался стоящий перед Мякишем Судак – голым он выглядел не так внушительно, несмотря на татуировки: короткие кривые ноги, по-женски пышные ляжки и широкая задница напрочь убивали весь авторитет. Главарь хекнул, с трудом переломился надвое лицом назад и попытался встать на руки, но его тут же повело в сторону. Кто-то из любимчиков немедленно подскочил, схватил за торчащие ноги и свёл их вместе, придерживая Судака вертикально. Картина была так себе, на любителя.

– Ну-ка, ну-ка, не помогать! Здесь каждый должен отработать программу, – не выдержал Филат. – Не можешь – заставим, не хочешь – научим!

По крайней мере холодно – не было. Поднявшееся над горизонтом солнце грело, но светило как-то странно, наподобие того участка ночного неба с луной и звёздами – из явно видимого ограниченного неясной рамкой прямоугольника в углу неба. Там рядом поблёскивала синева, пробежало облачко. А вот весь остальной небосвод оставался белёсым, с угловатыми тенями высоко в дымке, и явно темнее освещённого солнцем куска.

Всё тут странно, всё через одно место.

Без поддержки Судак, естественно, тут же рухнул на землю, негромко вскрикнув при падении. Потом сразу оглянулся: не смеётся ли кто?

Нет. Всем было решительно не до него, даже верному Боне: с куда большим успехом, чем пахан, он встал на руки, нелепо согнув ноги, и даже умудрялся так держаться, качаясь из стороны в сторону. Люди вокруг пытались повторить его достижение, но безуспешно; воздух наполнился криками и шлепками падающих тел. Мякиш поймал недобрый взгляд Филата и понял, что дальше откладывать чревато.

Наклонился, опёрся на ладони и подпрыгнул, пытаясь распрямить ноги. Разумеется, из этого циркового трюка ничего не вышло. Мало того, что повело в сторону, и он упал сам, так ещё и зацепил взревевшего от злости Боню, роняя следом.

– Ах ты, гад, плакса! – немедля заорал тот. – С-сука, урою!

На ноги они подскочили одновременно: Боня от злости, а Мякиш просто потому, что отчётливо понимал: не успеет дать отпор – забьют до смерти. Драться он действительно не любил и не умел, но подростковый гормональный шторм в этом новом теле пошёл на пользу. Его трясло, зубы были плотно сцеплены, подбородок прижат к груди. Руки он выставил перед собой в подобии боксёрской стойки.

Так или иначе, а чем-то ответит.

– Уроет он… Тварь! Иди сюда! Иди!!!

Вся злость, всё непонимание происходящего в последние дни словно выстрелило, разжав внутри страшную тугую пружину. Антон был готов зубами рвать это мускулистое тело напротив, голыми руками сломать шею и выбросить врага подальше, как дохлую собаку, чтобы и воспоминаний не осталось. Говорят, у древних скандинавов берсерки такое состояние достигали на мухоморной диете, но и хорошо задолбанный подросток способен творить чудеса гнева и ярости.

Боня, само собой, петухом налетел на него, осыпая ударами. Дрался он явно лучше, но вот именно сейчас ему не хватало задора, бился он с какой-то недопустимой ленцой, надеясь на свои силы. Иногда сил для победы мало – нужно ещё и безумие.

Серия ударов руками, потом Боня извернулся и пнул Мякиша в колено. Стало больно: не только в ноге, Антону показалось, что всё его тело пропустили через мясорубку. Но он отвечал – да ещё как отвечал, откуда только взялся такой боевой запал! Ударил прямой в лицо и пробил, попал. Боня вскрикнул и отпрянул назад, зажав левой рукой разбитый рот: вон кровь как потекла сквозь пальцы.

– Врёшь, не возьмёшь! – выдохнул Мякиш и вновь атаковал. Противнику пришлось убрать руку от лица, защищаясь. Перемазанные кровью губы делали его похожим на недавно отведавшего пищи вампира.

– Урою, урою, урою, – как поломавшаяся китайская игрушка, приговаривал Боня.

Само собой, остальные плюнули на приказ стоять на руках и кольцом сгрудились вокруг, подбадривая любимчика Судака. Ни одного слова в свою поддержку Мякиш не услышал, даже Принц молчал. Особенно, он – а ведь мог бы и крикнуть что-нибудь вроде: «Бей, Тоха, бей его!». Ведь ночью же советовал.

Но то – ночью. И один на один. На публике побледневший усталый Алексей был молчалив.

– Вот это хорошо! Это правильно! – довольно прокомментировал Филат, не сходя с места. Его никто не слушал и не слышал, да это было и не важно. – Спортивная злость – это прекрасно! Коронарх постоянно говорит нам о необходимости…

Дальше никто вообще ничего не расслышал, потому что Боня заорал дурным голосом, выставил вперёд голову и, словно безумный таран, прыгнул на врага, норовя снести его с ног одним ударом, а потом, уже на земле, добить – руками, ногами, чем придётся.

Мякиш успел шагнуть в сторону и поймать в неожиданно удачный захват шею противника. Хотя самого Антона и крутануло на месте, на ногах он удержался, пережав сцепленными в замок руками Боню, который бессильно молотил по воздуху, почти не попадая в цель. Лицо врага, и без того безобразное, покраснело и надулось, глаза выкатились ещё больше: вот-вот и выпадут на тонких ниточках наружу.

– Ша, пацаны! – внезапно сказал Судак и шагнул вперёд, к скульптурной группе «Самсон, душащий писающего мальчика». – Не до смерти, чур! Филату это не понравится.

Говорил он тихо, очень спокойно и настолько уверенно в своей правоте, что Мякиш послушался. Зажим он расцеплять не стал, но и давить изо всех сил, пытаясь если не сломать шею, то задушить, перестал. Боня смог вздохнуть и вдруг смачно пукнул от натуги.

Судак рассмеялся – так же тихо и уверенно, как перед тем говорил. Весь отряд заржал следом, только Принц так и стоял подобно статуе. И Мишка не смеялся – вот уж чего Мякиш не ожидал вовсе.

Филат, увидев вмешательство пахана, отвернулся, словно происходящее его не касалось. Стоял себе, рассматривая стену с Воротами, будто искренне заинтересовался памятником архитектуры и фортификации.

– Ты его отпусти, плакса, не наживай проблем. Видишь, уже бздит паренёк, проиграл, значит. Почти как лежачий – а лежачих же не бьют. Верно, мужики?

Раздались одобрительные крики. Антон вдруг подумал, что облако злобы и несправедливости, душащее его здесь второй день, рассеялось с этой победой. Сейчас он отпусти Боню, всё станет хорошо и правильно. А ночью они снова пойдут с Принцем на крышу, смотреть на лазурный луч и говорить, говорить обо всём на свете. Это же здорово! А что трусоват приятель… Ну, так все мы не без греха.

Он отпустил шею Бони, тот не без труда разогнулся, сплюнул кровью под ноги и вместо признания поражения набросился на Мякиша вновь с кулаками, рыча что-то вовсе невнятное. Антон ударил в ответ, снова попав по разбитым губам.

Он уже ничего не боялся.

Ничего и никого.

Так казалось…

Судак подскочил ближе и включился в драку. Почему-то левую руку он держал за спиной, напоминая пародию на джентльмена-фехтовальщика на дуэли, но и могучий удар левой был что надо: в голове Мякиша зазвенело, он едва не упал, отшатнувшись назад. Но остатками сознания понимал – надо стоять. Пока может, надо стоять насмерть.

– Какие ж вы твари! – своим неожиданным басом взревел Мишка и кинулся на подмогу Антону, оттолкнув его в сторону от следующего удара пахана. Ударил Судака один раз, второй, мешая заодно и Боне пробиться к противнику, давая драгоценные секунды отдыха.

Главарь пошатнулся. Потом выдернул из-за спины руку, в которой блеснул короткий широкий нож, и загнал его Мишке в солнечное сплетение, одним давно отработанным ударом, словно положил некую деталь механизма на своё место.

Ссыкун застыл, обводя всех мутным взглядом, потом опустил голову и уставился на клинок в груди. Схватил его за рукоять, будто надеясь вынуть и продолжить драку, но не смог. Изо рта струйкой потекла кровь, придав его некрасивому лицу нечто сардоническое. После этого ноги разом подогнулись, он упал на колени, постоял так мгновение, затем завалился набок, в неудобной позе, никак не присущей живым.

– Это что за дела?! – заорал Филат и соизволил обернуться. Глаза его блистали яростью. – Вы что, охренели, подопечные? Кто это сделал?

Он уже нёсся в круг, к лежащему Мишкиному телу, один словно серая крыса среди разгорячённых розовых мышей.

– Ну-ка отвечайте, кто? Ну!

Судак поднял руку и ткнул пальцем в грудь Мякиша:

– Да вот он это! Как спятил, на всех кидался, а Ссыкуна зарезал.

Словно и после смерти Мишка решил подтвердить своё мерзкое прозвище – по земле из-под лежащего тела расширялось тёмное пятно мочи, рисуя карту неизвестного континента.

Филат немного растерялся. Посмотрел на Судака, потом медленно перевёл взгляд на Боню: тот снова сплюнул кровью, стараясь попасть на Мишку, и кивнул.

– Да он это, он! – загомонили пацаны отряда. – Плакса это озверел, откуда что взялось!

– Серьёзно? – усомнился командир. – А нож где взял?

– Ну это ж талисман, Филат. Бывает, дают с собой сюда пронести иногда. У него вот нож. Небось, бандюга раньше был знатный, – спокойно, привычно растягивая гласные, ответил Судак и почесал толстую ляжку, словно его цапнул комар, и не было сейчас ничего важнее, чем всласть подрать место укуса.

Мякиш стоял молча. Понятно было, что спорить, объяснять и обвинять бесполезно. Коллектив всегда прав, не ссы против ветра и ещё сотня народных мудростей.

Филат глянул на него, но спрашивать ничего не стал. Вместо этого шагнул к Алексею, уставившемуся в землю, поднял пальцем подбородок и заглянул в тёмные серьёзные глаза:

– Ну, Принц, а ты что скажешь? Кто с ножом был?

Тот молчал, да и все вокруг затаили дыхание. Пауза затягивалась, словно вся спортплощадка была одним большим стоп-кадром невесёлого кино.

– Плакса это, – наконец сказал Принц. – Антон. Мякиш.

На этом пауза кончилась, лопнув, как перетянутая струна на гитаре, со звоном в ушах, хлестнув жгучим обрывком по пальцам, по голым телам, по и так растрёпанным нервам Антона. Он вскрикнул – но не только и не столько от боли предательства: Мишкино тело, о котором все забыли, внезапно стало менять цвет, подёрнулось густой сетью тёмно-коричневых капилляров, какие бывают на давно упавших с дерева осенью и уже гниющих листьях. Плотной-плотной сетью, изменяя черты, делая мёртвого человека чем-то похожим на тюк ткани, брошенный под ноги ничего не ценящим живым. Потом эта масса, казалось, шевельнулась и начала растекаться по земле, частично впитываясь в неё, частично развеиваясь в воздухе, как плотный дым.

– Ничё! – гавкнул Судак. – Скоро вернётся, тогда и продолжим.

На этом Мякиш не выдержал и побежал к стене, расталкивая не очень-то и сопротивляющихся человекообразных. Боня пытался было ухватить его за плечо, но пальцы скользнули по мокрому потному телу, рука повисла в воздухе.

Антон бежал вдоль канавы, ставя какой-то немыслимый рекорд даже не скорости – исполнения желаний. Он хотел быть где угодно, но не здесь. Не с этими людьми, если их так вообще можно называть.

– Стой, стой, гадёныш! – орал вслед Филат. – Пацаны, держите его!

Несмотря на приличный отрыв, далеко уйти не удалось: земля под ногами покачнулась как при коротком, но энергичном подземном толчке, потом небо заволокло сизым плотным дымом. Отчаянно запахло табаком, будто невидимый курильщик стоял над ними, над двором, над интернатом и всем этим миром, и выдыхал прямо вниз.

От толчка под ногами Мякиш не удержался и свалился в ров, окунувшись с головой в вонючую стоячую воду. Вынырнул, отплёвываясь: стена с Воротами была так близка и так недостижима, что он вздрогнул и вновь погрузился в смрад канавы.

Кажется, его кто-то вытащил потом. Кажется, бил. Кажется, кричал.

Он не запомнил подробностей, с неким даже удовольствием потеряв сознание.

6

На полу перед глазами Мякиша колыхались отсветы, блики, неясное, но давящее мерцание. То медленно, будто танцуя неспешный вальс, то резкими быстрыми вспышками стробоскопа. Хотелось не видеть этого, отвернуться и снова спрятаться в раковину бессознательного, но не получалось. Посмотреть в другую сторону? Он попытался повернуть голову, но застыл от резкой боли в затылке.

Отсветы тем временем никуда не делись, они были везде: тревожные, багровые, льющиеся от стен в меняющемся дёрганом ритме.

– Где это я? – спросил Антон вслух. С детства казалось, что произнесённое вот так, громко, важнее, чем просто мысли. Даже если никого рядом нет, это обязательно кто-нибудь услышит. И не поможет – нет, так слишком просто – хотя бы примет к сведению.

Никто и не откликнулся. Мякиш прикрыл веки, застонал и с трудом, но сел на полу, обхватив голову руками. Был он гол и бос как в момент рождения, пальцы нащупали на затылке шишку, обильно покрытую запёкшейся кровью. Провел рукой по лицу. Тоже всё разбито, отзывается иголками боли при касании.

Приоткрыл левый глаз – по ощущениям ему досталось меньше, не так заплыл. Странное какое местечко, даже по меркам интерната, и так щедрого на необычности. Квадратная комната с высоким, как и везде здесь, потолком. Двери в каждой из стен, строго по центру. Даже непонятно, куда бы они могли вести, вход-то в любое из здешних помещений только из общего коридора. Остальное пространство стен занимали подсвеченные изнутри стекла жутковатых аквариумов, внутри которых колыхалась неясная масса, но медленно и вальяжно, то пульсируя предынфарктными сокращениями гигантских сердечных мышц. Проходя через это шевеление, подсветка и давала тот странный эффект освещения комнаты.

Неподалёку от Мякиша валялась его местная одежда. Помятые и сложно пожёванные штаны, завязанные узлом рукава куртки, трусы, натянутые на оба ботинка, отчего казавшиеся стоящими без посторонней помощи, майка. Всё это серое. От всего этого подташнивало не меньше, чем от головной боли и непрошеной пляски цветов по полу и потолку, дверям и самим аквариумам.

– Матрица какая-то, – назло себе и невесть кому невидимому прошептал вслух Антон.

– Точно, точно! И сейчас я скажу: «Мистер Андерсон! Мы наблюдаем за вами и не дадим сделать прежних ошибок».

Кто-то неприятно рассмеялся за спиной, коротко и зло, будто каркнул. Мякиш узнал голос Филата, но даже поворачиваться было больно и незачем. Какого чёрта он сюда припёрся, поиздеваться?

Командир отряда, по-прежнему в мышиной серой форме и поскрипывающих при каждом шаге высоких ботинках, не стал дожидаться. Обошёл с трудом сидящего и опустился перед ним на корточки, глядя в лицо.

– А это не матрица, мистер Мякиш. Господин Мякиш? Товарищ?

– Зовите меня просто – Ильич, – выдавил Антон, сражаясь с очередной волной головной боли, разрывающей затылок. – Могли бы и выключить иллюминацию, к чему она здесь.

– Оденься. А то слишком жалкое зрелище, – ответил Филат и, не вставая, сгрёб одежду Мякиша и подвинул к нему. – Интернат сам решает, что здесь к чему.

Антон медленно оделся, борясь с приступами тошноты. Лучше бы принять душ, от него отчаянно воняло грязью из канавы, но просить куда-то отвести было глупо, а в самой комнате ничего похожего не было.

– Ну так вот, гражданин Мякиш. Как ты понимаешь, пришлось отправить тебя в карцер за убийство. Невелико преступление, если уж честно, раз надо – значит надо. Но и без наказания его оставлять нельзя.

Филат немного подумал и опустился на задницу. Теперь они сидели друг напротив друга посреди качающейся багровой фантасмагории.

– Ты же знаешь, что это – не я.

– Да и не важно. Остальные подтвердили, стало быть: развилка. Дальше судьбы начинают катиться по другим траекториям. Здесь не матрица, не чистилище и даже не секретный центр подготовки ментальных диверсантов. Всё проще и сложнее одновременно. Вы все – нечто наподобие высыпанных на бильярдный стол шариков от подшипников. Катаетесь туда-сюда, сталкиваетесь, некоторых сшибают шары покрупнее, по кому-то попадают кием, иные улетают в лузы и там ссыпаются на пол через слишком широкую ячею. Ищи потом, собирай, сыпь обратно.

Мякиш, как мог, вытер лицо полой куртки и попробовал открыть-таки правый глаз. Сложно, но можно, хотя вид получался через узкую щёлку. Хорошо приложил кто-то. Из того, что нёс Филат, пока было ничего непонятно.

– И долго нам здесь… кататься?

– Спрашивай только за себя. В данный момент нет никаких «вас», только ты, и только со своим субъективным временем. Ты здесь сколько, два дня?

– Ну так. Второй пошёл.

– Ага… А вот Мишке-ссыкуну казалось, что он тебя знает пару лет. Судак пока не определился, Боня подсознательно считает тебя врагом с детства, а многие даже не поняли, что ты здесь есть. Некоторые так и не поймут.

– А Принц? – тихо спросил Антон. Какая-то сложная шарада, в такой и в нормальном состоянии не разобраться, да ещё и разбитая голова…

– Алексей живёт в своём собственном кошмаре, закольцованном, видимо, навсегда. Я не знаю, что он про тебя думает. Никто не знает мысли застрявших.

– Кстати, а почему он – Принц?

– Потому что царевич, – непонятно ответил Филат. – Да наплюй, тебе не о нём надо думать, таким не поможешь. О себе думай, о себе, любимом. На застрявшего ты никак не похож, поэтому впереди для тебя Ворота. Вот и решай, что нужно для их преодоления.

– А за Воротами?

– Для тебя? Да кто его знает. Сам увидишь.

– Скажи, Филат… А всё это вообще реально? Мы есть или второй день я вижу сложносочинённую галлюцинацию?

– Неуместный вопрос. Каждый опять же для себя решает.

Разговор с самого начала был странным. Непонятным. Скатившимся в невнятную метафизику. Мякиш потёр затылок и глянул на стены. Ритм подсветки неуловимо изменился, в глубине стали видны некие плавающие в невесомости куски. То ли огромные распухшие листы картона, то ли чьи-то разорванные тела, то ли рыбы. Бесформенные, но неуловимо угрожающие.

Без всякого напряжения он вдруг вспомнил детство. Океанариум в Севастополе, где в таких же стенных аквариумах неспешно шевелили ластами гигантские морские черепахи, равнодушно смотрели на посетителей, беззвучно открывали и закрывали клювастые рты.

А что? Чем-то похоже.

– Ладно, уговорил. И что я должен делать для себя, любимого? Подписать договор кровью?

Филат снова коротко рассмеялся:

– Договор о чём? Реши для себя, что тебе надо, и делай. Ворота сами решат, когда забрать, поэтому эту полосу ты минуешь. Если хочешь совет, то… В общем, оставь мысли о Принце. О побеге. Подойди к Судаку, потолкуй, он довольно умный. Вы найдёте точки соприкосновения. К тому же, Алексей тебя предал – ты ведь не забыл?

Мякиш кивнул.

– Ну вот. Предоставь его своей судьбе, займись своими делами здесь и сейчас. Нет бытия и небытия, реальности и нереальности. Есть ты и определённый маршрут, по которому надо пройти.

– Без выбора?

– Без выбора. Всё решено за вас давным-давно, любые лишние, не на то направленные, усилия ведут только к большим мукам, но никак не меняют саму карту.

«А ведь он врёт, – отчётливо подумал Мякиш. От этой простой мысли даже голова перестала болеть, осталось лишь покалывание в затылке. – Брешет. Выбор есть, и этот человек… Да человек ли? Заставляет меня сделать то, что удобно ему. Не мне».

– Хорошо, – вместо этого сказал он вслух. – Я понял. Стоит быть на стороне сильного и не рыпаться, если не можешь перебороть что-то.

– Вот и умничка! – приторно восхитился Филат. – Я так и знал, что поймёшь. У тебя лицо мудрого человека. Только умыться надо бы.

Теперь в аквариумах были сплошные черепахи. Лучше, нежели бесформенное нечто, гораздо лучше. Стены словно подсказывали вслед за командиром отряда: «Молодец, молодец, правильно!».

– Обязательно умоюсь. И зубы почищу.

Филат иронии не понял. Он наклонился к Мякишу и внезапно протянул руку, положив ему на лоб. Ладонь была влажная, прохладная, похожая на снулую рыбу. Но это не так важно: на Антона вдруг обрушилось воспоминание. Из прошлого. Из той жизни, которую он второй день мучительно вспоминал и так и не мог вспомнить. А вот сейчас – получилось.

…Его все звали Утёнком.

Ни Антон, ни остальные ребята не помнили имени. Даже воспитательница, степенная и постоянно погружённая в непонятные мысли Антонина Васильевна, звала его так всегда, хотя всех остальных – по именам, а в минуту крайнего раздражения чьей-то выходкой – по фамилии.

Утёнок не возражал. Он вообще был необидчив: губастый, с большими глазами, в которых застыло немного испуганное жизнью выражение, с длинными девчачьими ресницами. Худой и нескладный, он был выше остальных мальчишек отряда, поэтому стоял первым в шеренге, стараясь сгорбиться, стать незаметнее. И с кем-нибудь наконец подружиться.

Но из последнего ничего не выходило.

Не то, чтобы над ним издевались – нет. В лагере и дисциплина была на высоте, и ребята в отряде подобрались нормальные. Просто не находили с ним точек пересечения. В футбол он играл плохо, к шахматам – а возле массивных стационарных досок прямо на улице возле комнаты отдых страсти кипели нешуточные – он подходил с опаской, сам никогда не садился. Просто стоял, смотрел и напряжённо вздыхал, когда кто-нибудь блестяще выигрывал.

– Утя, ты хоть петь умеешь? Или на гитаре играть?

Он вздрагивал, испуганно мотал головой и старался быстрее отойти в сторону после таких вопросов. Мякиш, как и остальные, воспринимал его не товарищем по отряду, а скорее деталью интерьера. Есть же море, пляж, лежаки, пихты в невысоких кадках по всему лагерю. А есть – Утя. Есть и есть, наплевать, в общем-то.

– Пошли купаться! – звали его. Редко, но звали, всё-таки свой, хоть и странный. В детстве всё ощущается резко: свой-чужой, пусть и всего на поток, странный-обычный.

– Я плавать не умею, – застенчиво отвечал Утёнок. Тоже не беда, ребята приезжали из разных мест, где-то и речки нет, чтобы научиться. Но через пару недель все уже барахтались хотя бы по-собачьи. «Уверенно держались на воде», – как солидно комментировал физрук.

Опять же все, но не Утя. Он раздевался до плавок, сидел у воды, сгорбившись, но в море не заходил. Оттого и загар у него был странным: бледный живот и дочерна загоревшие плечи, шея и почему-то коленки.

В воду он полез единственный раз, оказавшийся последним. Дурашливая Маринка из седьмого отряда, самая мелкая, но азартная, решила доплыть до буйков без круга и не рассчитала силы. Мякиш был неподалёку, так даже и не понял, что она тонет. Плыла-плыла, а потом начала взмахивать высоко руками, белобрысая головка то уходила под воду, словно девчушка беспечно ныряла, то появлялась над невысокими волнами снова.

А вот Утёнок сразу всё понял. Понёсся нелепыми своими прыжками к щиту возле будки спасателя – к несчастью, пустой, студент Серёга отлучился то ли на обед, то ли к подруге – сорвал пенопластовый, крашеный красной эмалью круг, и бросился в воду. Круг болтался, поднимая брызги, иногда поднимался надо водой нелепым кольцом со свисающими мокрыми верёвками, падал обратно.

Мякиш хотел помочь, но… Потом его долго мучало это «но». Он не воспринял всё всерьёз, да и плыл Утёнок забавно, хотелось посмотреть на это зрелище.

Он доплыл. И умудрился надеть круг на шею Маринке, которая вцепилась в пенопласт и только сейчас начала кричать. А сам не удержался – течение, пусть и несильное, отволокло его в сторону. Когда прибежал Серёга, дожевывая что-то на ходу, когда к буйкам успел доплыть ещё и завхоз, грузный и медлительный, там всё уже кончилось. Антонина Васильевна металась по берегу, ждала их возвращения.

Утёнка достали, конечно, безуспешно пытались откачать, искусственное дыхание, массаж, хруст рёбер. Но нет. А Мякиш так и стоял рядом, в плотном молчаливом кольце ребят и смотрел на посиневшее тело и приоткрытый рот, словно застывший в виноватой улыбке.

Не было страшно.

Было противно – прежде всего, за себя.

И водоросли… Водоросли, тонкими зелёными нитями свисавшие с голенастых ног Утёнка: так хотелось наклониться и снять их, порвать, будто это что-нибудь изменило бы.

Воспоминание схлынуло, спряталось где-то в памяти Мякиша, но он знал, что это – реально. Что это было. Неважно, трудами Филата он это понял и вновь прочувствовал, или сам. Главное, что теперь он твёрдо знал – как быть.

Командир тем временем убрал руку с его лба и сидел, бессмысленно глядя перед собой. Бог его знает, если он и на самом деле часть интерната, то спасибо ему.

Мякиш встал. В аквариумах теперь не осталось и следа от черепах, от медлительных движений ластами, зеленоватых сполохов панцирей и беззвучных клювов. Там везде плавал Утёнок: много-много одинаковых тел, то не по возрасту большие ступни прижимались к стёклам, то руки, то волосы на голове мягко качала вода. Разинутые рты, выпученные глаза, перекошенные лица.

Зато Антон точно знал, что делать дальше.

– Пойдём, командир. Сейчас же время занятий? Вот и пойдём… заниматься.

Взгляд Филата стал осмысленным, сам он улыбнулся, довольный маленькой победой, и легко вскочил на ноги. Самое интересное, что на аквариумы командир не обращал внимания с самого появления. Да и видел ли он их?

– А что, верно! Молодец. Пойдём.

На пороге карцера Мякиш остановился и оглянулся, прощаясь с аквариумами. Он чувствовал, что больше их не увидит. И что заноза, которая так и осталась в душе с детства, со смерти Утёнка… Она не вечна. Её можно вынуть.

– Не тормози, отряд уже давно в классе. – Филат торопился, хотя весь разговор был расслабленным и немного вялым.

– Хорошо, хорошо…

– Я предупрежу Судака, что решил взяться за ум. А с Принцем… Лучше, если вы просто не станете общаться.

– Непременно.

Отряд был в сборе в классной комнате. Все в розовых очках, все внимательно смотрят на совершенно пустую доску, не издавая ни единого слова. Бог весть, что им там мерещится, но явно не политическая пропаганда – нет криков «Славься!» и прочей ужасающей ерунды.

Мякиш прошёл к парте в первом ряду и совершенно спокойно уселся рядом с Принцем. Тот чуть повернул голову, глянул на него, но промолчал. Антон тоже не стал ничего говорить, надел лежащие на парте очки и уставился вперёд.

Внутри него всё кипело, но показывать это нельзя, нельзя… Никому. Придёт время – тогда и выплеснет наружу, если сочтёт нужным. Или тихо уйдёт из интерната. Тихо – но не один. Хватит с него Утёнка, которому он мог помочь, но не помог.

Филат занял место за учительским столом, вскинул было руку, но так и замер с раскрытым для произнесения очередной бессмысленной речи ртом. За его спиной вновь ярко полыхало нарисованное солнце, по колосящимся хлебам бодро ползли комбайны, а с доски хмурился привычный уже Мякишу портрет коронарха. Вроде бы как анимированный, но на самом дела весьма условно живой.

Да и нет его на самом деле, наверное.

Ничего здесь нет, всё это симуляция в голове самого Антона. Разобраться бы ещё, как выбраться наружу из лабиринта собственных мыслей и ошибок.

Мякиш достал из кармана билет на аттракцион, ещё более мятый, чем прежде, расправил и посмотрел на него. Это его якорь. Это указатель, куда и зачем двигаться. Тётя Марта. Посёлок Насыпной. Он сильный, со временем доберётся, не век же сидеть в интернате.

На превратившихся в огромный бескрайний экран стенах поле с комбайнами плавно сменило изображение незнакомой площади, стиснутой небоскрёбами, заполненной кишащей человеческой толпой. Витрины блистали неоном, реклама со всех сторон кричала ядовитыми яркими красками: латиница, иероглифы, кириллица наслаивались друг на друга, звали, предлагали, угрожали и манили.

Как ни странно, все тексты, вне зависимости от языка, были понятны и не вызывали вопросов, как и немногочисленные надписи в самом интернате.

Филат встал, так и не сказав ни слова, и удалился из класса.

– Всё как в жизни, Антон. Всё как в жизни, – тихо сказал Принц. Лицо его было застывшее, старческое, а глаз из-под розовых очков не видно.

Мякиш промолчал, снимая свои окуляры. Разумеется, видение площади исчезло. Потом поднялся, неторопливо дошёл до стола, заглянул в раскрытую старую книгу, придерживая пальцами страницу, посмотрел на разворот. «Молот ведьм». Ну-ну.

Потом присел на стул Филата, вытянул верхний ящик. Нераспечатанная пачка презервативов, катушка ниток с небрежно воткнутой иголкой и значок. «Участник семинара по развоплощению» значилось по кругу, в середине пятном – бесформенное облачко с чётко прорисованными краями. Дерьмо какое-то!

Он в раздражении захлопнул ящик и вытащил следующий. Засохший огрызок яблока, губная помада, совершенно тупой карандаш, сточенный до середины. Всё это должно было что-то означать или нет? С интерната станется просто поиграть с ним в угадайку. Не время. Не место.

В нижнем ящике лежали два здоровенных воронёных пистолета решительно неизвестной марки, почему-то только один запасной магазин и открытка «С приветом из Будапешта!». Даже зубодробительный мадьярский был сейчас понятен от и до.

Мякиш достал один пистолет, затем второй. Сунул в карман куртки магазин – длинный, увесистый, патронов на пятнадцать.

– Вот и будет вам всё как в жизни! – зло сказал он, словно споря с кем-то. Но класс молчал.

Пистолеты оттягивали пояс, но больше девать их было некуда, слишком длинные стволы мешали положить в карманы.

Он вернулся на место и сел: получилось очень вовремя. За спинами отряда хлопнула дверь, Филат рысцой пробежался до своего стола, волоча за руку… Мишку.

– Теперь все в сборе! – довольно сказал командир. – Харин передаёт дружеские приветы.

Мишка, которого он отпустил по дороге, засопел и сел за свою парту. Его место так и оставалось свободным, да и кому бы пришло в голову его занимать?

7

День прошёл, и вспоминать его не хотелось. Лучше бы и не было ничего.

Мишка сопел, сидя за соседней партой, совершенно здоровый на вид, словно и не умирал, не исчезал. Мякиш поверил теперь словам Принца, что смерть здесь – это не навсегда. Сам Алексей не сказал соседу больше ни слова. Занятия катились своим чередом, со славословиями монархии, песнями и почти плясками. Рисование денег – кому они вообще нужны?!

Какая-то часть терапии?

Сам Антон старался не смотреть и не слушать, рисовал нехотя и норму не выполнил. Но кое-что из агитации и пропаганды проникло в мозг исподволь, просочилось, оставив грязные капли. Впрочем, куда больше его волновала то давнее несчастье с Утёнком. Не сама по себе история – там всё закончилось и осталось неизменным, а её проекция на сегодня.

На него. На Принца. На интернат.

– Отряд! Обедать! – привычно скомандовал Филат и так же привычно остался на своём месте, за учительским столом. Остальные начали снимать очки, вставать и строиться в колонну по двое. Мякиш тоже поднялся. Кивнул Мишке, тот довольно равнодушно посмотрел в ответ. Странно: там, во дворе, как говорили в Антоновом детстве, впрягся, не остался в стороне. А теперь вот так.

Ну да и Бог с ним, если вдуматься.

Сам Мякиш очки снял, но не стал возвращать на парту, сунул в карман слева. Если к магазину от пистолета, раздавит же хрупкие стёкла. Почему-то он понимал, что очки ещё пригодятся.

Сегодня в коридоре драки не случилось. Боня, правда, развернулся было к нему, но Судак ухватил его за рукав и остановил, недобро щерясь на Антона, прошептал что-то на ухо. Откладывают удовольствие? Ну-ну. Он уже не боялся за себя ни капли. Он может победить в схватке один на один, а если набросятся стаей… Пистолеты оттягивали пояс и беззвучно просили «Вытащи нас». Мякиш мог при удобном случае положить на месте весь отряд, хотя совершенно не собирался этого делать. Оружие нужно было для другого.

На сам обед он не пошёл. Есть, конечно, хотелось, но до ночи можно и потерпеть. Прогулялся по коридору, подёргал от скуки ручки дверей – не подряд и не по какой-то схеме, первые попавшиеся. Ничего не открылось. Потом спустился вниз и вышел во двор, с удовольствием прогулялся по дорожкам парка. Вот здесь было хорошо: ни людей, ни безумных выдумок интерната, готовых свести с ума, ни агрессии. Матовая стена с Воротами всё время нависала где-то впереди, но и на неё он не обращал особого внимания. Подошёл поближе, глянул на застывшие фигуры часовых рядом с непонятным оружием на площадках башенок, плюнул и продолжил прогулку. Приятной неожиданностью стал маленький фонтанчик с питьевой водой. Мыться от крови и грязи с использованием подобного неудобно, но не возвращаться же в стены здания, в душевую. Разделся по пояс и кое-как вымылся, вытираясь майкой.

На душе посвежело. Сейчас бы книгу, да скамейку поудобнее – до ночи бы и сидел, читал.

– Гуляешь? – спросил неведомо откуда вышедший Филат. Деревья росли редко, а шагов сзади Мякиш вроде бы не слышал. Впрочем, он уже перестал раздумывать над местными странностями, пора было уходить.

Не сейчас. Ночью. Но – пора.

– Так точно, командир! – При этом даже вставать с найденной скамейки не стал, как сидел, прикрыв полами куртки предательски торчащие по бокам пистолеты, так и остался.

– С Судаком говорил?

– Вечером. Пока отдохнуть хочу.

Филат казался слегка растерянным. Собрался было что-то сказать, потом передумал, кивнул, махнул рукой и пошёл ко входу в интернат. Остановился у фонтанчика, напился от души, прополоскал рот и сплюнул на траву газона рядом с дорожкой. То ли ему и правда нужна была вода, то ли выполнял некую сложную программу маскировки под обычного человека.

Уже не важно. Мякиш поверил, что это не более чем часть интерната. Говорящая его часть. И обращать на неё внимания даже не стоит.

– Или не поговорю… – произнёс он тихо, в спину уже удалившемуся командиру. – Время покажет. Очень уж дерьмовый он человечек, не о чем с ним.

Солнце светило вовсю, но опять не освещало всё небо целиком, а было ограничено прямоугольником в левой его половине, если смотреть от дверей на Ворота. Тоже странности. И тоже – наплевать.

Землю снова тряхнуло, как тогда утром. Благо канавы рядом не оказалось, падать было некуда, но и со скамейки едва не упал, вцепился в сидение вовремя, это и спасло. Солнце внезапно размазалось по небу и очутилось справа от Ворот. Что это было?!

Отчаянно не хватало книжки. Практически любой, лишь бы не учебника математики – эту науку Мякиш с детства недолюбливал, сейчас он вспомнил. Вообще, воспоминания уже накопились, но были какими-то разрозненными, словно на ночной дороге фары выхватывали из темноты то столб со ржавым указателем, то пятно асфальта, то чьи-то дома на обочине. Любая художественная книга сейчас захватила его, утащила в себя и позволила спокойно и незаметно дождаться вечера.

Антон встал, опасливо прислушиваясь к земле: не сотрясётся ли снова. Вроде как спокойно всё, тихо. Здесь всё происходило внезапно, так что навсегда не спрячешься.

Прошёлся снова по дорожкам, пропетлял между деревьями. Вышел к большому фонтану, рассмотрел одинаковые гипсовые фигуры неизвестного мужика. Вблизи они немного отличались, да и то за счёт трещин и сколов – у каждой в разных местах.

Двор надоел до зла горя, но и возвращаться назад… А, впрочем, никто же не заставляет быть там с отрядом. Можно просто побродить по этажам, подняться одному на крышу, если найдёт дверь к лестнице, в чём Мякиш уверен не был. На него снизошло совершенное спокойствие, как бывало когда-то перед экзаменами, когда всё, что необходимо, выучено, а дальше – какой билет достанется.

В интернате было заметно прохладнее, чем на улице, что после жары даже приятно. Посмотрел на себя в зеркало у лестницы. Странно, но показалось, что за эту пару дней он заметно повзрослел: уже никак не исходные четырнадцать, скорее ближе годам к шестнадцати-семнадцати. Тонкий пух пробивался над верхней губой, грозя стать в недалёком будущем усиками, на подбородке смешно торчали несколько тёмных волоском.

– Юноша бледный со взором горящим, – насмешливо сказал Мякиш отражению. Даже голос из постоянно писклявого, что было заметно ещё при разговоре с Хариным по дороге, стал ниже и жёстче. До Мишкиного баса далеко, но и ладно. – Мякиш Антон Сергеевич, русский, женат, год рождения…

Он запнулся. Почему-то именно это и не вспоминалось, а голову вновь опоясал обруч боли, будто железную шапку надели не по размеру.

Выдохнул. Постарался не думать. Отпустило.

И ещё – на крышу идти расхотелось. Одному и днём там делать было решительно нечего. А на ночь у Антона теперь были далеко идущие планы. Не отходя от зеркала, достал один пистолет, выщелкнул магазин. Полный. Рассмотрел само оружие: никакого бинома Ньютона, вот предохранитель, вот затвор. Справится. Вернул патроны на место, сунул тяжёлый чёрный треугольник на место. Повторил манипуляции со вторым – заряжен.

Поднялся по лестнице на второй этаж и неспешно прогулялся до недавно оставленного карцера, зашёл туда. Аквариумы были пусты, странного танца багровых огней тоже не было, ровно мерцал потолок, как и во всех здешних помещениях. Обошёл вдоль стен: за пыльными стёклами на дне лежал серый песок, иногда попадались мелкие раковины. Пустота до нового заключённого, так надо было понимать.

Снова вспыхнуло в голове: когда Антону было шесть лет, родители повезли его куда-то к морю, набраться сил перед первым классом. А его собственный аквариум забыли – он и был-то маленький, литров на пять, с двумя копеечными золотыми рыбками, лампочкой сверху и непонятной пластиковой фиговиной с раструбом, к которой шли провод и шланг. За три недели невеликий сосуд высох полностью, забытый всеми; на дне так же ссохся серый песок и валялись два рыбьих скелетика.

– Здесь хотя бы костей нет, – сказал Мякиш. Упёрся пальцем в стекло и быстро нарисовал в пыли силуэт рыбёшки. – Ну и не надо.

Его детский аквариум после возвращения так и стоял сухим, пока отец не отдал кому-то на работе. Антон отказался снова заводить рыбок, слишком уж ему было неприятно, что они умирают. Детские воспоминания собирались в кучу, занимали своим ячейки в некой сложной схеме, но что к чему и почему – понять пока не получалось.

Заметил и ещё одну вещь: странную, но тут уж… Везде в интернате появились приметы запустения, заброшенности и некой оставленности людьми. Если не присматриваться, всё как обычно, а вот для внимательного глаза – и пятна на стенах местами, и слой пыли на полу в коридоре, пусть тонкий, но всё же, и свет, если не показалось, начал чуть-чуть мигать, напоминая близкую к выработке ресурса лампочку. На зеркале внизу разводы как от не до конца выжатой тряпки, если протирать.

Из карцера он отправился в спальню. Если чувство времени ему не изменяло, сейчас ужин, там должно быть пусто. Так и оказалось: он зачем-то обошёл ровные ряды одинаково заправленных кроватей, заглянул, наклоняясь, в несколько тумбочек – не украсть что-то, а просто из интереса, что там хранится у «элиты».

Пусто. Везде было совершенно пусто. Очередной трюк интерната.

Потом двери спальни открылись, Филат деловито осмотрелся, кивнул ему и потащил из коридора, гремя колёсами, массивную больничную каталку, на которой бездвижно лежал кто-то из отряда. Принц толкал её сзади, совершенно спокойно, как и всё, что делал в этом странном месте.

– Костика в угол. Потом Виктора и Крошку. Следом Боню и Судака. За этими и остальных можно, – негромко командовал Филат. Они сгружали очередное тело, приподнимая с каталки и без особой заботы бросая на постель, возвращались с гремящей каталкой в коридор и везли следующего. Работа была неспешная, но и пауз они не делали, заполняя спальню постояльцами.

Принц на Мякиша никакого внимания не обратил, скользнул взглядом мимо, и всё. Жизнь у застрявших – если он не врал, конечно, и не был таким же говорящим придатком интерната, как и Филат, – скучная.

Наконец погрузка закончилась, последним привезли Мишку. Принц с грохотом отволок каталку в коридор, потом спросил у командира ровным спокойным голосом:

– Без капельниц?

– Да, Алексей, сегодня без них. Пусть так лежат.

Филат ушёл, прикрыв за собой дверь, а Принц уселся на свою кровать, подтянул под себя ноги, устраиваясь по-турецки.

– Тебе, Антон, туалет мыть. Сегодня твоя очередь.

– У меня есть идеи получше.

– Здесь нет никого, кому важны твои идеи. Тряпка и швабра там в углу, за перегородкой, воду можешь брать из умывальника, только отмой его потом.

– Спешу и падаю, – рассмеялся Мякиш. Ему стало окончательно легко и свободно. – Разбуди лучше Мишку.

– Сегодня не его очередь, – возразил, не поняв, Принц.

– Да иди ты на хрен со своим сортиром! – заорал Антон, не боясь никого разбудить. – Мы уходим. Сейчас же. Мы втроём. А остальные могут здесь сидеть сколько влезет, слушать чепуху, рисовать деньги и впадать в транс каждый вечер!

Принц пожал плечами, неуклюже поднялся и подошёл к спящему Мишке. С трудом, но растолкал его, заставил сесть. Тот сонно хлопал глазами и недоумённо оглядывался:

– А? Чего? Утро уже, что ли? Или я опять… под себя?

– Нет, нормально всё. – Принц застыл рядом с его кроватью, как непрошенный часовой. – Ночь. Плакса сказать что-то хочет.

– Во-первых, не Плакса, а Антон. Можно Мякиш. И никаких больше вариантов. А во-вторых… Мы сейчас идём во двор и перелезаем через Ворота. Возражения не принимаются.

Мишка окончательно проснулся, потёр кулаками глаза.

– Не-е-е, – протянул он. – Я не пойду. Никто нас не пустит туда, а помирать… Я ж только вернулся. Да и больно это. Ты, Мякиш, сам попробуй сдохнуть и вернуться, а потом предлагай. Так что так.

Он плюхнулся обратно в койку, скрипнув продавленной сеткой, и немедля закрыл глаза, показывая всем видом, что решительно против. Антон посмотрел на него, но промолчал. Надежда его уговорить была небольшая, но была. А так пусть сам решает. Его, Мякиша, собственная задача не в этом.

– Тогда мы пойдём вдвоём. Ясно, Принц? Застрявший ты, сплющенный или вовсе поехавший – меня не волнует. Я тебя вытащу.

Алексей отошёл наконец от Мишки и сказал:

– Оно тебе надо?

– Надо. Долго рассказывать, но надо.

– У меня сил нет. Ни на что нет сил.

– С собаками я справлюсь, на Ворота залезем. Я днём там всё рассчитал.

Принц пожал плечами. И у самого Мякиша уверенности в счастливом исходе было не сказать, чтобы много, а уж потухшие глаза напарника и вовсе подрывали настрой. Но – надо. Именно, что надо, иначе детские беды так и останутся узлами, кармическими опухолями, куда бы Мякиш дальше ни пошёл и что бы там ни сделал.

– Алексей… Ты должен постараться.

– Да я пойду, пойду. Пусть ты лучше сразу убедишься, что ничего не выйдет. Только вот одна просьба…

– Излагай.

– Туалет вымой заранее, а то потом времени не будет.

Мякиш разозлился. Ему хотелось орать, хотелось ударить этого, несомненно, умного человека с потухшим взглядом, встряхнуть, заставить жить дальше. Хотелось оборвать с него невидимые зелёные нити водорослей, чтобы он захлопнул рот и перестал быть винтиком интерната.

– Этого вообще не будет, – ответил он веско и снова удивился, как взросло звучит голос.

Мишка всхрапнул. То ли и правда сразу выключился, то ли показывал, что шумный разговор ему мешает. Весь остальной отряд спал беззвучно, как младенцы, только иногда посапывая и чмокая губами.

– Пойдём, – определился наконец Мякиш и встал. Разговор ему надоел. Принц снова пожал плечами и присоединился к нему, сбоку и чуть позади.

– Бог ты мой, – вздохнул на ходу Алексей. – Да какое тебе до меня дело?

– Какое? Мне кажется, твоя ошибка, что ты один.

– Я и есть один. Остальные погибли.

– Потом расскажешь, Принц. Там, за Воротами. А я послушаю и посочувствую. Сперва нужно побеждать, а уже потом говорить.

Когда они вышли, тихо притворив дверь, остальной отряд разом проснулся. Теперь зрелище было ещё страшнее, чем повальный лекарственный сон: полтора десятка человек лежали со спокойными умиротворёнными лицами, но при этом смотрели широко раскрытыми глазами в мерцающий серой зеленью потолок. Застыли. Словно ждали чего-то: команды, утра, смерти.

Впрочем, смотреть на них было некому, а никакая команда так и не прозвучала.

В животе у Мякиша бурчало от голода, зато он был бодр. Спать совершенно не хотелось. Вдвоём они прошли коридором, потолок которого местами совершенно погас, а углы между полом и стенами зарос ясно видимыми клочьями паутины, которую шевелил незаметный вроде бы ветерок. Спустились по лестнице: здесь тлен и запустение стали ещё заметнее – в ковровой дорожке виднелись протёртые от старости дыры, части бронзовых прутьев не хватало, а остальные вовсе не блестели начищенными боками. Захватанные, липкие на вид перила казались противными на вид, касаться их не хотелось.

Амальгаму зеркал внизу затянула патина, теперь отражения в них жили какой-то своей жизнью, то показывая части реальности – если всё вокруг вообще была какая-то реальность – то рисуя абстрактные картины из перекрещенных линий, скопища точек и размазанных чужих лиц. Всё это шевелилось и плыло там, внутри стёкол, позади них.

– Скоро всё рухнет, – прошептал Мякиш.

– Не думаю. Просто ты вернёшься после смерти, а всё оживёт следом.

Двери в темноту двора были открыты настежь, как и всегда. Где-то в глубине сада цокали когти сторожевых собак, тихо-тихо, на самом крае слышимости повис звук текущей воды. Ни птиц, ни насекомых, ничего живого.

Антон вышел из дверей и остановился. Далёкие пятна фонарей не освещали ничего, кроме самих себя. Звук собачьих шагов стал громче, зверей было много.

– Они вообще живые?

Принц стоял рядом. Когда Мякиш спросил, повернул голову и печально посмотрел в лицо.

– Они тоже часть интерната. Ты просто никак не позволяешь себе понять, куда попал. Нельзя победить то, чего не понимаешь.

– Да ну, брось! Запросто можно. А познание подождёт.

Антон глянул вверх. Луны сейчас не видно, жаль, придётся бежать в темноте. Еле заметное окошко, прорезанное невесть в чём, светилось высоко справа, если смотреть на Ворота. Сами они, как и стена, еле угадывались в путанице деревьев, темноте двора и неясных скачущих тенях.

– Раз, два, три! – приговаривал он, доставая пистолеты. Снял предохранители, оттянул затворные рамы, дослав патроны в патронники, взвёл курки. Приятная тяжесть оружия оттягивала руки, но добавляла уверенности. Единственное, что было откровенно плохо – темнота. Тут не только собаки подберутся незамеченными, но и, пожалуй что, пара бегемотов. Если у интерната есть такие в запасе.

А что, если?.. Ведь они же зачем-то в кармане. Неловко схватив правой рукой обе рукоятки пистолетов, Мякиш сунул левую в карман и выудил розовые очки, напялил их на нос, заправляя заушины. На правое ухо получалось очень неудобно, пришлось помочь себе плечом, но справился.

Двор превратился в компьютерную симуляцию из старых-старых игрушек, когда прорисовка отсутствовала, а все предметы удивляли условностью наподобие детских рисунков. Зато всё видно! Угловатые комки собак – вон они, штук пять уже целеустремлённо приближаются, палочки-деревья, фонари и чаша фонтана. И стена с Воротами как на ладони.

– Не отставай! – крикнул Антон и побежал к цели. Пистолеты он поднял и развернул стволы в стороны, так что казался непобедимым героем боевиков. Однако, вокруг было не кино.

Что угодно, но никак не фильм, где герой просто не может проиграть.

Принц бежал сзади, сразу отстав, надсадно хрипел, но бежал, хромая и спотыкаясь. Пятёрка собак беззвучно, не лая и даже не ворча предупредительно, как умеют эти звери, сомкнулась в полукольцо, преграждая им дорогу.

Бом-м! Дзинь. Выстрел из правого ствола, падение гильзы на покрытую дробленым камнем дорожку. Бом-м! Бом-м! Бом-м! Сразу три выстрела из левого. Шум стрельбы и клацанье затвора, послушно досылающего патроны, дальше забивало тонкий звон от разлетающихся гильз.

Как Мякиш умудрялся попадать в темноте, он не смог бы объяснить не только кому другому, но и самому себе. Однако, факт: три угловатых, каких-то слишком чёрных тела уже лежали, не дёргаясь, ещё одна тварь заметно припадала на левую переднюю лапу.

– Вот так, – выдохнул Мякиш. – И только так.

Принц сзади рухнул на дорожку и закричал.

– Я ногу… Ногу подвернул! Беги один.

Антон зарычал от злости, но повернул назад. Пара оставшихся собак догоняла его, а следом выскочил из-за деревьев ещё десяток.

– Один уходи. Один… – проскулил Принц, лёжа на земле и неловко ощупывая лодыжку правой ноги. – И так удивительно, что кто-то помог. Я привык к предательству.

8

– Давай-ка вставай, Алексей! – рявкнул Мякиш. – Надо идти! Тебе и мне – надо идти.

В призрачной картине мира, созданной розовыми очками, тело Принца было тоже условным рисунком: ручки, ножки, огуречек. На одной из ног-палочек светилось неприятное красное пятно, словно некто невидимый навёл туда лазерный прицел и теперь раздумывал: стрелять или не стоит. Мишень – или ну его?

Мякиш наклонился и ткнул горячим после выстрелом, воняющим порохом стволом пистолета в эту красную точку. Почему-то никаких сомнений в том, что он делает, не существовало.

– Ай! – вскрикнул Принц. Потом замолчал. В визоре Антона точка на ноге друга – да, он мог звать его так, несмотря ни на что – погасла.

– Всё, хватит! Вставай! – гаркнул Мякиш, оборачиваясь к собакам. Он был уверен, что Алексей поднимется. Почему-то он сейчас верил в силу своего убеждения – скажи ему такое раньше, рассмеялся бы. Какой из него лидер, к чертям собачьим?!

Бом-м! Бом-м! Левый и правый стволы выплюнули по куску смерти для этих странных молчаливых животных. Да, два попадания. Но надо было бежать, иначе разорвут на месте. Принц действительно вскочил на ноги, сопел у него за спиной, шуршал гравием под ногами.

– Чуть правее и – бегом! – заорал Антон, снова стреляя.

И они рванули на рекорд, проскочив в ещё не замкнувшееся полукольцо сторожевых тварей, петляя между деревьями, обходя чашу фонтана справа почти впритирку. Со всего двора – а в очках это было видно особенно отчётливо – к ним стекались уже совершенно бесчисленные легионы собак, словно появляясь из воздуха и темноты, коротко отряхиваясь и сразу преследуя.

Выстрелы гремели один за другим, Мякиш оборачивался на бегу и палил, палил, уничтожая врага. Очки служили прекрасным прицелом в темени двора. Но собак было слишком много, они преследовали уже сплошной чёрной лавиной, покрывая землю и дорожки сплошным шевелящимся ковром.

Бом-м! Тр-р-с.

Антон на бегу выщелкнул пустой магазин, уронил под ноги, вставил, достав из кармана, запасной. Руки словно жили своей жизнью, не отвлекая от главного – стремительного движения вперёд. Принц, за которого он боялся куда больше, чем за себя, на удивление не отставал, хотя ему приходилось сложнее – нестись по парку в полной темноте, ничего не видя, занятие не из простых.

Фигуры по краю чаши фонтана зашевелились. Сперва Мякиш решил, что это ему показалось в горячке побега, но нет – он уже отчётливо рассмотрел, что гипсовые истуканы один за другим спрыгивали с круглого пьедестала и присоединялись к погоне. Они были медлительными, заметно отставая от собак, но тоже представляли нешуточную угрозу. Если эдакое чудище метра два с половиной в высоту хотя бы просто упадёт на пути, уже можно споткнуться и переломать ноги, а если ещё и схватит…

На самом деле, думать было некогда. Патроны кончились и во втором пистолете, Мякиш обернулся и бросил его в ближайшую к ним гипсовую статую, шедшую следом механической походкой на негнущихся ногах. Металл встретился с гипсом, но большого урона не причинил: пистолет отбил кусок твёрдой плоти и канул где-то в темноте газона.

– К Воротам! Давай прямо к середине! – прохрипел он. Голос прозвучал негромко, дыхание уже сбилось от бега, но Принц его услышал, кивнул на ходу.

Свора собак неслась следом, среди неё шагали – заразы, они тоже ускоряются! – белые величавые фигуры. А до Ворот ещё метров пятьдесят. Уже сорок. Уже…

– Стоять! – с неповторимой полицейской интонацией вдруг прогудел кто-то на весь двор. Бедняга Алексей, привыкший слушаться команд, запнулся на бегу и едва не упал снова, но Мякиш схватил его за руку и почти волоком потащил за собой.

– Не слушай! Беги!

– Вам не пройти! – крикнул тот же голос: громкий, будто через рупор. Антон скорее почувствовал, чем узнал его – Филат. Точно он.

Матовая стена уже закрывала полнеба, Ворота были прямо перед ними: высоченные, непробиваемые, покрытые сложным узором, который рассмотреть в темноте было невозможно. Очки упрощали картинку, поэтому в изучении сложных объектов помогали мало. Да и на кой чёрт сейчас изучать что-то! Вон над монолитной поверхностью кованая фигурная решётка: сперва за нижний завиток, подтянуться, потом пролезть по чему-то, напоминающему ствол гигантского металлического цветка, забраться на распустившиеся лепестки.

– Принц, лезь! – рванул он друга за руку, словно выстрелил им в Ворота огромной пращой. – Цепляйся за прутья и лезь!

Алексей едва не врезался головой в Ворота, но успел выставить перед собой руки. Схватился как раз за тот удобный стартовый узор и начал взбираться наверх, неожиданно ловко подтягивая тщедушное тело.

Мякиш кивнул и обернулся к настигающим его врагам. Картинка в очках становилась всё сложнее, словно разработчик компьютерной реальности вышел из запоя, выключил любимый «Аукцион» и впервые за месяц побрился. В общем, взялся за ум: собаки были теперь прорисованы во всей красе доберманов-переростков, на статуях можно различить все детали одежды, каждую трещину и скол, а Филат…

– Вам не пройти! – вновь гаркнул командир отряда, приближаясь огромными кенгуриными прыжками, теперь уже вовсе не маскируясь под обычного человека. Руки у него вытянулись, он помогал себе, отталкиваясь от земли растопыренными длинными пальцами, голова словно сплющилась, растекаясь вниз к толстой шее, а лицо исказилось до неузнаваемости. И всё-таки это был именно он.

– Поглядим, – с насмешкой ответил Мякиш. Страха не было, злости тоже, всё его существо стало единым целым, в котором – чтобы пробить брешь – требовалось теперь нечто большее, чем свора чудовищ во главе с выдуманным командиром.

Перед глазами внезапно зарябило подобно помехам на мониторе, изображение дёргалось и расплывалось, двоилось. Он одновременно видел собак, статуи и прыжки приближающегося Филата, в котором осталось уже довольно мало человеческого, и – пустой двор с мирно белеющей чашей фонтана, деревьями и фонарями.

Реальность пыталась обмануть Антона, прикидываясь нереальностью, и наоборот.

Непонятно откуда зазвенели колокола, слишком громко, слишком навязчиво. Из темноты послышались нетрезвые голоса, кажется, кто-то норовил произнести тост, но сбивался на сложной вязи деепричастных оборотов, звенела посуда, томный женский голос затянул «Полюшко-поле», всхлипывая и прерываясь. Мамин голос позвал: «Домой, Тошка! На улице уже темно, пора смотреть «Спокойной ночи» и спать, спать…».

Раздался из ниоткуда гадкий смешок и чей-то ломающийся подростковый голос, совсем юный, но уже бесконечно порочный, заявил:

– Антон-гондон!

То ли это был Боня, то ли кто-то другой оттуда, из его настоящего детства. Хватало и там питекантропов.

– Молодой человек! Я – последняя буква алфавита.

Это уже кто-то из учителей. Потом раздался свисток, сперва резкий, потом перешедший в затейливую трель. Звуки собачьего лая, тревожного гудения поездов, клаксоны автомобилей и обрывок парадного марша смешались в какофонию, слились, били по ушам и мешали сосредоточиться. Видимо, интернат продолжал сопротивляться их побегу, на этот раз на ментальном уровне, раз уж грубая сила проигрывала.

Антон тряхнул головой, прогоняя наваждение, поднял пистолет и выстрелил в командира отряда. Тот как раз прыгнул очередной раз, а передовые собаки были уже под ногами Мякиша, одна из них схватила его за ногу, легко прокусив ботинок. Но боли не чувствовалось.

Картинка замерцала, сливая оба варианта того, что он видел, воедино, и застыла, мелко дрожа, как поставленный на паузу старинный видеомагнитофон. Адская смесь посторонних звуков затихла окончательно.

– Вот дрянь, – с чувством сказал Антон и выдернул ногу из чужих зубов. Получилось удивительно легко, как достать нож из совершенно растаявшего бруска масла. – Принц, ты там как?

– Почти наверху! – донеслось с неба. – Руки только устали, и не видно ничего, а так лезу.

– Вот и молодчина. Я тебя скоро догоню.

В глазах рябило. Антон сдёрнул очки и сунул их в карман: на таком расстоянии и без них промахнуться будет сложно. Филат медленно опустился на землю, пошевелился. Его движения становились всё быстрее и быстрее, а вслед за ним оживали статуи и собаки. Одна из тварей снова попыталась ухватить Мякиша за ногу, но уже выше, за бедро. Он выстрелил, уложил её на месте и тут же пожалел об этом: центром всего был Филат, если тормозить его – убить, конечно, нереально, – то и остальные резко теряют прыть, впадая в некое подобие забытья. А он на собак отвлекается…

Бом-м! Увы, но мимо. И промахнуться невозможно, но и без очков – всё-таки не то.

Командир снова прыгнул вперёд, от него до Ворот оставалось всего-то метров пять. Уже когда он был в воздухе, неимоверно длинные руки растопырились, будто обнимая землю под собой, а вся та масса сторожевых тварей и статуй, что оказалась прямо под ним, мутным потоком втянулась в Филата, придавая ему объёма и массы. Он, словно магнит, стал облеплен слоем чужой плоти. Из раздувшегося тела, потерявшего всякое сравнение с человеческим, во все стороны торчали лапы, щерились разинутые пасти, торчали головы статуй, руки, ступни, детали одежды. Всё это вместе бурлило прямо в полёте, принимая какую-то новую, не похожую на исходные, форму. Командир раздулся, как шар, потом во все стороны выстрелили тонкие острые иглы, пронзая всё на своём пути.

Слева и справа Мякиша с глухим стуком они ударились в Ворота, но пробить не смогли. А ему то ли просто повезло, то ли некая сила хранила для будущих неприятностей – не могло же всё закончиться так просто.

Он поднял ствол пистолета и начал всаживать пули одну за другой в самый центр шевелящейся, плюющей иглами вновь и вновь массы. Далеко позади Филата мрачная громада интерната дрогнула, начала ходить волнами, будто подёрнутая дымкой раскалённого воздуха.

– Сдохни! – крикнул Антон. Пистолет выстрелил последний раз и замер в руке, откатив назад затворную раму. В наступившей оглушительной тишине последняя гильза угодила в Ворота за спиной и звякнула о металл ковки.

Интернат тоже замер прямо посередине конвульсий. Теперь на изломанной, словно силуэт далёких гор, крыше вряд ли кто-нибудь сможет любоваться ночным небом и лазурным лучом, исходящим из земли вертикально вверх далеко-далеко отсюда.

Да и ладно: им-то пора дальше, не время для воспоминаний.

Мякиш бросил под ноги разряженный пистолет, нисколько не заботясь о его судьбе. Оружия больше не было. Всё, что у них с Принцем оставалось – скорость и шанс перебраться через Ворота, так или иначе. Он обернулся, нащупал прутья кованого узора и полез вверх, то прижимаясь к неровной, испещрённой впадинами поверхности, то наоборот отклоняясь, поглядывая на очередное место для хватки. Подтягивался, царапался, матерился вполголоса, но всё-таки забирался выше и выше.

Уже почти у края обернулся и сплюнул от досады: бестиарий оживал. Сперва медленно, подёргиваясь и безвольно двигаясь то тут, то там, потом всё быстрее. Собаки в ярости подпрыгивали почти на два метра, но срывались вниз, статуи были медлительнее, но опаснее – они лезли. Счастье ещё, что Принц уже наверху, а самому Антону оставалось чуть-чуть. Раздувшийся шар Филата колыхался в воздухе, впитывая в себя остатки съеденной плоти, становился неровным, то выпячивая непонятные желваки, выталкивая их изнутри, то всасывая до появления тёмных провалов.

– Хватайся! – протягивая руку, сказал Принц. Он стоял на коленях на Воротах, наклоняясь к Антону. По обе стороны от цели их побега темнели мрачные башни, где днём стояли охранники. В темноте угадывались длинные стволы оружия, щиты с какими-то прорезями, непонятного назначения длинные балки и решётки, но непосредственно часовых сейчас там не было.

Мякиш схватился за протянутую руку, оттолкнулся ногами от последнего завитка и выбросил тело наверх.

– Спасибо, Алёшка!

Принц удивлённо поднял брови, но промолчал. Сейчас он не был похож на себя: вечно аккуратно причёсанного, совершенно спокойного и холодного в общении маленького старичка. Алексей раскраснелся, форма была измазана ржавчиной, волосы растрепались.

– Не за что, Тошка! Тебе… спасибо. Я никогда бы сюда не выбрался один.

Ворота оказались толщиной сантиметров сорок. По ту сторону, где остался интернат, ещё можно что-то рассмотреть, а вот по другую клубилась совершенно непроглядная тьма, плотная, как занавес, ровная и неподвижная.

– А слезать как? – почесал щёку Принц. – Не видно же ни клепа.

– Думаю, надо прыгать. Возьмёмся за руки, куда-нибудь да свалимся. Главное ты понимаешь? Самое главное? Никакой ты не застрявший, просто неправильно всё делал до этого. Один. А когда вместе – всё получилось!

Мякиш был счастлив. Немного беспокоила темнота, в которую придётся окунуться, но ничего, ничего. По сравнению с уже пережитым – а у него от усталости подкашивались ноги, даже просто стоять было тяжело – дальше справятся. Как-нибудь. С Божьей помощью и чьей-то матерью, как у нас обычно и принято.

– Статуи близко, давай прыгать! – глянув вниз во двор, сказал Антон. – Лезут, уроды…

В этот момент гигантский шар, в который превратился Филат, лопнул, обдав друзей волной непередаваемого смрада и неприятным сухим жаром. Во все стороны полетели бесформенные ошмётки плоти, несколько кусков приземлились на верху Ворот, но в стороне от парней, ближе к левой башне. Они, будто живые, начали ползти друг к другу, сливаться, но пока не представляли никакой угрозы.

Антон взял Принца за руку и повернул лицом к темноте, уходящей от Ворот в другую сторону от двора.

– На счёт три. А там – будь что будет. Раз! Два!..

– Вам не уйти! – сказал Филат. Оказывается, он успел собраться из отдельных частей воедино, одним нечеловеческим движением подойти вплотную взяться обжигающе-холодными руками за плечи друзей. Мякиш почувствовал, как его прижимает чужая сила, заставляет расцепить пальцы с Принцем, развернуться и лезть обратно.

– Три! – сказал Алексей и сам вырвал руку из пальцев Мякиша, потом толкнул его локтем, резко, на пятках, поворачиваясь на месте, словно в фигуре странного танца лицом к Филату.

Не ожидавший толчка Антон сорвался вниз, падая боком, вовсе не так, как рассчитывал. Не так – и один. Краем глаза он неожиданно подробно, несмотря на темноту наверху и вокруг, увидел, что Принц сцепился с командиром отряда, мешая схватить его, Мякиша, за ногу. Движения их – да и его падение – были медленными-медленными, наподобие схватки под водой.

– По… – начал говорить Антон, падая в бездну в одиночестве.

Вместо двух сцепившихся фигур он видел теперь странную комнату без окон, скорее даже подвал, наполненный людьми. Осанистый господин с потухшим взглядом, недлинной бородой клинышком, одетый в старомодный военный мундир без погон и наград. Женщина с породистым нерусским лицом рядом. Четыре девушки, удивительно похожие между собой – сёстры? Ещё мужчины видом попроще первого и несомненная служанка, такое уж у неё было лицо, не ошибёшься. Истошно выли собаки, заглушая негромкую стрельбу. И сам Принц там, вон же он, вон! Его отбрасывают к стене выстрелы, расцветают на груди непрошенными цветами попадания пуль. Из стен летят целые пласты штукатурки, обнажая перекрестия дранки, падают на пол.

Страшная карма у людей, умирающих так. Нельзя, нельзя, нельзя!

–…че… – продолжил Мякиш в своём странном замедленном падении-полёте.

Теперь он видел вместо предыдущего берег моря, ярко освещённый солнцем. Детей у воды, будку на коротких сваях с заметной надписью СПАСАТЕЛЬ под плоской крышей. В волнах видно, как то выныривала, то снова тонула белобрысая девчачья головка, а к щиту, нелепо подпрыгивая, бежал голенастый неуклюжий подросток, чтобы сорвать спасательный круг и броситься навстречу своей смерти ради чужой жизни. Потом Антон увидел со стороны самого себя, вырывающего этот пенопластовый бублик из его рук. Даже, кажется, ударил Утёнка в лицо, чтобы не пустить в воду. И бросился в волны сам. Он успеет. Он отлично плавает, в отличие от.

А Уте ещё жить да жить, он этого достоин.

–…му?! – закончил Антон разорванное на части слово.

– Это твоя дорога. Иди. Я теперь смогу пройти следом, – в наступившей темноте и тишине посреди ничего сказал Алексей. – Одинокими и голыми приходим мы в этот мир, такими же и уходим, но между двумя точками всегда есть прямая. Нить порвана, смерть всегда – начало новой жизни.

Раздался громкий хлопок как от взрыва новогоднего фейерверка; застывшего посреди отсутствия реальности Мякиша перевернуло несколько раз, приложило о невидимые, но твёрдые поверхности, и выкинуло наконец за Ворота окончательно.

В густой ватной тьме перед глазами вспыхнул лазурный луч, немыслимо прекрасный и почему-то очень жуткий. По крайней мере, сам Антон смотрел на него с ужасом, чувствуя, что его недавно созданное – всего-то три дня! – новое тело растворяется в нигде. Остался один разум, которому сложно существовать самому по себе, без подходящего сосуда.

Последним видением был полный водой аквариум, тот самый, из детства, в котором весело плавали две золотые рыбки, иногда поднимая вверх головы и беззвучно открывая рты.

Кажется, они пели.

Или хотели есть.

Оппозиты

1

Окна были задёрнуты шторами – теми самыми, которые Мякиш помнил с юности: тёмно-коричневые полотнища, простреленные решётками тонких жёлтых линий. И светлыми квадратами кое-где, на удивление похожими на заплатки. Сквозь них пробивалось неутомимое летнее солнце.

Сам он лежал под толстым одеялом и бездумно смотрел на стену. Потом медленно повернул голову и уставился в потолок. И люстра до боли знакома: три рожка, тонкая ножка, уходящая в гипсовую нашлёпку на потолке.

Всё здесь было знакомо. И всего этого давным-давно нет. Он сам видел бульдозер, который пригнали сгрести обломки шлаковых стен. Сам видел развалины, торчащие переломанные рамы окон с остатками стёкол, спиленные под корень деревья в саду и разбитый экскаватором сарай возле калитки.

– Ага, очухался? – заглянула из кухни в открытую дверь бабулька. Маленькая, суетливая, в вечном цветном платочке. Мякиш её не узнал, хотя ожидал – раз уж всё так похоже – увидеть родную бабушку. И ничего, что её уж лет пятнадцать как нет, после пережитого в интернате ещё и не к тому будешь готов.

– Десима Павловна меня зовут, родной! Рабочая версия такая: собирал груши во дворе, упал с лестницы, временная амнезия. Сиречь потеря памяти. Для соседей и твоих ребят – самое то, а что неправда… Ну, так часто бывает. Соврёшь во благо, считай, не согрешил.

Теперь она стояла прямо перед кроватью, вытирая руки полотенцем. Была Десима Павловна до того домашняя, седенькая, уютная, что запаху пирожков Мякиш уже и не удивился. Конечно, кому бы их печь, как не ей.

– Зови меня бабушкой, чтобы людей не удивлять, – продолжила она, закинув полотенце на плечо. Хотя мы-то знаем, что никакие груши здесь ни при чём.

Она подмигнула Мякишу и ушла обратно. Уже с кухни донёсся голос:

– Туалет во дворе, у нас здесь без излишеств. Воду из колонки притащи, за калиткой налево через дорогу. Ну и вставай, вставай. Труба зовёт!

– Какая… труба? – с трудом спросил Антон. Язык не слушался, словно присох к нёбу, но он справился.

– Иерихонская, – немедля ответила Десима Павловна и заливисто, по-девчачьи, расхохоталась. Уточнять у неё что-то почему-то сразу расхотелось. Бабушка хлопнула какой-то крышкой, зазвенела посудой. Потом, видимо, включила радиоточку – проклятие Мякишевой юности. Пронзительный тенорок диктора немедля забубнил о подробностях строительства некой важной хреновины, перечисляя тонны бронзы и кубометры бетона, не забывая при этом восклицать: «Слава коронарху!». Работа сменных бригад, со слов радио, кипела, трудовые рекорды бились, окружной санитар был в восхищении, но что именно строили – понять не получалось.

И здесь всё то же, и здесь всё так же. Кстати говоря: а где это – здесь?

Похоже, пора вставать, ответы на некоторые вопросы лёжа найти невозможно.

Мякиш отбросил одеяло, потянулся и сел на постели, оглядывая комнату дальше. Да, всё на местах, это и есть его комната у бабушки Веры, где он прожил лет десять беспокойной юности. Надо полагать, неведомая сила, таскавшая его по странному миру, после Ворот привела Мякиша сюда. И здесь тоже что-то нужно… Что-то важно… От усилия вспомнить привычно разболелась голова, но, кроме узнавания комнаты, никаких идей.

Антон поднялся, подошёл к зеркалу – оно висело на месте, даже гвоздь, на котором держалась рама, его рук дело. В две тысячи первом? Втором? Да не важно.

На вид ему было двадцать с лишним. Лобастая голова молодого Наполеона стала ещё крупнее, прорезались почти взрослые скулы, на верхней губе ниточкой вились пошлые усики. Вот это сбрить первым делом, как ему в голову пришло отрастить эдакую пакость?!

– Давай, давай, Антошка! Толик звонил, спрашивал, не пришёл ли в себя, зайти должен скоро, – громко сказала бабушка с кухни, перекрикивая радио. – А ты тут в трусах сайгачишь.

Мякиш криво улыбнулся себе в зеркале, подтянул упомянутые трусы и побрёл к шкафу. Верхняя полка – свитера, зимние шапки и прочее тёплое, ниже – футболки, потом джинсы и шорты, совсем у пола – трусы с носками. Он мог забыть что угодно, но не это.

Так и оказалось. Достал по одной подходящие шмотки, зачем-то распахнул соседнюю дверцу с верхней одеждой. Первой же висела его кожанка, с которой Мякиш, казалось, безвозвратно расстался в тамбуре чёртова поезда. Точно, она – вон и длинная царапина от ножа этого… «спортсмена», чтоб ему в аду раскладушки не хватило.

Он бросил вещи на кровать: джинсы удачно, а вот футболка не долетела, мёртвой птицей упав на пол. Потом ощупал боковые карманы кожанки, нелепо вывернув ладони. Пусто. Пусто. Во внутреннем нашёлся билет на аттракционы и – вот как интересно! – те самые розовые очки, украденные в классе Филата.

Бросил добычу на кровать, сел и начал натягивать джинсы. Бог весть, что там за Толик, но встречать его почти голышом не стоило. На кухне противно затрещал телефон. Бабушка сняла трубку и начала журчать о чём-то неведомо с кем, время от времени прерываясь на проверку духовки, помешивание в кастрюлях и прочие житейские дела.

Очки Мякиш сунул в карман джинсов. Сперва хотел надеть, потом понял, что ему страшновато: мало ли что он увидит вместо благостной обстановки времён юности. А так всё его: скрипучая кровать, на которую частенько жаловались сменяющие друг друга дамы сердца, шкаф с одеждой, этажерка с книгами, низкая тумбочка с кассетником, зеркало, шторы, дверь в ещё одну комнату, давно служившую складом.

Очки припрятал. Билет? Билет туда же!

Во дворе – окна-то за шторами приоткрыты, жара! – хлопнула калитка. Чей-то силуэт проследовал мимо окошек, за ним второй, требовательно прожужжал входной звонок.

– Тошка, открой! – крикнула Десима Павловна.

– Хорошо… бабушка.

Мякиш уже оделся, провёл расчёской по голове пару раз. Нормально. Хоть на выставке показывай. Из радио теперь нёсся бодрый марш, поэтому на кухню и – через неё – на полутёмную, пахнущую мышами веранду Антон проскочил почти строевым шагом. Хотелось ещё откозырять кому-то, но к непокрытой голову руку-то не прикладывают.

– Здорово, разбойник! – поздоровался первый обладатель давешнего силуэта за окном, невысокий худощавый парень со стрижкой ёжиком. – Здрасьте, Десимпална!

– Заходи, заходи, Толик! Пирожки будешь?

Это, стало быть, Анатолий. Будем знать.

– Генка, по пирожкам? – обернулся тот к спутнику.

Геннадий? Тоже ничего сложного, запомним. Как крокодил из мультика.

– А чего ж… Ну это, можно бы. – Рассудительно молвил Генка, оказавшийся здоровенным парнем, повыше Мякиша и заметно шире в плечах. – Ожил, Тоха?

– Типа того. Да заходите, чего в дверях тереться.

– Ну так.

Антон мог поклясться, что с обоими давно и хорошо знаком, но при этом видел их впервые. Вот так оно бывает, одновременно. Воспоминания юности, никак не желавшие вернуться, накладывались на словно прочитанную ему вслух длинную и подробную местную биографию. Голова опять разболелась, он плюнул на сложные мысли, и пошёл к столу, где уже курился дымком кипяток в чашках с чаем, стояли сахарница и блюдца, а центральное, самое важное место, занимала гигантская тарелка с пирожками – овальными, с румяной корочкой, источавшими знакомый с детства аромат.

– Слева с вареньем, справа – яйцо и лук. Ешьте, ребята! – бабушка присела на табурет, сложила руки на колени и улыбнулась. – Прямо из печи всё.

Чай оказался горьким. Мякиш с лёгким недоумением отхлебнул ещё разок, пожал плечами и сыпанул сразу три ложки сахара, стараясь сделать напиток съедобным.

– Кушай, кушай, родной! Тебе после такой травмы надо отъедаться. Ишь учудил, с лестницы падать! Да я бы и сама эти груши собрала, не развалилась.

Толик закивал, пережёвывая пирожок. Генка веско сказал:

– Ну так.

А сам Антон оказался в полном недоумении: ладно, чай, после лошадиной дозы сахара стал более-менее нормальным, но и пирожки… Совершенно картонный, бумажный вкус, хотя горячие, и тесто на вид отличное, и начинка. Это же невкусно!

Бабушка Десима глянула на него и вновь подмигнула.

– Тошка, мы в центр собирались, пойдёшь? Вроде ты ничего, на вид нормальный, а как сам чувствуешь?

Толик дожевал, к нему вернулась прежняя неистребимая разговорчивость.

– Да вроде смогу…

– Не, но снулый ты какой-то! Ну ничего, прогуляемся, развеешься. А ты правда ничего не помнишь?

Мякиш задумался. Что им сказать, не правду же.

– Почему – ничего? Вот мы с тобой в седьмом классе с Пионерской горки на шинах катались, ты ещё шапку потерял. А тёть Зина тебя чуть из дома не выгнала.

Толик закивал, часто-часто, словно соглашался и соглашался без перерыва.

– Ну да, ну да! Мать – она такая. Вообще, она хорошая, но отчим сильно ругался, вот ей и пришлось. Хорошо, что помнишь!

Генка степенно допил чай, отнёс чашку к умывальнику, заслужив благодарный взгляд бабушка. Даже пару раз ткнул в длинный сосок, свисающий сверху из бака, оросил кривыми струйками посуду.

– Спасибо, Геннадий, вы настоящий джентльмен. Воды наберите перед уходом, старая я стала, вёдра-то таскать.

Мякиш поднялся было, но Толик его остановил:

– Сиди, сиди! Только выздоровел. Тебе нагрузки и ни к чему. А Генка у нас крепыш, что ему пара вёдер? Верно, Кочан?

Геннадий пожал богатырскими плечами, подхватил два пустых ведра из-под рукомойника и уверенно зашагал к выходу: чувствовалось, что не впервые. Даже на «кочана» не обиделся.

– А я пока остальное приберу. Сидите, сидите, Десимпална, за такие пирожки мы тут вам готовы капитальную уборку сделать. И сад вскопать.

– Это огороды копают, Анатолий, а за садом лучше ухаживать, – важно откликнулась старушка.

Мякиш сидел и слушал, пытаясь понять, что не так. Нормальное общение же, никаких тебе судаков и боней, но нечто выдавало искусственность, лёгкую театральность происходящего. Словно хорошие актёры разыгрывали несложную для них сценку по ролям. Или не в них дело?

Цвета и ароматы! Ну да, точно же! Всё слишком яркое, всё слишком пахучее. И звуки более резкие, пронзительные, чем должны быть. Как будто смотришь кино, снятое повёрнутым на психоделии режиссёром, да ещё и закинувшимся любимыми препаратами, а зритель тихо-тихо, но тоже съезжает по скользкой дорожке в подсознание творца фильма, размахивает руками, норовя зацепиться за реальность, но куда там!

– Я вот не пойму… – начал он было, но «бабушка» сверкнула глазами и перебила:

– Вечером поспрашиваешь! А пока – гулять. Тебе свежий воздух нужен.

Генка, без особой натуги несущий два уже полных ведра, согласно кивнул.

– Ну так. Воздух – первое дело.

Из бабушкиной половины – Мякиш вспомнил, что дом строили когда-то с прицелом на двух хозяев, только кухню раздели и пробей второй вход – неторопливо вышел кот, привлечённый суетой возле еды. Зверь этот вполне вписывался в происходящее: довольно крупный, но это бы и ладно, он был покрыт вместо шерсти мелкими чешуйками панциря. Эдакий броненосец южноамериканской пампы – но нет! Кот. И морда характерная, и лапы, вибриссы пучками, однако чешуя… То, что она была нежно-розового цвета с мелкой сеткой совершенно чёрных клеток, уже не имело особого значения.

Антон понял, что немного завис, разглядывая странное существо.

– Муиз! Вот ты где! – обрадовалась Десима Павловна. – Кис-кис-кис!

– Во-о-оу… – важно отозвался удивительный зверь. Потом обошёл всех, обнюхал ноги, потёрся о табурет Мякиша и лёг рядом, вытянув во всю длину хвост, похожий на редкостного вида змею.

Антон понял, что стоит выйти на улицу. И быстрее, пока ум за разум не зашёл окончательно, сдвинутый с места всем, что происходило после подъёма.

– Пойдём мы, наверное. – Он постарался не наступить на кота.

– Идите, ребятки, идите! – махнула сухой тонкой рукой бабушка. – Водичка у меня есть, а там и вязать сяду. Столько накопилось, а времени всё нет и нет. Идите.

Окрестности ничем Мякиша не удивили: всё те же давно знакомые домишки, узкие кривые переулки, стекающиеся к более-менее прямой центральной улице. Гаражей почему-то нет на привычных местах, вместо них или глухие простенки заборов, или сараи разной степени неказистости.

– Улица деяний генерал-аншефа, – с лёгким удивлением прочитал вслух он на табличке. Хоть убей, но он вырос на какой-то другой, с иным названием. Впрочем, после кота и удивляться уже нечему.

– Ну так. Хорошее название, – подтвердил Генка.

Шли они развёрнутой цепью, шагая прямо посередине улицы. Соседей почти не попадалось, но кого видели – с теми вежливо здоровались. Не шпана какая-нибудь, приличные люди. Время от времени попадались водоразборные колонки, красные, в форме буквы Г, на перекладину которых надо было нажимать, чтобы добыть воды. Толик возле одной остановился и попил, неловко изогнувшись и повернув голову, а рукой надавив на гусак.

Миновали небольшой магазинчик, повернули на уже нормальную улицу, широкую, с многоэтажками по одной стороне и унылыми складами по другой. Асфальт свежий, выбоин почти нет, не то, что на «улице деяний». Телефонная будка на углу, похожая на поставленную на попа клетку для большого животного, с выбитыми стёклами и погнутой, до конца не закрывающейся дверью.

Пока всё так. Но не так: Мякиш встрепенулся – впереди вместо длинной прямой дороги, уходящей в кольцо трассы между центром и Северным, находился явный спуск. А уже с этого места открывался вид на весь центр, и это точно не был его родной Руздаль, ничего похожего!

Они остановились на самом верху, пока Мякиш недоумённо оглядывался по сторонам. Перед ними была огромная чаша, куда и ныряла дорога, застроенная сперва такими же одноэтажными частными домиками, потом рядами пятиэтажных хрущёвок, а дальше, в самом центре, уже и вовсе дивными строениями. Он даже тайком протёр глаза, пытаясь понять, не чудится ли.

– Постоим пока здесь, Лерка просила подождать, – сказал Толик. – Мы ж не просто так лентяи и гуляки. Дело есть, важнейшее, дружище, дело.

Антон глянул на него искоса. Ну-ну, не просто так.

– Какое дело, Толян?

– Ты забыл?! А, ну да… Ничего, расскажем, покажем и введём в курс дела. Не переживай.

– Ну так, – лаконично подтвердил Геннадий.

Мякишу было не до переживаний. Он рассматривал город, центр, который лежал перед ним как на ладони. Бросалось в глаза почти полное отсутствие транспорта. Вообще никаких легковушек, автобусов и подобной привычной техники, только редкие и какие-то медлительные грузовики. А вот велосипедистов видно, эти есть.

Но машины, вернее, их отсутствие, это чепуха: здания, вот что притягивало внимание. Левее явно центральной площади, где виднелся совершенно циклопических размеров памятник кому-то на коне, торчал карандаш то ли административного, то ли банковского здания. Самый натуральный карандаш, с чернёной верхушкой, ясно видимыми гранями, вдоль одной из которых стекала цепочка окошек. С другой стороны виднелись коробка от торта с ясно различимой имитацией банта из алой ленты сверху; потом кубик великанских размеров, с точками на каждой из видимых сторон, словно кто-то играл в кости, бросил его, да и забыл. Песочные часы. Развёрнутая книга. Нечто, напоминающее воткнутый посреди застройки кинжал с витой рукоятью и короткой гардой. Ключ, торчащий боковой бородкой в сторону.

Дальше, за всей этой фантасмагорией, виднелась широкая полоса реки – вон как отсвечивает солнцем, слепит даже! – а уже за ней, в туманной дымке, ряды небоскрёбов, навевающие воспоминания об увиденном по телевизору Нью-Йорке.

Сколько Мякиш не всматривался, прищурившись, он не увидел ни одного моста. Странно как-то, словно за рекой лежала чужая враждебная страна, с которой и отношения поддерживать не стоило.

– А чего мостов нет? – не выдержал он.

Толик странно вздохнул, но промолчал. Геннадий почесал затылок и ожидаемо откликнулся в привычной манере:

– Ну так. Там же это…

Выяснить не удалось: за их спинами раздался смех, кто-то окликнул Толика. Генка сам развернулся и почему-то покраснел, будто от натуги. Такие большие крепкие ребята частенько небыстро думают, да и эмоции можно прочитать на лице без особых стараний.

– Толечка, хороший мой, давно ждёшь? Привет, пацаны! – всё это скороговоркой, от души обнимая на ходу Толяна и целуя в щёку, прощебетала высокая стройная барышня с развевающимися на ветру чёрными кудрями. – Это Маша, знакомьтесь! Мария, твой выход.

Мякиш повернулся и – пропал! А куда деваться: девушка его мечты, помноженная на гормональный шторм полноценных двадцати с небольшим лет. Так оно обычно и бывает. Ни слова ещё не сказано, но уже и говорить не о чем – только вперёд.

Лицо её, симпатичное, но не сказать, чтобы красивое, озаряла полуулыбка. Эдакая Джоконда руздальского издания, с широко распахнутыми зелёными глазами, точёной фигуркой, выделявшейся, между тем, немалым бюстом, и короткой стрижкой а-ля мальчик-симпатяга, выжженной краской в кипенно белый цвет. Ростом она заметно уступала подруге, но и ладно.

– Антон я, – неуверенно заявил Мякиш, словно сомневаясь: он ли это? Здесь ли? Не сон?

– Маша, – пожала ему руку девушка мечты. – Это ты с дуба рухнул?

Толик с Генкой заржали как кони, Лерка ухмыльнулась.

– Не с дуба, а с груши! – важно поправил её Антон. – Там висел плод познания, но я его раздавил при падении. Теперь всё, до следующего года буду безмозглым.

Теперь и Лерка не удержалась от хохота, а Маша смотрела одобрительно: мол, безмозглый, это ничего, есть же и другие достоинства.

Мякиш понял, что невольно расправил плечи, подавая себя с выгодной стороны, надулся, но не выдержал и рассмеялся.

– Это всё здорово, товарищи оппозиты, но нас ждёт важная встреча! – заявил Толик. – Не будем терять времени, нам пора в центр.

Оппо… кто?!

2

– Толик, ты вообще о чём? Кто такие эти… Оп-па, гоп-па?

– Дак это мы ж! Не, ну вообще всё забыл?! Хотя да, с пальмы падать – это вам не как-нибудь… Смотри, Антоха, у нас политический строй какой?

Мякиш задумался. Припомнил всю ту жижу, что нёс в интернате Филат, и неуверенно ответил:

– Эта… карантинная монархия.

Пока они разговаривали, Генка уже начал спускаться по дороге к центру, Лерка с Машей потянулись следом, ничего не оставалось, как тронуться с места.

– Молодец! Но это на государственном уровне. Незримые Санитары, вирусная полиция и вот это вот всё. А реально и на местах правят бабушки.

Антон аж споткнулся: тяжело шагать, глядя не под ноги, а на собеседника.

– Какие, блин, бабушки?!

– Всякие. Твоя вон Десима Павловна, она ж не только пирожки-груши-вязание, она ого-го! Глава квартальной пентаграммы и тайный советник префектуры. Это ни фига себе величина, Мякиш, поверь на слово.

Ничего больше и не оставалось. Поверил.

– Ну хорошо, бабушки… А мы-то при чём, пусть себе правят. Кстати, а дедушки куда делись?

– У дедушек возраст дожития меньше. Я уже ни одного не застал, – хмуро ответил Толик. – Дело не в дедушках, чего ты пристал? Дело во власти! Пора уже заявить о себе, изменить Славославию, приблизить её к это… Тьфу ты!

Он покопался в кармане и достал засаленную от долгого употребления книжечку в синей обложке. Полистал, нашёл, видимо, нужное место и с чувством зачитал вслух:

– Приблизить заскорузлое общество мезогинного консерватизма к многоцветным идеалам пост-феминизма, понял?

Шли они уже минут десять, а центр ближе не становился. Если только совсем немного, но такими темпами им ещё шагать и шагать. Толик спрятал методичку в карман и ласково погладил её через ткань штанов.

– Ничего не понял, но и ладно. Короче, вы собрались свергать бабушек?

– Так точно. Только не «вы», а «мы». Завтра их, потом Санитарию, а там и до коронарха дело дойдёт, – уверенно ответил Толик. – Но с умом надо всё делать, не как наивные предшественники. Этих вон по «красным зонам» развезли в грузовиках – и привет. А мы, оппозиты, поумнее будем. Нам политическая власть даром не нужна, вряд ли ты или я станем бабушками, сколько ни живи.

– Гм. Ну это да. А зачем тебе тогда оно надо?

Толик задумался, пошевелил губами, уставившись в небо, что-то формулируя про себя. Потом всё-таки изрёк:

– Надо! Мы здесь хрясть. Не… Жрать? Короче, передовой отряд сознательной молодёжи.

Марево, закрывающее часть города на другом берегу реки, сгустилось, небоскрёбы погрузились во мглу, навевающую мысли о скорой грозе. Тем более, что жара нарастала. Мякиш глянул в небо: как и над интернатом, оно не было однородным – будто прорезанное наискосок узкое длинное окошко с палящим солнцем и пронзительной синью, и мутно-серое всё остальное.

– Вы всё о политике, мальчики? – решила подождать их Лерка. Маша топала дальше, оглянулась на Антона, но звать не стала. Генка оторвался уже порядком, упрямо шагая по раскалённому асфальту и глядя только вперёд.

– Провожу начальное информирование, – как-то очень уж книжно откликнулся Толик. Мякишу опять показалось, что он очутился посреди чужой пьесы, где все выучили роли, кроме него.

– А пост-феминизм – это как? – на всякий случай уточнил он.

– Это сверкающее будущее человечества! – с энтузиазмом сказала Лерка. От неё пахло влажной юной свежестью, словно от куста сирени после дождя. – Обычный и радикальный феминизмы давно потеряли актуальность, превратившись в кормушку для толстожопых американских лесбиянок, поэтому пришёл новый этап борьбы женщин за свои права. Назад к естественному сексу, позволяющему занимать доминирующее положение в обществе, не вызывая противодействия в виде расцвета половых извращений.

– Мысль понятна, – ответил Мякиш. Он не был убеждён до конца, но, кажется, на политику ему было совершенно плевать в прошлой жизни. Уж в юности – точно. Однако, вот этот новый, непохожий сам на себя Руздаль, и эти новые двадцать лет стремительно затягивали его в какую-то подпольную группу.

Если очень честно, ему хотелось сейчас пару бутылок сухого вина и остаться наедине с Машей, а там уж как масть ляжет. По смутным воспоминаниям, масть должна была лечь правильно, а если добавить пузырёк «Мартини», то и превратиться в смутно вспоминаемую на утро оргию, когда мало что помнишь, но по юности лет ни за что не стыдно.

– Бедный Генка! – резко сменил тему Толик, пользуясь тем, что приятель его не услышит. – Он же в тебя безнадёжно влюблён, Валерия. Давно и взаправду.

– Думаешь, дать? – задумчиво ответила она. – Вообще, пост-феминизм вполне допускает…

– Я тебе дам! Догоню и ещё раз дам! – в шутку разозлился Толик. Лерка рванула вперёд, он побежал догонять. Они были здорово похожи на двух играющих котят, но люди часто ведут себя по-дурацки. И не только в двадцать лет.

Мякиш тем временем немного ускорился и поравнялся с Машей.

– Мария, а ты тоже – оппозит? – немного коряво спросил он. Прекрасное начало разговора. Хуже только поинтересоваться, девственница ли она.

Антон вздохнул, но слово не воробей, до Киева доведёт.

– Оппозитка уж тогда, – весело парировала девушка мечты. – Хороший феминитив на дороге не валяется.

Кстати, дорога почти миновала сады с видневшимися за деревьями домиками, и явно привела их в непосредственно город. Начались многоэтажки, запестрели вывески магазинов, возле огромной, с кранами на четыре стороны, водной колонки толпился народ, подставляя под струи банки и канистры. Жизнь не то, чтобы кипела, но проявляла себя. Пропыхтел грузовик, источая зловонные клубы горчичного цвета дыма, за ним вилась стайка велосипедистов.

– Да, прости… То есть тоже собираешься свергать бабушек?

– Если честно, это просто модная движуха. Власти, конечно, хочется, но никто нам её не отдаст. А если затеяться всерьёз, как думают Лерка с Толиком, то сперва придётся столкнуться с этими. – Она кивнула в сторону пары примечательных персонажей, не похожих ни на кого ранее.

Мякиш даже остановился, разглядывая идущую навстречу парочку: дюжую, почти двухметровую женщину в чёрной маске и еле поспешавшего за ней толстого кривоногого мужичка. Судя по одинаковой белой форме с заметными издалека синими крестами, они были явными служащими некой конторы. Но гораздо интереснее, что на обоих были очки с розовыми стёклами – прямоугольными, в массивных оправах, вовсе не того дизайна, что у него в кармане, но…

– Ох, а это кто?!

– Не смотри на них долго, – подтолкнула его испуганная Маша. – Они этого не любят. Это же Незримые Санитары. Видишь на поясе ампуломёты?

Антон хотел рассмеяться, но передумал. Мало ли как оно здесь устроено, могут и докопаться. Вид у парочки был властный, редкие прохожие почтительно уступали им дорогу, так что лучше послушаться старожила. Старожилку – наверное, так вернее.

– Не смотрю, не смотрю, – успокоил он девушку. И действительно отвернулся, не привлекая к себе внимания. Опять же само зрелище неприятное: стёкла настолько непрозрачные, что пара санитаров казалась роботами, медленно оглядывающими окрестности розовыми стеклянными камерами.

– Мария, а как ты относишься к прогулкам с малознакомым мужчиной по городу? У меня же амнезия, пора заново узнать, что здесь и как. С меня вино и разговоры ни о чём.

– Маша. Просто Маша. Когда меня называют Марией, я чувствую себя на десять лет старше. А ведь это плохо, это будет уже старость.

– Да? Гм. Извини… Ну так как?

– Положительно отношусь. Но вино лучше заменить вишнёвым ликёром, люблю сладкое.

Мякиш украдкой обернулся на прошедших мимо санитаров: кресты на спинах – тоже крупные и хорошо заметные издалека – были ярко-оранжевыми. Вот и понимай как знаешь, но что-то это ведь означало?

– Ликёр – это хорошо, – пробормотал он. – А где купить?

– В булочной, естественно. Совсем ты голову отбил, точно тебе говорю. После Второго Указа любимого коронарха, с целью введения потенциального противника в заблуждение, хлеб продают в аптеках, выпивку в булочной, а молочные продукты – в магазинах одежды. Как товары первой необходимости.

– Ага… А первый указ какой был?

– Ну ты чего, это же ещё в школе учат! Об отключении бытовых коммуникаций с целью предупреждения эпидемических заболеваний. Поэтому трубы и провода остались, радио в каждом доме, но воду набирают в колонках, а электричество дают раз в месяц, в День любимого генерал-аншефа.

– То есть коронарха?

– Не путай, сперва он был генерал-аншефом, а уже потом возглавил карантинную монархию с благословения тайных властелинов Большого Номинала.

– Но это один и тот же человек?

– Знаешь, лучше загляни в молитвомат, там тебе точнее ответят. Но я бы не советовала: говорят, не всех отпускают. Лишняя любознательность – статья двести восемьдесят вторая уголовного кодекса. Славься!

Последнее слово она неожиданно выкрикнула, да так, что он чуть не подпрыгнул от неожиданности. Голова у Мякиша шла кругом от избытка информации. Он понял, что всё здесь довольно сложно. Зато они нагнали Лерку с Толиком, а впереди, на углу, маячил поджидающий их всех безнадёжно влюбленный. Дома тем временем обступили их со всех сторон: строгие кирпичные пятиэтажки тянулись рядами, только из-за крыш местами торчали те самые странные здания – ключ, карандаш и прочее – раза в три выше жилых построек.

– Я бы в театр сходила, – мечтательно протянула Маша. – Там, конечно, никаких представлений нет, по семнадцатому указу, сплошные песни во славу Номинала, но красота-а-а! Один занавес чего стоит, расшитый стразиками.

– Сперва борьба, потом удовольствия! – назидательно сказал Толик. – Настоящий оппозит обязан участвовать в митингах и шествиях, отсидеть в клинике не менее двадцати лет, потерять зубы и волосы, немного свихнуться, быть отравленным «Старичком» и насильно анально вакцинирован. А уже потом, с чистой совестью, в театр.

Мякишу предлагаемая программа не понравилась. Судя по интернату, столь долгих лет жизни и здесь не предполагалось, должны быть Третьи Ворота или нечто подобное.

– А если в ходе испытаний ты того… помрёшь, то зачем боролся?

На самом деле, ответ на этот вопрос от набитого методичками Толика его мало интересовал, гораздо полезнее было бы узнать о перспективах после смерти: в интернате погибших заново привозил Харин, а здесь?

Генка, посапывая, шёл теперь рядом со всеми, улица резко свернула, потом уткнулась в площадь – не центральную, судя по карандашу, та была значительно левее, – но тоже довольно широкую. Посередине возвышался плохо отёсанный камень высотой с трёхэтажный дом, огороженный массивными цепями на столбиках и украшенный надраенной до блеска табличкой. Видно было плохо, но похоже, что там значилось единственное слово.

– Если я умру в борьбе, моя смерть послужит примером соратникам и укором палачам! – гордо ответил Толик.

– Тоже хлеб. Хотя и так себе… Чёрствый.

Подойдя чуть ближе, Мякиш смог прочитать написанное на табличке. ДЕДУШКАМ! Именно так и именно с восклицательным знаком. Поросший по бокам мхом камень не производил впечатления символа светлой памяти, глыба как глыба. И пара явно искусственных венков у постамента. Ещё одна пара санитаров осматривала всех проходящим мимо. Когда их взгляд упирался в кого-то из прохожих, те останавливались и совершали странное действие: сгибались под прямым углом, глядя себе под ноги, и вытягивали вперёд руки. Застывали в этой позе, до боли напоминая прыгунов в воду, потом разгибались и как ни в чём ни бывало шли дальше.

Толик скрипнул зубами, но поравнявшись с санитарами, сделал то же самое; остальные, включая чуть замешкавшегося Мякиша, повторили позу покорности. В чужой монастырь со своим самоваром не ездят, знаете ли, лучше уж так.

– Сатрапы и тираны! – прошипела Лерка, когда они отошли в сторону, направляясь ко входу в неприметный подвальчик одного из зданий возле площади. – Кровавые вирусные палачи!

Вывеска заведения гласила «Пожалуйте добровать!». И опять – Мякиш который раз удивился, но уже несильно – надпись на латинице, да ещё и с какой-то почти готической стилизацией, но – совершенно понятная лично ему без перевода.

Не самая странная загадка, но ведь тоже.

– Мы к Жене, – буркнул подпирающему открытую дверь подвальчика детине в белом фартуке, здорово испачканном бурыми пятнами.

– Пароль? – равнодушно уточнил тот.

– За наше и ваше.

– Идите уже. – Он отлип от двери, освобождая проход.

Подвальчик явно когда-то был кафе или даже маленьким рестораном, но с той поры миновало немало времени. Столы и стулья куда-то подевали, вместо рядов бутылок за длинной стойкой разноцветно блестели банки с краской, пузырьки растворителя и прочий москательный товар. Всё это великолепие освещалось стоявшими повсюду старинного вида подсвечниками, что делало подвальчик похожим на лавку средневекового алхимика.

Прямо на стойке, болтая ногами, сидел длинный нескладный человек, похожий на кузнечика переростка. Довольно уже пожилой, пузатый, с длинными усами и лысой головой, он глянул на цепочку вошедшей молодёжи и воскликнул:

– Есть ртутные термометры, ребята! Настоящие, с военных складов!

Генка вышел вперёд и мрачно сказал:

– Ну так. Нам бы Женю.

– Женю? Так Женя – это я, будем знакомы!

Он спрыгнул со стойки, оказавшись ростом с Генку, но каким-то слишком уж расхлябанным, не мощным на вид.

– За наше и ваше! – повторил пароль Толик, после чего нескладный Женя пожал каждому руку, повторяя своё имя. Мякиш не мог отделаться от мысли, что вместо руки ему сунули несвежую снулую рыбу, мокрую и холодную.

– Пришли влиться в ряды? – повторял хозяин лавки. – Годно, годно! Нам нужны свежие силы, молодая, хе-хе, кровушка. Программу борьбы все выучили? Молодцы, молодцы! Митингов и шествий пока не будет, но есть одна идея.

Он вдруг замер, повернулся, перегнувшись через стойку, и выудил банку краски. «Белила цинковые гуашевые» – прочитал в тусклом свечном мерцании Мякиш.

– Этим можно написать на пьедестале коронарху «Свобода, равенство, братство», – заявил Женя. – Если времени не хватит, напишите просто «Хуй». Это тоже послужит делу нашей общей борьбы против ига карантинной монархии.

Антон был убеждён, что подобные выходки послужат только причиной старательной работы дворников по очистке постамента и поискам олухов, испортивших городскую собственность, но вслух возражать не стал.

Толик с благоговением взял банку белил и прижал к себе, как давно потерянного брата. Лерка даже посмотрела на него с подозрительной ревностью.

– Вам, Геннадий, я бы посоветовал клей. Можно намазать стул вашей бабушки, можно попробовать приклеить друг к другу пару санитаров. Но это сложнее, конечно, и потребует большей твёрдости духа и силы самопожертвования. Справитесь?

Генка кивнул и получил несколько пузырьков канцелярского клея с длинными носиками.

– Для девочек… хм, а вот для вас толком ничего нет. Впрочем… Вы же пост-феминистки?

Лерка закивала уверенно, словно изображающий минет дятел, а вот Маша мотнула головой в сомнении.

– Есть помада, тени и тушь для ресниц. Всё производства подпольных мастерских Неславии, нашего, хе-хе, давнего политического противника. Используя это всё, вы подорвёте идеологию бабушек на корню. Пока они устанавливают строгий надзор за моральным обликом, вы ворвётесь с фланга, обольщая их внуков на корню. Триста вакционов за всё.

Девушки переглянулись. В здешней денежной системе Мякиш не разбирался, хотя рисовал портреты коронарха лично, но сумма была, судя по всему, запредельная.

– Мы лучше потом зайдём, – твёрдо ответила Маша. – Талоны на мыло продадим, тогда, возможно…

Антон сунул руку в карман джинсов, достал пару купюр. Десять и пятьдесят. При всём желании помочь в политической борьбе – особенно, Марии – денег явно не хватало. Впрочем, она и без макияжа лично ему казалась прекрасной.

– А вам, юноша? – повернулся к нему Женя. – Денежки у вас, я смотрю, есть. Так и отдайте их на дело сопротивления.

Мякиш решительно сунул купюры обратно и промолчал.

– Тогда идите, ребята, идите! Я пока вас перепишу для отчётности, а вы ступайте.

На улице Антон решительно взял Машу за руку, против чего она нисколько не возражала, и сказал всем сразу:

– У нас тут это… Небольшие дела вдвоём.

Лерка хихикнула. Геннадий с пузырьками клея в руках был похож на потерявшегося школьника, если бы не габариты и снова покрасневшее лицо при одном взгляде на свою недоступную любовь.

– Какие-то вы аполитичные, – с сомнением откликнулся Толик. – Подобралась парочка… Денег на борьбу им, видите ли, жалко. Краску брать не стал, а ведь мог бы!

– Я потом, – ответил Мякиш. – Вот освежу в памяти город, чтобы придумать, на чём написать про свободу и равенство – и тогда уже с дорогой душой. А приклеивать Десиму Павловну не стану, увольте. Люблю старушку.

Так и расстались: не в ссоре, но некотором напряжении. Впрочем, Антону было решительно плевать – жизнь прекрасна, погода отличная, а ликёр…

– Маш, сколько сейчас хороший ликёр стоит?

– Двадцать. Ну, если в парикмахерской, то двадцать пять.

…вот, на пару полноценных бутылок хватит. Хотя он бы и предпочёл сухое, но слово женщины – закон. В этом он был согласен с феминистками всех мастей и окрасов.

3

Центр Руздаля был совершенно не похож на родной город Мякиша. Улицы ещё более-менее угадывались на своих местах, хотя и не все, а вот здания… Он вертел головой, разглядывая дома, причудливые вывески на латинице – все до единой понятные, но всё же. Маша уверенно вела его сперва по центральному проспекту.

– Имени трёхсотлетия Коронарха? – удивился Антон. – Он что, вечный?!

– Тише, тише… Не шуми. Это просто дань традиции, так-то переименовали лет пять назад. По сто третьему указу.

– Слушай, Маша, а как ты всё это помнишь? Ну, номера указов, что и когда…

Девушка расцвела, словно услышала небывалый комплимент, провела рукой по ёжику крашеных волос, улыбнулась.

– Так я же студентка. Учусь на стряпчего, вот нас и заставляют наизусть учить всё это дело. А память у меня прекрасная.

Мякиш аж поперхнулся.

– На… стряпчего? Повара, что ли?

– Сам ты повар! – немедленно нахмурилась Маша. – Это… законник. Если запрещёнными словами говорить, – она оглянулась и перешла на шёпот, но рядом никого не было, – юрист это. По восемьсот третьему указу после обнуления велено перейти на исконные наименования профессий. Лерка вон – тупейный художник будущий.

– О, Господи! А это ещё что за зверь?

– Ну, людей стрижет. Парикмахер.

Антон кивнул. В каждой избушке свои погремушки, но здесь их было с избытком. Стряпчий, стряпчий… А, так «Три мушкетёра» же! Только там и видел такое словечко.

– А ты сам кем работаешь?

Это вот хороший вопрос. Вопрос на… как их бишь черт, местные фантики? на миллион вакционов. Он пытался вспомнить, кем работал, ещё со встречи с Хариным, но от мыслей только ломило голову, а в обрывках смутных озарений крутилось что-то… Нет, больно.

– Понятия не имею. Я же с груши упал, теперь всё придётся восстанавливать.

Не то, чтобы Машу устроил ответ, но другого – не было. Святая правда. С груши.

С проспекта неумирающего коронарха они свернули во дворы, где время от времени попадались вовсе уж неожиданные вывески на крошечных, занимавших одну-две бывшие квартиры на первых этажах, заведения.

– Гей-бар «Голубок»?! – поразился Антон. – Ничего себе у вас нравы.

– Там сейчас книжный, я иногда захожу за учебниками и сборниками указов. А так мало кто ходит, отпугивает название.

После квартала плотно стоящих пятиэтажек начался сквер, уступами спускающийся к реке. Мякиш помнил, что в его городе там, внизу, находилось водохранилище, но уточнять ничего не стал. Река так река.

Извилистая бетонная дорожка привела их на набережную: основательную, гранитную, надёжную как автомат Калашникова на вид. С неё временами к узкой полоске берега вдоль воды спускались ступени. Прошли немного правее, любуясь видом на небоскрёбы в мареве, как стало заметно темнее – солнце ушло из небесного окошка, оставив на своём месте чистое голубое небо. Зато стало не так жарко.

– Ух ты, а там что, пристань? – пригляделся Мякиш. Впереди и правда маячил небольшой кораблик, пришвартованный к берегу, на него от крошечного пятачка пристани вели перекинутые трапы. Цепочка людей медленно и – как ему показалось – довольно скованно поднималась на борт, сразу исчезая в скошенной назад огромной рубке, занимавшей почти весь верх судна. – Класс! Это же прогулочный катер, наверное? Поехали?

Маша резко остановилась, так что одним движением вырвала свои пальцы из руки Антона, беспечно шагавшего дальше, и с каким-то испугом сказала:

– Ты чего несёшь? Какой прогулочный катер?! Это же – Те, Кто. К ним даже подходить запрещено под страхом немедленной изоляции.

– По тыща двести стопятьсотому указу? – рассмеялся парень, но посерьёзнел. – Эй, ну ты чего так напряглась? Какие те, почему кто?

– Вот дурачок ты у меня. Это – уходящие. Чья жизнь здесь закончилась. Все там будем, но не по своей же воле!

– Погоди, погоди! То есть там, за рекой, Ворота?

– Не понимаю, о чём ты. Туда уходят, больше я не знаю.

– И в интернате ты тоже не была?

Маша надулась:

– Во-первых, интернат – запрещённое слово, надо говорить приютный дом. И вообще, я домашняя девочка, здесь родилась, здесь выросла. Ну ладно, не здесь, а в деревне, но ты ж не будешь называть «понаехавшей»?

– Нет, не буду. Всё нормально, это у меня… от потери памяти. Спрашиваю всякую чепуху.

Интересная получается история: то ли они все ничего не понимают, то ли он сам. Мякиш решил и дальше помалкивать, пока не разберётся. Хорошо, что Мария более-менее нормально относится к его вопросам, а спроси он нечто запретное у постороннего человека – так и в немедленную изоляцию угодить можно. Чем бы она ни была, звучит весьма стрёмно.

По набережной гуляли и ещё парочки, кроме них самих, но никто действительно не подходил ни к пристани, ни к угрюмой колонне пассажиров кораблика. Впрочем, последние почти все уже были на борту. Спорые матросы с грохотом убрали трап, судёнышко развернулось и отчалило. Мякиш увидел название, полустёртое, нанесённое когда-то через трафарет. «Скорлупа». Тоже ничего себе, могли бы и хлеще обозвать.

Звука двигателя не слышалось, но за кормой вспенился бурун, и «Скорлупа» шустро помчалась в сторону другого берега. Антон вдруг подумал: возможно, это и есть путь, дорога на следующий… как оно здесь называется? Этап, уровень – не суть важно.

– А что, если спуститься к реке? Что будет?

Маша покачала головой, в глазах застыло осуждение.

– Когда придёт пора, тебе скажут. Мне. Любому из нас. А пока ничего не получится.

– Да? Подожди меня, пожалуйста. – Мякиш сбежал вниз по ступенькам рядом с пятачком пристани. Гранит кончился, он ступил на мягкую песчаную полоску берега вдоль воды. Смело зашагал прямо к волнам, мягко и неторопливо лизавшим край земли. Прошёл с десяток шагов: ничего его не держало, не останавливало. Не было здесь башен у Ворот и хмурых пулемётчиков, даже собаки отсутствовали как класс – он мельком подумал, что не видел в городе ни единой собаки. Кошки были: и чудная, как у Десимы Павловны, и самые обычные мурлыки на улицах в центре, а вот лаять некому.

Ещё десяток шагов. До воды как было пару метров, так и оставалось. Он побежал. Сперва лёгкой трусцой, потом сжал зубы и резко прибавил скорости, выдёргивая ноги из песка, поднимая на бегу небольшие фонтанчики.

Пара метров до воды. Можно камень бросить, да что там! Если постараться – даже доплюнуть получится. А вот дойти никак. Он вспотел, словно промчался с километр, но вода всё так же оставалась недостижима. Мякиш остановился и оглянулся: Маша смотрела ему в затылок, лицо её оставалось серьёзным, а взгляд немного печальным, словно она разглядывала хорошего, но безнадёжно больного человека.

Пытаться дальше не стоило. Всё ясно. Либо он всё-таки застрял здесь, в Руздале, в своей юности, либо… Необходимо, чтобы что-то произошло.

Антон вернулся на набережную. Обратная дорога не заняла и минуты, как он уже стоял на граните, отряхивая испачканные песком кроссовки. Потопал, даже подпрыгнул и присоединился к Маше.

– Убедился?

– Да…

Разговор на этом бы и скис, очень уж тревожный вид был у девушки мечты, как появилось другое развлечение: вот от него уже никто не отворачивался, не делал вид, что не видит. Наоборот, парочки приветствовали явление смехом и выкриками. Вдоль набережной, катя перед собой детскую коляску с грубо намалёванной копилкой бежал забавный человечек, наряженный в зелёный костюм. Ботинки, носки и шапочка тоже были ярко-изумрудными, отчего бегущий походил на гнома.

– Эджайл! Эджайл! Седьмой уровень мудо! Ипотека и голубые фишки! – послышалось уже издали. – Коворкинг! Коливинг! Возрастающая волатильность!

Слова были напрочь непонятны, но будили в Мякише смутную тревогу. Где-то и когда-то он всё это слышал, ни к чему хорошему оно не привело.

– Что это за уродец, Маш?

– А-а-а! Так это Герка. Местный сумасшедший, не обижай его. Он и так застрявший, судьба наказала. Если будет что-нибудь предлагать, подыграй ему, не отказывайся. Мы все так делаем.

– Локдаун, локдаун! Делай селфи! Ретвитни экспириенс!

Антону мучительно захотелось дать человечку по шее, чтобы тот перешёл на более-менее понятную манеру выражаться, но пришлось пересилить себя и улыбаться. Мрачновато и криво, но тут уж не его вина.

– Качайте скиллы, скоро дедлайн! Изи лакшери! – завопил человечек и притормозил рядом с ними, громыхнув напоследок коляской. Её доверху наполняли стопки свежесобранных листьев, аккуратно перетянутые аптечными резинками. – Кредит на дожитие брать будете?

Лицо человечка оказалось вовсе не детским, как могло бы быть: рост-то карликовый. Нет, вполне себе взрослое, даже почти старческое, мучительно серьёзное, да ещё и украшенное криво сидящими очками в золотой оправе. Стёкла хотя бы не розовые, а совершенно обыкновенные, прозрачные.

– Хайпанёте на тренде? – поинтересовался пожилой гномик. – Крафтово будет.

Маша заметила, что её спутника городской сумасшедший раздражал, поэтому ответила сама, не дожидаясь, пока Мякиш – а он был к этому близок – не отвесил психу пинка.

– Давай, Герка, хайпанём. Без обеспечения.

Сумасшедший нахмурился, но потом начал копаться под пачками листьев в коляске и лицо его разгладилось.

– Вот тебе, – он протянул Марии кусок коры. – А вот тебе! – он сунул такой же в руки Мякиша, не успевшего отказаться. – Со страхованием жизни, зато платиновые! Хей-хо! Хей-хо!

Антон немедленно выкинул подарок в воду через парапет, но Герке это было уже неинтересно. Он и внимания не обратил.

– Коучи, коучи! Брейншторм! Пролонгация! – последнее словечко прозвучало как-то похотливо, словно гномик облизнулся, выкрикивая.

Коляска застучала по асфальту набережной, а псих помчался в поисках новых жертв его безумной деловой активности.

– А почему он – застрявший? – поинтересовался Мякиш.

– Ну, так вот.

Маше явно надоела прогулка, поэтому, дойдя до конца набережной, она свернула на тропинку вверх. Подъём был крутым, но недолгим, дальше уже опять показались дома с магазинами на первых этажах.

– Эх, а цирюльня закрыта. Пойдём в ногтевую студию, что ли.

Мякиша передёрнуло от последнего названия не хуже, чем от бессмысленного лопотания Герки. Представились некие средневековые ужасы, цепи, дыба и клещи для вырывания ногтей. На ногах.

На деле всё оказалось более мирно. Под вывеской «Ногтевая студия «Дендроморф» и портретом унылого носатого человечка таилась дверь в царство горячительных напитков. Несколько витрин могли предложить алчущим практически что угодно, немного смущали только надписи сверху, но и к ним можно было притерпеться. «Палёнка», «Пить можно, но дрянь», «Свекольные самогоны», «Моча молодого зайца», «Изжога и желчь». Маша равнодушно прошла к витрине с заголовком «Сладкая мерзость» и попросила продавщицу достать две бутылки вишневого ликёра. Та кивнула, смахнула протянутые Антоном полсотни вакционов в ящик стола и выдала два литровых флакона с ядовито-фиолетовым содержимым.

– Это вообще съедобно? – вполголоса поинтересовался Мякиш. Сдачи, похоже, можно не ждать. Маша кивнула, неожиданно споро открывая зубами бутылку – выкусила пластиковую пробку на раз и сплюнула её в ладонь, а сама припала к горлышку пугающе привычным жестом.

– Ыр-ыр-ыр! – ответила она, не переставая пить шумными крупными глотками. – Ом-ом-гыр!

С треть бутылки уже долой. Антон понял, что аккуратно споить девушку для попадания в койку не удастся, тут бы самому раньше не отключиться. Продавщица равнодушно смотрела сквозь них, за её спиной радиоточка ревела марш. Странно, здесь везде играло радио, тоже, наверное, обязали по указу номер сколько-то-там.

– Нормально! – оторвавшись, наконец, от горлышка, внятно ответила Маша. – Хлебани для аппетита.

Как и у бабушкиных пирожков, вкуса у ликёра не было: вода водой, без градусов и сахара, цвет только жуткий. В жаркую погоду можно и выпить, но не за такие деньги. А вот барышня заметно повеселела, раскраснелась, словно действительно приняла на свою немалую грудь горячительного.

– Пойдём уже, дай только заткну пробкой.

Дорога к постели, ещё несколько часов назад представлявшаяся Мякишу долгой, запутанной и интересной, как хорошая охота, приобретала прямоту упавшего на дорогу столба. Жаль, если и кульминация будет столь же скучной.

Общежитие, оказавшееся огромным зданием этажей в двадцать, находилось неподалёку. Отсюда, вероятно, и осведомлённость Маши об ассортименте винных лавок в окрестностях. По пути она ещё пару раз останавливалась, отпивала страшноватый на вид ликёр, поэтому ко входу приблизилась довольно нетвёрдо, напевая вполголоса:

– …в первый раз получил я свободу по указу от тридцать восьмого…

Автора песни Мякиш не знал, да и слышал её первый и – очень похоже – последний раз. Фиксация молодой стряпчей на указах немного пугала.

«Руздальский дом высших знаний и умений имени Всеблагого Коронарха» – осведомляла всех умеющих читать вывеска на входе. И чуть ниже мелкими буквами «Милостью бабушек Временный приют осенённых вниманием номер шесть». И отряд в интернате был шестой, и общага – вот тоже. Возможно, нечто важное для него это всё и означало, но Мякишу было лень ломать голову.

От парадного входа с раздвижными стеклянными дверями, которые по случаю вечного отсутствия электричества, Мякишу пришлось раздвинуть руками, умудряясь поддерживать в вертикальном положении качающуюся Машу, вглубь здания вёл широкий коридор. В конце его торчала будка вахтёра, из низко расположенного окошка которой торчало недовольное лицо носатого мужичка в годах.

– Шито, кито? – поинтересовался хранитель приюта.

– Поцелуева, двадцать седьмая клетка, минут третий этаж.

– Прахады.

Скрипнул разблокированный турникет, Антон почти протолкнул туда девушку мечты, потом пролез сам. За будкой обнаружились две лестницы: мраморная, сверкающая белизной и полированными перилами – вверх, и гораздо более простая, с горой окурков прямо на первых ступеньках – куда-то в темноту подвала.

– Нам небось туда? – махнул он рукой во тьму.

– А то! – пьяно улыбаясь и растягивая слова, подтвердила Маша. – Наверх – это для иноземных студентов. Только их давно нет, потому как по семьсот… Восемьсот… Вот ты меня напоил, искуситель, забыла я номер указа!

– Да и хрен с ним, – откликнулся Мякиш. Никуда идти с барышней уже не хотелось, но и отступать поздно. Да и шею она свернёт по дороге, что грустно.

Маша достала из сумочки, куда умудрилась впихнуть недопитую бутылку – полная так и оставалась у Антона за поясом, огарок свечи и спички, протянула всё кавалеру:

– Замы… Зажи… Чиркни, короч.

Он вздохнул, запалил свечку и крепко обнял Марию за талию, чтобы не упала. Можно было идти, но вот нужно ли?

Минус третий этаж находился вовсе уж в катакомбах, даже грубая бетонная лестница туда не вела, ступеньки сколотили из кривых досок и побросали на выкопанные в земле уступы. Соответственно выглядели и жители, белёсыми пятнами лиц плавающие в темноте, качающиеся в тенях от света огарка. Мякиш держался на твёрдом убеждении, что пьяных надо отводить до кровати во избежание травм, иначе давно бы уже стартовал вверх.

– Двадцать четыре. Двадцать шесть, – читал он на ходу числа на одинаковых фанерных дверях, проёмы которых попадались вдоль кривого коридора. – О, двадцать семь! Твоя?

Маша промычала что-то, вырвалась из рук и с силой толкнула дверь, едва не улетев следом. Потом вытянула пальцы, уцепила своего спутника и рванула его к себе.

– В эфире «Рабочий полдник», передаём песню по заказу простого руздальского абортмахера Пилипенко «Полюшко-поле», – из кромешной темноты рявкнуло радио. Мякиш споткнулся о гору каких-то тряпок, уронил немедля потухшую свечу и сам завалился вперёд в тёплое, прямо на жадно дышащую махровым перегаром девушку мечты. Слаженные женские грянули до боли знакомую песню, аранжированную ради разнообразия рокотом африканских барабанов, гулким, как дальний гром.

Грудь у Маши оказалась наощупь немаленькой, но при нажатии противно булькала и норовила выскользнуть в сторону из-под пальцев. Само проникновение в женские таинства Мякиша разочаровало: он просто ничего не чувствовал. Нечто сродни местной еде с выпивкой – тычешь, конечно, чем-то куда-то, но не испытываешь не то, что удовольствия – вообще ничего.

– Полюшко-поле… – постанывала девушка мечты и подмахивала в такт барабанам. – Давай, давай, давай, добрый молодец!

Она пьяно всхлипнула и зарычала низким страшным голосом, отчего в темноте можно было поседеть на месте. Антон хотел только одного: оказаться подальше отсюда. Прямо сейчас. Немедленно!

– А где бутылка? – спросила Маша, когда всё было торопливо и без наслаждения закончено. – Отдай ликёр, паскуда!

Но Мякиш уже нащупал дверь и вывалился в коридор, второпях натягивая штаны. Бутылку он бросил обратно в комнату, словно героический боец с танками на поле боя – гранату. Судя по отсутствию звона, куда-то она да попала, не разбилась.

И ладно. И – бегом!

4

Он ничего не видел. Темнота вокруг не была пустой, вытянутые в стороны руки иногда натыкались на земляные стены, осыпающиеся от резких толчков струйками сухого шуршания. Порой попадались гладкие участки фанеры – чьи-то двери. Мякишу становилось не по себе, что они откроются, а за ними… Не хотелось даже думать, что или кто там. Иногда где-то неподалёку бормотало, призывало, увещевало или пело радио, раздавалось шуршание, голоса, звуки торопливой животной любви.

Ему же ничего не хотелось – только вырваться из подвала общежития. Выйти на воздух. Вернуться к отдающим нереальностью слишком ярким краскам и незнакомому родному городу. Мякиш шёл и шёл, пробираясь через тьму.

– Эй, где выход? – закричал он кому-то: шаги были слышны рядом.

– Там же, где и вход, – ответил основательный, с ленцой, мужской голос. Обладатели таковых обычно выбирали новую машину не меньше года, холодильник взамен сломавшегося – квартал, а женились мгновенно и по залёту, о чём всю жизнь жалели.

– Не умничай! – разозлился Антон. Сейчас он почувствовал, что мерзкий ликёр всё же подействовал. Мякиш был заметно был пьян. – Лестница где?

Голос не откликнулся, шаги прекратились. С кем он вообще разговаривал?!

Минуты одна за другой срывались тяжёлыми, как дыхание, каплями и падали на лобастую голову Мякиша, но лестницы всё не было. Когда они шли сюда, коридор казался хоть и кривым, но ответвлений в стороны не имел. Значит, надо идти – в конце всё же будут ступеньки.

Внезапно он вспомнил часть реальной юности. Без напряжения и головной боли, просто фрагмент паззла сам выплыл из памяти и занял своё место. Это не первая и не последняя любовь, но они были вместе долго – года два. По меркам двадцати лет почти целая вечность.

Её звали… Впрочем, сейчас было не важно, как её звали. Антон даже рад оказался обойтись без имён, памяти тоже казалось, что так будет лучше.

Встреча была случайной, а расставание лёгким. Долгим, но правильным. Так ему тогда казалось, хотя это и оказалось ошибкой. Все же иногда ошибаются, жаль только – исправить потом ничего нельзя. Войти в одну реку… в одну женщину нельзя… В смысле, можно, но это будет другая река. И другая женщина.

Однажды они гуляли до ночи. В ночь. Во тьму. Уходили, когда стемнело, когда в соседней комнате общаги хрипел Шахрин, надорвавший горло внутри старенького двухкассетника, а вернулись уже под утро. Когда тишина.

Осень это была? Наверное, осень. Поздняя, как зародыш зимы.

Она обошла сомнительную лужу, а Мякиш пошёл прямо. Он в те времена часто ходил прямо, не обращая внимания на детали. Лужа оказалась по колено. Реальное болото, будь он чуть более пьяным и одиноким – там бы и остался. Через пару дней нашли бы с собаками, удивились и похоронили. Но нет: просто испачкался, ботинок не видно, половина джинсов – смесь глины и среднерусской ностальгии. Чёрт знает, зачем он туда вообще полез.

Она не смеялась. Даже взглядом – это ценно, немногим удаётся смотреть на грязного пьяного дурака и – не смеяться. Наверное, это любовь.

В душ пришлось лезть одетым. Куртку скинул, её были шансы отчистить, свитер, а остальное оставил. Терять было нечего. Мякиш уже всё потерял тогда, но ещё не знал. Просто стоял под струями горячей воды, смотрел, как в дыры в полу стекает мутный поток глины, река Квай не нашла там свой мост и вся улетела в канализацию. Чувствовал ли он себя Ипполитом? Да нет.

Никем он себя не чувствовал, просто смывал куски грязи с вьетнамских штанов, тихо матерился и хотел курить. Так постепенно и разделся. Разулся. Пахнущие водой поздней осени куски одежды вылетали из душа наружу, она собирала их и стирала уже мылом. Или порошком – Бог весть, он не интересовался, что у неё было под рукой. Ботинки сохли на батарее, двумя обломками кораблекрушения. Чёрные рифы на меху. А они… Они курили на ободранной кухне блока общаги, завернувшись в одеяла, встречали поздний рассвет. Такой же поздний, как осень. Такой же мокрый, как распятые на верёвках у плиты джинсы.

И знаете что? Антон был счастлив. Молод, глуп и счастлив. С тех пор осталась только глупость, поэтому, наверное, и вспомнилось. И они действительно были живы, по-настоящему, живы и счастливы.

Лестница попалась под ноги, когда он уже отчаялся её найти. Мякиш схватился за грязные перила рукой и побежал, отсчитывая этажи вверх. Минус два с половиной. Поворот. Минус полтора. Поворот, поворот, поворот.

Он налетел на запертую клетку турникета животом, едва не упал, перевалившись через него, но вахтёр сжалился и открыл путь на свободу. Уже в спину донёсся его голос, ехидный, но с ноткой сочувствия, спрятанного глубоко-глубоко в характерном акценте:

– Шито, не панравилась, да?

Мякиш мотнул головой и обеими руками отодвинул в сторону входную дверь, вырываясь на свободу. Его преследовало пакостное ощущение, что он вляпался в липкую ненужную грязь – не сейчас, с Машей, нет. Гораздо раньше и не здесь. Вляпался, а отмыться уже не сможет.

На пороге общежития едва не столкнулся со смутно знакомым парнем: низкий прыщавый лоб, сальные волосы, глуповатые глаза навыкате двумя стеклянными пуговицами. Рассматривать ни времени, ни желания не было, но… Не Боня ли это?

Бог с ним.

Долой.

Домой.

Хватит с него на сегодня!

Странноватый дом Десимы Павловны казался сейчас пределом мечтаний. Пусть не совсем тот самый, где он вырос, но роднее этого места не найти.

Мякиш остановился и перевёл дух. Заметно стемнело. В привычном окошке неба мерцали звёзды. Он обернулся: никакого двадцатиэтажного «приюта» за спиной не было: скромная общага, удивляющая разве что чёрными квадратами окон – всех до единого. Ну да, электричества же нет… Или там просто никто и не живёт?

Ноги сами понесли его по городу. Мякиш петлял, сворачивая не туда, упирался в тупики, заборы, закрытые ворота и длинные вереницы домов, казалось, сросшихся друг с другом, стоявших бесконечными стенами, ограждающими Руздаль от неведомого захватчика.

– Только сегодня и только у нас!

– Песни льда, пламени и мазутного дыма!

– Посетите наш театр!

– Стоять!!!

– Славься! Славься! Славься!

Он завернул за угол наконец-то кончившегося дома и влетел в толпу людей: до этого прохожие попадались редко. Вечерний народ волновался, норовил покинуть место действия и в массе своей выглядел несчастным. Цепочка санитаров в розовых очках перекрывала выход, действуя вежливо, но умело: по несколько человек сразу они подталкивали ко входу в странное круглое здание. Обратно уже никто не выходил. Мякиш замешкался, глянул наверх: точно, то самое массивное сооружение, похожее издалека на коробку от торта. С бантиком наверху.

– Ступайте, подданный! – подтолкнули его в спину, и Антон совершенно против своего желания оказался у входа в торт. Шедшие следом запихнули его внутрь.

Вестибюль оказался освещён мутными колбами наподобие огромных керосиновых ламп. Пламя дрожало, поэтому казалось, что людей здесь больше, чем на самом деле. Согнанные насильно посетители в основном помалкивали, только у широко распахнутых дверей в зрительный зал негромко переговаривались явно нетрезвые господа, храбрые от выпитого.

Под потолком что-то щёлкнуло, раздалось шипение, потом чей-то усталый голос сказал:

– Раз… Раз… Проверка связи.

Затем, наверное, с оттяжкой ударил ногтем по микрофону, отчего раздался грохот на весь вестибюль. Мякиш едва не присел от неожиданности.

– Сегодня в нашем театре лекция о вреде половой распущенности. Случайных людей здесь нет, поэтому прошу в зал. Сеанс продлится до утра.

Напоследок усталый зевнул прямо в микрофон. Усиленный стократно полустон, полуветер задрожал в воздухе, навевая не ужас, но какую-то совершенно кладбищенскую тоску.

До утра?! Антон не хотел идти на лекцию. Ему – впервые за весь этот длинный день в незнакомом Руздале – стало не страшно и не противно, а просто скучно. К тому же хотелось домой. Он уже понял, что прорываться обратно через вход бесполезно: санитары в массе своей ребята мощные, закинут обратно, как котёнка, вот и вся недолга. Остальные, «неслучайные» люди тоже прекрасно понимали это, поэтому нехотя, но потянулись в зал.

Мякиш пошёл за ними, но не спешил. Делал вид, что осматривает украшенные бесчисленными выцветшими афишами стены, смотрит на портреты абсолютно незнакомых актёров, линялые пуфики и искусственные пальмы в массивных горшках на полу. Театр как театр, все они отдают нафталиновой ненужностью прошлого.

Затем обнаружил дверь, толкнул, заглянул внутрь. Судя по длинным рядам вешалок, на каждом крючке которых висели массивные овальные номерки – гардеробная. Сейчас-то лето, конечно, она никому не нужна. Или вообще никогда не работает?

– Есть тут кто? Нет? Вот и слава Богу!

Он проскользнул в дверь, не закрывая за собой – в темноте уже по подвалу набегался, а здесь какой-никакой свет из вестибюля. Пошёл вдоль длинного ряда крючков, забираясь всё дальше и дальше. По идее, там, где-то неведомо где, должен обнаружиться второй вход в гардеробную, а там, если черт не шутит, и запасной выход из всей этой затеи.

Пахло пылью, театральными биноклями и тиражом нераспроданных программок.

– Где же выход, где же выход… – приговаривал Мякиш, иногда задевая номерки головой. Они музыкально звенели, будто сработанные из хрусталя.

Из зала, двери в который никто не удосужился закрыть, тем временем нёсся мощный бас, вещающий с той чугунной уверенностью, что отличает от обычных людей крупных чиновников, врачей под старость и таксистов:

– Секс обязан служить целям продолжения рода. Только эту функцию придала ему природа, оснастив для особо ленивых, одновременным получением удовольствия. Но человек не был бы человеком, если бы не поставил всё с ног на голову, раком и боком. Он придумал сношаться бездумно, для удовольствия и с пугающей частотой, сопровождая взрывы похоти иными вредными привычками…

Мякиш зажал пальцами уши и передвигался дальше в сравнительной тишине: неразборчивый бубнёж не в счёт. Ясно, ясно, он уже понял, недорогой и неуважаемый лектор.

Он внезапно понял, что тогда, на кухне, в одеяле и с сигаретой в зубах, он и решил непременно уйти от любимой – людям свойственно ненавидеть тех, кто видел их слишком жалкими. Мужчинам, почему-то, такое присуще вдвойне.

Исправить это невозможно.

– Вот она, родимая! – воскликнул Антон, уткнувшись в дверь. На радостях выдернул пальцы из ушей, жирный бас вновь проник в сознание:

–…даже лемминги, Божья твари, чистые душой, понимают, что безудержное занятие любовью – преступление перед своей сущностью, и совершают массовые самоубийства, бросаясь с гранита набережных вниз, навстречу искупительной гибели!

Дверь открылась на улицу, начисто обрезав лекцию. Мякиш стоял возле театра с его оборотной, непарадной стороны. Более того, он теперь твёрдо знал, куда идти. Ещё не было бы так темно, но тут уж ничего не поделать.

Асфальт под ногами вздрогнул, окошко в небе с незнакомым созвездием посередине метнулось в сторону, теперь оттуда выглядывал долька луны, освещая дорогу домой. Через центр, верно, а вон и подъём на холм, где уже рукой подать до Десимы Павловны. Мякиш подобрался, упругой трусцой стартовал с места, минуя тёмные улицы, посты санитаров в странно мерцающих розовых очках, фонари, вывески, громоздкие памятники на площадях, фонтаны и редких прохожих. Не отпускало ощущение, что город ночью заметно изменился, даже поменял направления улиц, но лично его, Антона, это сейчас не касалось.

Он бежал, преодолевая километры. Луна светила в затылок, помогая не подвернуть ногу на выбоинах в асфальте. Жизнь была если не прекрасна, то хотя бы удовлетворительна.

Мякиш преодолел подъём на холм, остановился, отдуваясь. Что-то заставило его обернуться и посмотреть назад, на город. Небоскрёбы за рекой были ярко освещены, там явно кипела ночная жизнь, а на этом берегу темно и уныло. Он, повинуясь неясному чувству, выдернул из кармана джинсов детские розовые очки, прихваченные из интерната, с трудом нацепил их загнутыми дужками за уши, и вновь глянул вниз.

Центр был давным-давно разрушен: сейчас это видно отчётливо. Огрызки зданий, попавших под ковровую бомбардировку, торчащая повсюду арматура, горы битого кирпича, расколотые и словно откушенные гигантскими зубами бетонные плиты. Ни одного человека, ни малейшего движения, ни дыма, ни пламени, ничего и никого. Вместо дорог – узкие проходы, будто расчищенные движениями великанского пальца в море мусора.

– Вот оно что… – он поднял голову и глянул вдаль, на заречье. Многоэтажки не изменились, так же ярко блистая в темноте, но их окутывало, кроме света, ещё и призрачное желтоватое марево. Эдакое гало от неожиданного ночного солнца.

А потом вспыхнул лазурный луч: без предупреждения, без звука, сам по себе ударил колонной света в небеса, растёкся по ним шляпкой гигантского гриба, и застыл, переливаясь, даря удивлённой и испуганной сущности Мякиша покой и уверенность, что всё – не зря.

Даже не так: что хотя бы что-то не зря. Но и этого было даже много, как щедрый аванс за сущие пустяки, который даже потратить стыдно. Лучше раздать кому-то, помочь, исправить вселенское неравенство.

– Да… – сказал Антон. – Исправить…

Он немного спустил очки вниз с носа и поглядел поверх стёкол. Так никакого луча видно не было, более того – мгновенно исчезло ощущение робкого мимолётного счастья. Мякиш испуганно вернул очки на место и продолжал смотреть на луч. В воздухе ощутимо запахло табачным дымом, хотя никого вокруг не было. Тяжёлый аромат, немного отдающий ментолом, нёс лёгкий ветерок оттуда, со стороны безнадёжно далёкого луча, над небоскрёбами, над рекой, над городом, который или есть, или нет – зависело от точки зрения и очков смотрящего.

Луч медленно погас, а запах дыма ещё некоторое время висел в воздухе, но развеялся и он, забрав с собой смутные картины капитанской трубки, табака в жестяной банке и долгого путешествия из ниоткуда в никуда, без цели и смысла.

Очки отправились в карман, а Антон домой.

Уже открывая калитку, – странно, родная бабушка была одержима режимом дня и на ночь её частенько запирала, а здесь вот – считай, нараспашку, – он понял, что проголодался. Морок ликёра давно выветрился, кроме безвкусных пирожков с утра ничего и не ел, а молодой организм требовал топлива.

Не заходя в дом, Мякиш обошёл угол веранды, нависающий над дорожкой углом тёмного айсберга, и пошёл в сад. Всё, как он помнил, всё. И соседский домишко, на месте которого лет двадцать стоял в реальности трёхэтажный коттедж, по-прежнему белел шиферной крышей над зеленью деревянных стен.

Антон подошёл к любимой груше, присмотрелся, нашёл низко висящий плод и подпрыгнул: со стремянкой – в свете легенды о падении – связываться откровенно не хотелось.

Не достал. Ещё разок, повыше, до хруста вздёрнув руку и растопырив пальцы. Ветви свисали низко, царапались, пачкались пыльными листьями. Есть!

Выломанная с изрядной частью ветки груша пахла летом и мёдом, она ещё не поняла, что её сорвали и дальше расти не нужно. Нет больше смысла беречься от червяков, сосать соки из материнского дерева и тихо переговариваться по ночам с сёстрами по ветке.

Антон обломал ненужный черенок, бросил под ноги, вытер грушу о штанину и с наслаждением впился в мякоть зубами. Ни-че-го. Показалось, что он прокусил налитый водой пластиковый пакет, туго перетянутый и раскрашенный досужим шутником под грушу. Даже сок брызнул во все стороны, пачкая руки, лицо и футболку, но толку-то…

– Твою ж мать, – тихо сказал Мякиш и выбросил в темноту муляж, вытираясь от сока. – Твою же, груша, мать… Как мне это всё надоело!

Когда он зашёл на кухню, часы с кукушкой на стене деловито квакнули один раз. Час ночи? Вот это он погулял с утра. Под потолком тускло светилась единственная, но электрическая лампочка, удивив привыкшего к местной экономии парня. И сама Десима Павловна ещё не спала; скрипнула дверь, бабушка выглянула из своей половины на кухню и улыбнулась:

– Кушать будешь, Тошка?

– Я здесь ничем не наемся, верно же? Я даже вкуса не чувствую.

Она поправила сбившийся цветастый платочек на голове, затолкала крючковатым пальцем под него выбившуюся седую прядь.

– Неприятно? Могу тебя понять. Раз ужинать не станешь, пошли посидим у меня. Поговоришь со мной, старой, всё легче станет.

– Кому легче? – устало спросил он. – Тебе или мне?

– А это как повезёт! – внезапно развеселилась бабушка. – Пойдём, лишним не будет.

Из-под ног у неё медленно, с чувством собственного достоинства, выбрался сиреневый кот, покрытый чешуёй, равнодушно глянул на Мякиша и сел на задницу, оттопырив переливающийся искрами хвост. Поднял заднюю лапу и начал вылизываться, ворча и потрескивая языком.

Антон вдруг понял, где он видел слишком яркие цвета, где встречал столько же невероятных зверей, как бабушкин питомец. На древних индуистских картинах, росписи храмов, авторы которых словно всю жизнь не соскакивали с ЛСД. Теперь и он сам провалился в нечто подобное. Остаётся надеяться, что не навсегда. Иначе он умрёт от голода, окружённый пищей, или просто спятит, а это отдаёт уже не индийскими, а более привычными ближневосточными сказаниями.

– Договорились, – ответил наконец Мякиш и пошёл за бабушкой, переступив через недовольно фыркнувшего кота.

5

Бабушкину половину Мякиш помнил с детства: пара полированных шкафов в разных углах – один с книгами, второй с посудой. Ковёр на стене, под ним диван, напротив овальный стол, который по праздникам выносили на кухню и раздвигали, тумба с телевизором в углу у окна. И ковровая дорожка от порога до порога, дальше – спальня. Небогато, небедно, как у всех.

Однако, место, куда он смело вошёл, было чем угодно, но не…

Больше всего это напоминало пещеру, настолько огромную, что потолка у неё не просматривалось, а стены – кажется, там всё-таки были стены – терялись вдали. Центральное место здесь занимало гигантское, сердито жужжащее веретено в десяток этажей высотой. На него наматывались разноцветные нити, толщиной от еле заметной паутины до канатов в руку толщиной. Одновременно они же и разматывались, уходя в стороны, теряясь в тех самых только предполагаемых стенах.

Свет проникал неведомо откуда, источников его не было видно.

Сложное сочетание нитей, верёвок, бечёвок, шнуров и канатов образовывало невыносимо запутанный трёхмерный узор, который, при всём при этом, не являлся статичным – он двигался, жил, менялся каждое мгновение. Некоторые нити рвались, иные сматывались до конца, их заменяли новые, иногда похожие по цвету и толщине, иногда разительно отличающиеся. Пахло нагретым металлом, тканями, влажной землёй, чем-то остро химическим и – при этом – неуловимым цветочным ароматом.

– Красиво? – спросила Десима Павловна. Она неведомым способом уже обогнала Мякиша и сидела в сторонке в удобном на вид кресле, завернувшись в толстый клетчатый плед. Кот уже устроился у неё под ногами, словно немалых размеров сиреневая подушка. Бабушка осторожно поставила на него ступни, будто греясь. Хотя, кто знает, может быть, так и было.

– Э-э-э, – выдавил Антон, сражённый зрелищем. Всё это изобилие нитей и верёвок не миновало и дверь, откуда они вошли, но каким-то чудом не задевало ни его самого, ни кресло бабушки. Он обернулся: никакого выхода на кухню больше и не существовало, стена отдалилась и потерялась под сплетением и шевелением нитей. – А мы где?!

– Я же сказала: у меня в комнате. – Бабушка поймала сухими скрюченными пальцами одну из нитей, теперь та текла у неё по ладони, меняя цвет с серого на красновато-коричневый. – Раз от ужина ты отказался, я решила устроить тебе небольшую экскурсию. Не сильная в терминах, поэтому про саму комнату лучше не спрашивай. Вон веретено, это верёвки, но и сам видишь. А зачем и почему – тут я тебе ничего не объясню.

Нить у неё в руке с лёгким хлопком порвалась, один конец шустро намотало на себя веретено, второй растворился в воздухе где-то на пути к стене.

– Ба… Десима Павловна, а где я вообще? Вы-то точно знаете!

– Как – где? Здесь, – заметно удивилась старушка. – Или у тебя склероз и потеря ориентации в пространстве? Ты в Руздале, ты в юности, ты у меня в комнате.

– Хоть вы скажите: я умер? – уточнил Мякиш. Одна из нитей моталась прямо у него над плечом, изредка чуть провисая и норовя задеть. От этого он горбился нервно приседал: едва заметно, но всё же.

– Смерти нет, – поджав губы, откликнулась бабушка. – Что бы там ни говорили сестрицы, нет её! Жизнь вечна и только меняет формы.

Она ухватила рукой сразу пучок нитей, став похожа на Зевса-громовержца с охапкой молний в сжатом кулаке.

– Ничего не понимаю… – растерялся Мякиш. – И ничего толком не помню. Детство только. И поезд. И… всё. Наверное, это всё-таки смерть.

– Думай как хочешь, – Десима Павловна откинулась на спинку кресла, не отпуская нити. Наоборот, подняла вторую руку и ухватила ещё пучок. Или Антону показалось, или веретено и в самом деле начало после этого крутиться немного быстрее, сердитое жужжание стало глуше, басовитее, чем-то напоминая интонации лектора в том театре.

– Я думаю, что умер. Что меня убили там в поезде, на выходе в Насыпной. И дальше я – или душа, как правильнее? – начала скитаться по этому странному месту. Где интернат. Где груши эти ваши без вкуса, где Маша – не Маша, а какой-то ужас. Где развалины там, под холмом.

– Вот у тебя каша в голове, – неодобрительно глянула на него бабушка поверх очков. – Сумбур и отсутствие житейской логики. Дались тебе эти груши… Зайди с другой стороны: ты ударился головой и сейчас лежишь без сознания в реанимации. Капельницы, хмурые врачи, равнодушные медсёстры. А телефон у тебя спёрли при оказании первой помощи, ещё на улице добрые люди, так что опознать тебя и вызвать родных не выходит. Вариант? Вариант… Можно ещё смешнее, – она отпустила пучок нитей, зажатый в правой руке, сложила ладонь лодочкой и на ней немедля появилась сочная мясистая груша.

Десима Павловна неожиданно крупными белыми зубами с хрустом откусила кусок, Мякиш чуть не упал от острой боли: словно клещами сжали голову.

– Вот так вот, парень. Это тоже можешь быть ты.

Слава Богу, жевать не стала. Выплюнула откушенное на пол, туда же уронила и саму грушу. Боль улеглась. Не пропала вовсе, но словно спряталась в стороне, как бывает, если спугнуть её горстью таблеток.

– Я хочу узнать точно, – несмотря ни на что, ответил Мякиш, уворачиваясь от верёвок и потирая ноющую макушку. – Я хочу вспомнить.

– А ты упрямый! – сейчас бабушка смотрела одобрительно. – Только это тебя и выручает. Упрямство и любовь, забавное сочетание.

– Какая любовь?! – снова растерялся Мякиш.

– Своя, чужая… Неважно. Ляг лицом на пол, кое-что поймёшь. И очки надень, забавно, что ты стащил их у Филата, так никто не делает. Вообще, ты всегда был вороват, Антон. Иногда это даже полезно.

Мякиш торопливо нацепил розовые очки. Ничего не изменилось, пещера с веретеном даже не изменила цвет. Потом оглянулся на Десиму Павловну, та кивнула. Он аккуратно встал на колени, потом упёрся руками в пол и лёг, вытягиваясь зачем-то в струнку. Моргнул глазами.

Сейчас Мякиш стоял возле кассы. Всё вокруг отдавало потерей массового интереса и регулярным отсутствием финансирования – так в его юности выглядел бы предбанник провинциального театра или, например, филармонии.

– Сколько билетов? – нетерпеливо уточнили из окошка. Если не складываться под прямым углом и не лезть головой в окошко, то видно только это: прибитую гвоздём металлическую тарелку для денег, край деревянной стойки и пухлые белые руки кассирши.

– Восемь.

Деньги на концерт они собирали всей компанией, а покупать пошёл он один. Невелика затея, не всеми же идти.

– По пятьдесят пять тысяч. Четыреста сорок всего.

Мякиш начал доставать из кармана мятые купюры. Множество нулей, сплошные тысячи, десятки, сотни тысяч, складывающиеся в нужную сумму. Ещё и на сигареты оставалось. Он ссыпал всё это на тарелку, пухлые руки смели их и начали пересчитывать.

А ведь да! Теперь он вспомнил это: больное воспоминание, стыдно… Кассирша обсчиталась тогда, отдав билеты и сдачу, почти столько же. Считай, подарила ребятам концерт, наказав себя недостачей. На всю зарплату.

Тогда он ушёл.

Сейчас – нет.

Столько лет вспоминал, ёжился и думал: вот если бы…

– Вы мне лишних дали, – сказал Мякиш и высыпал деньги обратно, к пухлым рукам. – Ошиблись. Заберите.

Руки замерли. Потом послышался суматошный перестук костяшек счётов. Но он уже сунул билеты в карман и развернулся, уходя.

И сразу упёрся взглядом в отца. Тот вздохнул и протянул ему деньги – не последние, но всё же. Мякиш точно знал, что ему этого мало. Что ещё сигареты, что вечером пьянка у Толика, что скоро день рождения Светланы, что… Что, что, что.

– Спасибо, пап. Да, хватит, конечно.

Не просить. Не обманывать. Не быть хуже, чем ты можешь.

Он бродил по воспоминаниям, снова и снова натыкаясь на маленькое свинство. Своё, Мякиш, своё, никто тебе лишнего не подкинул. Конечно, нищая юность, но – с другой стороны – больше от своей же лени, другие делали тогда состояния, заскакивая на ходу в последний вагон убегающего достояния бывшей империи.

Сейчас он раздавал долги. Не в реальности, увы, многих из этих людей давно не было на свете, но это нужно сейчас ему. Точно нужно.

Шелест нитей и жужжание веретена было слышно и здесь.

– Прогуляйся ещё, убедись, что ты не груша.

И Мякиш шёл дальше. Мелочи, всё это мелочи, из которых ткался стыд его юности: двое южан, которым он продал майку с фестиваля на рынке, даже не постирав – и ничего, прокатило! Обманутые случайные подружки: конечно, позвоню потом, bunny, мы непременно встретимся. Неотданные долги. Неведомо зачем украденная у деда бритва – ну да, красивая изогнутая штуковина с костяной рукояткой, привезённая ещё с войны. Просто захотелось иметь, захотелось. Мачехина сумка для покупок, ничтожная мелочь по карманам и на дне, на пару мороженых, но – сворованные деньги.

Человеку свойственно хотеть чужое, только вот за всё надо платить.

– Это твои Серые Земли, друг мой. Не Тартар, но и ты – не великий грешник.

Теперь Мякиш становился другим. Огромный мешок, невидимый, но от того не менее реальный, становился всё легче и легче, не так давил на спину. Антон выпрямлялся, с каждым шагом идя всё свободнее. Он вдруг понял, что вся его юность – дальше воспоминания так и не появлялись, как ни старайся – была запутанным лабиринтом, в котором перемешалось и хорошее, и плохое, и просто никакое.

Как у всех людей, но каждый отвечает за себя.

Теперь он вспомнил почти всё. Юность упиралась лет в двадцать пять и кончалась. Даже нет, раньше, когда он встретил… Встретил… Чёрт, никак не вспомнить.

– Не торопись, для всего будет свой час.

– Десима Павловна! – сейчас он не видел её, он стоял на улице своей юности, на остановке давно исчезнувших в Руздале трамваев, но был уверен, что бабушка услышит. – Я только одно не пойму: политика здесь при чём? Оппозиты эти смешные… Вроде, никогда не увлекался.

– Так устроен мир, Антон. Значит, они тоже – зачем-то. Иди дальше.

Трамвай приехал и открыл двери. Вагон почти пуст: молодая парочка ближе к кабине, вездесущая бабка с сумкой на колёсиках – Бог весть, что и куда они возят, но встречаются повсеместно. И бабки, и сумки.

А ещё там был он сам, Антон Мякиш.

Он стоял у заднего стекла, держась за поручень, и смотрел на город, уплывающий назад, убегающий от него словно по тем же рельсам. Под ногами расплылась по полу парашютная сумка, плотно набитая вещами, стянутая по верху тесёмкой. Крепкая вещь, отец привёз из Кировабада в восемьдесят девятом, когда ездил в командировку. Соседи-десантники списывали разное добро, вот и приобрёл. Мог и лодку взять с газовым патроном, и сам парашют, да и ещё массу всякого, но отец не жадный. Сумка, и ещё комплект потёртой «афганки» для старшего сына – штаны и куртка с огромными накладными карманами, из которой он вырос за год. Теперь только кепка годилась. На предмет оружия и патронов выезжающих из зоны неповиновения советской власти проверяли, даже милиционеров, а вот снаряжение… вези – не хочу.

Передний вагон начал тормозить, скрипя на рельсах, поэтому и второму, болтавшемуся на жёсткой сцепке, деваться было некуда. Бабка с сумкой клюнула носом, просыпаясь, двери с лязгом отъехали, открывая выходы.

Пединститут. Развилка. Последний островок цивилизации, на который вышла молодая парочка, запустив вместо себя троих студентов. Ларьки – разные, непохожие друг на друга, похожие на набор разноцветных кубиков, на скорую руку сваренных из дешёвых стальных листов, с забранными решётками подслеповатыми окошками продавцов и – с одинаковым набором товаров. Ассортиментом и номенклатурой. Жвачка, сигареты, пиво, водка, зажигалки, лимонад, снова жвачка. Цены тоже одинаковые, конкуренцию устраивать дураков нет. Вот ночные расценки отличаются, но это позже будет. Ходить сюда ночью Антон не любил – проломят голову за пачку сигарет, да и всё.

Мутно здесь после заката.

Дальше идёт частный сектор с редкими вкраплениями двухэтажек, и так – до Московского проспекта, где опять начнётся конец двадцатого века. А здесь… Здесь время остановилось где-то в шестидесятых. И люди остались там же, тогда же.

Он глянул на студентов: нет, никого из знакомых, и вновь отвернулся к стеклу.

Первый маршрут. Длинная змея от депо на Кривошеина до Клинической, где трамвай уходил на кольцо вокруг пивнушки, стоял несколько минут, и снова колесил по городу. Осталось две остановки, а потом… Потом сумку на плечо – тащить её в руках было неудобно, он же не десантник, и ещё минут пятнадцать пешком в сторону парка. Что по Транспортной прямиком, что от Леваневского по дворам – выигрыша во времени не будет.

Динь-дон. Динь-дон.

Вдруг кто-то стоит на рельсах за поворотом на Вавилова, надо предупредить. Никого? Вот и славно. Осталась одна остановка. Маленькие домики по обе стороны утопали в цветущих садах, лето набирало ход не хуже трамвая на длинных перегонах. И так же, как и вагоны, резко тормозило в этих краях уже в середине августа. Короткое, но жаркое.

А ведь в столице думают, что у нас юг…

Антон подхватил сумку и перенёс её к выходу. Тряпки, кассеты – магнитофон, усилитель и колонки уже там, у бабушки. Разлапистые старые наушники. Книги. Вот в них самая тяжесть, но и без плотных томов – не жизнь. Читать, как раньше приходилось на каникулах, подшивку «Работницы» за семьдесят восьмой год не хотелось.

– Транспортная, – неразборчиво крякнула в микрофон вагоновожатая. До этого помалкивала, а тут – нате вам! – Выход на правую сторону.

Вот ты приколистка! Можно подумать, из трамвая ещё куда-то можно выйти. Пора десантироваться, раз так. Спрыгнуть с высокой подножки и не забыть сумку.

Динь-дон.

Тёмно-красные угловатые вагоны покатились дальше, унося с собой бабку, её сумку, студентов, заплеванный пол с рваными белыми с зелёным билетиками, а он остался стоять. Будь это поезд, можно было бы обозвать асфальтовый пятачок остановки перроном. Ряд двухэтажек в стороне, ограды, огородики, чья-то ленивая собака, для которой что трамвай, что он, Мякиш, были явлениями одного порядка. Невкусной суетой сует.

Почему это вспомнилось, где здесь ошибка, что именно нужно исправить?

Бог весть.

На остановке сидел кот. Сиреневый, с чёрными прожилками между чешуек, успешно заменявших ему шерсть. Сидел и смотрел на Антона, нервно постукивая длинным, слишком широким для кошачьего в основании хвостом. В пыль отлетали сверкающие фиолетовым мелкие чешуйки, притягивали взгляд. В каждую из них можно было всмотреться, пока яркое цветное пятно не вырастет до размеров прохода, и уйти туда безвозвратно.

– Ну хватит уже, не увлекайся! – строго сказала неведомо откуда Десима Павловна. – Иди сюда, дело есть.

Мякиш открыл глаза: оказалось, он так и лежал ничком на полу пещеры, в очках, но плотно зажмурившись. Над ним набатом гремел телефонный звонок – не от привычных мобильников (что это, вообще?! потом, потом!) – а самый что ни на есть простецкий, под звуки которого он рос в детстве, в юности. Долго.

– Возьми уже, он на кухне.

Антон неловко поднялся, помогая себе руками, стянул очки и положил в карман. Огляделся: дверь вновь стала видна, телефон звонил явно с той стороны. Вышел, аккуратно прикрыл за собой, взял трубку.

– Прости, что поздно, но я волнуюсь! – хрипловато сказала Маша. – Пришлось Толика разбудить, я же твой телефон не знала. Мог бы и сказать, кстати. Куда ты делся с набережной? Я уже и бегала, искала, всю округу обошла, а тебя нет.

Мякиш плюхнулся на табурет, чудом не выпустив из рук массивную эбонитовую трубку – телефон у бабушки был реликтовый, наверное, ещё довоенный.

– В к-каком смысле – с набережной?! Мы же с тобой до вечера гуляли. Ликёра две бутылки купили, да и потом…

Маша нервно рассмеялась.

– Какой ликёр, Тошка? Он только по талонам и в последнее число месяца. Ты ж вряд ли подпольный миллионер, на чёрном рынке его покупать. Ладно, ладно, убежал – так и скажи. Рада, что всё хорошо, слушай: завтра нас всех Женя собирает, ну тот, из лавки с краской. Сказал, что есть одна важная затея. Я не особо оппозитка, но и просто так на всю несправедливость власти смотреть не хочу. Так что, пойдём, хорошо?

Мякиш неопределённо мычал в трубку, пока она назначала время и место. Потом спросил:

– Может, за тобой в общагу… ну, в приют зайти завтра?

– Какой приют, ты чего? Мы же с Леркой квартиру снимаем. С телефоном даже, вот звоню же с него. Всё, странный ты какой-то, иди спи, а завтра встретимся. Целую в нос!

Маша положила трубку, а Мякиш так и сидел со своей в руке, слушая короткие гудки законченного разговора – он уже и забыл этот звук, оказывается.

Одна мысль колотилась в голове пьяным в чужую дверь: если они расстались на набережной, то с кем он дальше гулял, целовался, пил и даже… хм, ну там, в комнате в подвале? В клетке номер двадцать семь?

Нет, надо было выбираться отсюда. Это даже не интернат, спятишь и не заметишь.

Или поздно, или – уже?

Он мягко положил трубку на тугие рычажки, надавил сверху пальцем и встал. Хватит с него на сегодня, наверное. Хватит.

6

Мякиш с удивлением понял, что есть не хочется. Странно. То ли так повлияла долгая прогулка по глубинам нитей подсознания, то ли просто привык. Выкинул эту мысль из головы и начал собираться на встречу с Машей и остальными… оппозитами. Слово царапало изнутри – бывает же так, попадётся некий раздражитель, не хуже тех бесчисленных, непонятных, но явно дурацких словечек, которыми бросался сумасшедший Герка.

– В центр собрался? – заглянула в комнату Десима Павловна. – Дело хорошее, прогуляйся. День сегодня хороший будет. Интересный такой денёк, да.

С тем и ушла обратно в свою половину дома. Мякиш не стал дожидаться, пока кто-нибудь из друзей зайдёт, обулся и почти бегом направился за калитку, по известной уже дороге. Всё-таки странно, что до какого-то места район один в один напоминал ему о юности, а потом резко менялся. И спросить некого, почему.

Так надо. Кому надо? Зачем?

Встречу Маша по телефону назначила возле здания главпочтамта. Оно одно такое на центральном проспекте, видимое издалека. Антон пришёл раньше времени, прогулялся мимо, не останавливаясь: несмотря на вывеску, находилось там что-то другое – окна забраны решётками, у входа на ступеньках охрана из четверых санитаров. Все мужики, рослые, хмурые. Поглядывали по сторонам непрозрачными очками. И вооружены были не как обычные патрульные: длинные винтовки за плечами с примкнутыми штыками. Революционные матросы из старинных фильмов, один в один.

– Подошёл уже? Молодец! – первой появилась не девушка мечты, а Толик. – Как вчера погуляли с Машей?

Мякиша передёрнуло. Вспоминать не хотелось, но пришлось сказать:

– Нормально погуляли. Познавательно.

Появился Геннадий с объёмистой сумкой на плече, поставил её на землю, солидно пожал руки обоим, сказал по привычке:

– Ну так.

А Толик заливался соловьём, несмотря на то что его никто особо не слушал. Рассказал, как они с Леркой вчера ходили в ресторан, расположенный в бывшей поликлинике, и ели какое-то неведомое блюдо: рыба не рыба, мясо не мясо, но очень вкусно. Потом смутился и добавил, что основной целью было не пожрать, конечно, а разведать жизнь приближённых к власти изнутри, в местах морального разложения. Перед актом мести – самое то.

– Каким актом? – удивился Мякиш.

– Ну ты даёшь! Так белила-то не зря брал, вечером к памятнику коронарху подобрались, Лерка на шухере стояла, а я рисовал. Постамент там теперь весь в смайликах и скобочках, сбоку надпись «Всё идёт по плану» – это из запрещённого Гребенщикова, если ты не в курсе. А у коня ещё яйца теперь белые-белые, как с птицефабрики. Санитары должны с ума сойти от одного вида.

Антон выслушал весь этот бред с каменным лицом. Если это акт мести, то он саудовский принц. На выданье. Вся деятельность этих самых оппозитов отдавала лёгким сумасшествием на фоне приёма тяжёлых наркотиков.

– А вот и мы! – нараспев, на два голоса сообщили Маша и Лерка. – Можно начинать.

Геннадий кивнул, наклонился над сумкой и прошелестел «молнией». В руках у него очутились два грубо слепленных из глины и покрашенных в безумную смесь колеров предмета. Один из них он немедля сунул Толику. Больше всего это напоминало самодельные игрушки, как если бы младшая группа детсада поставила перед собой – и успешно решила в меру сил! – задачу слепить пару пистолетов с необычно длинным стволом. Вместо спусковых крючков были вставлены ржавые кривые гвозди, а рукоятки своими неожиданными изгибами напоминали корни дерева.

– Пулемёта у нас нет, но и так сойдёт! – сообщил всем Толик и прицелился из своего детского оружия в стоящих у входа санитаров. – Друг на друга не направляем, Ген, сам понимаешь.

– Ну так, – откликнулся тот, тоже беря на мушку рослых мужиков с винтовками.

Странно, но сами санитары не обращали на их возню ни малейшего внимания, по-прежнему внимательно оглядывая окрестности.

Мякиш посмотрел на Машу. М-да… Нет, ликёр точно не она пила. И в подвале её быть не могло. Никак не напоминало свежее юное личико ту упившуюся в слюни особу. Провело его то ли воображение, то ли ещё какие внешние обстоятельства.

– Мы здесь жрать! Даёшь умное голосование! – гаркнул Толик и начал жать на ржавый гвоздь, переводя ствол с одного санитара на другого. – Долой кровавую тиранию!

Как ни смешно выглядели детские глиняные пугачи, а свою функцию исполняли отменно: первый же из попавших под «огонь» санитаров начал стаскивать с плеча ремень винтовки, да так и застыл в виде грубо сработанной статуи. Второго скрутило винтом, оплело вокруг оружия, словно гигантскую змею на ветви древа познания. Рот приоткрылся и растянулся в немом крике, глаза съехали куда-то на рукав, а штык победно торчал вверх из полнейшей уже абстракции.

– Ну так, – подтвердил Генка. – Вся власть юности!

От его «выстрелов» сперва пару раз мигнул и окончательно пропал, как отключенная голограмма, один из оставшихся санитаров, потом второй. Исчезли – и всё.

«Ну и что дальше?» – подумал Мякиш.

Толик сунул оружие за пояс, став похожим на пирата из подросткового кино, весело гикнул и побежал ко входу.

– Свободу всем! – орал он на бегу. – Свободу! Оппозит не паразит! Давайте за мной!

Генка бежал молча, но успел к входу в почтамт первым. Деловито ударил ногой по дверям. Раз, другой, третий. Толстое дерево скрипело, замок хрустнул, но не поддавался.

– Дурак, что ли? Они наружу открываются.

Толик оттеснил товарища в сторону, едва не уронив одну статую санитара, взялся за ручку и потянул. Угадал, призовая игра: выпустив на летнюю жаркую улицу облако морозного воздуха, массивная дверь распахнулась настежь.

– Тошка, девчонки, не отставайте!

Пара бойцов скрылась в искрящейся снежинками полутьме. Непонятно, откуда там мороз – морг, что ли? Но размышлять было некогда. Антон забежал следом, его опалило холодным воздухом, но оказалось, что это только у входа: дальше было теплее. Но и загадочнее.

После длинного тесного предбанника они выскочили в огромный зал, этажа три высотой, с идущим по периметру ограждением с указанием номеров окошек и короткими пояснениями: иностранная корреспонденция, посылки, подписка на издания, выдача и приём. За этой невысокой стенкой теснились шкафы с массой ящичков, кое-где виднелись массивные весы, столы с лампами и без, пачки бумаги и мотки упаковочной бечевы.

– Нам наверх! – размахивая руками, крикнул Толик. На его голос отозвался невнятный ропот, словно десятки людей с кляпами во ртах пытались что-то ответить, одобрительно и не очень. Гул действительно шёл сверху, и Мякиш задрал голову, осматриваясь. Начинающаяся в глубине зала лестница вела вверх, а затем сворачивала и опоясывала стену по периметру приступком, потом поднималась ещё на ярус. Всего таких «этажей» было четыре, а вдоль идущих приступков с невысоким ограждением виднелись окошки камер. Как в американских тюрьмах.

Ропот шёл именно оттуда, из окошек.

– А, так это местный СИЗО? – догадался Антон.

– Бери выше, – поучительно поднял указательный палец Толик. – Это карательная санитария постаралась. Здесь все наши собратья по борьбе, а мы пришли их освободить.

– Ну так, – подтвердил Геннадий.

– А ты не «такай», лучше иди уже камеры открывай! Целься в замок, а то подсудимых того… Дефрагментируешь.

Через полчаса налёт был закончен. Не во всех камерах оказались соратники по борьбе, но десятка три довольно активных после освобождения деятелей так-таки набралось. Одни сидели на полу прямо посреди зала почтамта, другие предпочли перелезть через ограждение и наброситься на шкафчики, беззастенчиво потроша их в поисках чего-нибудь полезного. Важный осанистый господин с бородой, серая, как и у всех, роба которого придавала ему вид небольшого воинского начальника, вещал на весь зал, не обращая ни на что внимания.

– Принятие триста семнадцатого указа явилось последней, наиболее страшной ошибкой презренного коронарха. Господин Бенедиктов забылся в своих диктаторских фантазиях, что имеет дело не с сильной, экономически эффективной и мощной в военном смысле страной, а со Славославией, где издревле важнейшими национальными чертами являются рабская покорность и детская наивность. Это и только это позволило проклятому тирану укрепить власть и тайно перебраться из седла генерал-аншефа в уютный кабинет…

Дальше Мякиш слушать не стал. Всегда есть недовольные, а эти ещё и с сумасшедшинкой.

– На площадь, товарищи, все на площадь! – неожиданно соскочил с тему указа важный господин и потряс головой. Бородка моталась влево-вправо, делая его похожим на удивлённого козла. – Революция начинается!

Как ни странно, его послушались все, даже ломавшие шкафчики соратники по борьбе. Вышли стройной колонной, к которой в конце присоединились и Маша с Антоном. Геннадий тёрся где-то впереди, а уж Толик с Леркой держались возле лидера новоявленного восстания.

– И часто у вас так?

– Раз в месяц точно, – ответила девушка мечты. Мякиш покосился на обширную грудь, но вспомнил как она проминается и хлюпает под пальцами, поэтому отвёл взгляд. – Но это ненадолго. Просто санитары медленно реагируют. Зато потом обратно всех рассадят, да ещё и нас добавят.

– А пистолеты? Мощная штука, как я понял.

– У них заряд маленький. А санитаров – до черта.

На площади неподалёку от почтамта вокруг взметнувшейся в небеса высоченной блестящей стелы, означающей, вероятно, нечто победоносное и важное, толпился народ. Важный господин вещал, остальные мужички в сером дружно выкрикивали какие-то лозунги, Толик с Генкой отстреливали единичных санитаров, подходящих пресечь безобразия. Жизнь в целом кипела.

– Может, ну их всех? – спросил Мякиш. – Свалим лучше? А то вчерашняя прогулка так себе закончилась.

– Сам виноват, не надо было теряться на набережной. А уходить неприлично как-то, всё же друзья.

– Маш, но это же всё – чушь собачья! Почему нельзя просто жить, а не устраивать какие-то детские восстания… Нет же никакого угнетения особо. Ну, свергнете вы коронарха, придёт ещё какой-нибудь оладух. Сверху место пусто не бывает.

– Понимаешь, Антон… Если есть хотя бы мизерный шанс добраться до власти и денег, мы должны его использовать. Насчёт тирании, конечно, чепуха, просто хочется к кормушке.

– Вот так просто?

– А чего усложнять!

Мякиш огляделся. К митингу охотно присоединялись случайные прохожие, поддакивали, выкрикивали что-то. Один доброхот уже подогнал на площадь грузовик, важный господин с бородой залез в кузов и теперь вещал сверху, указуя перстом и бичуя пороки. Вонючий дым из выхлопной трубы клубами выстреливал в собравшихся. Санитары подходили парами и парами же исчезали либо превращались в закрученное неподвижное нечто – зависело от того, кто из парней в них попадал. Зарядов пока хватало.

Со стороны проспекта стекался народ. Антон присмотрелся: нет, ну точно же! Сейчас не полутьма у общежития, обмануться сложно. Неподалёку деловито топал Боня, повзрослевший, более кряжистый, но вполне узнаваемый. Ни глуповатые глаза-пуговицы, ни низкий лоб, на который спадала чёлка сальных волос не изменились.

В общем-то, ничего удивительного: застрявшим он не был, вот и прошёл через Ворота. Только почему попадается рядом уже второй раз? Особой паранойей Мякиш никогда не страдал, но ещё из детских книг помнил: увидел однажды – запомни, ещё раз насторожись, третий раз – беги. То ли советы разведчикам, то ли подпольщикам, один чёрт.

За Боней ковылял Олежек – такой же длинный, но тоже заметно взрослее, с солидными усами и наметившимися залысинами. Если ещё и Судак здесь… Мякиш вздохнул. Похоже, на этих мерзавцев нечто завязано, раз они преследуют его не только в интернате, но и здесь. Пора было разбираться. Не отпускало его ощущение разыгрываемой по ролям пьесы, в которой только он один не знал ни сюжета, ни собственных слов. А раз не знал – надо придумать на ходу.

– О, здорово, Бондарев! – громко сказал он, оторвавшись от Маши и шагая навстречу парочке. – И Олежек здесь? Вот радость-то какая!

Боня откровенно испугался. Остановился, собрался было отступить, но передумал и нагло ухмыльнулся, поддержанный такой же идиотской улыбкой длинного.

– Плакса? Какой ты стал важный!

Мякиш подошёл вплотную и коротко, без замаха, ударил Боню кулаком в лицо. Следите? Ну, ну. Олежек торопливо сунул руку в карман куртки, что-то нащупывая. Нож? Пистолет? Или по-пацански – шило? Но Антон не угадал: длинный достал розовые очки санитарского образца и торопливо напялил на себя. Толик, внимательно высматривавший противников, радостно хмыкнул и тут же «выстрелил». Олежека словно сплющило с двух сторон, будто он попал под горизонтальный пресс, потом смяло и начало крутить, заворачивая внутрь словно бумажный кулёк.

Боня вытер кровавые сопли, испуганно посмотрел на то, что осталось от товарища, и всё-таки побежал назад. Ну и чёрт с ним.

– Тошка, это кто был? – спросила нагнавшая его Маша.

– Знакомые. Старые такие, то есть неновые…

На площади вокруг стелы творилось уже форменное безумие. Людей набралось под три сотни, господин с грузовика уже не вещал, а орал сорванным голосом, тыча кулаком куда-то в сторону реки. Грузовик вонял, Толик с Генкой стреляли. Лерка отошла в сторону, вытерла потный, как после тяжёлой работы, лоб и приблизилась к ним с Машей. Вместо юной свежести от неё теперь смердело солдатскими портянками, солидолом и почему-то дымом костра.

Мякиш достал из кармана свои очки, надел их и посмотрел на митинг. Солнечный день словно заволокло плотными облаками, заметно потемнело. Вместо острой иглы стелы в мутное небо торчал палец великанских размеров, вылепленный с невиданной точностью: все складки кожи возле суставов на своих местах, неровно обгрызенный ноготь с траурной каймой грязи далеко наверху. Воздух вонял помойкой.

А люди… Никаких людей он больше не видел: толклись, кричали, нелепо подпрыгивали, мочились себе под ноги натуральные бесы, как их рисуют для иллюстраций Библии. Невысокие, заросшие тёмной шерстью, с короткими изогнутыми рожками, копытцами на ногах и длинными кривыми когтями на пальцах. Такой же чёрт, только покрупнее, кричал на них с матово-чёрного обломка скалы, исторгавшего едкую серную вонь. Глиняные пистолеты в руках превратившихся в бесов Толика и Генки превратились в куски розовато-жёлтой плоти, шевелились, вздрагивали, плевались в нужные стороны ядовито-алыми сгустками то ли слюны, то ли спермы – тягучей и противной на вид.

– Весело у вас тут, – только и сказал Мякиш.

Вокруг площади, вместо ровного вала подстриженных кустов, немного наискось возвышалось кривое, перекрученное, какое-то болезненное дерево, без листьев на чёрных ветвях. Вроде как и сухое, но нет: оно качалось и вскидывало к мутным небесам когти кроны, будто угрожая.

Маша и Лерка остались вполне узнаваемы, только из-под сочных девичьих губ торчали острые клыки. Так-то почти незаметно, но если начинали открывать рот – хоть беги.

– У нас – да. Негрустно, – щёлкнула зубами Лерка. – Но это ты сам виноват.

Мякиш застыл на месте. Воспоминание, как здесь обычно и бывало, прилетело из ниоткуда, встало на место, как хитро обрезанный по краям кусочек паззла. Было же, было… И «Роза мира» не раз читана, и ещё кое-какие, совсем уж сатанинские издания. При этом сам он, конечно, в чёрных мессах не участвовал и кошек по кладбищам не жарил, но ведь интересовался?

Да.

Вполне.

Антон оглянулся на подходящую пару санитаров – вот же как: тоже черти. Покрупнее, шерсть отдаёт болотной зеленью, но к людям это отношения не имеет. Соитие жабы с гадюкой получается.

Он стянул с себя очки и кинул их в карман. Снова стела, снова люди, снова всё нормально.

– А ты, Маш, в судьбу веришь?

Оказывается, они уже давно разговаривали между собой. Антон не мог больше смотреть на девушку мечты – да и подружку Толика тоже – без содрогания. Помнил, как они могут выглядеть. Или, что ещё страшнее, какие они на самом деле.

– Не верю. Нет никакой судьбы. Человек сам выстраивает свою жизнь, а поскольку он слаб, и существование, как правило, жалкое и ничтожное. Потом идёт в церковь и жалуется на судьбу. Выпрашивает лучше. Всё это, Валерия, занятие бессмысленное и выдающее слабость с головой. Так и во что же здесь верить?

– Ну, не скажи…

По площади, огибая блестящую стелу широким полукругом, медленно ехал трамвай. Тот самый, «единичка», что вспомнился Мякишу в пещере Десимы Павловны. Их таких уже и не давно. Перед ним возникали ровные полоски рельсов, строго в нужном месте. Люди или расходились сами, уступая дорогу, или вагоновожатая – вон она виднеется – разгоняла их коротким гневным позвякиванием.

– Леваневского. Следующая остановка – «Детская больница», – проскрипел искажённый динамиком голос.

Трамвай стоял боком, призывно открытой широкой дверью прямо перед Антоном. Сделай пару шагов, садись и уезжай. Неизвестно, куда, непонятно, зачем. Но всё-таки открытая дорога. Только почему-то казалось, что на этом пути он застрянет в этом не своём городе если не навсегда, то надолго.

– Я не поеду, – тихо, но твёрдо сказал он в пустой салон.

Дверь шумно сдвинулась на место и, набирая скорость, проплыла перед глазами. За это время площадь, митингующих и самого Мякиша взяли в плотное кольцо невесть откуда набежавшие санитары. Толик с Генкой стояли спина к спине, опустив свои детские поделки. Стрелять было нечем.

7

На судьбу мятежных психов Мякишу было плевать. Соберут их сейчас в кучку, сунут обратно в камеры бывшего почтамта, туда и дорога. А вот друзья… Да, друзья, кем же ещё считать пару разбойных парней и не менее странных, похожих сквозь стёкла очков на нежить девушек? Их надо попробовать спасти.

– Кранты… – обречённо сказала Маша. Они с Леркой взялись за руки, словно этот детский жест мог уберечь от всех неприятностей на свете: – Тошка, ты можешь что-то сделать?

– Я?! – удивился Мякиш. А, впрочем, да: он. Кому же больше.

– Уходите! – крикнул Толик. – Уводи девчонок!

– Идите сюда с Генкой! – откликнулся он. – Быстрее, бегом!

Это было даже не воспоминание, скорее, чувство, что именно он, Антон, сможет сделать хоть что-то. Кольцо санитаров начало сжиматься, методично тесня митингующих к стеле. Грузовик рыкнул двигателем, выпустил клубы особенно густого дыма и с перегазовкой, с хрустом стартовал с места. Важный господин едва не вылетел кувырком из кузова, но чудом удержался за борт. Водитель погнал тяжёлую машину прямиком на цепочку санитаров, которым пришлось расступиться, пропуская смертоносный снаряд на четырёх колёсах. Пользуясь поднявшейся неразберихой, Толик с Геннадием бросили ненужное больше, бесполезное оружие, и подбежали к Антону. Теперь все пятеро были вместе, но… Что толку: второго грузовика у них не было, а прорываться через мрачную толпу санитаров в розовых очках врукопашную – бесполезно. По крайней мере, Мякиш в себе сил на такую схватку не ощущал.

Он нервно обернулся по сторонам, потом глянул под ноги. Люк! Старая чугунная крышка с потёртой от времени надписью по кругу. Сверху – «Харьковскiй Машиностроительный заводъ», снизу «Н.Ф. фонъ – Дитмаръ». Это даже не на мове, скорее, нечто дореволюционное. Сто с гаком лет пролежала, так оно выходит. Центр крышки был расчерчен мелкими квадратами, будто приглашал поиграть в шахматы. Жаль, фигур под рукой нет.

– Генка, откроешь? – махнул рукой на люк Антон.

– Ну так, – спокойно кивнул здоровяк и подцепил пальцем один из четырёх лепестков на крае крышки. Чугун скрежетнул, Геннадий ухватился уже обеими руками и сдвинул тяжеленный круг в сторону, открывая тёмный зев колодца. Вниз уходили непрочные на вид, ржавые скобы; первые три ещё видно, а дальше – чёрная бездна.

– Я первым, – неожиданно для себя продолжил командовать Мякиш. – Потом Толик, за ним девушки. А ты, Ген, последним. Попробуй закрыть проход за собой, ну как не заметят.

Не дожидаясь ответа, он нырнул в колодец, ставя сперва ноги, потом перехватывая скобы спуска. Несмотря на ржавчину, старинные железки были выкованы на совесть, держали и не собирались ни вываливаться, ни сломаться под его весом. Из глубины колодца тянуло горячим воздухом и чем-то удушливым, словно от работающего химического производства. Но и выбирать не приходилось: метра через три Антон глянул наверх, маленькое окошко люка уже наполовину загородил спешащий следом Толик. Нормально. Куда-нибудь да выберутся, если Геннадий успеет закрыть за собой крышку.

Темнота и запах давили, душили, словно подталкивали вернуться, но Мякиш упрямо спускался, ребята следовали за ним. Далеко вверху раздался скрежет, затем глухой удар – Генка умудрился сдвинуть крышку люка на место.

– Все здесь? – крикнул Антон, подняв голову. Странное эхо, зажатое стенками колодца, прогудело вверх и вниз.

– Здесь! Лезу! – это девчонки.

– Чего орёшь? – откликнулся Толик.

Потом, после паузы, донеслось:

–…у так…

Ага, Генка тоже в порядке. Стало быть, продолжаем спуск.

Колодец закончился неожиданно: только что шли скобы, как вдруг кончились. Мякиш повис на последней, нащупывая ногами пол или хоть какую-то поверхность. Ничего. Подумал немного и отпустил пальцы – лететь, если что, можно долго, и разбиться в лепёшку тоже можно. Однако, и деваться некуда.

Падать пришлось метра полтора, но он удачно подпружинил ногами как бывалый парашютист, так что даже не свалился в липко чавкнувшую грязь. Судя по лёгкому ветерку, тоже горячему и несущему едкую химическую вонь, подземный ход уходил далеко в стороны. И ни звука, только сопение Толика над головой.

Мякиш отступил в сторону: ржавчина кусками летела на голову, в колодце от неё деваться некуда, а здесь можно было и отойти. Расставил руки – левая достала до стены, тёплой и неприятно упругой, словно он очутился внутри живого существа. Явно не земля и не бетон, что-то типа резины. Потом поднял правую руку: потолок такой же. Но места идти достаточно, можно даже вдвоём, бок о бок.

– Долезешь до последней скобы, падай вниз, здесь не особо высоко, – крикнул он Толику. – А девушек ловить придётся.

Так и сделали. Пока непривычно молчаливый друг отряхивался, пытаясь смахнуть куски ржавчины с головы и хоть как-то вытереть о штаны руки, сам Антон встал под невидимым в темноте провалом колодца и уже руководил Леркой. Сперва та испугалась прыгать в никуда, но вдвоём уговорили не задерживать общественность. Подруга Толика оказалась неожиданно увесистой барышней, несмотря на худобу – упади она на голову, могла бы и шеи свернуть спасателям.

– Отойди в сторону и стой, а то потеряешься! – несильно толкнул её Мякиш, когда она встала на пол этого странного туннеля. – Машу сейчас выловим.

Девушка мечты приземлилась аккуратно ему на руки, словно репетировала этот трюк ежедневно. Прижалась к Антону и нежно поцеловала в щёку. Такая вот получилась романтика, где и не ждал. Потом она фыркнула, вытерла о его плечо нос и легко соскочила на землю. Геннадия, разумеется, ловить никто не стал, просто посоветовали прыгать, что тот и исполнил с лёгкостью.

– И что дальше? – спросила из темноты Лерка.

– Дальше куда-то пойдём. А что, есть варианты? Можно здесь лагерь разбить, конечно. Хижины построить, на мамонтов охотиться. Потом дети пойдут, за ними внуки…

Толика традиционно понесло. Чуть отошёл от побега и уже даёт жару, словно соскучился по многословной беспредметной речи.

– Болтун, – беззлобно отозвалась его подруга. – В какую сторону идти надо, Тошка?

Неизвестно почему, все дружно признали его лидерство. Вот уж не замечал он за собой таких талантов раньше, а теперь – вот. Хм… Не замечал или просто не помнил?

– Понятия не имею, – честно ответил он. – Как все приличные мужики, я предлагаю налево.

Маша коротко рассмеялась в темноте, Толик начал было спорить, но Геннадий увесисто прервал его:

– Ну так. Веди, давай.

А куда деваться? Повёл. Ещё бы освещение какое-никакое, и вонь эту пакостную убрать, и чтобы грязь под ногами не чавкала, и карту подземелья. Размечтался, в общем, командир и прирождённый лидер, шагая вперёд. Рядом с ним молча шагал Генка, следом девушки, которых развлекал по дороге идущий замыкающим Толик.

– А ещё одну историю знаю! – витийствовал говорун. – В одной пещере жила богиня судьбы. Вы же знаете этих древних римлян: у них на каждый чих своя богиня. Но здесь дело серьёзное, потребовалось аж три штуки! Одна тянула пряжу человеческих жизней, вторая на веретено наматывала, как бы распределяя, кому чего, куда и сколько. А последняя нитку того, перерезала. Или зубами перекусывала, кляп её знает. Короче, прерывала жизнь, ага, житуху нашу тяжкую.

В голосе Толика появились некие плаксивые нотки, словно он готовился исполнить незатейливый шансон или срочно попросить денег.

– Но я-то про ту, что с веретеном. Сидела и мотала пряжу, сидела и мотала. Как зэки срок мотают длинный, ни на что не жалуясь, а просто потому, что так надо. А на вышках вертухаи с собаками, колючая проволока везде, прожекторы. Если кто сбежать вздумает – сразу выведут в чисто поле, поставят лицом к стенке, и пулю в лоб. Чтобы на всю жизнь запомнили!

Лерка неприлично заржала. Маша тоже посмеивалась, тихо что-то уточняя у Толика.

Антон слушал их вполуха, не до того было. Коридор начал сворачивать правее. Сперва это было незаметно, но потом Генка задел плечом о стену раз, второй. Прошипел что-то под нос.

– Куда нас вообще выведет? – спросил он тихо.

– Не знаю. Куда-нибудь. Ведь кто-то эту всю красоту незримую построил, стало быть, и цель у него была.

Геннадий промолчал, топая рядом. Потом всё-таки откликнулся, нехотя и ещё тише, чем раньше:

– Да не было здесь ничего. И люка никакого на площади не было. Он потом появился, когда облава началась. У тебя под ногами.

Для вечного молчуна это была длиннющая речь, куда там Цицерону! А вот Мякиш задумался. Если это правда – а чем ещё считать их побег, вот ведь, идут и идут в темноте под землёй, да и куски ржавчины из волос никуда не делись, и руки, уставшие перебирать скобы, – то на реальность и в самом деле что-то подействовало. Или кто-то. И у него есть даже реальный кандидат на это место.

– То есть, это всё я соорудил?

– Ну так.

– Вот, блин… Нет, Геннадий, я бы комфортнее изобразил, если мне волшебную палочку вручить: ковёр-самолёт, сапоги-самопрыги, ещё какую фиговину. А по грязи брести – не мой стиль.

Мякиш шутил, конечно, но только наполовину. В остальном был серьёзен, как памятник коню коронарха с белыми яйцами.

– А ты пожелай, чтобы посветлее стало, – буркнул Генка и замолчал.

– Лорики, ёрики, чикапу, пикабу! – рассмеялся Антон. – Хочу уже выйти куда-нибудь, где светлее. А, и приори инкантатем! Я, правда, не помню ни хрена, что это означает.

Как и ожидалось, сомнительные заклинания не сработали. Зато под ногами перестало чавкать, что само по себе прекрасно. Оказавшись в таких вот условиях, начинали люди ценить мелкие удобства.

– А воняет-то меньше! – воскликнул сзади Толик. – Не иначе, в правильную сторону пошли под мудрым руководством товарища Мякиша.

Упомянутый товарищ хотел было ответить, но не успел, едва не расквасив нос о внезапно выросшую на пути преграду. Шёл бы чуть быстрее, не миновать разбитого лица.

– Опаньки, стоять! – крикнул он спутникам. – Здесь дверь, похоже.

Вместе с Генкой они ощупали препятствие, то поднимаясь на цыпочки, то наклоняясь до самого пола. Изрядно ржавое металлическое полотно перекрывало коридор начисто. Ни ручек по бокам, ни замочных скважин, ничего не было. Потом Антон додумался провести рукой по центру массивной двери и натолкнулся пальцами на выступающий круг. Схватил, подёргал, потом попробовал крутануть. То ли сил не хватало, то ли заржавело всё давно и наглухо.

– Хватайся, Геннадий, попробуем крутить. А, Толик! И ты сюда иди, здесь выход куда-то, подсоби.

– Нам тоже? – пискнула Маша.

– Да нет, вы стойте, ждите. Если трое мужиков не справятся, с вас вряд ли какой толк будет. Вам ещё детей рожать.

–…и внуков! – с натугой продолжил Толик, тоже взявшись за поворотное колесо на двери. Вот же человек какой, работает, а заткнуться никак не может.

Совместными усилиями круг с места они сдвинули. Сперва чуть-чуть, просто дрогнуло под руками, а потом – пусть с оглушающим скрежетом, словно кто-то водил гвоздём по тарелке – но пошло, поехало. После двух оборотов влево круг замер, но Геннадий уже навалился на него грудью, толкнул дверь, потом наоборот потянул на себя. Раскачал и открыл наполовину, дальше дверь то ли заклинило, то ли она так и была рассчитана изначально. В образовавшуюся щель, заставив всех зажмуриться, полился ровный электрический свет. Не сказать, чтобы яркий, но привыкшим к темноте глазам и этого хватило.

– О-хре-неть! – по слогам произнесла сунувшаяся в щель Лерка. – Вот это я понимаю.

Немного привыкнув к свету, остальные потянулись за ней. Дверь вела на несомненную станцию метро, или Мякиш был готов съесть свою шляпу. Которой у него и не было, но ведь это не главное.

Унылая площадка, выложенная желтоватой плиткой ровными рядами сверху донизу, на которую выходила лестница сверху, такие же – квадратиками – стены, ряды люминесцентных ламп, полукруглые арки туннеля по обе стороны, куда уходили рельсы. И указатель над ними. Точнее, два указателя: влево стрелка и ровные чёрные буквы ИНТЕРНАТ, вправо – пос. НАСЫПНОЙ. Вот такая вот география с топологией.

– Едрическая сила! – вдруг прорвало Геннадия.

– А поезд будет? – не удержался Толик. – Ноги уже болят ходить, и ходить, и ходить…

– Нет, – неожиданно для себя сказал Мякиш. – До соплей обидно, но поезда не будет. Так уж всё устроено. Но и в туннель соваться не стоит, не переживай. Вон лестница, по ней и поднимемся.

– Ага… А наверху – засада! – проворчала Маша.

– Не знаю я, что наверху. Посмотрим.

На стене над ступенями лестницы, не обнаруженная сразу, стала видна ещё одна стрелка и лаконичное сообщение В ГОРОД. Тоже ничего особенно удивительного, хотя, зная причуды здешних мест, Мякиш всё-таки подумал: «В какой город, хорошо бы уточнить». Но уверенно пёр наверх, деваться некуда. Остальные шли следом.

Пролёт лестницы, площадка, ещё пролёт. От следующей площадки вёл коридорчик, вдали виднелись шкафчики камеры хранения, распахнутые словно голодные пасти в ожидании чемоданчиков, сумок, свёртков и прочего барахла.

– Выше? – спросил неугомонный Толик.

– Можешь здесь остаться.

Следующий пролёт заканчивался двойными дверями. Над ними теми же строгими чёрными буквами значилось ХРАМ ИСТИНЫ. Ни больше, ни меньше. Никаких иных способов выйти с лестницы куда-либо дальше не было.

– Ничего себе! – сказала девушка мечты. – Пойдём?

– А что, есть варианты? – буркнул в ответ Мякиш. Почему-то идея посетить храм, да ещё и истины, его совершенно не прельщала. Но и возвращаться глупо.

Он потянул за ручку двери и вошёл внутрь. Остальные столпились на пороге, видимо, тоже что-то останавливало, а то и вовсе не пускало.

– Пойдём, чего остановились? – оглянулся Антон. – Всеми так всеми.

На церковь или ещё какую синагогу храм истины походил мало. Квадратное помещение с белыми стенами, расчерченными тонкими синими линиями в клетку, скорее напоминало площадку для съёмок модного видеоклипа. Всё такое, клетчатое, пол и потолок. У дальней стены, на месте предполагаемого алтаря или какого ещё священного места, стояло обычное домашнее кресло, обитое рыжей тканью в мелкий чёрный цветочек, в котором сидел некто в длинном белом плаще. Складки одежды скрывали его тело полностью, а на голову был накинут капюшон. Человек-невидимка: и свет, вроде бы, яркий, и не прячется ни от кого, но рассмотреть кто или что это – решительно невозможно.

– Это что, коронарх? – задал диковинно глупый вопрос Толик. Почему он так решил, осталось загадкой, но прозвучало дико, учитывая, что акустика в неведомом храме была отменная.

Сидящий коротко рассмеялся, будто пролаял: отрывисто и настолько низким голосом, что Мякишу стало не по себе.

– Давно никто не смешил, – продолжил сидящий, не делая, впрочем, никаких попыток открыть свою внешность. Слова как камни падали в тишину. – Ну что ж, вы пришли узнать истину?

– Вообще-то нет, – ответил Антон. – Нам бы обратно в Руздаль вернуться, а другого пути нет. Надеюсь, вы не в обиде?

– Истина в борьбе против тирании! – гордо заявил Толик. – Во имя победы юности над старостью. Дед, уходи!

– Ну так, – поддержал друга Геннадий. – Мы здесь… это!

– Согласно второму указу, истиной является любое действие коронарха, нацеленное на рост его рейтинга и одобренное вершителями Большого Номинала. – Это, понятное дело, изрекла Маша.

– Вся истина – в пост-феминизме! – дополнила Лерка. – Женская сила это вам не кое-что, а вообще повсеместно.

– Короче говоря, выход-то где? – подытожил Мякиш весь этот сумбур.

Настоятель – или кто он там есть? – в белом плаще нервно пошевелился. Приподнялся, словно собираясь встать, потом всё же рухнул обратно в скрипнувшее кресло.

– Сейчас таблетки предлагать будет. Красную и синюю, знаю я эту тему, – громким шёпотом добавил Толик. – Наркодилеры хреновы. Выбери реальность или загасись по полной.

Мякиш твёрдо решил идти дальше. Сейчас. Немедленно. И, если его желания на самом деле что-то значили в этом подземном царстве, так и должно было случиться.

Настоятель пошевелился снова, потом изрёк с изрядным сомнением:

– Вы что, идиоты? Единственный шанс узнать истину, а они мне про феминизм и указы…

– Истина вообще – в вине, так классики писали. Кто мы такие, чтобы с ними спорить? – Мякиш начал злиться. К тому же он заметил, что стены стали слегка дрожать, по ним пошла рябь, больше похожая на конвульсии живого существа. Клетки потеряли свою строгую форму, стали раскачиваться, перекрещиваясь сторонами квадратов, сливаться и распадаться на части. Узор потерял строгость и теперь просто мелькал в глазах.

– Выход там же, где и вход. Главное, Антон, помни: смерти нет. Вообще нет. Зная это, ты сможешь… – голос замолчал, но после паузы продолжил. – Или не сможешь. Тут бабушка надвое сказала.

Мякиш мог поклясться, что теперь говорила Десима Павловна, с присущими ей лёгкой ехидностью и паузами в разговоре.

– Спасибо за ценные сведения, – буркнул он. – Пошли, ребята. Обратно пошли, нам туда.

Рябь затронула и кресло с сидящим в нём загадочным персонажем. Весь храм теперь дрожал будто в нетерпении, наподобие полощущейся на сильном ветре тряпки.

Геннадий открыл дверь и выглянул наружу.

– Порядок! Пошли, мы в центр выйдем.

Мякиш уходил последним, но не отказал себе: обернулся на пороге, пока ещё остававшемся реальным и прочным. Пространство, уже не белое с синим, а вытертого неясного цвета, какой приобретают джинсы после сотой стирки, сжималось в клубок, съёживалось и грозило скоро схлопнуться в одной точке. Вокруг клубилась тьма, простреливаемая короткими багровыми молниями. Фигуры в плаще уже не было видно, но кто-то всё-таки повторил – для него одного:

– Смерти нет. И жизни нет. Ничего нет, парень.

Антон пожал плечами и вышел, захлопнув за собой дверь. Разумеется, никакой лестницы перед ним не было: все пятеро стояли плотной группкой на набережной, перед ними поблёскивала река, за которой в привычном мареве темнели силуэты небоскрёбов.

– Всё-таки попали, – грустно сказала Маша.

Мякиш обернулся к ней и увидел, что их окружают десятки одинаковых фигур в розовых очках. Бог знает как, но санитары настигли их прямо на выходе.

8

– Давай, Тошка, изобрети ещё что-нибудь! – растерянно сказал Толик. – Повяжут же, волки позорные…

Санитары были без оружия, но при этом многочисленны и настроены недобро. Стояли плотно, локоть к локтю, сливаясь в единую массу. Какого-либо главного в их отряде не наблюдалось, поэтому Мякиш даже не знал, к кому обратиться, чтобы на время заморочить голову. Было бы место нормально – сиганули бы в реку и поплыли, а там как повезёт. Но здесь-то не прорвёшься. Видимо, зная это, загонщики даже не стали перекрывать дорогу к парапету, за которым виднелись ленивые волны: обступили полукольцом и замерли, словно ожидая чего-то.

Маша крепко прижалась к Мякишу и застыла, напряжённая, натянутая как стрела. Лерка схватила за руку своего друга, а Геннадий остался один. Впрочем, зачем ему кто-то, если недоступная любовь хоть и рядом, но не с ним.

– Заставили нас побегать, заставили, – ворчливо сообщил кто-то. – Вот так вербуешь их, выявляешь, а они потом тараканами разбегаются по родному городу. Чего глядишь, лобастый? Это я, Женя.

Это и вправду был хозяин «Пожалуйте добровать», всё такой же длинный и нескладный, радушный на вид, но теперь в розовых очках санитара. Агент под прикрытием. Но хотя бы разговаривает, в отличие от похожих на испуганных роботов остальных.

Мякишу стало тошно от происходящего. Мало того, что политика ему как шла, так и ехала, а когда это всё густо замешано с обыкновенной провокацией – так и вовсе гадко воняет.

– Чего ждать-то, пошли! – скомандовал Женя, махнув толстой вялой рукой. – Лечебница ждёт. Посидите там годок-другой, подумаете, а там и сами станете верными поклонниками карантинной монархии и лично Его.

– Славься! – дружно гаркнули санитары. Надо же, говорящие…

– Нехорошо получилось, – заметила Лерка. – Никакого пост-феминизма, сплошная махровая маскулинность.

– Чего это вдруг?! – обиделся Женя, крутя головой, словно воротник рубашки стал ему тесен. – Ты же, Валерия, сама в прошлом мужчина, как ты можешь так говорить?

Толик вырвал руку из пальцев подруги и с опаской глянул на неё.

– Разделяй и жлобствуй? Ну да, знакомая тема, – лениво откликнулась Лерка. – Только здесь не прокатит. Мы же здесь все – не те, кем кажемся. Это Мякишу спасибо и поклон в пояс, такую проекцию на реальность наложил, что сам скоро спятит.

Антон понял, что ничего не понял. Задача в данный момент была одна-единственная, да и та нерешаемая. Надо уходить, надо забрать ребят с собой, но как? Он даже под ноги посмотрел: нет ли подходящего люка. Увы. Ровный гранит, пригнанные встык друг к другу блоки, ажурный чугунный парапет, река и – санитары. Вот и весь расклад.

– Слушай, Женя… А вот командир у вас кто? Начальник, вождь, блок-фюрер, а? Мне бы с главным каким поговорить, обсудить всё, поразмыслить. Есть мнение, что это будет важно и для вас, и для нас.

Женя рассмеялся. Противно, гаденько, словно захлёбываясь дребезжащим, как телефонный звонок, хохотком.

– Вот ты, Антон, второй круг уже проходишь – не особо успешно, но сейчас не об этом – а так ничего и не понял? Нет здесь главных. Нет второстепенных. Если хочешь знать, здесь вообще ничего нет. Ну, почти. И твоё-то существование сомнительно, а ты ищешь ответы в самих вопросах. Это как у рыбы спрашивать, зачем коту рога.

Полукольцо напряглось, сдвинулось ещё на шаг, заставляя друзей прижаться друг к другу. Мякиш тоскливо глянул на реку: пара шагов, перемахнуть через парапет, спрыгнуть вниз – и… Да ничего не выйдет. Так и будет бежать бесконечно, чувствуя запах воды, слыша, как волны почти беззвучно лижут песок.

Не время пока. Что-то нужно сделать, но что?

– И тем не менее. Мне бы с Десимой Павловной поговорить, с любимой бабушкой, главной квартальной пентаграммы. Это ведь можно?

– Не о чем! – оборвал его Женя и обернулся к санитарам. – Пакуй их, мужики!

Полукольцо сдвинулось ещё сильнее, одним движением, словно пришёл в действие единый механизм. Антон понял, что ни с кем разговаривать ему не дадут, да и ненужно это больше. Он вспомнил остатки юности. Кусочки паззла будто сыпались ему на голову наподобие разноцветных кусочков бумаги из новогодней хлопушки, пронзали тело, становились где-то глубоко внутри каждый на своё место. Смешивались с детством – ведь юность его продолжение, иной раз и не найти стыки, где одно отделяется от другого.

Как гранитные плиты под ногами.

Сперва он был счастлив. Те первые семь лет жизни: родители, поездка на море, шторм, возвращение к пустому высохшему аквариуму, первый класс. Несуразно большие букеты гладиолусов, похожих на диковинное оружие с множеством раскрытых ртов, замерших в беззвучном крике. Школа, школа, школа – он вдруг понял, что почти не помнит первый класс, словно его и не было никогда.

– Звонок для учителя, а не для учеников!

Старое, сталинской ещё постройки здание восьмилетки. Дорога туда, мимо заброшенного, пугающего морга детской больницы, с выбитыми дверями, зашитыми фанерой окнами, залитыми водой подвалами. Кто-то боялся в детстве придуманных чудовищ, а Мякиш всегда боялся смерти. Не явной, когда перед тобой мёртвое тело, пожелтевшее и восковое, потерявшее в момент перехода нечто важное, что и делало его человеком, нет. Отголосков, того, чем живые люди платят ушедшим, откупаясь от них мелочью из дырявых карманов.

Здания для усопших. Аляповатые венки с прикрученными намертво табличками «От друзей», «От коллектива», «От семьи Федотовых на вечную память». Холмики, плиты, окрашенные серебрянкой ограды. Даже вороны, равнодушно каркающие с сосен, роняя хвою и шишки на редких посетителей – и тех, казалось, создали люди.

Или боги, которых вообще нет.

А потом умерла мама. Стоял долбаный февраль никакого года, весна уже посматривала в окна, жадно ухмыляясь: нечем ли закусить у вас, люди? Есть чем, есть, заходи, не стой на пороге.

Антон вспомнил, как долго-долго ехал с отцом на всё том же трамвае маршрутом number one, глядя в замерзшее окно, выдувая дыханием окошко, чтобы убедиться: там, снаружи, всё по-прежнему.

– Помнишь, я читал тебе сказку о мёртвой царевне? – спросил папа. Наверное, ему кто-то подсказал, что говорить с ребёнком о смерти следует так. Издалека.

Никто только не сказал, что внутри этого самого ребёнка живёт вечное мудрое существо, которое всё понимает почти без слов. А сказки… Они больше необходимы взрослым.

– Помню…

– Ну вот и мама…

На кухне возилась распаренная готовкой, почему-то весёлая бабушка: не та, у которой они жили, чей дом сейчас захватила Десима Павловна со своими бесконечными нитями, другая. Мать отца. Она обняла Антона. От неё шёл запах горячего тела и муки, она вся была словно присыпана этой мукой и начинена мелкими горошинами чёрного перца. Мякиш не знал, почему так показалось, никогда больше не думал об этом, просто сложил очередное воспоминание навсегда в коробку, которая живёт у каждого из нас в голове, пока мы занимаем именно это тело.

На кладбище Антона не взяли, он остался с тётей. Равнодушно ходил по дому, зачем-то трогал мамины вещи, открывал одёжный шкаф и прижимался лицом к висящим там халатам, курткам, свитерам. Закрывал и шёл дальше, без слёз и надежд.

И дальше всё покатилось под откос, хотя сразу понять это было невозможно: его же окружали родные люди. По-своему любящие, по-своему заботливые. Кормили, лечили, одевали и развлекали. Покупали машинки и книги, таскали с собой на турбазы.

Юность незаметно выросла из искалеченного детства и получилась такой же… кривоватой. На севере так часто бывает, что растущее в неудачном месте дерево, на которое постоянно дуют ветра, не ломается и не сдаётся, но поднимается вверх сущим уродом.

Отец давно женился ещё раз и развёлся. Он не знал, как воспитывать детей одному, поэтому не воспитывал в общем-то никак. Его собственный пример никогда не воодушевлял Мякиша, а других не было.

Были книги.

Потом была музыка: о, он мог слушать что угодно и сколько угодно! Не играть, не петь – коварная судьба заранее лишила его талантов.

И который раз смотрел в зеркало, видя юное лобастое лицо несбывшегося Наполеона. На кой чёрт мирозданию ещё один Бонапарт в наше быстрое время?! Вот именно. Именно так.

Школа кончилась сама собой, будто у маленького механизма кончился завод, игрушка шла-шла, да и застыла, смешно подняв переднюю лапу и вскинув голову. Университет стал избавлением от балансирования на этих трёх лапах, но и только: между Мякишем и другими всегда оставалась тонкая невидимая плёнка, не мешавшая наносить ему удары, но надёжно предохранявшая от понимания и дружбы со стороны других.

Это была не плёнка.

Это была его кожа, и… мироздание смеялось, глядя на его выставленные напоказ внутренние органы, наивные мысли, одиночество и попытки найти справедливость.

Которой тоже нет, как и богов.

Прости, Принц, её тоже – нет.

– Так не пойдёт, он почти всё распутал! – крикнул Толик, возвращая его из почти собранного – не хватало всего пары деталей – паззла.

Лерка и Маша крепко держали Мякиша под руки, прижимаясь, прильнув к нему, будто в болезненной l'amour à trois. Теперь их острые зубы виднелись без всяких очков. Сразу две хищные пасти впились в шею Антона с обеих сторон, брызнула горячая кровь, накатила странная слабость вместе с пониманием, что бороться сразу с внутренними и внешними бесами – не в человеческих силах.

Он с трудом посмотрел на Толика: тот выудил из кармана розовые очки санитара и напялил их, став похожим на посетителя странного 3D-кинотеатра. Геннадий буркнул:

– Ну так.

И тоже надел очки. Вот теперь точно всё было кончено: Мякиша можно было брать голыми руками и паковать, как тюк с не особо ценным товаром.

Нет никаких друзей. Ничего нет. Есть только он сам, голый и босой, как все мы при рождении, и ему одному отвечать за все ошибки, даже если он их не делал.

– Эджайл! Эджайл! Досрочное погашение! Страхование жизни! – вместе со стуком колёс тележки ворвался в уходящее невесть куда сознание бодрый голосок, вытащил, поставил на место. – Грейс-период, грейс-период!

Чокнутый Герка оказался рядом, непонятным образом просочившись через сплочённые ряды санитаров. Походя сдвинул в сторону удивлённого Женю, оттолкнул зубастых девушек и встал прямо перед Антоном, тыча пальцем ему в грудь:

– Кредитная карта! Отдай! Досрочное погашение! Маркетплейс, стартап, тимбилдинг!

Мякиш понял, что городской сумасшедший требует от него вернуть тот самый кусок коры, выкинутый сразу после получения. И пока этого не произойдёт, неведомо, что и делать. По крайней мере санитары отнеслись к Герке довольно уважительно.

– Потерял, – сказал Антон. – Так получилось. По причинам внутреннего свойства.

– Коворкинг? Коливинг? – наклонив голову на бок и став удивительно похожим на задумчивую курицу, уточнил псих. Глаза его, неожиданно цепкие и разумные, поглядывали над золотой оправой съехавших на нос очков.

– Ко-ко-ко… Ничего нет. Вообще. Веришь?

– Фрилансер… – протянул Герка и выставил раскрытую ладонь: – Квиз?

Мякиш твёрдо знал, что в кармане перепачканных ржавчиной и землёй джинсов не было ничего, кроме билета на аттракционы (посёлок Насыпной, тётя Марта! не забыть, не свернуть…) и розовых очков в круглой оправе, украденных в интернате. Именно их он медленно достал, протянул сумасшедшему банкиру. Потом вытер кровь с шеи: прокушенные вены болели, кожу щипало и дёргало, как от загнанных глубоко внутрь иголок.

Некого здесь спасать. И незачем.

– Локдаун! – радостно взвизгнул Герка и схватил очки.

Антон разжал пальцы, отпуская дужку, потом отбросил радостного зелёного гномика с взрослым лицом в сторону, прыгая вперёд. Ни санитары, ни застывшие столами бывшие друзья ничего не успели сделать. Повалив в прыжке коляску, откуда рассыпались на гранит перевязанные яркими аптечными резинками пачки свежих листьев, Мякиш слегка согнулся подобно бегуну-спринтеру, и рванул к парапету.

Единственный, кто успел хоть что-то, был Женя: он ухватил пролетающего мимо Антона за рукав футболки и едва не оторвал его. Но было поздно. Мякиш уже подпрыгнул, оттолкнулся от парапета, и свалился вниз, на узкий край песка, за которым шевелилась река.

– Стоять! Стоять! – орали за спиной. Он даже различал голоса Толика и Геннадия, визгливый присвист Лерки и бархатное сопрано девушки мечты.

Но не остановился. Какая разница, кто и что тебе кричит, если перед тобой одна-единственная дорога отсюда. И далеко не факт, что она приведёт в лучшие места, но вся наша жизнь – движение. От этого ягодицы крепче и дыхательный аппарат.

Всё-таки здорово, что он не попал тогда в армию, поступив в университет. Убили бы. Точно, убили, пользуясь слабостью ягодиц.

Песок кончился так же внезапно, как и начался. Мякиш рухнул в воду: оказалось на удивление глубоко, как если бы прямо от берега начинался обрыв. И поплыл, вспоминая давно забытое – вдох в сторону, гребок одной рукой, второй, выдох в воду. Кроссовки мешали, но пока не сильно, а вот одежда мгновенно промокла и стесняла движения.

И не только одежда: кто-то ухватил за ногу, мешая плыть.

Мякиш обернулся и увидел злое лицо Бони, голову, облепленную мочалкой мокрых волос. И только теперь понял, что впервые увидел его не в интернате, нет! Это был один из тех «спортсменов» в тамбуре возле станции «посёлок Насыпной», один из его убийц.

Рядом с Боней всплыло мерзкое усатое лицо Олежека, он попытался схватить Антона за вторую ногу. Пришлось извиваться, брыкаться, уходить от нежданной погони.

– Твари, – фыркнул Мякиш, чуть не захлебнувшись. – Какие же вы твари! Все вы такие.

С берега доносились свист и крики, как на стадионе, но никто больше не бросился за ним следом, никто больше не преследовал.

Над речной водой раздался короткий гудок, за которым, нарастая, приближался ровный стук судового двигателя. Антон вертелся в воде, отбросил каким-то чудом Боню, стряхнул с ноги. Но понимал, что едва поплывёт дальше, его снова догонят, схватят, и тогда уже непременно утопят.

– Двоим лучше, нежели одному, говорят. Это потому, парень, что у них есть доброе вознаграждение в труде их: если упадет один, то другой поднимет товарища своего. – Раздалось над рекой, голос был довольно равнодушный, но громкий. – Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его. И если станет преодолевать кто-либо одного, то двое устоят против него: и нитка, втрое скрученная, нескоро порвется.

Харин стоял на мостике той самой «Скорлупы», которую Антон с Машей видели возле пристани на набережной. Больше никого на палубе не было. Ржавые борта с остатками краски наплывали на троих барахтавшихся почти у берега людей.

– Прикинь, бред какой? А люди-то верят.

Рулевой сплюнул в воду и начал останавливать судёнышко, одновременно поворачивая, чтобы оказаться к пловцам бортом.

– Почему – бред? – спросил из воды Мякиш.

– Потому что так не бывает, парень. Двое, нити, втрое скрученная… Сладкая вата для детей-идиотов. Каждый сам за себя, сам по себе, сам для себя. Ясно?

«Скорлупа» уже остановилась, покачиваясь на еле заметной волне. Харин наклонился и достал откуда-то из-под ног здоровенный, метра под три длиной, багор. Перехватил его в воздухе, став похожим на мгновение на восточного монаха в упражнении с палкой, и с силой ткнул в воду.

–…ядь, буль! – донеслось от места удара. Над водой теперь торчали только две головы: самого Мякиша и усатого Олежека. На лице последнего не было ни испуга, ни злости. Удивительно равнодушное выражение лица, когда над тобой покачивается борт судна, на котором стоит человек с багром.

Антон вдруг вспомнил, как пытался выбраться из моря в свою первую поездку туда с родителями. Был шторм: для взрослого человека немного неприятный, но неопасный, люди купались, хотя и заметно в меньшем количестве, чем в хорошую погоду.

Родители играли в карты с какими-то случайными людьми, постелив полотенца на бугристую гальку, и пили кислое местное вино. А он взял надувной круг и пошёл в воду. И зашёл в неё, и наплавался, не испытывая никаких забот – наоборот, качка придавала купанию особое удовольствие.

А выйти на берег не смог. Штормовой прибой, словно играя, давал ему возможность добежать почти до кромки, разделяющей мокрые и сухие камни, но потом догонял, бил в спину, ронял лицом вниз, вырывая из рук уже наполовину сдувшийся круг, и волок обратно. Иногда Мякиш переставал понимать, где верх, где низ, в какой стороне море, а в какой – земля. Рот был набит мелким песком, водорослями и изрядными порциями солёной как проклятие воды.

Может быть, он тогда и умер? Именно тогда.

А мама осталась жить дальше.

И весь мир – совершенно иной, хоть и без него самого уже долгие годы.

– Куда это ты собрался? – добродушно удивился Харин. – Не выйдет!

Это он не ему, это – Олежеку. Багор, подобно молнии Зевса стремительный и беспощадный, ударил в воду рядом с усатым лицом. Но только рядом. Длинный отпрянул и попытался прижаться к борту, где бы его не зацепило. Лицо по-прежнему не выражало ничего, словно Олежек смотрел давно наскучивший фильм.

– Вот так, вот так, – удовлетворённо хекнул Харин. – По мощам и елей.

На воде оставался только он сам, Мякиш. И берег почему-то оказался далеко-далеко, не рассмотреть уже кучку народа на набережной, не услышать крики.

Все части паззла встали на своим места. Теперь он знал и помнил всё, что с ним случилось и в реальности, и в этой странной проекции.

– Харин! А зачем ты предлагаешь людям истину там, в храме? Ты же сам её не знаешь.

Капитан «Скорлупы» возмущённо фыркнул. Впрочем, и возмущение, и всё, что он делал, было наигранным, фальшивым. На самом деле у него были мёртвые глаза, которым глубоко всё равно, куда смотреть, и смотреть ли вообще. А изо рта стекала тонкой струйкой солёная горькая вода, перемешанная с песком и мелкими камешками.

– Истина, парень, в том, что смерти – нет. Уж это я точно знаю.

Конец багра, показавшийся напоследок Мякишу похожим на острое копьё богов, угодил прямо в лоб. В глазах вспыхнули и тут же погасли искры, уволакивая за собой в темноту всё, что было, чего не было, и что могло быть.

Колокол звучал над волнами, мерный, равнодушный колокол, отпугивая птиц, которых здесь поэтому и не было. Звон был схож со звуками рвущихся металлических нитей, так и не добежавших до веретена, заставляя жителей замирать на мгновение, прислушиваться и возвращаться к своим ежедневным никчёмным делам.

Которых тоже нет.

Дыхание Бога

1

– Знаешь, Антон, ответ один: кому не нравится – пойдёт селёдкой на морозе торговать! – шеф откинулся в кресле и посмотрел на Мякиша. – А хуже работы я придумать не могу.

Начальника звали Анатолий Анатольевич. Если фамилия у него и была, то упоминалась настолько редко, что не имела особого значения. Странно, но прозвища не приживались: такое вот самодостаточное имя-отчество. Был шеф высок ростом, немного обрюзгший, с жёлтыми рысьими глазами, в которых постоянно плавала неопределённая угроза. Не кому-то конкретно, нет: всему миру вокруг. Мол, делай, как я сказал, а не то…

– Да я что, я – без проблем, – замялся Мякиш. – Не отказываюсь ведь. Объявления разместим, попробуем раздобыть базу данных коллекционеров, съездим, поговорим…

– Богатых коллекционеров! – важно подняв палец, уточнил Анатолий Анатольевич. – Вещь уникальная, денег стоит много. И свойства у неё неизученные. Ума не дам, какие, но они же есть.

Было в его жесте и интонациях нечто от римского патриция, волей судьбы заставленного заниматься плебейской чепухой. Важность и презрение.

– Богатых, да… Но мне бы фотографии хотя бы, если уж сам артефакт никуда из офиса вывозить нельзя.

Офис – это вот то, что вокруг: Мякиш незаметно огляделся по сторонам. Всё вроде как и привычно, а с другой стороны – ощущение, что он видит впервые и кабинет шефа, огромный, по-современному пустой, весь в серо-синих тонах, с плотно закрытыми жалюзи на окне, массивным столом и рядом дипломов в рамках на стене. И ноутбук, точно, это же ноутбук!

– Даже фотографии нельзя, – вздохнул начальник. – Это условие владельца. Максимум скрытности, зато комиссия нашей конторе повышенная. Я согласился, не думая.

Ну это да, это конечно, зачем думать, когда деньги в руки идут.

– Меня-то поймите тоже, – начал сердиться Мякиш. – Как я предлагать буду, если не знаю даже внешний вид товара?

Анатолий Анатольевич вздохнул, со скрипом признавая правоту своего лучшего продавца и царским жестом крутнул раскрытый ноутбук, поворачивая экраном к Антону. Во весь экран светилась фотография артефакта. Профессионально сделана, ничего не скажешь: фон, подсветка, угол съёмки.

Ракушка. Здоровенная такая, размером с голову – рядом для масштаба лежала короткая линейка – ракушка бело-розового цвета с вытянутыми от края зубцами-пальцами. Явно не примитивный рапан из Чёрного моря, нечто более экзотическое. Но полмиллиона вакционов? За что?!

– «Дыхание Бога», – выделив оба слова интонацией, повторил шеф. – Это, парень, крутая вещь!

Мякиш в это время рассматривал снимок и не мог отделаться от впечатления, что где-то когда-то… Впрочем, нет: не видел.

– Ну хоть этот снимок на телефон можете сбросить?

– И думать забудь! Язык есть, навыки художественной речи в порядке, опишешь на словах. Я и тебе показывать не должен был, но ты ж потом бы канючил, в двери скрёбся. Короче, так: срока у нас неделя. Продашь за установленную цену или выше – премию выпишу, а нет…

Снова скрипнуло кресло, но уже освобождаясь от веса шефа: тот привстал, опираясь на стол руками, наклонился, навис над Мякишем.

– Незаменимых у нас нет, это ещё Эйнштейн сказал. Ясно?

– Да ясно, ясно… Могу идти?

– Впиливай. Время пошло.

Антон неторопливо выбрался из кресла посетителя и покинул кабинет. Шефу бы понравилось, если рысцой и согнувшись, но обойдётся. На угрозу уволить можно было наплевать, такими сотрудниками, как он, Мякиш, ни одна фирма разбрасываться не станет. Но крови попьёт потом, это уж точно. Много крови. Ведро. Поэтому надо подумать, кому предложить. И сделать это быстро, неделя только кажется большим сроком, а на самом деле – тьфу. Чих-пых, выходные, а там уже и всё.

– Эллочка, я у себя, если что, – кинул он на ходу секретарше, сидевшей в предбаннике кабинета, который шеф обожал называть змеиным словечком «ресепшн». Поскольку на переключении всех городских звонков на внутренние отвечала именно она, информация был нелишней.

Элла кивнула, не отрываясь от клавиатуры, на которой с первой космической скоростью набирала что-то срочное. Мякиш на мгновение остановился перед зеркалом: лобастая наполеоновская голова заметно облысела, когда-то острые скулы заплыли жирком, в глазах появилось немного сонное выражение. Скоро сорок, что ты хотел, парень? Зато дорогой костюм, работа, семья. Всё идёт по плану.

– Малинин звонил, по поводу партии зубочисток, – всё-таки прервала секретарша ровный шелест клавиш. – Просил перезвонить.

– Да? Лады. Перезвоню.

Фирма «Продаван» бралась за перепродажу чего угодно, такова была политика шефа. От собачьих ошейников до боевых истребителей – лишь бы на этом можно заработать. Мякиш трудился здесь уже черти сколько, он и сам затруднился бы сказать точно. Детство, юность, туманные воспоминания об интернате и смешном подростковом времени – всё смазалось и ушло куда-то в глубину памяти. Он взрослый человек, а взрослым людям присущи серьёзные заботы.

Отдел, где он был руководителем, находился этажом ниже. За последнее время «Продаван» разросся, шеф арендовал с десяток кабинетов. Мякиш, спускаясь, проверил телефон, отключенный на время совещания: Полина звонила. Это ладно, это он перезвонит. Пропущенный от неизвестного – в топку, кому надо, наберут ещё раз. Странно, что не долбилась жена. Он особо и не хотел её слышать, дома хватает, но возникло мимолётное удивление.

– Антон Сергеевич, как там шеф?

– Зверствовал Толич?

– Посмотрите служебку, Элла не хочет на подпись брать без вашей визы.

Всем что-то нужно. И плевать, что вас много, а он один.

– Ша! – рявкнул Антон. Не со зла, просто иначе сядут на шею и ноги свесят. – По одному. Что у тебя, Танюш?

В отделе продаж трудилось – если считать с ним самим – шестеро. Таня самая юная, ещё и полгода не прошло, как устроилась. Личико, ножки, не без мозгов. Одна печаль, племянница Анатолия Анатольевича, поэтому удочку Мякиш забрасывал пока о-о-очень аккуратно. К тому же Полина… В общем, максимум приветливости, но на грани. На грани.

Олонецкий и Сажин – считай, старожилы, ребята толковые, но не лидеры. Чем-то даже похожи друг на друга, хотя ни разу не родственники. Тюрин – ветеран, ему поручить можно что угодно, но не стоило ждать особых инициатив: только работа по инструкции. Зато перепроверять не нужно, сказано – сделано. Алина Евгеньевна – та мастер переговоров, вот её к этой ракушке в первую очередь и надо подключать. Нет, не в первую, для начала надо найти, с кем их вести, переговоры.

– Борис, – попросил он Тюрина, – поищи в сети любые координаты коллекционеров разных странных предметов. Не забудь антикваров, клубы по интересам, в общем всё такое. Но не кидайся сразу, я сейчас опишу, что за сокровище нам надо продать.

Мякиш уселся за стол и глянул в окно: в отличие от шефа, он не любил намертво запечатанные жалюзи помещения, поэтому вид был отличный – небоскрёбы деловой части Руздаля в лёгкой дымке дождя, далеко внизу мокрые дороги с муравьиными тропками автомобилей, жёлтые пятна деревьев. Осень. Вовсю уже осень.

– Тань, давай служебку-то. И – слушаем меня внимательно. На всё про всё срока неделя, лучше справиться раньше. Объект – уникальная раковина с возможными неясными свойствами…

Он говорил и говорил, сплетая из слов паутинку, в которую неминуемо попадали его сотрудники, хмыкал, шутил, отвечал на вопросы тем немногим, что знал сам, но внутри Антона словно сидело некое древнее мудрое существо, глядящее на мир внимательно и молчаливо. Осень – вот это было важно, а план продаж и прочее…

Разве древних существ интересуют деньги?

Полина позвонила сама, ближе к обеду. Разумеется, на мобильный, не хватало ещё запускать слухи, разыскивая его через офисный коммутатор. Он, Мякиш, давно и счастливо женатый человек, примерный семьянин и отец очаровательной Виолетты Сергеевны, уверенно грызущей программу средней школы. Не стоило разочаровывать общественность.

– Слушаю вас! – важно сказал он в трубку. На публике они были строго на «вы», ласковое щебетание исключалось как факт. А то вон как у Алины Евгеньевны уши поворачиваются на звонок, не хуже локаторов.

– Тоша, привет! – Полину-то ничего не сдерживало, она была парикмахером – ха, тупейным художником – и откуда он это вспомнил?! – и, раз звонила, клиентов и коллег рядом не было. – Пойдём пообедаем?

– Да, да, Сергей Аполлинарьевич, помню, конечно! Как договаривались? – конспирация на полную, зато и уши у Алины печально опустились вниз. Вот и славно. – Большую скидку не смогу, шеф не поймёт, но процентов пять можно обсудить. Семь? Вы – грабитель, ха-ха.

Шифр был детский: через пять-семь минут за углом. Где всегда. Как всегда.

– Так, команда лучших в мире продавцов, я погнал. Деловая встреча, – нажав на «отбой», сухо бросил Мякиш. – Боря, с тебя максимум информации из сети, Алина подготовит коммерческое предложение, я потом посмотрю, Сажин и Таня пока работают по зубочисткам и партии туалетной бумаги.

– А я? – вскинулся Олонецкий.

– Тебе завтра в командировку, готовься, не отвлекайся. Я не смогу поехать, сам справишься, не маленький. Всё, всё, всё! Аполлинарьевич ждать не будет, мужик суровый, из префектуры. Вопросы есть?

Таня тихо пискнула, что с утра не смогла найти «мышку» от своего компьютера, но Мякиш только отмахнулся: в шкафу их ещё штук пять, не морочь голову.

Новенький «Отис», мелодично позвякивая, собрал спешащих на обед людей с разных этажей и милостиво выпустил внизу в холл. Мякиш свернул влево, парадный вход сейчас ни к чему, вышел на стоянку. Купленный – разумеется, в кредит, как на него заработать своими силами! – автомобиль стоял неудачно, нечего было с утра опаздывать, но завёлся исправно, шурша шинами по мокрому асфальту вырулил из толчеи чужих машин, и устремился по проспекту Последнего штамма. Антон свернул за угол. Полина шагнула с тротуара, открыла дверь и нырнула внутрь, отряхивая волосы от висящей в воздухе сырости.

– Привет, солнышко! – улыбнулась она, уже на ходу пристёгиваясь.

– Здорово, Аполлинарьич! – весело хмыкнул Мякиш и чуть подался в её сторону, не отвлекаясь, впрочем, от дороги. Полина нежно поцеловала его в щёку. От девушки пахло дождём, которого всё не было, влажной курткой и чем-то неистребимо парикмахерским, чуть кисловатым и излишне цветочным. Плата за профессию, бывает.

– В «Лилию»? – зачем-то уточнил Антон, хотя и так ехал туда. На пафосные рестораны типа «Коня коронарха» или «Указ номер ноль» денег у него всё равно не было. Но что в Полине было прекрасно, он нравился ей сам по себе. Если бы из-за денег, с её внешностью несложно было подцепить кого-нибудь типа Анатолия Анатольевича. И не на кредитном «логане», а вполне себе собственной «камри».

– В «Лилию», солнышко. Очень кушать хочется. Кафе отличное, да и цены не злые.

– С ценами справимся! – гордо заявил Мякиш, надув щёки. Всё равно больше пятёрки не потратит, но этого вслух говорить не стоит.

В «Лилии» было традиционно хорошо: несмотря на скромную обстановку, чисто, пара знакомых официантов скользит по полу с подносами, музыка ненавязчивая, никакого рэпа и прочей современной суеты – Антон не терпел эти потуги казаться певцами у людей с кашей во рту. Старый добрый Марк Нопфлер задумчиво ныл из колонок что-то про плавание в Филадельфию, где бы это ни было.

– Супчик, мясное рагу, салаты и кофе. Тебе с мороженым?

Полина кивнула, усаживаясь. Официант тыкал пальцем в смартфон, отмечая заказ.

– Смотри, он здесь снова, – наклонившись к Мякишу, сказала девушка. – Вон, в углу зала.

Антон глянул по направлению её взгляда. Да, наверное, местная достопримечательность. Уже сколько раз видели, и ещё не раз увидят: совершенно пьяный на вид парень лет тридцати, с буйными кудрями, за которые не взялась бы даже сама Полина, сидел один за столиком, разложив перед собой бумаги. В руке у него был карандаш, которым он то и дело записывал что-то, подвинув одну бумажку к себе, потом будто отбрасывал её и тянулся остриём грифеля к следующей. При этом успевал отпивать из простецкого гранёного стакана, закусывать огурцом и тянуться время от времени вилкой к мясной нарезке. Пузатый графин перед ним, литра на полтора, был почти пуст.

– Чудной он… Хорошо, что тихий – глянь, кулачищи какие! Такой начнёт бушевать, не остановишь.

Мякишу этот человек не нравился. Неактивно: ничего же не сделал, даже не шумел, а просто как факт. Как часть мироздания в диссонансе с уютом остального кафе.

Человек поднял на них мутный взгляд. Потом вдруг решительно бросил карандаш на бумажки, поднялся и, слегка покачиваясь на виражах, пошёл к их столику. Вблизи стало ясно, что он старше, чем казался издалека. Лет сорок, как самому Антону, но прожитых значительно более бурно: кровяные прожилки на носу, морщины; несвежий запах давно плюнувшего на себя человека чувствовался даже на расстоянии. Мякиш поморщился. Пора звать официанта, пусть выведет господина проветриться.

Человек подошёл к ним и, не спрашивая разрешения, плюхнулся на свободный стул.

– Вам это… сайт не нужен? – разглядывая в основном Полину мутными глазами, спросил он. Тихо спросил, можно сказать, вежливо. Официант посмотрел на Антона, тот пожал плечами и поднял на всякий случай брови: мол, неплохо бы вмешаться, но точно не скажу.

– Благодарю. У меня есть, – соврал Мякиш. – Даже два. Рабочий и домашний.

– Эх… – с какой-то вселенской тоской, присущей только давно и мучительно пьяным людям, протянул человек. – А я вот их делаю. На заказ. Только у всех уже есть, отказываются. А для души я пишу стихи, представляете? Раньше многим нравились, меня печатали, хвалили, а здесь сколько живу – никому не нужны. Ни про берёзу, ни про собаку…

– Время сейчас такое, – осторожно откликнулся Антон, поглядывая на сжатые в кулаки пальцы непрошенного гостя. – Сериалы, игры, виртуальная реальность… Книги мало кто читает, не до того.

– Это да, это да… – Человек вытянул пальцы, затем снова сжал кулаки, потом ещё и ещё раз, будто делал неведомую окружающим гимнастику. – И Дору не видели? Я её искал, но не нашёл. Значит – что? Правильно: она там, а я здесь. И вы здесь. И никому никуда не деться, раз уж так получилось.

Мякиш не понял ни слова, но откликнулся.

– Уважаемый, ни одной Доры не знаем. Вот вообще, верите?

– А чего ж – верю! – неожиданно светло улыбнувшись, ответил человек. Лицо его преобразилось, стало вдохновенным, каким-то очень знакомым и родным. Правда, всего на мгновение. – Вот в это я верю. Извините, что помешал, пойду я.

– Идите, идите, голубчик. У нас обеденный перерыв короткий.

Пьяный церемонно поклонился, встав, и отправился обратно. Официант улыбнулся и кивнул Мякишу: мол, всё же в порядке? А вы переживали.

– Мне его жалко, – внезапно сказала Полина. Суп они съели в полном молчании, а вот на мясе – вкусном, кстати, в меру прожаренном и обвалянном в неизвестных специях, – её разобрало поговорить. Он отрезала ножом ломтик, наблюдая, как Антон по привычке кромсает весь свой кусок на тонкие полоски. – Мне кажется, это кто-то из застрявших.

Мякиш едва не подавился: перед глазами, совершенно непрошенные, всплыли Принц и сумасшедший Герка. Застрявший? Ну, если это эпитет для людей не от мира сего, то да, подходит.

–Полечка, звезда моя! Мне решительно насрать, кто он и зачем. Тут ракушку бы продать за полмиллиона, а про берёзу и собаку – это он пусть дуракам читает. Под водочку. Застрял и застрял, наши ли это заботы?

«А ведь раньше я был не таким. Я бы попытался что-нибудь сделать, как-то помочь. Слово доброе, хотя бы, если больше никак…», – внезапно подумало то самое мудрое существо внутри, слушая Антона как совершенно постороннего. – «Что-то сильно изменилось».

Полина глянула на него поверх тарелки с сожалением, но промолчала. Если и были какие-то возражения, высказывать их она не стала. Хороший ежедневный обед на дороге не валяется.

Человек между тем сел за свой стол, опустил на него локти, подпёр руками голову и застыл так, глядя куда-то в неведомую даль. Потом отвлёкся на доливание стакана, опростал его в рот одним махом, и снова пригорюнился. Официант подошёл, наклонился и забрал пустой графин на кухню, но этого буйно кудрявый, казалось, не заметил вообще.

Мякиш пытался вернуться к еде, к разговору ни о чём, выбросить человека из головы, но почему-то не мог: посматривал на того, гадая – на кого же он похож.

He calls me Charlie Mason

A stargazer am I

It seems that I was born

To chart the evening sky

They'd cut me out for baking bread

But I had other dreams instead

Какая разница, о чём мы мечтали, если важнее – кого из нас сделали.

2

Телефон – зло. Мобильный телефон, соответственно, переносное зло. Липкое, как забытая в кармане карамелька без обёртки. Вот раньше, веке в девятнадцатом, как было? Если надо найти некоего человека, посылали гонца, старательно объяснив ему, кого, где и зачем необходимо отыскать и что именно передать – запиской или на словах. И если вестник не заблудится, не завернёт на манер конвоиров Швейка в ближайшую пивницу, не будет съеден по дороге драконами, волками, крокодилами (подставьте нужное, исходя из времени и места), то – возможно! – доберётся до адресата. И обнаружит, что тот давно умер.

Прекрасные были времена, не то, что сейчас.

Мякиш выругался вполголоса, приложил палец к губам, чтобы Полина, которую он вёз обратно в парикмахерскую, случайно не сказала что-нибудь вслух, и ткнул кнопку громкой связи. Встревоженный голос Алины Евгеньевны наполнил тесный салон «логана».

– Антон Сергеевич, удобно говорить?

Ох, уж этот нынешний этикет. Вот скажет он, что неудобно, она же перезвонит через три минуты. Если в постели чем занят, возможно, успеет, а вдруг в туалете? Тогда без шансов.

– Да, Алина. В офис еду, что стряслось?

– Я… Я даже не знаю, что и сказать: опять «мышка» пропала. Мне работать надо, а тут шутки такие дурацкие.

– В шкафу запасные. Я же Танюше сказал. Что у вас там за приступ клептомании?!

– Не знаю, Антон Сергеевич. Я последнюю возьму, если что. Больше нет, только стопка клавиатур.

Алину Евгеньевну, в отличие от остального коллектива, заподозрить в мелких розыгрышах было нельзя. У неё вообще с чувством юмора беда, да и голос аж дрожит: на нервах женщина. Полина, в начале разговора улыбавшаяся – слава Богу, молча, – под конец тоже сделала серьёзное лицо. То ли женская солидарность, то ли некоторая эмпатия, почувствовала, что та не шутит.

– Новые купим, – беспечно сказал Мякиш. – Но вообще-то разобраться надо. Я ставлю на Олонецкого, он у нас самый шутник, ему по национальности положено, они все комики. Только почему «мышки»? Спёр бы у Анатольича сразу сейф. Вдвоём с Сажиным подняли бы и унесли, а содержимое честно поделили. Всё лучше, чем каждый день на работу ходить.

Настроение, испорченное пьяным поэтом и создателем сайтов, улучшилось. Появилась та самая лёгкость, с которой и надо жить в нашем тревожном мире. Существование от этого не меняется, но хотя бы можно высмеять происходящее.

– Это вы… шутите? – осторожно уточнила Алина.

Мякиш не выдержал и рассмеялся, подтвердив её догадки. Потом сказал, что скоро будет и завершил дурацкий разговор. Мышки, блин… У них задача неподъёмная, времени неделя, а они там в офисе ерундой страдают. В тяжёлой форме.

Полина выпорхнула из авто, поцеловав Антона напоследок: уже как следует, долго и сладко. Похлопала ресницами, уточнила как бы вскользь:

– Вечером никак, солнышко?

– Никак, – эхом отозвался Мякиш. – Пока эту долбаную ракушку не продадим, вообще никак. Шеф с живых не слезет, я же рассказывал. Позвоню потом.

Полина грустно улыбнулась, кивнула и захлопнула за собой дверцу машины.

Парковка была наполовину пуста, не все вернулись ещё с обеда, поэтому Антон пристроил «логан» значительно удачнее, чем с утра, почти у самого бокового входа в холл. Ступеньки, коридор, лифт, пара фраз с шапочно знакомым менеджером Василием с четырнадцатого этажа, а вот и родной офис.

– Шеф, я полицию вызову! – возмущённо заорал Олонецкий, стоило Антону показаться на пороге. – Командировочное удостоверение! Образцы туалетной бумаги! Запасной галстук! Всё пропало, всё, как я поеду?!

Настроение остальных было не лучше: про «мышку» Алины он уже знал, Танюшу неведомый тать лишил помады, флакончика духов и ещё чего-то исключительно важного для жизнедеятельности девичьего организма. В сумке остался один паспорт, которым она разочарованно размахивала в воздухе. У Сажина из стола пропала банка кофе и пара флешек, а Боря Тюрин растерянно стоял посреди кабинета, не в силах отыскать зонт. Такой вот налёт невидимых преступников за те жалкие пятнадцать минут, что прошли от ухода на обед задержавшегося Сажина и раннего возвращения Танюши: она блюла фигуру и лопала одни салаты. Три веточки укропа на плевочек капусты, не задержишься в столовой с таким блюдом, понятное дело.

Антон сел за стол, машинально выдвинул один ящик, второй. Там ничего особо и не было, но проверить-то надо. В нижнем из трёх поверх пачки документации на непроданные пока электросамовары «Уран-235» лежала записка. Крупные печатные буквы гласили «О воровстве поговори с Эллой. Но шум не поднимай». Ни подписи, ни хрена. Могли бы в силу традиций внизу указать «Доброжелатель», а то скучновато как-то.

– Вроде бы всё на месте, – протянул он. Вытащил листок, сложил его вчетверо и сунул во внутренний карман пиджака. – Борь, ты нашёл потенциальных покупателей? Зонт ерунда, с премии новый купишь.

– Да меня жена сожрёт, уже третий за год… А, ладно, куплю.

– А командировочное?!..

– Новое распечатай. Бумагу в магазине купишь, по дороге, она вся одинаковая.

–…помада…

– Придётся потерпеть, Танюша. Бог терпел и нам велел, а язык до Киева доведёт. Если длинный и раздвоенный.

Татьяна густо покраснела и отвернулась. Кто её знает, почему.

– Всё, прекращаем бардак! Тюрин, что с покупателями.

– Вот список. Девять человек, все состоятельные, постоянные участник аукционов. Предлагаю приватно обратиться ко всем по очереди, но есть проблема – они между собой тоже хорошо знакомы, хоть и не все ладят. Могут договориться и пытаться сбить цену. А могут и вовсе не заинтересоваться…

– Куда это они денутся?! – возмутилась Алина Евгеньевна. – Я коммерческое написала – пальчики оближешь. Там «Дыхание Бога» от импотенции лечит, молодость возвращает, способствует росту волос, открытию третьего глаза и прямому контакту с инопланетянами на фоне повышенного женского интереса и увеличения благосостояния. А прямо ничего не утверждается, чтобы в суд не подали.

Это да. Это она умеет. Быть бы ей начальником отдела продаж и правой рукой шефа, да вот незадача – слишком плохо с людьми ладит. Хотя на переговорах блистает.

– Вас и вашу мамашу! Ворьё! Уроды! – раздался рык в коридоре. Дверь отлетела в сторону, едва не свалившись с петель. В кабинет отдела ворвался шеф. Анатолий Анатольевич, на людях обычно вежливый и не очень многословный – это ж не Мякиша распекать один на один – был в ярости. – Твари, вот просто твари и всё! Где ключи от сейфа, выродки?!

Повисла нехорошая тишина. Танюша всхлипнула от избытка чувств, Алина Евгеньевна притворилась дремлющим на камнях вараном, Олонецкий сжался и, кажется, немного сполз под стол. Тюрин с Сажиным оказались за одним столом, как отличники за партой. Традиционно, отдуваться пришлось Мякишу.

– Какие ключи, Анатолий Анатольевич?

– Не тупи, Антон! От сейфа. У меня. В кабинете! У меня что, до хрена сейфов? Там деньги, между прочим, неучтёнка вся наша. Там «Дыхание Бога»! Ты знаешь, сколько оно стоит?!

– Полмиллиона, – кивнул Антон. – Если найдём дурака купить ракушку по цене самолёта.

Шеф пробежался по кабинету, громко топая, потом выдернул из-под чего-то стола стул, развернул его в воздухе и уселся, обняв ногами спинку как бывалый кавалерист.

– У вас тут что за совещание? Работать надо!

Мякиш неторопливо изложил все потери коллектива. При перечислении шеф хрюкал от упоминания каждого предмета и переводил взгляд на очередного пострадавшего.

– Чушь… Бред! Мелочи! – сопровождал он утраченные вещи. – Копеечная херня!

– Может, полицию вызвать? – заикнулся было законопослушный Олонецкий, но был прерван, прямо-таки сметён рыком шефа.

– Хреницию! Фирма «Продаван» страдает от воровства сотрудников, ты это хочешь видеть на первых строчках городских новостей? Кретины! Все – кретины!

На этом он неожиданно успокоился, встал, пинком отшвырнув стул.

– Есть, кому предложить «Дыхание»? Действуйте! С воровством я сам разберусь, есть идеи. Ра-бо-тай-те!

Последние слоги долетели уже из коридора. Дверь так и осталась распахнутой: если бы она могла бояться, тряслась бы сейчас мелкой дрожью. Танюша так и делала, кстати, даром что племянница шефа.

– Проехали. У него идеи – пусть сам ищет, – ровно заметил Антон. О записке поговорит позже и один на один с начальником. Тема, действительно, мутная, а Элла работает уже черти сколько времени и ни в чём подобном не замечена. Хм… Да и некого подозревать, потому что, кроме ключей, остальное полная бессмыслица. – Борис, кто первый в списке коллекционеров?

Особняк в западной части Руздаля, вдалеке от небоскрёбов, производил впечатление. Здесь все они были такие: массивные, окружённые высокими коваными оградами, утопавшие в жёлтых по осени листьях многочисленных деревьев. От ветвей и стволов пахло не мокрой корой и сезоном увядания, а большими деньгами, как бы странно это ни звучало: на самом деле, Мякишу мерещился аромат мокрой бумаги.

И полиции здесь на улицах почти нет, и порядок в кварталах миллионеров исключительный. Кредитный «логан» у ворот первого в списке коллекционера выглядел попрошайкой, того и гляди утащат на эвакуаторе, чтобы глаза приличным людям не мозолил.

Мякиш, однако, надеялся, что полчаса-час до этого прискорбного события у них с Алиной есть. Да, приехали они вдвоём, так и солиднее, и эффективнее. Евгеньевна соображает медленно, зато уж если что-то изобретёт, может дополнять и расцвечивать потенциальному покупателю.

– Мы к Барбарису Никодимовичу, – небрежно сообщил он вышедшему к воротам швейцару. Тот был мускулист, нестар и вообще больше похож на вышибалу и телохранителя, чем на мирного служащего. Большие деньги хозяина обязывали, вероятно.

– По вопросу? – уточнил швейцар, не торопясь открывать кованую же дверь в нижней части ворот. Взгляд его, цепкий как у снайпера, сперва зафиксировал самого Мякиша: одет нормально, но недорого, лицо не бандитское, сойдёт. Потом Алину Евгеньевну: сорок пять, но слегка молодится, денег на подтяжку нет, одета скромно, пусть будет. Затем глянул на «логан» и слегка скривился. Шансы увидеть господина Ерцля падали на глазах и близки были к полному исчезновению.

– У нас есть интересующий его предмет. Мякиш моя фамилия, я звонил. Встреча назначена на шестнадцать сорок.

Швейцар мигнул – впервые после своего появления, до этого рассматривал их и машину стеклянным рыбьим взглядом. Потом буркнул в воротник, где, вероятно, таился микрофон:

– Некто Мякиш в списке? С ним женщина.

Вставленная в ухо горошина гарнитуры пропищала что-то. Швейцар-вышибала не стал ничего уточнять, звякнул замком калитки и отошёл в сторону, приглашая пройти. Ни Антона, ни его спутницу дважды просить не пришлось. Подавленные явным богатством, они гуськом прошествовали к высокому крыльцу, поднялись по ступеням и зашли в радушно приоткрытую дверь особняка. Непрозрачные зарешеченные окна всех четырёх этажей нависали над ними, как пасти притаившегося чудовища.

– Мякиш и женщина, – сообщил в воротник брат-близнец швейцара.

Холл был под стать всему особняку: просторный, но мрачный, выдержанный в тёмных тонах – состаренное дерево, металлические пластины, неразборчивые в полутьме картины в массивных рамах. Возле лестницы наверх находилось бронированное сооружение, из узких бойниц которого торчали два ствола в решетчатых кожухах, контролирующие всё пространство. К ступеням было не подобраться просто так: ажурная решётка перекрывала их напрочь.

Судя по всему, на одну только полицию в этом мрачном доме не полагались.

– Тюрьма какая-то! – сказал Антон. – Я бы ни за какие деньги не согласился так жить. А ты, Алина, что скажешь?

– Я бы стала. У вас, Антон Сергеевич, хотя бы в кредит машина есть, а я на маршрутке из дома еду. И домой вечером. Зарплата-то сами знаете…

Он пожал плечами. Решётка поперёк лестницы скрипнула и отодвинулась в сторону. Не полностью, но для двоих проход достаточный. Вот они и пошли, сопровождаемые вынырнувшим из бронированного гнезда третьим охранником, таким же мрачным и накачанным, как и предыдущие.

– На второй этаж, там кабинет хозяина, – вполголоса сказал крепыш. – Налево, пожалуйста. Сейчас время работы с документами, но он вас примет.

Господин Ерцль был удивительно, феноменально пьян. Мякишу раньше казалось, что человек в таком состоянии самостоятельно может только спать, да и то под присмотром, чтобы не захлебнулся ночной порой, но нет. Хозяин особняка был ещё годен для ведения деловых переговоров.

– А вот и вы, панимаэш-ш-ш! – грубым голосом заявил Барбарис Никодимович, когда охранник провёл их в просторный кабинет – куда там шефу, тот бы удавился от зависти. – Пить будете?

Рабочего стола здесь не было. Три кресла вокруг невысокого сооружения, уставленного бутылками и бокалами, высоченные под потолок шкафы, за стеклянными дверцами которых отсвечивали огонь камина всё те же бессчётные бутылки, занавешенные шторами окна. И гигантских размеров ковёр на всю площадь комнаты, изображавший вид Руздаля с высоты птичьего полёта. Дорогая и уникальная вещь, Мякиш даже остановился, не решаясь наступить на высокий ворс.

– Не откажемся, – заявила Алина Евгеньевна. – Пойдёмте, Антон Сергеевич, что же вы встали?

На переговорах её словно подменял другой человек, куда более раскованный и речистый.

Через два часа и бутылку односолодового выяснилось несколько вещей: надо было только приноровиться к речи хозяина, перемежаемой тостами, кривыми улыбками и постоянным «понимаэш-ш-ш». Во-первых, в «Дыхании Бога» господин Ерцль был заинтересован. Но полмиллиона вакционов ему (как, впрочем, и самим продавцам) казались суммой запредельной, фантастической и где-то даже обидной.

– Сто пятьдесят. Ну ладно… Сто семьдесят. Это потолок. Я по описанию, панимаэш-ш-ш, уловил, что за штука, редкая она, да. Но дорого! Наливай, наливай, Антошка, не задерживай посуду.

– Мне ещё домой ехать, Барбарис Никодимович…

– Полиции боишься? А, да холопы отвезут, я скажу! – господин Ерцль махнул рукой. На нём выпитое в присутствии гостей вообще никак не сказалось. Как был мертвецки пьян, так и остался. Но ни малейших позывов отключиться.

– Скажите, пожалуйста, а какие вы знаете свойства «Дыхания Бога»? – решила уточнить Алина. Она тоже раскраснелась, жесты стали свободнее, а речь замедленнее. Но молодец, ведь всё, что услышит, завтра допишет в коммерческое предложение.

Хозяин откинулся на спинку кресла, пригладил ёжик совершенно седых волос, здорово контрастирующий с кирпичного цвета физиономией, подумал и ответил.

– Оно желания исполняет, деточка… Аля, да? Аля. Вот.

– Так за это никаких денег не жалко!

– Думаешь? Ну это, панимаэш-ш-ш, спорный вопрос. Не все желания, не всегда и, – он поднял кулак, хлопнув им по колену, – не всем! Вот такая вот джигурда. Сто восемьдесят пять. Это моё последнее слово, больше не дам. И никто не даст. А пока давайте я радио включу, а? Я ж по старинке, мне эти ваши интернеты ни к чему!

Господин Ерцль сунул руку под кресло, покопался там и извлёк под отсветы камина старенький радиоприёмник, почти тонувший в его массивной ладони.

– По-о-олюшко, по-оле!.. – пронзительно заголосила коробочка, когда он нажал кнопку. – Едем мы, едем, едем – а кругом колхозы, наши, девушки, колхозы. Эх, да молодые наши села!

Мякиша передёрнуло от неприятного воспоминания.

– Не нравится, панимаэш-ш-ш? Зря! Это ж вся суть нашей великой Славославии: просторы, поля… И деньги, да, кому Большой Номинал с позволения коронарха послал. А проблем у нас две, бед даже – дураки и дороги. Первые строят вторые, потом ремонтируют, а поля наступают, парень, наступают и победят в конце концов. Вот. А ты рожу кривишь, нельзя так. Двести. Моё последнее слово – двести. И пока так или иначе не договоримся, никому больше не предлагайте, по рукам?

Он протянул ладонь лопатой Антону. Ничего не оставалось, как пожать её.

– Идите. Домой отвезут. Завтра позвони ближе к вечеру.

Барбарис Никодимович потерял к ним, казалось, всякий интерес. Махнул рукой куда-то вдаль и потянулся к очередной бутылке. Оставалось встать, вежливо попрощаться и уйти.

Алину Евгеньевну усадили в заведенный, готовый уже к поездке джип, и повезли домой. Второй охранник втиснулся в «логан» на водительское место, удручённо поглядел по сторонам, но, получив ключи, завёл и довольно умело развернулся на узкой улочке перед особняком.

– Куда вам?

– Тридцать третья улица Строителей, шестьсот второй дом. Там в самом конце, после «Восьмёрочки» и помойки. Мимо не проедете.

Мякиша развезло, в тёплом уюте машины стало совсем ватно и сонно. Тем более, за рулём человек подготовленный, довезёт до родного человейника. А там жена, дочка, на ночь кофейку кружку и спать, спать…

Звонок, переведённый машиной – кто бы её просил! – на громкую связь разбудил Антона по дороге. Сперва он удивлённо подскочил на заднем сидении, уткнулся взглядом в крепкую спину шофёра, потом вспомнил, где и почему находится.

– Нажмите там это… Ну, блютус кнопку.

Шеф? Ладно, и при швейцаре можно поговорить, а подробности лично. Завтра. Всё завтра.

– Антон? – гаркнул Анатолий Анатольевич. – Ты где?

– Выпил с клиентом, домой везут, – лаконично сообщил Мякиш. Голова трещала от выпитого и зря прерванного сна.

– Я тут записи с камер посмотрел… Давай-ка в офис!

– Полвосьмого вечера, неужели до завтра не терпит?! – простонал он.

– Не терпит, сука, вообще не терпит. Бегом, короче!

Шеф бросил трубку. Водитель глянул в зеркало заднего вида, их с Мякишем взгляды встретились.

– Небоскрёб «Профанация», домой – отменяется.

– Понял.

«Логан» притормозил, взвизгнул покрышками и развернулся почти на месте.

3

Мякиш с грустью посмотрел на свой одинокий автомобильчик – вечером на парковке других машин уже не было. А, нет! Вон стоит похожий на автобус джип шефа. Что же у него там стряслось…

– Подождать? – спросил охранник господина Ерцля.

Антон мотнул головой. Кто знает, сколько тому придётся просидеть в ожидании.

– Да нет, спасибо, что подвезли. В крайнем случае на такси уеду.

Охранник кивнул, набирая что-то в телефоне. Наверное, себе как раз машину и заказывает. Сервисы типа «Ехай!» и «Аллес» плотно заняли рынок, поделив его пополам. Судя по мутным слухам, хозяин у них был один и тот же.

В холле тоже никого, только вахтёр удивлённо глянул на Мякиша:

– Что-нибудь забыли?

– Да нет. Шеф вызвал, а что?

– Так вроде недавно уехали, а теперь обратно.

Антон озадачился, но вида не подал. Может, спутал с кем-то, с этого деда станется.

Лифт забросил его на четырнадцатый этаж без остановок и лишних пассажиров. Вечер. Приличные люди уже поужинали и сериалы смотрят, только он слоняется по пустому зданию. Как и во всех офисах в нерабочее время, казалось, что вот-вот кто-нибудь пробежит мимо, поздоровается, донесётся разговор по телефону – но нет. Тишина и безлюдье.

Дверь в кабинет Анатолия Анатольевича была нараспашку. Сам шеф, без галстука, в расстёгнутой до пупа рубашке, сидел за столом, внимательно изучая что-то в ноутбуке. Время от времени щёлкал по тачпаду, смотрел и тихо-тихо матерился под нос.

– Пришёл? – глянул он на Мякиша поверх экрана. – Ну что ж… Слышь, чё, Антон Сергеич, объясни-ка мне эту чертовщину!

Он подождал, пока подчинённый сядет на стул и развернул ноутбук экраном к нему. Теперь никакой ракушки там не было, конечно. Прямоугольник монитора делили на восемь частей записи с камер наблюдения. И дурак бы догадался: CAM#1, CAM#2 и так далее.

– Вы что, нас пишете? Все кабинеты? – неприятно поразился Мякиш.

– Ну, – слегка смутился шеф. – Не я конкретно, служба безопасности небоскрёба, конечно. Это не афишируется, но кому надо – знают. И сейчас вот пригодилось, только я ни хрена понять не могу. Смотри.

Он увеличил на весь экран запись своего кабинета. Судя по таймеру сверху, снимали сегодня днём, часов в двенадцать. Сперва шеф, сверху казавшийся похожим на дрессированного медведя – грузного, немного сутулого, вальяжного в движениях – вышел из кабинета. Через пару минут туда заглянула Элла. Секретарша нервно огляделась, даже обернулась на закрытую за собой дверь, потом рванулась к рабочему столу и начала бегло, но тщательно обыскивать ящики. Суетилась, пока не выцепила связку ключей, сунула её в карман жакета.

– От сейфа, – прокомментировал Анатолий Анатольевич. – Вот коза, прикинь?

Элла стремительно выскочила из кабинета, не забыв задвинуть ящики. Дальше шла съёмка пустого помещения.

– Но это бы фигня, – сказал шеф. – Не она первая, не она последняя. Смотри сюда.

Он убрал запись кабинета, вывел камеру из приёмной на весь экран и отмотал немного назад. Да, вот Элла идёт к двери его кабинета, открывает, заходит. Дальше пауза, а потом от шефа выходит – нет, не секретарша! – сам Мякиш. Бледный, нервно крутящий головой, чем-то явно озадаченный. И одет странно: не в костюме, а как на отдыхе – полотняные брюки, сандалии, майка навыпуск.

– Что скажешь? – откинулся на спинку кресла начальник. – Чего ты там делал?

– Я в этом время машину заводил. Монтаж какой-то… А Элла не выходила? В смысле, записи этого нет?

– Не монтаж. Сырая съёмка, без склеек, безопасники клянутся. А секретутка моя не выходила, только ты, парень. Только ты. Излагай, что думаешь.

Антон растерялся. Шеф правильно сказал – чертовщина.

– Ничего не понимаю. Не было меня в здании…

– Не было, – кивнул Анатолий Анатольевич. – Вот запись из холла внизу, пятью минутами раньше. Ты только от Самарина приехал на такси, стоишь у лифта. Если летать не умеешь – без шансов подняться, зайти и уже выйти из кабинета. А я тебя как раз в коридоре перехватил, потом мы сюда зашли и говорили о «Дыхании Бога». Дальше ты пошёл в отдел, а я обнаружил, что ключей нет и тоже вломился к вам. Что Элла взяла, понятно. Непонятно, зачем, и каким боком ты на записи оказался.

Мякиш помолчал. Мутное дело: тут не то, что полицию – впору экстрасенсов вызывать. Охотников на привидения.

– Пошли на ресепшн, – поднялся из-за стола шеф. – Посмотрим, что там у Эллы в вещах интересного. Если заперто – запасные у меня от всех шкафов офиса есть, так что…

Он не закончил, вытягивая из ящика стола связку ключей.

Маленький сейф секретарши, который ей зачем-то поставили с самого начала работы по распоряжению Анатолия Анатольевича, был пуст. Вообще. Шеф хмыкнул и запер его снова. Мякиш ни во что не вмешивался, просто стоял рядом, раз уж велели сопровождать. Было во всём этом обыске что-то противное, неправильное, хотя и понятно: помещение фирмы, здесь хозяин – царь и бог. Не домой же пришёл, в гостях по столам пошарить.

– О, как! А зачем ей столько? – вытащив ящик целиком и бросив его на столешницу, удивился шеф. Он обеими руками поднял комок проводов, из которого мёртвыми пластиковыми головами свисало с десяток компьютерных мышек. – Коллекционирует?!

– Это наши, – откликнулся Антон. – Жаловались, что деваются куда-то. А они – здесь.

– Клептоманка она, что ли? Но это бы раньше проявилось, сколько лет работает… – бурчал шеф, выгребая из ящика помаду, флешки, листок командировочного удостоверения Олонецкого, мужской зонт в потёртом, побелевшем на швах чехле. – Тоже ваше? Весь отдел обчистила, мымра. Всю мою фирму!

Он уже не был в ярости, это быстро прошло. Шеф явно озадачился и даже загрустил.

– Вот и ключи от сейфа. Сорока-воровка… Флакон духов знакомый, это ж я Таньке дарил на днюху месяц назад! Или похож просто?

– Её, наверное, Татьяна Феликсовна днём жаловалась, что украли. Да, мне же записку подкинули в стол, а я про неё забыл.

Он достал и развернул анонимку, отдал её шефу. Тот прочитал и совсем потерялся. Теперь Анатолий Анатольевич кружил по приёмной, тряся связкой ключей и бормотал себе под нос:

– Сука, какая сука! Я ж её печать оставлял, когда в отъезде, она могла все деньги со счёта увести, воровка, гнида… Пригрел змею! Ну как так, а?! И ведь ещё кто-то знал, знал! Никому верить нельзя, никому. Самому себе – и то пять раз подумаешь…

Внезапно он остановился и взревел раненым зверем.

– Под суд её, падлу! Сейчас вызову полицию – и хрен с ней, с репутацией! Сгною!!! А потом будем искать, кто у нас такой… анонимный.

Он вытащил мобильник и начал судорожно листать контакты.

Мякиш присел на стул в углу. Его мутило – и от выпитого, всё же поспать надо бы – и от всей ситуации. Он тоже достал телефон. Три пропущенных от жены, надо бы всё же позвонить.

Их с Машей брак давно треснул пополам. На его стороне остались работа, деньги, минимум общения и холодное равнодушие. На её… Дочь, да, домашнее хозяйство, какая-то своя жизнь, в которую он давно не вникал. Жили вместе, но – порознь. Однако, позвонить надо бы, просто из приличия.

– Не спишь? – спросил он. – У нас тут на работе чепэ, кража, наверное, останусь здесь ночевать. Что? Да какие бабы, о чём ты… Вон послушай.

Не отключаясь, он повернул трубку к шефу, который уже орал, побагровев, потирая свободной рукой набухшие жилы на шее:

– Я тебя сгною, псина, поняла? Элка, ты же тварь конченая, как ты могла ключи украсть?! И не только ключи, зачем ты всю эту ерунду воровала, а? Зачем? Нет, не Анатолий Анатольевич, не надо – мы тут всё у тебя в столе нашли! Пулей сюда, сучка, пулей! Если сможешь – объясняй, ага. Только я не поверю. И вещички возьми, отсюда сразу в камеру, скотина!

Мякиш снова прижался щекой к трубке.

– Слышала, Мария? Вот такие расклады. Я?.. Да нет, я ни при чём, конечно. Скину на карту утром, сколько тебе? Нет, это много. Виолке? Ну ладно, ладно, я посмотрю, сколько смогу.

Шеф еле удержался, чтобы не запустить телефоном в стену. Плюхнулся на соседний с Мякишем стул и сгорбился. Они теперь напоминали двух посетителей врача по венерическим болезням: один равнодушно ждал вердикта, второй не мог поверить.

– Гнида! – квакнул шеф. – Сейчас приедет. Она-то у меня и на машину заработала, лучше бы я Алине твоей столько платил.

С этим Мякиш был согласен, но промолчал. Сейчас что ни скажи, можешь оказаться крайним. А это лишнее – через неделю очередной взнос за машину, да и дочке вот надо что-то там.

– Я пока у себя побуду, хорошо?

Шеф кивнул, не глядя на него. Взгляд у него был остекленевший, сейчас бы мужику граммов двести коньячка – и в койку, но Антон не стал советовать вслух.

– Побудь. Когда приедет эта… овца, я позову. Или не позову, посмотрим. Иди.

Мякиш заснул почти сразу, едва опустился в кресло в кабинете отдела. Только сел, откинулся, прикрыв глаза – и перед глазами уже другая жизнь.

Он понимал, что спит.

И – при этом – не понимал, что ему снилось.

Он жил в Руздале, всё так, но – в каком-то другом Руздале, где отродясь не было небоскрёбов, фирмы «Продаван», уютного квартала с особняками миллионеров. Антон работал, но не на Анатолия Анатольевича, а вполне себе в крупном банке, правда, примерно таким же мелким начальником, что как гриб – от земли не видно, но он есть, есть. Глубоко в палой листве, чуть пахнущей сладковатым ароматом гниения. И машина у него была не в кредит, но такое же барахло как и «логан». И жена. И дочь. Но звали всех по-другому.

При этом он был – он. Со всем грузом наполовину сиротского детства, одиночеством юности и еле-еле выправившейся к своим сорока годам жизнью.

– Что это вообще? – спрашивал он сам себя во сне и не находил ответа. – Почему?

Его закрутило и унесло в отголоски давно утраченных желаний. В те края, куда можно попасть только так – в похмельном сне, сидя на дешёвом дерматине офисного кресла, ожидая, пока позовут.

Антон вдруг вспомнил, как часто представлял битву условного добра с условным злом. В юности его воображение рисовало победу над негодяями, когда в поношенном камуфляже Шварценеггера или Дуэйна Джонсона он небрежно держал многоствольный пулемет на мускулистом плече. Пахло порохом и мускусом. Сзади эффектно догорали автомобили, танки, яхты и ранчо отвратительных злодеев, а впереди была вся жизнь и миллион долларов мелкими купюрами. Со временем сумма увеличивалась, а картина разгрома противника стала включать в себя ядерную зиму, внезапную импотенцию главного гада и смену звездно-полосатого знамени на надкусанное обманутой женой Адама яблоко.

Следующим шагом стал воображаемый переход на сторону тёмных сил.

Он мысленно примерил шлем с астматическим дыханием Дарта Вейдера и заинтересовался понятиями чикагской братвы. Это тоже прошло, оставив после себя тонкое пластиковое послевкусие, как от съеденного одноразового стакана (в реальности – или том состоянии, которым он считал ее ранее, – Мякиш не ел посуду по санитарно-гигиеническим соображениям, а также из-за недостатка времени).

Примерно к тридцати годам он окончательно потерял веру в добро и зло, их познаваемость и непременный дуализм, принял решение найти постоянную работу и едва не женился. С тех пор прошло много лет, но движение из пункта А в пункт Б не всегда происходило по координатному лучу слева направо. Появлялись и исчезали варианты, связанные с телепортацией, долгими остановками и даже отставанием от состава на безымянном полустанке в попытке купить палёную водку у торговок семечками.

Иногда упущенный поезд не догонишь ни на каком такси.

Почему-то сейчас, во сне, Мякиш понимал это как нельзя лучше, чем в обычной жизни. Хотя оставался вопрос: какая из жизней была обычной? Реальности наслаивались одна на другую, то ему казалось, что он действительно прожил в этом варианте Руздаля всю жизнь, не первый уже год трудясь в «Продаване», то понимал, что ещё вчера был молод и едва-едва смог пересечь реку, уходя от санитаров в розовых очках.

Так или эдак, чёт или нечет.

– Спишь? – негромко спросил шеф, заглядывая в кабинет. – Просыпайся, пойдём. Совсем у нас беда.

Вид у него был не сердитым, а скорее озадаченным, причём настолько, что Антон не стал ничего уточнять. Зевнул от души, потянулся и встал с кресла. Тело требовало ещё минут двести сна, но деваться было некуда. Глянул в окно: там занимался сонный осенний рассвет, то есть полночи он всё же продремал. Лучше, чем ничего.

– Куда уж больше…

– Есть куда. Всегда есть куда свалиться, даже если кажется, что ты на дне.

На этой неожиданно философской ноте начальник развернулся и неторопливо пошёл к лестнице. Пришлось следовать, сопровождать и соответствовать. Ещё бы зубы почистить, но это желание в предутреннем офисном здании смело относилось к разряду неисполнимых.

На стене кабинета шефа мрачно бормотал телевизор. Показывали зарубежные новости, а там всегда всё плохо. Без сияющей чистоты мыслей коронарха – разве ж там будет порядок? Вот сейчас блок негатива закончится, кокаиново-бодрые ведущие перейдут к местным вестям, тогда и расцветёт пластиковой радугой на экране вселенское счастье, мир и покой в человецах. Если про очередное повышение пенсионного возраста сквозь зубы не объявят, конечно.

В целях повышения благосостояния жителей карантинной монархии последнего штамма.

– Слышь, чё, Антон Сергеич… – шеф успел навести себе чашку растворимого кофе, пахнущего горячими носками, и теперь блаженно прихлёбывал оное. – Сейчас полиция приедет, надо бы того… Согласовать позицию.

Мякиш сонно осмотрелся по сторонам.

– А Элла что ж, не приехала? Вы так орали, я уж думал, через десять минут прилетит. На метле.

Шеф грустно хмыкнул.

– Не приехала. И уже не… прилетит. А вот полиция – да, с минуты на минуту.

Он щёлкнул пультом отключая звук телевизора, отпил ещё кофе.

– Сейчас бы выпить, – с неожиданной тоской продолжил начальник. – А что, осуждаешь?

Антон слегка замялся, потом сказал:

– Я однажды в книжке прочитал размышления на эту тему. Ну, про выпивку. Мне очень понравилось, только на деле пока применить не могу – забот слишком много. Там вот чего писатель насочинял: я на память дословно не помню, но в общих чертах. Особая четкость, которую приобретает окружающая среда после первой же рюмки, и дальнейшая пелена, окончательно скрывающая мучающий человека мир в конце приема спиртного, представляется ему наиболее удобным методом сублимации счастья. Современная медицина разработала ряд способов временного купирования тяги человека к счастью, связанных с настигающей пациента карой за употребление алкоголя. Не понимая, что закрывает бедному пациенту путь в правильном направлении, врач применяет весь арсенал имеющихся у него средств, чтобы заставить человека перестать пить. Прекрасной аналогией таких методов служит отрубание пальцев начинающему художнику, чтобы воспрепятствовать ему рисовать. При желании, он, конечно, может держать кисть во рту и с грустной собачьей улыбкой делать вид, что чистит ею обувь, когда его касается суровый взгляд хозяина положения.

– Сильно изложено. А дальше?

– Могу и дальше. Распространенное мнение, что алкоголики – пустые никчемные люди, верно, только если считать, что выполнение желаний общества важнее удовлетворения потребностей самого человека. Иначе очевидно, что социум карает за попытку бегства из него, одновременно предоставляя возможности и инструменты, продающиеся в каждом продовольственном магазине. Парадоксальность этого легко объяснима: на самом деле, всем абсолютно все равно, что именно происходит с вами и кем-либо другим, главное, умудряться сохранять видимость подчинения. Ни в коем случае не оправдывая алкоголизм как социальное явление и пагубную зависимость, следует все же принимать во внимание его смысл и транспортную функцию переброски личности в иную реальность.

Анатолия Анатольевича слегка накрыло. Он смотрел на Мякиша, забыв про чашку в руке и не мигал.

– Я ж не только туалетной бумагой могу торговать, читаю вот кое-что. Только это никому не нужно в наше время.

– Вот и правильно, что ненужно. Развели философию на ровном месте, когда любой деревенский мужик знает, что бухать лучше, чем не бухать.

В дверь коротко постучали, потом, не дожидаясь ответа, открыли и зашли двое плотных мужичков. Несмотря на вполне цивильную одежду, лица их несли нестираемый отпечаток казённой службы. И в глазах было тоже что-то характерно полицейское. Да и похожи друг на друга, хотя один явный кавказец на вид, с узким лицом, тёмными волосами и мощным носом, а второй вполне себе славянского облика.

– Капитан Камаев, уголовная полиция. Это инспектор Дрожкин, он со мной, – представился темноволосый и шмыгнул своим замечательным носом. – Мы проводим расследование обстоятельств смерти гражданки Фойштейн, Эллы Аркадьевны.

– Э-э-э, – не очень официально, зато честно ответил шеф. – А мы при чём?

– Ваш сотрудник присутствовал при последнем разговоре с покойной? Будет свидетелем, – ответил капитан, садясь возле стола. Его подчинённый уже достал блокнот, ручку и приготовился вести протокол.

– Но я ничего не понял, – продолжил Анатолий Анатольевич. – Мы из здания не выходили, как это связано с её смертью? Вы же по телефону не объяснили.

Камаев снова шмыгнул носом. Похоже, осенняя погода успела одарить его чем-то вирусным на всю катушку. Дрожкин пока держался, но вид у него был тоже не очень здоровым.

– Покойная после разговора с вами спустилась вниз, гараж у неё был возле дома. Написала записку, в которой прямо обвинила вас, Анатолий мнэ-э-э Анатольевич, в ложном обвинении. Завела машину, не открывая ворота, и отбыла, как говорится, в мир иной. Рассказывайте подробности разговора!

4

Завершение разговора с полиционерами удивило не только их самих: в силу опыта оба видели и не такое, надо полагать, но и Мякиша. Шеф, сперва довольно покладистый, отвечающий на любые вопросы, через час вспылил и начал буквально выгонять капитана и его помощника из офиса. Камаев отнёсся к этому достаточно спокойно, а вот инспектор аккуратно положил на блокнот ручку, встал, обошёл стол и, не говоря худого слова, врезал Анатолию Анатольевичу под дых. Тот согнулся, едва не таранив лбом столешницу, задохнулся, побагровел до вовсе уж страшного оттенка красного.

– Достаточно, господин капитан?

– Вполне, инспектор, вполне. А у вас, господин Мякиш, нет претензий к нашему проведению расследования? Вопросов? Соображений по сути?

Антону было плевать на судьбу шефа. Нет, если бы тот прямо здесь откинул коньки, пришлось бы искать другую работу, что не радовало. Но в целом, начальник сам напросился на побои.

– Нет, господин капитан. Я лично понятия не имею, почему Элла воровала вещи. Психическое расстройство, полагаю, а это уже к медикам вопрос.

– Ага… Дрожкин, отметь в протоколе. А вот эта видеозапись с камеры наблюдение, как вы её объясните? Выходит потерпевшая, а через порог переступаете уже вы.

– Шеф… Анатолий Анатольевич же подтвердил, что меня не могло быть на этаже. Тем более, в его кабинете и приёмной.

Багровый, хлопающий глазами шеф, сделал несколько вдохов, напоминая выдернутую из воды рыбу, потом просипел:

– Не было его тут, не было! И меня не было! Вызывайте экстрасенсов, дубины…

Капитан Камаев встал, но, против ожидания Мякиша, бить шефа не стал. Просто стоял, заложив руки за спину и покачиваясь с одной ноги на другую, будто делал комплекс упражнений неведомой гимнастики. Или просто хотел отлить.

– Придётся вас, Анатолий мнэ-э Анатолиевич, забрать в управление для более подробной беседы. Нечисто у вас тут дело, клянусь жетоном. А к вам, Антон…

–…Сергеевич.

– Да-да. Так вот, к вам претензий пока нет. Подпишите протокол и можете быть свободны.

Так офис «Продавана» остался этим ранним утром без руководства.

Шефу дали одеться, руки не выкручивали, но, судя по позам обоих оперативников, пасли плотно и на любую попытку куда-нибудь испариться, били бы коротко, но болезненно.

Мякиш вернулся к себе в кабинет и плюхнулся на кресло. После разговора с полиционерами желание почистить зубы из нормального гигиенического позыва переросло в болезненную потребность. Он решил поискать в столе хотя бы жевательную резинку: а вдруг где завалялась, чем чёрт не шутит?

Как немедля стало ясно, нечистый действительно был скор на иронию. Правда, к жвачке это отношения не имело – в верхнем ящике стола, небрежно брошенная на пачку ненужных счетов-фактур, валялась связка ключей. Броского брелока шефа с изображением глаза с ними не было, но характерный ключ от сейфа – длинный, с двусторонней бородкой – Антон узнал сразу. Кроме того, там были открывалки приёмной, кабинета и даже личного сортира Анатолия Анатольевича в углу кабинета. Полный набор символов власти в «Продаване». Скипетр и, мать его, держава.

Имелась и записка, как без того. Сложенная вдвое бумажка под ключами сообщала уже знакомыми по анонимному доносу на покойную Эллу буквами, что Мякиш имеет возможность заглянуть в сейф и воспользоваться «Дыханием Бога» в личных целях. Вот так вот запросто.

– Охренеть! – честно сообщил Антон пустому кабинету, мареву за окном и часам, на которых только-только наступило шесть утра.

Подписи не было, зато неизвестный доброжелатель не поленился оставить краткую инструкцию по использованию артефакта. Была она проста как мычание и страшна наподобие визита в морг. Зато кое-что становилось понятно. Будь у Мякиша полмиллиона вакционов, он бы, пожалуй, не отказался иметь «Дыхание» в собственности. Или нет.

Если верить инструкции, артефакт действительно исполнял желания владельца, но делал это своеобразным, одному ему присущим образом. Необходимо было страстно, до исступления, экстремально хотеть что-либо – и тогда ты получал искомое. Но если желание – по одним ему ведомым причинам – признавалось «Дыханием» не самым важным для владельца, тот получал замкнутый круг. Ту же жизнь, что и до, продолжающуюся неопределённо долго.

Вот такая бытовая магия с элементами нездоровой мистики.

Антон встал и подошёл к окну, позвякивая связкой ключей – естественно, он достал их из ящика. Посмотрел вдаль: между соседними небоскрёбами клубилось влажное марево, так и не становящееся дождём. Затянутое пеленой небо нависало над городом.

– А что я хочу по-настоящему? – спросил он вслух. – Денег? Власти? Вечной жизни и здоровья как у коня коронарха? Иди пойми.

Уверенности ни в одном из вариантов не было. Мякиш почесал бровь ключом от сейфа шефа и решился. Полиционеры вместе с шефом увезли и записи с камер для изучения. Если в офисе ничего не стрясётся больше, то вряд ли кто-нибудь станет смотреть утреннее обновление видео, поэтому можно было и рискнуть.

Ведь он ничего не хочет брать себе из сейфа.

Точно?

Вроде бы так.

Антон снова вспомнил украденную у деда бритву. Конечно, тот потребовал вернуть – и получил назад обломки. Кто же знал, что опасные бритвы не точат на камне…

Жизнь вообще полна открытиями, и не только в детстве. И – почему-то – как правило, эти открытия довольно неприятная штука, без которой можно и обойтись.

Ноги уже сами несли его в коридор, на лестницу, к двери приёмной. Кабинет шефа. Там он огляделся и сперва включил кондиционер: казённый аромат, оставшийся от полиционеров, смесь пропахшей потом и табаком одежды пополам с одеколоном Анатолия Анатольевича создавал убойную смесь, способную потрясти и менее чуткую натуру, чем Мякиш.

Сейф. Антон остановился перед ним. Потом не удержался и глянул через плечо на камеру, висевшую над входом и сейчас глядящую ему в затылок подобно оружейному стволу. Красная точка мигала над равнодушным стеклянным глазом, показывая, что запись ведётся исправно.

– А… Отбрешусь! – сам себе сказал Антон и открыл сейф. Он десятки раз видел, как это делал шеф, ничего сложного. Просто два ключа, сперва верхний, потом длинный нижний. Никаких кодов, детекторов сетчатки и прочих отпечатков пальцев. Дверца открылась совершенно беззвучно, стоило потянуть за ручку. Пока всё было в пределах норм морали и уголовного кодекса Славославии.

Пока. А потом?

Сейф был девственно чист. Ни документов, ни упомянутой вчера шефом неучтённой налички, ни даже бутылки какого-нибудь коллекционного бренди. Ничего. Только на нижней полке белел прямоугольник визитки. Мякиш не удержался и вытащил её, разглядывая.

«Бенарес Никодимович Ерцль /// Инвестор».

Знакомый адрес и не менее знакомый телефон, и так забитый в память смартфона. А на обороте небрежная надпись красными чернилами: «Антон, подъезжай вечерком, для тебя есть хорошие новости». И всё.

Мякиш бросил визитку обратно в сейф, словно боялся обжечься. Как?! Откуда этот хитрый старый алкаш знал, что он это увидит?

Он быстро запер сейф, зачем-то протёр рукавом ручку дверцы, словно это освобождало его от всех подозрений – камера-то никуда не делась, так и мигала под потолком. Потом быстро вышел, не выключая кондиционер, вообще будто боясь оставаться в этом помещении лишние минуты. Закрыл за собой приёмную и бегом спустился по лестнице, поворачивая к двери кабинета отдела. Там набросал записку Алине, где приказал оставить пока в покое тему с «Дыханием Бога» до дальнейших указаний.

Подумал и дописал: «Элла погибла, несчастный случай. Шефа допрашивает полиция. Вы пока за старшую. Я буду к обеду, если что, звоните». Подписался, накинул куртку и выскочил в коридор, словно за ним гнались.

Жизнь как в детстве показалась ему нереальной; он был сам по себе, а мир – сам. Пока не ударился локтем, зашипев, о поручень в лифте, морок не прошёл. А вот от боли тут же сгинул. Внизу уже стояли самые ранние пташки из числа работников многоэтажного здания: кому не спалось, кто не успел вчера завершить все дела, а некоторые – это читалось в глазах – выслуживались, каждое утро стараясь прийти на работу раньше начальника.

Есть же идиоты, которые ценят это выше эффективности.

Джипа шефа на месте не было. Наверное, это хороший знак – собирались отпустить после разговора в управлении полиции. «Логан» за ночь остыл и намок от висящей в воздухе водяной взвеси. Антон залез в машину, завёл двигатель и включил всё сразу: «дворники», печку, магнитолу, фары. Мёртвое до поры железное чудовище задышало, засвистело резинками по стеклу, рыкнуло мотором, приятным баритоном сообщило из колонок, что в Руздале сегодня от семи до двенадцати градусов тепла, повышенная влажность и туман. А теперь – песня!

Радио всегда умиляло Мякиша своим наивным идиотизмом, возведённым в ранг искусства. Впрочем, телевидение было ещё хуже, а уж смердящая помойка сети обгоняла предыдущих властителей умов с большим запасом.

– Исполнение желаний… – он откинулся на спинку водительского сидения и прикрыл глаза. Спать не хотелось, выспался, а вот думалось так значительно лучше. – Счастья всем, даром, и пусть никто не уйдёт опущенным.

Он покопался в кармане жестом старого курильщика: так они обычно достают сигареты и зажигалку, не глядя, абсолютно уверенные, где что лежит. Но целью были не раковые палочки – курить он бросил.

Или нет?

Или да?

Антон с ужасом понял, что больше ни в чём не может быть уверен. Ни где он, ни кто, ни зачем. А ведь так замечательно начинался вчерашний день…

Он вырулил с парковки, пропустил пару машин на проспекте и влился в крепнущий утренний поток железных коней, несущих своих несчастных владельцев в рабство до вечера. Сам Мякиш ехал домой, надо было всё-таки почистить зубы, принять душ и переодеться. Из всей одежды не вонял жилым духом, наверное, только галстук, да и тот был под подозрением.

Каждый раз, когда он возвращался в их с женой и дочерью тесную квартиру, в душе возникало противоречие, желание развернуться с половины дороги и… А что – и? К Полине? Там он желанный гость, но не более, чем гость. Нужно пожить с человеком, притереться к нему, принюхаться – это только у собак всё просто и быстро, а людям, да ещё с возрастом, всё сложнее и сложнее.

Маша давно потеряла очарование молодости, стала равнодушной толстомордой стервой, но оставалась всё же частью его дома. Его семьи, пусть они и спали в разных постелях уже три года. Или больше?

На перекрёстке с бульваром Покорителей Бюджета опять пробка. Это вчера они с охранником господина Ерцля проскочили пустое пространство без заминок, а утро – такое утро. Авария. Носатый китайский джип явно проскакивал на красный перед автобусом и не рассчитал силы. Его владелец сокрушённо бродил вокруг покалеченного коня, орал что-то в телефон, пиная ни в чём не повинные колёса. Водитель автобуса даже не вышел из кабины, только опустил стекло и задумчиво курил, добавляя к туману клубы табачной копоти. На лице его оставалось равнодушие ведомого на эшафот батрака.

– Это вы удачно встретились, – проворчал Антон, хрустя шинами по разбитому пластику фар, уворачиваясь от стремящегося всех обогнать грузовика, матерясь и прищуриваясь.

За перекрёстком всех подряд тормозил наряд дорожной полиции. Двое уставших от всего мужиков в блестящих светоотражателями накидках методично взмахивали жезлами, подходили к машинам и проверяли документы. На кой чёрт здесь и сейчас? Ну так государственные структуры живут своей таинственной жизнью, направляемой, в отличие от иных организмов, не мозгом, а некими иными органами. И не факт, что содержащими синапсы.

– Лейтенант-инспектор Франкони ваши документы, – без пауз, привычно, словно молитву, отбарабанил подошедший слуга закона.

Антон, умудрившись притереться к обочине и не поцарапать бок машины об ограждение, вытащил телефон. Всё давно было там: коды, пароли, явки, водительские права и гражданские обязанности.

Франкони-ваши-документы привычно провёл сканером по затейливому пауку кода, в котором о Мякише было всё и даже больше. Прибор пискнул и зажёг зелёный огонёк. Не просрочено, не в розыске, не был, не привлекался, не участвовал. Образцовый подданный, хоть медаль вешай.

– Проезжайте! – буркнул полиционер, потеряв всякий интерес к Антону. Грех было бы не последовать столь простому указанию.

На следующем перекрёстке он набрал номер Маши через громкую связь машины. Спит, что ли? Послушал длинные гудки, отключился. Дочки дома не было, она у бабушки в гостях, это в области. Мякиш с очередным приступом ужаса вдруг понял, что знает это исключительно умом, а нечто тревожное внутри посмотрело на него и сказало: «Да нет у тебя никакой дочери, чудак!», отчего он чуть не повторил судьбу владельца китайского джипа, чудом обогнув автобус и тормозя.

– Но хоть жена-то есть? – спросил он у забитой уже машинами дороги за лобовым стеклом. – Или вообще всё мне снится, а на самом деле я бабочка, порхающая перед носом танцующего будды?

Сзади загудели клаксоны: давно зелёный на светофоре, это только он тупит, задаваясь риторическими вопросами с лёгким налётом теософии.

– Слышь, чё, Антон Сергеич! А ты где? – это уже звонок шефа.

– Домой еду.

– Спать, что ли? – нервно хохотнул тот. – Всю ночь же дрых в офисе!

– Да нет, переоденусь хотя бы. Я к обеду обязательно буду. Вас там как, выпустили?

– А то! Пришлось, правда, адвокатессу мою будить ни свет ни заря. Она там всё распедалила в лучшем виде, ещё и извинились. Не, ну что мне в душу этот Дрожкин зарядил – это я не в обиде, сам виноват, нервишки. А вот задерживать меня по закону нельзя было, это факт. Я ж не подозреваемый…

Шеф помялся немного, но добавил:

– Пока, по крайней мере. А дальше посмотрим. Чего звоню-то: капитан этот, ну, Камаев, въедливый такой бесяка, с тобой хотел ещё поговорить. Я как знал, что ты домой смоешься, адрес дал, я помню, за Сранилищем сразу. Не удивляйся, если он тебя уже на кухне ждёт, чай пьёт. У тебя чай-то есть, не совсем нищий?

Анатолий Анатольевич снова заржал и повесил трубку.

Только вот полиции на кухне сейчас Мякишу и не хватало. Вместо душа, завтрака и отдыха от всех печалей ночи – развлекать двух этих бобров разговорами. Не он же Эллу убил-то! Не он. Да и никто не убивал, сама она. Ну, шефа можно притянуть за уши – теоретически, но не самого же Антона. На кой он им чёрт?

Прямая магистраль Тридцать третьей улицы Строителей манила разогнаться, но это была ловушка. Сюда, в новостройки, патрули дорожной полиции заезжали редко, зато камерами оборудовали каждый столб. Злые языки поговаривали, что и некоторые кусты вдоль ограждения являли собой искусственные объекты, поставленные с единственной целью: содрать с местного водителя максимум вакционов.

– Опаньки! Не иначе, кто-то опять в окно вышел, – сказал Мякиш, миновав на допустимой всё же скорости офис служителей Большого Номинала, бронированную будку «Восьмёрочки» с очередью из алкашей перед низко расположенным окошком и пресловутую свалку, именуемую местными Сранилище. Заехал во двор и уткнулся бампером в скопище машин. Две полицейские, расписанные под хохлому, с радужными мигалками на крыше, «скорая» и неприметный серый фургончик поодаль, в который как раз загружали нечто на носилках, укрытое с головой простынёй в бурых пятнах запёкшейся крови.

Из окошек жилищного комплекса, тремя многоэтажными костяшками домино возвышавшегося посреди грязи и редких деревьев, люди здесь выбирались регулярно. Иногда вешались или травились чем-нибудь бытовым для прочистки унитазов, но высота манила больше народа.

– Дай проехать, живу я здесь, – высунувшись из окна, потребовал Антон у полицейского возле машины. Тот равнодушно сплюнул и отвернулся. Вот тебе и забота о народе. Пришлось парковать «логан» в самом неудобном углу, за гигантской трансформаторной будкой, обнесённой для сохранности колючей проволокой. Если кто-нибудь запрёт выезд своей машиной и пойдёт пить горькую – вовек не выедешь.

– Антон Сергеевич? – вполне официально окликнул его кто-то, пока Мякиш выбирался задом из машины: две «секретки» под торпедо и капкан на пол, а что? Здесь это обязательная программа.

Он разогнулся, обернулся и оказался лицом к лицу с инспектором Дрожкиным – помощником того самого капитана. И сам Камаев здесь, вон идёт с лицом уставшего от расстрелов палача.

– Ну да. Вроде, недавно виделись.

Прощайте, душ и завтрак, весь мозг ведь вынесут, поросята.

Однако, подошедший капитан повёл себя странно: обошёл Антона, оглядел со всех сторон, задумчиво почесался и шмыгнул носом.

– То есть, вы только приехали, верно?

– А почему вы спрашиваете?

– Послушайте, Антон… – он снова шмыгнул. – Давайте не будем ухудшать ситуацию. Поговорим без вот этого еврейства с вопросами на вопрос, ладно?

– Да без проблем. Только что. Вы же видели, как я заезжал.

– Ага… Беда в том, что мы вас и до этого здесь видели, совсем недавно.

Дрожкин неуловимым жестом фокусника нацепил на руку Мякиша пластиковый обруч наручника, от которого шёл недлинный поводок к такому же на его запястье. Сковал, паразит. Дело принимало какой-то непонятный оборот, учитывая, что теперь Антона его неразлучный спутник неумолимо тащил к тому самому фургончику.

– Погоди грузить, покажем, – приказал Камаев.

Санитары остановились, один откинул простыню с лица погибшего, и Мякиш увидел мёртвое лицо Маши – некрасивое, немолодое уже, одутловатое, но когда-то любимое. Выжженные добела волосы – её любимая причёска – были еле видны из-под комков запёкшейся крови и ошмётков чего-то сероватого, липкого даже на вид.

– А-а-а… – попытался что-то сказать Антон, но не смог выговорить ни слова. Так и стоял, разинув рот и глядя на мёртвую жену.

– Вы задержаны, – сказал капитан и шмыгнул носом. – По подозрению в убийстве.

5

Управление полиции славного города Руздаля было видно издалека.

И само здание приметное, обширная коробка с десяток этажей, и вывеска, неожиданно переливающаяся неоновыми огнями всех цветов – всё служило одной цели. Бросаться в глаза. Рядом с мигающей надписью цвела режущими глаз отблесками и анимированная картинка: такие любят устроители казино где-нибудь в Лас-Вегасе. Дюжий рыжий полиционер в фуражке с высокой тульей и кожаном прикиде из проклёпанных полосок, шлеек и прочего БДСМ-мерча весело скалился в первой позиции картинки, занося над сжавшимся под ногами неприятного вида типом резиновый жезл. Следующая итерация показывала полёт дубинки вниз – от неё в стороны, как в комиксах, торчали лучики, показывающие силу замаха. В последней сцене от типа внизу уже летели капли крови, куски мяса и лишние зубы. Затем всё повторялось с пугающей механической частотой.

– Это чтобы клиент морально подготовился к визиту! – сообщил Мякишу капитан. Они располагались на заднем сидении патрульной машины. Сперва инспектор, затем пристёгнутый к его руке арестант, а справа сам Камаев. Не сбежать даже при большом желании.

Впрочем, Антон был настолько потрясён гибелью жены, что никуда рваться и не собирался. Понуро склонил голову и молчал всю дорогу, вот только зданием управления поневоле заинтересовался.

– Ясно, – ответил он. – И что, всех бьют?

– Да ну, пытки запрещены триста четвёртым указом, – ухмыльнулся капитан. – Вообще никого не бьют. Но клиенты у нас нервные, кто с высоты собственного роста норовит упасть, кто задохнуться. Недавно один сам себя изнасиловал. С особым цинизмом. А бить нам никого нельзя, всё на уровне психологической обработки и вникания в душу преступника.

Дрожкин неприятно хохотнул и открыл дверь машины, потянув за собой Мякиша: они уже заехали во двор, пора было выходить. Высокие стены, угрюмые казённые двери и решётки повсюду. Патрульная машина стояла почти впритык боком к входу для приёма задержанных, возле приоткрытой двери торчала пара охранников, поэтому особо рассмотреть двор управления не получилось.

Внутри было неприятно. Острый запах – смесь хлорки, казармы и скотобойни, узкие коридоры, неудобные лестницы, повороты, часовые и – решётки, решётки, везде решётки. Дизайнер помещений не заморачивался разнообразием. Из-за многочисленных дверей иногда доносились крики, иногда стоны. За некоторыми стояла гнетущая тишина, и это почему-то оказалось страшнее всего.

Мякиш слегка дрожал, но шёл, куда вели. Не дёрнешься.

– Ты, Антон, лучше сразу пиши признание со всеми подробностями, – мягко сказал ему капитан, когда они достигли всё-таки некоей цели, остановились у двери камеры с массивной внешней щеколдой и узким окошком, сейчас закрытым заслонкой. – Меньше шансов быть изнасилованным собой. Да и совесть чиста будет. У тебя как, есть совесть?

– Есть. Вы бы лучше алиби моё проверили. Я когда ехал домой, меня дорожный полиционер останавливал. Маркони, Франкони… Вы бы уточнили, прежде чем арестовывать.

– Если бы я не видел своими глазами как ты из квартиры сбежал, где мы тело жены обнаружили, то начал бы уточнять. Возможно. А так лишнее это, парень. Лиш-не-е!

Ответить Мякиш не успел. Дрожкин открыл дверь, потом достал нечто вроде кусачек из кармана формы и перерезал наручник арестованного, зацепив попутно кусок кожи. Затем толкнул его в спину и захлопнул с грохотом дверь. Из-за железного листа послышались смех Камаева и неразборчивая фраза. Но Антона сейчас они не интересовали: он рассматривал камеры, в которой очутился.

На первый взгляд это был гостиничный номер, очень старомодный, с низкими деревянными кроватями числом пару, секретером с откинутой крышкой, на которой валялись листки бумаги, густо измаранные чернилами, поверх лежала перьевая ручка. Из высокого, но непривычно узкого, как пенал, одёжного шкафа торчали рукава и штанины. На полу небрежно брошенный ковёр с полустёртым рисунком, на высоченном окне – шторы.

– Странно…

– Думаете? А мне вполне привычно. Но это моё жилище, вы-то здесь человек случайный. Случайный, но не зря, я надеюсь. Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

Мякиш перевёл взгляд на говорящего. Стоп, а ведь он его уже видел! Вчера, в «Лилии». На одной из кроватей лежал тот самый не то поэт, не то конструктор сайтов, который подходил к их с Полиной столику. Был он ещё более помят и несвеж на вид, но совершенно трезв. Есть серьёзная разница во внешнем виде, особенно заметная на людях пьющих.

Антон подошёл к свободной кровати и присел на край.

– А вы здесь почему? – спросил он.

– Я? Да понятия не имею. На допрос вызовут, расскажут.

Поэт потянулся и резко, рывком, сел на постели, подтянув к себе согнутые в коленях ноги. Обуви не было, а из-под края штанин торчали забавные хвостики завязок кальсон. Такие не носили уже лет восемьдесят.

– Мякиш, – представился Мякиш. – Антон Сергеевич. Подозревают убийство, только это не я.

Его сосед не ответил, смотрел исподлобья, словно мыслями находился где-то далеко, на другой стороне земного шара, а то и вовсе в космосе.

– И кого же вы?.. Ту розовощёкую дурочку, с которой были в «Лилии»? – наконец вернулся он в реальность. Почесал нос костяшками пальцев и вздохнул.

– Она не дурочка! – мгновенно разозлился Антон. – Очень умная девочка.

– Да? Ну как скажете, воля ваша. А если не её, то кого?

– Жена погибла. А думают на меня…

Поэт снова потерял к нему всякий интерес. Было ощущение, что это происходит волнами, словно этот немолодой мятый мужчина то заглядывает в некое окно в мир, интересуется происходящим, то отворачивается, оставляя окружающим маску с потухшими глазами покойника.

– Разберутся. Наша народная милиция – они ого-го! – вновь ожил он. – Важнее и нужнее их только чекисты. А хотите я вам стихи почитаю, а? Про берёзу и собачку, мои лучшие.

– Право слово, пожалуй, не стоит, – заразившись старомодностью речи собеседника или под впечатлением от всей этой странной камеры, откликнулся Мякиш. – Скажите лучше, здесь туалет есть?

Сосед по камере вновь лёг и уставился глазами куда-то в угол. Антон невольно проследил за его взглядом и увидел массивную чёрную трубу. Она, словно кишка неведомого чудовища, шла от одной стены к другой, делая поворот. Чугунная, с облупившейся местами краской, труба нависала над всем помещением, вселяя безотчётный, но явный страх.

– Вас она тоже тревожит? – вдруг спросил поэт.

– Отчасти. Странно как-то выглядит. Не к месту.

Сосед вдруг вскочил и – как был босиком – дошлёпал по полу к тому углу, куда перед этим смотрел. Встал на цыпочки, задрал вверх руки, но не дотянулся.

– А если со стула? – пробормотал он. – Выдержит ли? Как вы думаете, Антон Сергеевич, у меня получится? Доры здесь всё равно нет, я уже искал…

Внезапно его снова как будто выключили, он опустил руки, ссутулился и побрёл обратно к кровати, скрипнул её пружинами, садясь. Мякиш отвёл взгляд от трубы.

– А туалет есть, есть! – внезапно сказал поэт. – Вон та дверь в углу. Ватерклозет в лучшем виде, умывальник, горячее водоснабжение, да-с. С этим здесь всё очень хорошо.

Дождавшись его возвращения из кабинета уединения, сосед достал из кармана пачку папирос, выщелкнул одну, примял мундштук и сунул в рот. Вид у него, и так не очень интеллигентный, стал совершенно бандитским.

– У вас спичек нет, Антон Сергеевич?

Мякиш порылся в карманах. Без особой надежды найти там спички – он же не курил, – просто чтобы сделать приятное собеседнику. Кошелёк, ключи от дома и машины и телефон у него изъял Камаев ещё там, во дворе при задержании, поэтому в карманах царила пустота как в давно заброшенном доме: только пыль на полу и нелепые клочки невнятного мусора, которым свойственно заводиться в неновой одежде.

Достал попавшийся маленький листок, вытащил, посмотрел: а, это же тот самый билет на аттракционы. Теперь он вспомнил его, хотя до того момента убей – не было в памяти ничего подобного.

Посёлок Насыпной. Тётя Марта. Он же так пока и не добрался…

С интересом наблюдая за сменой настроения и мыслей на его лице, поэт даже вытащил изо рта папиросу, отложил на прикроватную тумбочку.

– Ну нет так нет, не переживайте столь сильно!

– Да, увы… – Мякиш спрятал билет обратно. – Скажите, а раз вы поэт, почему не издаётесь? И занятие почтенное, и денег можно заработать.

Сосед несколько смутился, прищурил глаза.

– Видите ли, Антон Сергеевич… Поэты и писатели пишут не для того, чтобы издаваться. Или чтобы заработать – не в этом смысл. Мы сочиняем из-за отсутствия вариантов: по-другому просто никак не выжить. Но, конечно, в каждом живёт и творец, и тварь Божия, которой нужно чем-то питаться, где-то жить и даже одевать своё бренное тело. Это, я понимаю, определённый диссонанс в глазах людей нетворческих.

Мякиша почем-то заинтересовал разговор, хотя из стихов он смутно помнил несколько строчек выученного по необходимости в школе Пушкина.

– А быть творцом и одновременно зарабатывать – никак?

– Это почти невозможно, милейший. Либо массовое питание для людей непритязательных, на одном котором и можно… как это сейчас говорят, поднять бабла? Либо изысканная кулинария, поймут которую единицы, а заплатить не сможет почти никто. Впрочем, вам это, наверное, не понять. У вас вид торговца, а таковым чужды нематериальные проблемы.

– То есть я – тупой?

– Отнюдь нет. Просто вы живёте другой жизнью. Но я вам завидую: у вас есть цель, как бы они ни была примитивна, вот этот ваш билет в будущее, а у меня… Впрочем, если бы я нашёл Дору…

Он не договорил. Дверь с грохотом отворилась. Сперва лязгнул засов снаружи, потом уже скрипнул замок. Двое полиционеров, зашедших внутрь, Мякишу были незнакомы. Зато поэт без дополнительных команд поднялся, обулся в старомодные двухцветные – чёрные с белым – туфли на пуговицах, которые выудил из-под кровати, и последовал за охраной.

– До встречи, Антон Сергеевич! – вежливо попрощался поэт и вышел.

Дверь не заперли. Вместо этого сперва заглянул один плечистый паренёк в штатском, осмотрелся и встал у окна, затем зашёл второй – этого Мякиш узнал, хоть и не сразу. Он вчера вечером и вёл его «логан». Люди господина Ерцля?!

Так и оказалось. Следующим вошёл сам инвестор, дыша ароматами употреблённого виски и сверкая сединой. Кривовато улыбнулся и сел прямо на постель Мякиша, словно навестил смертельно больного незадолго до ухода навсегда.

– Что, парень, попал? Бывает…

В отличие от особняка, где Бенарес Никодимович красовался в халате, из-под которого торчала полосатая пижама, сейчас он был одет вполне официально. Из-за грузного тела, одетого в стильный полосатый костюм, он казался огромным арбузом из старинного чёрно-белого кино. Самому арестанту стало даже немного неудобно за мятый костюм и полное отсутствие галстука, изъятого бдительным Дрожкиным вместе с содержимым карманов.

Хотя… Не он же в этом виноват. Плевать.

– У меня есть алиби.

– Конечно, есть. Больше тебе скажу, я, панимаэш-ш-ш, вообще не верю в твою виновность. С Эллой – нервный срыв, а Марию твою убивать и вовсе незачем было. Но это я. Подтверждённый генерал Судаков, например, настроен очень серьёзно. А капитан и прочая мелкая сошка подчиняются именно ему.

Похоже, господин Ерцль был вполне в теме всех событий, произошедших с Мякишем.

– Подтверждённый генерал Судаков? Странное звание.

– Ну да. Подтверждённый или двухполосный генерал, можно и так, и эдак. Начальник уголовной полиции Руздаля. Мы хорошо знакомы. Но это не так важно, не буду терять время. У меня к тебе есть дельное предложение. Ты мне отдаёшь свой билет, а я тебе – «Дыхание Бога». Ну и на свободу тебя отпустят моментально, это как бонус.

Господин Ерцль улыбнулся, но это было похоже на оскал крупного хищника перед атакой. Массивные щёки наплыли на глаза, подбородок торчал вперёд валиком.

– И что я отдам тёте Марте?

– Да какой тёте, ты дурак, что ли, парень?! Её вообще нет. Никуда ты не поедешь и не доедешь. Ты будешь вечно жить здесь. И хорошо жить, с артефактом можно столько всего интересного… Впрочем, решать тебе, конечно. Никто, панимаэш-ш-ш, заставить-то не может. Сам. Всё сам.

Бенарес Никодимович сел прямее. Улыбка хищника сдулась, исчезла, в узких глазах были ожидание и… ненависть. Мякиш понял, что этот человек очень его не любит за что-то. Странно… Второй раз видятся, а вот так.

– Я подумаю, – решив оставить себе лазейку, ответил он.

– Во-во, подумай! Если что, телефон знаешь. Вечерком можешь подъехать, вдруг тебя всё же отпустят. Поговорим ещё, обсудим. Пока точно не согласен?

– Пока – точно.

– Ну и хрен с тобой! Думай. Мыслитель, понимаэш-ш-ш. Бить начнут – сам передумаешь.

Господин Ерцль резко встал и вышел. Походка у него была немного странная, механическая, словно ноги не гнулись в суставах. Охранники шустро потянулись следом, хлопнула дверь, потом скрежетнул засов и на пару оборотов закрылся замок.

Следующие полчаса Мякиш откровенно маялся бездельем, раздумывая обо всём и ни о чём. Подошёл к окну, раздвинул шторы: конечно, декорация – стёкла были непрозрачны, замазаны краской, и он крепко подозревал, что за ними обыкновенная кирпичная кладка, а не вид вдаль. Снова рассмотрел трубу. Жутковато. Затем добрёл до раскрытого секретера и поворошил исписанные бумаги. Стихи, стихи, стихи… Явно брошенные на паре четверостиший черновики и дописанные до конца, эти с незатейливой подписью внизу. Ровные вроде бы строчки, но почерк выдавал человека не очень образованного. Впрочем, на кой чёрт поэту образование? Он может быть и вовсе неграмотным, на талант это не влияет.

Читать сами стихи Антон не стал. Не любитель.

Капитан и его бессменный помощник появились позже, когда он уже устал осматривать камеру и прилёг на кровать, с тоской вспоминая мёртвую Машу. Как ни гнал он от себя это видение, оно возвращалось. И… Что он скажет Виолетте, дочери, как они станут жить дальше?

При этом Мякиш почему-то понимал, что реальность вокруг весьма условна. Она есть, несомненно, в ней живут и умирают люди, болеют, выздоравливают, слушают радио и разбивают ненадёжные китайские машины об автобусы, бегут и падают, но…

Всё равно всё очень зыбко.

Один билет на аттракционы – основательный и доподлинный. Или стоило его отдать?

И куда потом? И как?

– Лежишь? Ну-ну, – усмехнулся капитан. Прошёл к секретеру, развернул стоящий рядом с ним стул с вычурной спинкой и уселся, глядя на Антона. – Думал, допросить, а потом перевести тебя, дружок, в камеру с невесёлым народцем, чтобы ты стал разговорчивее.

Камаев шмыгнул носом. Арестант вдруг понял, что и этот персонаж – тоже лишь отыгрывает свою роль в дурно написанной пьесе. Хороший полицейский, плохой полицейский… Какая всё это чушь! Маски для нетребовательной публики. Внутри капитана чувствовалась неуверенность в том, что он говорит и делает.

– А потом Дрожкин поднял записи в системе дорожной полиции, – продолжил он. – Посмотрели, время отметили, связались с лейтенант-инспектором Франкони. Мужик он надёжный, врать не будет. Двухполосный генерал его матом крыл, но тот не отступается: видел. Тебя – видел. Так что свезло тебе, парень.

– Типа алиби?

– Типа того. – Камаев покачался на стуле, заставляя его скрипеть. – Но вокруг тебя второй день очень уж много непонятного. Следить будем, сразу скажу.

Он растопырил указательный и средний пальцы, почти ткнул себя в глаза, потом перевёл эту «козу» на Мякиша:

– Вот так следить, ясно?

Да куда уж яснее.

– Скажите, капитан, а почему вы зовёте меня парнем? Я же старше вас лет на десять.

– Это всё условности. И часть обработки клиента, так в учебнике написано, – ничуть не смутился тот. – Нужно морально раздавить преступника, чтоб ему тошно стало.

– А если он невиноват?

– Все в чём-то да виноваты, парень. Запомни это.

Дрожкин высыпал прямо на постель изъятые у Антона вещи.

– Давай, короче, галстук на шею, шмотки по карманам. И дуй отсюда. Пока свободен, а там поглядим по обстановке.

– А поэта в чём обвиняют?

– Поэта? – переглянулись полиционеры. – Ты о ком вообще?

– Ну тут же был… – заглядывая в кошелёк: деньги на месте, стопка кредитных карточек – тоже, вяло откликнулся бывший арестант.

– Сдурел совсем, – уверенно ответил капитан.

– Нервный срыв, – согласился с ним Дрожкин. – На почве безвременной кончины супруги, последовавшей вследствие удара неустановленным тупым предметом в верхнюю часть головы.

Мякиш пожал плечами и криво повязал галстук: без зеркала непривычно, а того не было даже в ватерклозете. С горячим водоснабжением.

– Не было здесь никого, один ты полдня просидел. Часовой в коридоре подтвердит.

– И Ерцля не было? А хотя да, вы ж не признаетесь.

Антон моргнул. Ему показалось, что оба оперативника на долю мгновения превратились в похожих на бесов незримых санитаров оттуда, из-за реки: рогатых, поросших бурой шерстью и с пятачками рыл вместо вполне человеческих обычно лиц.

Потом морок прошёл, как и ни бывало.

– Инспектор, проводи его к выходу. Такси поймает, не маленький, – приказал Камаев.

Мякиш прошёлся по улице Сидящих Губернаторов, ещё раз обернулся на неонового полиционера, рывками сменяющихся картинок методично избивающего дубинкой задержанного возле крупной надписи «УПРАВЛЕНИЕ ПОЛИЦИИ РУЗДАЛЯ», потом развернулся лицом к потоку машин и поднял руку. Дома делать было нечего, а вот вернуться в офис – самое бы время.

– К небоскрёбу «Профанация». И можно не очень спешить.

А потом пришло сообщение.

«Эй, Антон!

Ну да, так и придётся к тебе обратиться, что ж поделать. Немного странно сказать в начале «Уважаемый Антон Сергеевич!» или там, например, «Вниманию подданного Мякиша, до востребования». Получается, что по имени – самое то.

Хорошо, что человечество изобрело голосовые сообщения. Столько текста набить пальцами я бы, вероятно, не смог. А если бы смог, то не захотел. Но теперь-то красота! Идёшь по улице, глядя стеклянными глазами в никуда, держишь эдак по-купечески, блюдечком с чаем, перед собой трубку параллельно плоской земле, и говоришь, говоришь… Кому какое дело, чем ты вообще занят? Пусть это будет набросок мемуаров начинающего гопника, любовное письмо или – как вариант – заготовка для гениального рэпа, который порвёт все эти чарты. Я знаю, как ты ненавидишь жанр, знаю, но извини – марков нопфлеров у меня тут не заготовлено.

Не хочу давать тебе советы. Могу, но именно что не хочу. Было бы излишеством провести тебя за руку мимо всех тех вещей, о которые мне бы хотелось, чтобы ты разбил лоб. Я и на свет появился именно с последней целью.

Точнее, не появился.

Меня создали.

Но как ты не помнишь прошлое и не чувствуешь будущее, так же, увы, и я считаю себя полноценным живым человеком, наделённым только некоторыми особыми свойствами. Ты слушай, слушай… Сообщение будет длинным, но одноразовым, поэтому придётся всё усвоить сразу и прочно.

Итак, меня зовут Антон Мякиш. Да, да: я – всего лишь лучшая версия тебя. Спасибо господину Ерцлю за сам факт творения, я способен оценить его важность. В отличие от достаточно традиционного способа, которым ты сам появился здесь, мои пути гораздо более неисповедимы. К тому же, временами я способен не просто быть тебе идентичен, но и принимать облик иных существ, тебе не равных. Твой двойник, Антон, весьма сложная и хитроумная структура, поздравляю! И всё, что уже два дня сводит тебя с ума, подвергает подозрениям полиционеров и служит причиной ухода невинных, в сущности, людей – всё это я.

Ты должен застрять здесь навсегда. Обязан. Это сверхцель моего бытия. Просто потому, что ты останешься, а я пойду дальше, в иной круг. Разумеется, мне нет нужды добираться в посёлок Насыпной, искать там тётю Марту и отдавать ей билет. Это твои и только твои проблемы, братец мой, зеркальный близнец, поэтому оставляю тебе невыполнимую задачу, берясь за куда более важные для меня выживание и замещение.

Смерти действительно нет, вот уж в чём тебе не врали раньше. Нет и не будет, но и каждая жизнь, и переходы между имеют особое значение.

Я стремлюсь убирать с доски лишние фишки, чтобы жить.

Ты делаешь всё, чтобы отпустить птиц на волю.

Мои действия – показатель силы, твои – слабости. Ложного воспитания, придуманной совести, всего того механизма внутри души, в котором наблюдается излишек деталей и неэффективная компоновка.

Кармически, твои действия более полезны, мои – менее, но смысла нет ни в тех, ни в других. Разреши себе это признать и, возможно, поступать по-своему, и я буду обезоружен. Но у тебя же ничего не выйдет! Рыбы обречены на воду, а птицы – на полёт. Можно только бить рекорды в своей среде обитания, не замахиваясь на чужую.

Итак, я – двойник.

Ничего не стоило забрать ключи от сейфа драгоценного Анатолия Анатольевича, притворившись сперва секретаршей, а затем тобой. Ничего не стоило немного опередить полицию и обеспечить уход в никуда Маши. Марии… Знаешь, а ведь ты не любил её даже в юности! Среди череды твоих влюблённостей самой важной была совсем-совсем другая. Ты отказался от любви, её взяли другие. Тебе сейчас больно? Это хорошо. Это очень хорошо! Я бы вообще предпочёл, чтобы ты самостоятельно убрался с моего пути, пропустив вперёд. Чтобы ты поехал к господину Ерцлю и отдал билет. Навсегда. В обмен на «Дыхание Бога», мешок с вакционами, особняк в квартале миллионеров, на чёрта лысого! Это не имеет значения: главное, чтобы тебе было больше некуда двигаться дальше.

Мы попробуем обмануть систему. Баш на баш, я вместо тебя. В любом случае, ты понятия не имеешь, где цель твоего пути, тебя легче сбить с толку, да и в целом – ты гораздо слабее. Слабые должны проигрывать, это закон природы.

Отправной точкой моей речи, моего magnum opus в качестве оратора логичнее всего назвать желание избавить тебя от иллюзий.

Тебе же всегда хотелось понять – сначала людей вообще, потом только женщин, а затем – себя самого, правда? И ничего не вышло. С каждой прожитой надеждой на понимание, сгоревшей, как и предыдущие, в пустоте завершивших круг часовых стрелок, ты все больше и больше приходил в уныние. В некоторых религиозных традициях уныние – смертный грех, в некоторых – лишь допустимое заблуждение ума. Наиболее хорошо организованные, внутренне цельные способы веры вообще не обращают внимания на такие мелочи. Их адепты следуют путем отрицания реальности как факта, следовательно, нет возможности быть опустошенным в мире, где нет эмоций, а сам ум является только отражением в зеркале событий самого себя.

Причём в тёмной комнате после поисков там чёрной кошки.

Если думать нелинейно, человеку, никогда не видевшему игру в шахматы, не предугадать всей ее невообразимой сложности по паре валяющихся на полу фигур. А тебе никто не показывал даже фигуры – только ворсинки фланели, приклеенной снизу на черной пешке, чтобы она не скользила по никогда не виданным клеткам. Всё вместе могло бы привести к разгадке, но это никому не нужно. Никаких тайн нет, просто сама правда слишком вторична по отношению к твоему стремлению познать ее.

Согласись, я немного сумбурно выражаюсь?

Это тоже часть стратегии и отголосок тактики.

Ты обязан остановиться, а в этом вопросе все средства хороши. Твоё собственное детство было изначально лишено смысла, как ты потом понял. Единственная, кому ты был нужен, твоя мать, ушла слишком рано. Рано и глупо: тогда от осложнений гриппа люди почти не умирали. Её убила какая-то сотая доля процента равнодушной статистики.

И ведь ты же помнишь: не только «скорые», даже не считающие нужным забрать её в больницу, не только равнодушную родственницу, у которой ты сидел в гостиной, играясь ненужными вещами и спрашивая: «Как там мама?».

– Всё хорошо, её скоро выпишут из больницы.

Ты помнишь, что стал никому не нужен. Тебе врали, ты с этого момента и начал понимать, что жизнь всегда будет ложью. Простым способом отделаться от чужого ребёнка без лишних волнений.

Тебе больно, Антон, больно? Это прекрасно!

Твоя жизнь всегда была бессмысленной. Благодушные, но живущие в своей эпохе бабушки, отец, пытливо выстраивающий свою собственную жизнь – грех осуждать, это его право, жениться и разводиться. Чужой, но родной брат как результат отцовских опытов. Школа, в которой ты, книжный ребёнок, перекормленный макаронами, сразу становился… даже не изгоем, нет! Для этого надо было всё-таки постараться: просто чужим. Не таким, как все, лишним колесом в телеге.

Дети очень здорово чувствуют эту инаковость, Антон. И когда они сплочённая толпа отпрысков работяг с заводов, и когда – стадо профессорских внуков. Не важны их общие черты, важны твои отличия.

– Ты должен хорошо учиться!

Кому должен, зачем, почему? Впрочем, это как раз понятно: человек может зарабатывать или руками, или головой. Если руки – как в твоём случае – растут из задницы, следует тренировать память и овладевать началами знаний. Кормить тебя никто не станет, птенца аккуратно подтолкнут к краю гнезда, подвинут крылом и будут наблюдать, что получится. Возможность хоть криво, но лететь по жизни, а не сразу упасть, свернув набок об асфальт жёлтый клюв, как раз и обеспечивает некоторое образование.

Воплощение мечты? Развитие способностей?! Я тебя умоляю. Ты бездарен, твой потолок – стать хорошим бухгалтером или вон менеджером ООО «Продаван». Всё. Без вариантов.

Нелюбимая работа, нелюбимая жена? Отлично!

Это просто отлично, Антон. Я с удовольствием напомню тебе об этом и многом другом. Я даже вытащу на свет божий твои отношения с людьми. Ты слишком вспыльчив? У тебя нет друзей? Остальные считают, что ты возгордился и зажрался? Прекрасно…

Тем проще мне, более обаятельному, более хитрому и значительно менее щепетильному занять в будущем твоё место. Я тоже осуждаю людей за их пороки, за глупость, за жадность, за лень и похоть, но – делаю это молча. Улыбаясь им в лицо. Такая дорога проще, на ней почти нет выбоин, когда катишься колобком между таких же лоснящихся боков, сталкиваясь только иногда и по касательной, как в бильярде. Кием ткнуть могут, но это уже некий процент вселенского невезения, не более. Как смерть мамы.

Снова разворошил муравейник, да?

Я помню всё, что и ты, Антон. Я помню как тебя гнали из детских компаний, не беря в игру. Как ты сидел один за партой в классе – нет, ну кто-нибудь из девчонок, иногда, садился, рядом. Вот это даже я не могу не признать: женское внимание тебя спасало время от времени, это было. Хотя лично тебе стало бы легче, будь ты гомосексуалистом: у них принято прижаться к мужскому плечу, поплакать в чужую небритую подмышку, отсосать с восторгом. Но чего не было – того не было. Я же не выдумываю, я говорю одну только правду. Тебе пришлось жить сложно, одиноко и глупо, это куда хуже гей-темы, мне кажется.

А как ты метался между вроде бы родными людьми, просто чтобы было, где жить? О, это вообще отдельная песня. Это убивало тебя, но ты упрямо считал, что вот у одной бабушки – не высовывайся, это не твой дом, соблюдай правила! – а вот у другой – калитку я привыкла запирать строго в девять вечера! А потом? А что – потом, можешь перелезть через забор.

И ведь лазил как миленький. Когда живёшь на коврике в прихожей, можно только уйти, не оборачиваясь, либо терпеть. И устраивать по-женски сопливые истерики время от времени. И деньги, Антон, деньги, которых никогда не было – судьба не дура, она не одаривает слабых, зная, что всё будет спущено сквозь пальцы.

Деньги, неуважаемый мой близнец, категория силы. Возможностей. Власти. У тебя не было, нет и не будет ни малейших возможностей дотянуться даже до малой толики всего этого. Ты пуст как коробка из-под дешёвого печения. В такие не кладут даже нитки или иную подобную мелочь, слишком уж ненадёжное вместилище, одноразовое картонное нечто.

Ты уже ненавидишь меня, нет?

Хотя да – ненавидеть ты тоже не умеешь. Для этого нужен стержень в спине, а не набор позвонков из неудачного холодца. Ненависть тоже оружие, тоже признак силы. Победить без неё вообще невозможно, только сдаться. А ведь ты – вечно сдавшийся, верно? Помнишь, как летом к бабушке – двоюродной, но не в этом суть, – у которой ты всё-таки прижился на время, приезжала твоя тётя с мужем и двумя детьми? Почти каждое лето. Надолго. Выгоняя тебя к чёртовой матери из так и необжитых, но всё-таки почти родных комнат.

А ты спал на бабушкином диване, где она – много позже, но да – в конце концов умерла. Или на веранде с принципиально неоткрывающимися окнами, потому что сэкономили на петлях и шпингалетах, задыхаясь душными летними ночами от вечного смрада морилки в дереве стен. Ты даже не мог возмутиться, что взрослый человек – сколько тебе было, двадцать, двадцать два? – вообще-то не должен жить как собака, которую где привяжут – там и дом.

Или мог? Не плачь, Антон, не плачь. Всё так и было.

В оправдание – если оно тебе нужно. Необходимо? Ну, хорошо, я скажу кое-то и в оправдание. Очень многие живут так же или ещё хуже, живут в настоящем мире, пропитанном реальными запахами перегара от вчерашнего. В мире передач по Первому и настойки боярышника, принимаемой родными и близкими в оздоровительных целях. В их настоящем мире не придумают даже пузыря «уйди-уйди» и пробковые подмышники, потому что все силы отданы на осознание пользы смываемой втулки для туалетной бумаги и выбору между уже назначенными партиями. Эти люди – сила и оплот нации, смело смотрящей в завтрашний день на экране купленного в кредит телевизора, который необязательно даже включать.

Ты не обиделся? Тогда продолжим.

Душа не равна телу, она даже не его часть, но так зависима, её так легко достать и изранить обычными бытовыми неурядицами. У тебя она слабая, и это, парень, неисправимо. В детстве ты был старичком, в зрелости слишком наивен, в старости… Впрочем, до старости я тебе добраться не дам. Не в этом случае. Ты останешься здесь, как я и сказал, сменяв эфемерное на реальное. У тебя будет всё, чего не хватало когда-то – это же выход, верно? Примерно, как посмотреть на красиво накрытые столы по телевизору, умирая от голода, но лучше, чем ничего.

Господин Ерцль по-своему очень благороден и справедлив.

Поэтому не переживай. Приходи к нему вечером, как он и предлагал, будет небольшая вечеринка. Ты сможешь откусить немного от огромного пирога, который раньше проносили мимо. Это плата, реальная плата за всё равно невозможное, от которого ты откажешься сам, без принуждения. В данном случае нельзя заставить, это как предательство – его нужно желать.

Ты же предавал раньше? Значит, не впервой.

Смешной ты человечек, Антон. Верующий, но не воцерковлённый. Грешащий, но не кающийся. Слабый. И, как все слабаки и плаксы, вечно думающий, что само рассосётся. Придёт человек с дубиной, накажет обидчиков и воздаст лично тебе за несовершённые на самом-то деле добрые поступки. Эдакий дед мороз с лицом потомственного алкоголика – как у дражайшего Анатолия Анатольевича.

Конечно, этого не будет. Верить не во что, потому что в твоих храмах отродясь не было Бога. Грехов нет: это всё выдумки, не возжелай и не укради. При серьёзном личном могуществе и искренней поддержке людей грехом можно объявить что угодно, согласись? Например, рвать груши голыми руками – исключительно в рукавицах, связанных из кошачьей шерсти, постиранных в воде из Индийского океана. Застигнут в саду на месте преступления – казнь! И это ничего, что рукавиц на всех не хватает, у груш пластиковый вкус, а того самого океана, может, и вовсе нет. Главное, грамотно организовать процесс.

Поэтому не переживай. Есть сила и её отсутствие, больше ничего. И даже джедаи были неправы, у силы нет тёмной и светлой сторон. Распоряжаясь ею, каждый сам решает, что нынче во благо, а что во вред. Исходя из собственных интересов, разумеется.

У нас явно не будет времени поговорить вечером, поэтому я и трачу его сейчас на длинное сообщение. Язык уже устал, но потерпи, послушай, осталось не так много. Основное предложение я уже произнёс, но повторюсь – ты отказываешься от билета и, главное, намерения идти дальше в обмен на нормальную жизнь. На ту жизнь, которой в общем-то был достоин и сам по себе, если бы не судьба. Вот её-то мы и обманем немного.

Наверняка у тебя есть вопросы. Я попробую их угадать, если не возражаешь, и ответить на нах сразу. Здесь. Сейчас.

Умер ли ты? Возможно. Никто точно не знает. Но ведь ты ходишь, дышишь, ешь, пьёшь и даже заглядываешь в туалет. Поэтому вопрос спорный и местами философский.

Где мы вообще? Не знаю. Это точно знает тётя Марта, но тебе к ней не добраться. У двух не спросил, а третьей не будет – вот тебе загадка. Будь ты человеком эрудированным по-настоящему, а не просто перечитавшим двадцать раз «Трёх мушкетёров» и «Золотого телёнка» в детстве, разгадал бы сходу. А так – извини, я уже сказал, что советов давать не стану.

Живые ли люди вокруг? Это так же неведомо, как и твоё собственное состояние. Считай их живыми. По крайней мере, здесь, в отличие от интерната, умирая они умирают, не исчезают и не возвращаются. Пища имеет вкус, а пули делают дырки – хоть в кирпиче, хоть в плоти.

В чём причина разнообразной чертовщины? В тебе, Антон. Только в тебе. Подсознательные выверты бытия, заблуждения, симпатии и антипатии делают этот мир таким. Как и везде, кстати: то, что ты считал реальностью ранее – так же пластична в зависимости от населяющих её людей. Илон Маск выбирает быть миллиардером, а Антон Мякиш жить чужими подачками – каждому своё. Можешь попробовать поменяться ролями с Маском, но он будет против.

Эй, Антон!

Просто признайся самому себе: всё давно надоело. Всё сгнило. Стоит остановиться и замереть от счастья. За окном, которое ты никогда не закрываешь шторами, засветятся первые вечерние окна, превращая унылые коробки домов в некие кроссворды. Цепочки светящихся квадратов пересекутся в самых непредсказуемых конфигурациях, за каждым из квадратов будут есть, пить, совокупляться, переодеваться и ссориться некие условные люди. Люди, которым нет ни малейшего дела до самого факта существования тебя как отдельного «Я». Никому не нужны настоящие люди, никому не нужны придуманные люди, никто никому не нужен.

Смерти нет. Вообще нет. Но это не означает, что тебе повезло.

До вечера, мой унылый двойник».

6

Анатолий Анатольевич был удивлён. Поражён. Он был озадачен. Испуган и растерян. Нет, все эти слова вовсе не передавали его состояния: шеф подскочил в кресле при виде Мякиша, будто сидение внезапно вырастило зубы и первое, на чём решило их опробовать, стал зад владельца.

– Мне звонил капитан и сказал, что ты – убийца! – ткнув в подчинённого пальцем, заявил шеф. – Жену убил, говорит, проломил голову! Сбежал?!

От удивления Анатолий Анатольевич перешёл на совершенно телеграфный стиль общения. Того и гляди, начнёт добавлять в речь «тчк» и «вскл знк». Губы у него тряслись, а взгляд нервно перескакивал с Мякиша на сейф и обратно.

Антон спокойно дошёл до стула и сел. По сравнению с голосовым сообщением, которое он слушал всю дорогу, и сам шеф, и его эмоции были сущей чепухой. Как подскочил, так и сядет обратно. А вот пара вопросов к нему имелась, что уж там говорить.

– Отпустили. Я ж не граф Монте-Кристо – из полиции бегать.

Начальник немного успокоился. Но – только немного, всё равно посматривал нервно и время от времени облизывал толстые губы, словно в предвкушении некоего парадного блюда. Мякиш закинул ногу на ногу, покачал в воздухе давненько нечищеным ботинком, думая, с чего начать. А, была не была: с начала надо.

– Слышь, чё, Толь Толич, – старательно копируя панибратскую манеру шефа, спросил он. – А кто на продажу «Дыхание Бога» выставил?

Директор «Продавана» интонации проглотил, не поморщившись. Видимо, привычка: раз человек ведёт себя столь развязно, значит имеет право. И какие-то козыри за пазухой, иначе бы не выделывался. Взгляд шефа старательно ускользал, в глаза Антону он не смотрел.

– А чё это ты такой наглый стал? – попытался всё-таки побороться он, но был подстрелен на взлёте.

– Молчать! Я спрашивать буду! – рявкнул Мякиш. Откуда только взялись армейские нотки у отродясь не служившего ни в каких войсках. То ли с перепугу, то ли… Поверил он двойнику, поверил. Всё вокруг – наваждение, созданное его собственным подсознанием. А с наваждениями зачем церемониться? – Кто?

– Ты… Это, ну… А давай я тебе зарплату прибавлю? – сделал последнюю попытку шеф. – И проценты от продажи артефакта дам.

И вот теперь Антон вспомнил, кто это. В его нормальной реальности – по крайней мере той, что он считал за таковую – Анатолия Анатольевича звали вовсе не так, но он там был. Очень похожий внешне, такой же хамоватый и скользкий. И славился тем, что повёлся на внеочередное повышение, став из талантливого перспективного профессионала посредственным администратором. Сперва это его радовало донельзя, он тут же купил новую квартиру, сменил машину с практичного седанчика на звероподобный джип, жена бросила работу и шустро родила второго, а потом и третьего ребёнка.

Идеал. Успех. Пример для всеобщего подражания.

А тот, прототип, запил, поняв, что угодил в ловушку. Поняв, что его знания и умения больше никому не нужны – настало время быть обычной бессердечной сволочью, каких только у нас и ставят на руководство остальными. И время это отныне бесконечно, потому как пути назад нет.

– Господин Ерцль, – с определённым удовольствием глядя на сдувающегося на глазах шефа, сказал Антон, – предложил мне забрать «Дыхание Бога». В обмен на кое-что другое, но это не столь важно. И думаю, что одним из первых моих желаний будет закатать некоего Анатолия Анатольевича куда-нибудь в дворники. На минимальную оплату. Даже не из вредности, скорее, из мести – не стоило меня так подставлять, правда?

Вот теперь бывший – ну какая тут совместная работа дальше… – шеф нашёл момент удивить его в ответ. Он выскочил из-за стола, обежал его и рухнул на колени, наклонился, обхватил качающийся ботинок Мякиша, только что не начал его целовать, как папскую туфлю.

– Не губи, а? Не надо! Я-то сам дурак, мне артефакт… А я пожелал тихо-спокойно… Власти надо просить, безграничной власти, а я – денег. Идиот! Не ты, не ты – я! Деньги сами по себе мусор, они куда-то деваются. Сперва был очень богат, потом просто состоятелен, а теперь, теперь… Это ж всё, что осталось!

Из сбивчивых объяснений стало понятно, что Толь Толич тоже был испытан «Дыханием Бога», попросил – и получил – такую малость, что и говорить не стоит. Но тут уж сам виноват, мечтать надо масштабно. Однако, для глобальных желаний нужно сперва мыслить объёмно, а с этим были проблемы. Мелкий человечек остаётся мелким в любых обстоятельствах.

Антон брезгливо выдернул у него из рук ботинок, встал и отошёл подальше. Бывший шеф, всхлипывая, полз на коленках за ним по кабинету, приговаривал что-то, умолял, объяснял. Полностью поломался.

– Из «Продавана» я сделаю огромную корпорацию, – мстительно продолжил Мякиш, добивая жертву. – Монополиста. Денежный мешок Славославии. Во главе поставлю Алину, она баба умная, справится. А ты, Толич, будешь у порога листья мести. И кланяться, кланяться…

Он остановился и рассмеялся. Стало на удивление легко.

– Да шучу, уймись. Живи как жил, за что мне тебе мстить? Артефакт Ерцль предложил продать?

– Да не продать, не продать… Это на тебя ловушка, Антон Сергеич, ну, чтобы удержать здесь. Ты обязательно должен им воспользоваться, как и я когда-то. Мне он его и не отдавал, опасно, я же мог бы и сам… Только фотографии сказал показать. И визитку велел в сейфе держать. Давай, я покажу?

– Не надо. Видел. Да ты встань с пола-то, штаны помнёшь.

Мякиш напряжённо размышлял, уже не обращая внимания на совершенно расклеившегося бывшего шефа. Твёрдо ясно было одно: никогда, ни за что, ни под каким видом нельзя было использовать «Дыхание Бога», если он хотел всё-таки попасть в Насыпной и отдать билет тёте Марте.

А он хотел. Он обязан был это сделать, так говорило глубокое внутреннее убеждение.

Но при этом бороться с господином Ерцлем, старательно ведущим его к короткому, но опасному владению артефактом, тоже не по силам. Двойник существует, рано или поздно он сообразит, как стопроцентно подставить самого Мякиша, а тогда… А что – тогда, кстати? Тюрьма, скорее всего, к которой он тоже не был готов. Влепят пятнашечку за убийство с особой жестокостью, отвезут из Руздаля в окутанные жутковатыми легендами леса Сибири, и вали там лес лобзиком. Нет уж. Тоже не вариант.

Подставить, подставить…

– Толич, сколько лет я уже здесь? На самом деле?

Бывший шеф уже поднялся на ноги и стоял, бездумно отряхивая брюки, не останавливаясь, словно нашёл в этом занятии смысл жизни. Поднял голову, глянул зло, но бессильно.

– О, да ты начал наконец задавать правильные вопросы…

– Сколько? – выкрикнул Мякиш. Он понял, что времени мало. Его вообще нет. Оно сгустилось, как сжиженный газ в баллоне, и вот-вот рванёт. Если он не опередит своих врагов, сидеть ему здесь почти вечность вот таким анатолием анатольевичем. Если не хуже.

– Второй день, – нехотя ответил тот.

– А… все воспоминания?

Анатолий Анатольевич неопределённо пожал плечами.

– А Виола, моя дочь?

– Целиком зависит от тебя. Если ты считаешь, что она есть – она есть. В противном случае нет. Или только должна родиться. Или умерла от старости задолго до твоего прибытия. Все варианты имеют полное право на существование.

В голове Антона сверкнула единственная стоящая мысль: если нужно подставить, то лучше Полины варианта двойнику не найти. И пусть она тоже – одна из актрис этого театра нереальности, играющая свою роль, но здесь это единственный близкий ему человек. Придуманный? Плевать! Она живая, она тёплая, ему с ней было хорошо.

– Ключи от машины. Быстро! Бегом! – заорал он на шефа. Тот испуганно встрепенулся, покопался в кармане и достал связку с брелоком сигнализации.

– Потом верну, – уже на бегу крикнул Мякиш, вылетая из кабинета. Едва не сбил с ног Алину Евгеньевну, степенно несущую пачку бумаг на подпись начальнику, но времени разговаривать не было.

Его вообще не осталось, даже ждать лифт. Мякиш мчался вниз по запасной лестнице, считая повороты, натыкаясь на закрытые наглухо двери этажей, минуя противопожарные тамбуры на двенадцатом, шестом, третьем… Выскочил на улицу и рванул к чёрному чудовищу, которое шеф считал своей машиной. Скорее, ещё скорее. Казалось, что Антон уже не человек, а бесплотный дух, но он-то сам понимал, что не успевает. Ему стоило сообразить раньше, ещё когда слушал по дороге голосовое сообщение. Стоило ехать не в трижды ненужный офис, а домой к Полине.

Похожий на автобус джип летел по улицам, иногда только притормаживая перед светофорами – задержаться из-за аварии сейчас было бы ужасно. А что скорость превышал везде, так это проблемы бывшего шефа, ему штрафы с камер придут пачкой. Ничего, оплатит.

Мокрая взвесь оседала на стёклах, пришлось включить дворники, потом печку. Асфальт под колёсами вздрогнул, немощное осеннее солнце, светившее откуда-то сверху и сбоку, размазанной полосой метнулось по небу и застыло на новом месте. Но к этому Мякиш успел привыкнуть – одна из многочисленных загадок этих странных краёв.

Квартирка Полины находилась в старом доме – не такой человейник, как у самого Антона, зато ближе к центру. Но – пропахшие кошачьей и не только мочой подъезды, но стёртые ступени, ободранные стены и вечно поломанные лифты: и грузовой, и пассажирский.

Но, но, но. За всё надо платить.

Джип Мякиш бросил посреди двора, вообще не беспокоясь, помешает он кому-либо или нет. Его сейчас переполняла странная смесь лёгкости, стремительного полёта вперёд и понимания, что всё происходящее – плод его воображения. Но не только его, так выходило. Похоже, что он оказался за странной шахматной доской, рассчитанной на нескольких игроков, многосторонней, где есть движущиеся по полю фигуры, а есть мутные силуэты неведомо кого, протягивающие к ним руки-щупальца из густого тумана. Двигающие, поправляющие, снимающие погибших с уровня.

– Открывай, ну открывай же! – умолял он кого-то невидимого, давя на кнопку звонка. На седьмой этаж он взлетел пулей, даже не сбив дыхание. Начал колотить в дверь, сперва кулаком, не отпуская палец другой руки от кнопки, потом коленями, словно исполняя затейливый ритуальный танец. Дребезжание звонка сливалось с чередой ударов, крепкая деревянная дверь тряслась, но не сдавалась.

Потом замок открылся изнутри.

– О, какие люди! А как сверкает глазами – даже посмотреть приятно, – расхохотался двойник. Мякиш, как и все мы, не мог раньше увидеть себя со стороны, глазами других людей, а зеркало не даёт всей полноты картины. А теперь вот получилось: крепко сбитый, но немного обрюзгший с возрастом мужичок, с крупной лобастой головой, залысинами, чуть сутулый, но в целом вполне себе производящий впечатление. Только вместо ставшего привычным самому Антону костюма с галстуком – джинсы, короткая чёрная куртка-пилот и высокие кроссовки. Впрочем, наряд ему вполне подходил.

Мякиш оттолкнул двойника, так и не прекращавшего смеяться и бросился в глубину квартиры, зовя Полину. Сбил тумбочку в прихожей, рассыпав по полу какие-то листки, квитанции, катушки ниток и тюбики помады, но это его остановить не могло.

– Поля! – крикнул он. Сунулся на кухню: пусто. Только кружка с кофе, над которой вился лёгкий пар. – Ты где?

– По-о-олюшко, по-оле!.. – немузыкально спародировал его двойник, идя следом. Дверь он уже запер, теперь неторопливо следовал за гостем, посмеиваясь. – Да не ссы, жива она, жива. Пока что.

Полина действительно оказалась жива. Растрёпанная, с наливающимся на скуле синяком, тщательно связанная бельевой верёвкой и с кляпом во рту, она валялась на кровати. Почти сползла на пол, но сбежать бы ей это не помогло. Спальню её Мякиш недолюбливал: всё в розовых тонах, с пошлыми плюшевыми занавесками, набивными медвежатами по углам, и неистребимым парикмахерским запахом, естественно.

Но сейчас он был счастлив здесь оказаться. Тем более – вовремя.

– Вот она, твоя красавица! – насмешливо сообщил двойник, глядя, как Мякиш выдергивает кляп, свёрнутый из кухонного полотенца, бросает на пол и беспомощно осматривается, ища, чем бы перерезать верёвку. – В лучшем виде. Едем мы, едем, а кругом колхозы, наши, девушки, колхозы. Эх, да молодые наши села!

– Заткнись! – устало сказал Антон.

– Да как скажешь.

Двойник уселся на стул в углу, весело посматривая на процесс освобождения девушки. Когда Мякиш распутал Полину, он снова подал голос:

– А теперь устроим небольшой тир. Ведь ты любил в детстве пострелять, слабачок? Помнишь?

В руке у него внезапно появился пистолет. Если Антон не ошибался, как раз такой, из которого пришлось отстреливать молчаливых собак там, у стены интерната: воронёная машинка для убийства с семнадцатью патронами. И не дёрнешься: зрачок ствола смотрел прямо ему в грудь.

– Ты не сможешь меня убить! – внезапно сказал он. – Верно?

– Конечно, не смогу, – послушно кивнул двойник. – С этим есть определённые сложности. Убивать я буду её. А потом тебя повяжут за убийство, что будет само по себе прекрасно. С женой вышло немного коряво, алиби, кто же знал про алиби… Но здесь полиции нет, а все улики – против тебя. Даже – ха! – отпечатки пальцев. Они у нас одинаковые.

Освобождённая Полина с лёгким безумием во взгляде переводила глаза то на одну версию любовника, то на вторую. И молчала, словно проглотив язык.

– Насчёт полиции, уважаемый, вы заблуждаетесь, – вдруг раздалось из коридора. Двойник едва удержался, чтобы не выстрелить, дёрнул стволом пистолета. – Господин Мякиш слишком странный персонаж, чтобы мы оставили его без наблюдения. И вот успели, что вполне соответствует нашим целям и задачам.

Антон вдруг подумал, что канцелярская речь господ служителей закона – штука неистребимая. Но сейчас даже приятно слышать, всё-таки какой-то выход из ситуации.

Капитан Камаев вошёл в спальню неторопливо, не делая резких движений. В руке у него тоже блестел пистолет, не столь массивный и угрожающий на вид, как у двойника, но тоже вполне себе боевой.

– Что здесь вообще происходит? – искренне удивился он, глядя на двоих Мякишей по очереди. – Что-то Дрожкин запаздывает, паразит. Опять пробки, наверное.

– Брось оружие! – приказал двойник.

– Сам бросай, все выходы из подъезда под контролем, – буркнул капитан. – Я же не один приехал. Никуда ты не денешься.

Копия Антона нервно хохотнула. Потом двойник подкинул левой ладонью рукоятку пистолета, обхватывая вторую руку пальцами, и начал стрелять. Не очень метко, но грохот в спальне стоял – хоть выбегай. Первая пуля вспорола подушку возле Полины, подняв в воздух облако пуха и заставив девушку взвизгнуть. Вторая прошла у Мякиша над головой, неприятно свистнув, и впилась в стену.

Капитан не растерялся и выстрелил в ответ, но… Двойника там уже не было: пуля проделала рваный след в занавеске и разбила окно. Слышно стало, как зазвенели стёкла, осыпаясь наружу.

– Твою ж мать! – с чувством выкрикнул Антон, стараясь прикрыть собой Полину. Девушку трясло, она вцепилась ему сзади в плечи, прильнула к спине.

Камаев повёл стволом, ища цель, но двойника в спальне больше не было.

– Господин Мякиш… Может, ты мне объяснишь чего, – нервно уточнил капитан. – Или расскажешь вдруг.

Послышался топот ботинок, дверь в комнату едва не снесли с петель. Антон не успел ответить ни слова, как уже лежал лицом в пол. В затылок упирался ствол, а всё, что он мог видеть из своей неудобной позиции, были высокие шнурованные берцы у самой щеки.

– Да отпусти ты его, Сергеев, – проворчал где-то вверху капитан. – Не он это стрелял.

Рядом повизгивала Полина. На пол её ронять не стали, уже хорошо.

– Второй, пятый, Камаев на связи. Смотрите в оба: объект «Наполеон», но не в костюме, а в чёрной куртке. Как поняли?

Рация что-то неразборчиво пробурчала, но капитан разобрал. Видимо, годы тренировок.

– Стрелять на поражение, если нападёт. Отбой. А вы собирайтесь, придётся всё-таки посидеть у нас в управлении. Да убери ты ствол, Сергеев, он же встать не сможет!

Неприятное давление в затылок Мякиша исчезло. Он медленно поднялся, потирая голову, улыбнулся Полине – та едва не плакала, но держалась пока. Каким чудом, даже и не понять.

– Всё будет хорошо, солнце, – сказал ей Антон. – Теперь всё будет хорошо.

Оставалась одна проблема, решение которой пока не просматривалось: вечером он должен быть у Бенареса Никодимовича, это обязательно. Мякиш понимал, что никак иначе поступить не может, но у полиции явно было иное мнение – запрут сейчас в камере под предлогом защиты свидетелей, да и всё. Даже если это будет весьма комфортабельная камера, а их с Полиной поместят вместе, всё равно не то. Всё равно ловушка.

– Капитан, а я могу не ехать с вами? – решил всё же уточнить он. В глазах рябило от фигур в чёрной полицейской форме, в спальню их набилось человек пять, а ребята они все крупные, да ещё и с оружием.

– Нет, не можешь. Двухполосный генерал велел держать тебя под рукой. Да, и где всё же, к чёрту, Дрожкин?! Сергеев! Набери этого оладуха, мне он нужен срочно.

Упомянутый полицейский уже звонил, держа возле уха смартфон и бессмысленно вращая глазами, как делают многие люди при ожидании соединения.

– Алё! Артёмыч? Шеф спрашивает, где тебя носит. Уже в подъезде? Ну бегом тогда.

Пока Полина одевалась: в халате и одном оставшемся на ноге тапочке ехать в управление явно не стоило, Антон зашёл на кухню под бдительным присмотром всё того же Сергеева. С удовольствием выпил остывший кофе из чашки, заваренной двойником для себя, выглянул в окно. Туман лежал над Руздалем серовато-синим одеялом, чёртова осень.

В квартиру забежал запыхавшийся инспектор, что-то коротко сообщил Камаеву, тот буркнул неразборчиво в ответ. Дрожкин заглянул на кухню, схватил Мякиша за руку и потащил за собой, не слушая возмущённых вопросов. Они спустились вниз, где инспектор почти силой втолкнул его в машину Анатолия Анатольевича на водительское кресло. Оцепление пропустило их без вопросов.

– Заводи и погнали отсюда! – приказал Дрожкин. Антон удивился, но достал ключи. Пока он отвлёкся на включение двигателя, инспектор полностью преобразился. Прямо так, моментально, беззвучно и крайне пугающе.

– Поехали, слабак, поехали.

На соседнем сидении теперь сидел двойник Мякиша, угрожающе улыбаясь. Мимо джипа пробежал взмыленный Дрожкин, нырнул в подъезд, спеша к начальству.

– Ты думал, господин Ерцль передумал с тобой встречаться? Ну уж нет. Он не умеет передумывать, тем более в таких важных ситуациях.

Антон в общем-то и не возражал, но происходящее его не радовало. Отделаться от двойника, видимо, не получится. Но и поступать, как хочет кто-то, он больше не собирался.

Впрочем, поехали. Пока их желания совпадали.

Двойник ухмыльнулся, опять на мгновение расплылся в воздухе, теряя форму, оставаясь только очертаниями человека, потом вновь сгустился. Словно забыл, как должен выглядеть, но быстро вспомнил.

А затем исчез вовсе. Но куда ехать, и так было понятно.

7

К приезду уже наступил вечер. Особняк, казалось, стал ещё мрачнее и выше. Деревья, при дневном свете красно-жёлтые, превратились в бесформенные чёрные чудовища, недобро глядящие из темноты. Впрочем, Мякиш списал это ощущение на сумерки, в них что только не померещится.

У ворот его встречал персонаж совсем уж неожиданный, хотя Антон подозревал нечто вроде, услышав фамилию. Начальник полиции Руздаля, его старый – век бы глаза не видели! – знакомый Судак. Он тоже постарел, обрюзг, обзавёлся парадной формой с двумя полосами на погонах, похожими на свершившийся тест на беременность. Прежними остались жирные ляжки, затянутые сейчас в форменные брюки, узкие плечи и общая гадливость вида.

К тому же он улыбался, что не добавляло очарования.

Подтверждённый генерал подошёл первым, на ходу перекинулся парой фраз с охранником: судя по всему, Мякиша здесь с нетерпением ждали. На этот раз машину на улице бросать не пришлось; ворота широко распахнулись без внешнего участия людей – видимо, хорошо налаженная электрика.

Впрочем… О чём он вообще думал?! Какая разница, кто и как открывает перед ним дорогу в никуда. Антон ещё раз поклялся перед самим собой даже не трогать «Дыхание Бога», но, при этом, прекрасно понимал, что может быть всякое. Загнал машину на площадку рядом с домом, указанную охранником, и вылез наружу.

– Здорово, плакса! Можешь не спешить, – буркнул Судак. – Господин Ерцль ещё работает с документами. Да не бойся ты меня, теперь мы на одной стороне.

– Я и не боюсь, – пожал плечами Мякиш.

Соврал он сейчас или нет? Сложно сказать. Но лёгкость на душе сменилась чувством обречённости, вынужденного следования чьим-то решениям. Ощущение было привычно мерзким.

– Пойдём пока в дом.

– Легко.

– Драться не полезешь? Я теперь человек важный, мусорами руковожу.

– Да чего с тобой драться…

Охранник проводил до бокового входа, менее помпезного, чем парадный, пропустил внутрь. Они оказались не в холле, а в небольшом помещении, от которого шёл коридор в глубину здания и узкая лестница наверх. Оба прохода охранялись, но Судаку хмурые парни с оружием кивнули как своему и пропустили на ступени вверх.

– У нас минут пятнадцать, потом – к хозяину, – сказал генерал. – Можешь там переодеться, это даже обязательно. Но сперва душ и всё прочее. Ты же дома два дня не был, так?

Дома… От этого слова что-то в душе Мякиша защемило. Не было у него – больше или всегда, иди пойми – никакого дома. Не считать же им квартирку в человейнике, куда он, кстати, даже зайти не успел. Поднимаясь по лестнице, Антон осознал, что и не помнит какая она, эта квартира: воспоминания двоились, троились, услужливо подсовывая то фрагменты жизни в бабушкином доме, то череду съёмных закутков, то… Видениям не было числа, пожить он успел много где, но именно домом так и не обзавёлся.

– Сюда давай, гостевые комнаты! – велел сопровождающий. Длинный коридор третьего уже этажа уходил в сторону, длинный, освещённый цепочкой ламп под потолком. Пол был покрыт ковровой дорожкой, тёмно-зелёной, с узкими красными полосками по краям, как в недорогих гостиницах раньше. И двери, двери, двери… Столько их Мякиш видел только в интернате. Впрочем, здесь на каждой висели аккуратные цифры. Возле номера 311 Судак остановился и толкнул дверь перед спутником:

– Велено сюда. Иди мойся, но не особо долго. – Генерал пропустил его и запер дверь, оставшись снаружи. Такое вот временное заточение.

Номер как номер, если бы не наглухо заделанные окна – как в камере застрявшего поэта. Застарелый аромат табака, перебиваемый куда более свежим парфюмом. А так вполне уютно, телевизор, столик, большая кровать, на которой и поваляться-то не удастся, вполне современная обстановка, одежда в приоткрытом шкафу и узконосые туфли возле: Мякиш наклонился, взял их в руки – его размер, но модель… Ладно, сойдёт.

Но сначала – ванна! Размеры санузла потрясали: едва ли меньше условно жилой комнаты за дверью, а скорее всего и просторнее. Свет уже предупредительно включен, точки светильников в матово-чёрном потолке горят рядами маленьких солнц, отражаясь в кафеле – тоже антрацитового цвета. Над набранной угольно-чёрной ванной поднимался лёгкий парок. Даже трубы и краны – воронёные. Всё одного цвета, всё при этом выглядело жутковато. Зато нераспечатанные зубные щётки, паста, бритвы и крем на полочке.

Зеркала вот только не видать. Мякиш почистил зубы, потом намылил кремом для бритья лицо и удивлённо огляделся – ну да, смотреть некуда, вслепую давай брейся, парень. Даже в комнату выглянул: нет, ни единой зеркальной поверхности. Попытался глянуть было в кафель, но тот слегка запотел от пара, да и лицо в нём расплывалось, искажалось, становясь похожим на свиную морду.

Пришлось вслепую, наощупь, проводя рукой по побритым щекам, проверяя не колется ли где щетина – да и чёрт с ними со всеми!

– Дурдом какой-то… – пробормотал Антон, разделся и с наслаждением залез в ванну. Форсунки под водой рядами, на борту обнаружились кнопки и рычажки, но разбираться со всем этим механизмом было откровенно лень. Он вытянулся в ванне и прикрыл глаза от слепящего яркого цвета.

Подумать? Да о чём здесь было думать… Мельтешащие воспоминания то подкидывали ему картинки из детства, то впивались какими-то цифрами, документами, планами продаж и текстами докладных записок. Чушь и бред. Ощущение несвоей, чужой, придуманной жизни пробивалось через всю эту суету образов.

Нужно было попасть в Насыпной, других идей не было.

Минут через двадцать он уже выбрался из остывающей воды, включил душ, потом с сожалением покинул ванную, вытираясь уже в комнате. Мокрые пятна следов на полу его мало заботили. Покопался в шкафу, надел бельё, потом начал выбирать одежду. Выбор был огромным – всё содержимое трёхстворчатого монстра во всю стену, но реально его не было: ряды одинаковых кипенно-белых сорочек, множество брюк, не уступающих угольной окраской давешней ванной, торчащие плечи старомодных пиджаков. Он выдернул один наугад: ха! – так это же смокинг. С шёлковыми лацканами, натуральный тукседо, хоть в Джеймса Бонда играй. Брюки, кстати, оказались с лампасами и на подтяжках, а на отдельной стойке внутри шкафа – связка галстуков-бабочек, слава неведомым силам, на резинках – завязывать настоящие Антон отродясь не умел.

Ну как? На этот вопрос мог ответить только кто-либо со стороны: посмотреться в зеркало возможности не было. Но по ощущениям неплохо, по крайней мере с размерами всего замечательный господин Ерцль – или кто там у него озабочен ведением хозяйства? – угадал точно.

– Готов? – заглянул в номер Судак. – Красавец! Пойдём.

Сам он тоже переоделся, но – в отличие от Мякиша – наряжен был во фрак, отчего низкорослый генерал с толстыми кривыми ногами выглядел перекормленным пингвином. Судака это нисколько не смущало.

Обратно на лестницу они не пошли, свернули в коридоре раз, другой, потом очутились в более широком проходе и выбрались к полукруглой галерее, украшенной в изобилии картинами на стенах, стоящими в нишах рыцарскими доспехами, огромными вазами и прочими скульптурными излишествами, типа мраморных статуй.

Нигде ни единого окна. Ни одного зеркала. Зато и пол мраморный, чёрно-белыми шахматными клетками, никаких ковровых дорожек для нищих, шаги эхом слышны издали. И почти нет людей: иногда только виднелись застывшие на дежурстве охранники. На этом этаже они были обряжены в тёмно-лиловые ливреи с ослепительно белыми воротничками до подбородков. Можно принять за слуг, но мешали каменные выражения лиц.

– Дорого-богато, – сказал вполголоса Антон, но спутник его услышал.

– А как же! – хохотнул Судак. – Главное, правильно сформулировать желание. Не для «Дыхания Бога», тому говорить и вовсе ничего не нужно, – для себя. Толик, дурачок, вон хотел нечто вроде «мне бы денег…», вот его и наградил артефакт как надо. А Бенарес Никодимович – продуманный мужик, мощный.

– А ты, Судак? – обернулся к нему на ходу Мякиш. – Ты чего пожелал?

Генерал, переваливаясь с ноги на ногу на каждом шагу, скривился, словно услышал неприятное известие – ожидаемое, но лучше бы не сейчас.

– Моё дело, – буркнул он после некоторой паузы. – Но сбылось с избытком. Ты, плакса, о себе позаботься, не продешеви.

– А если совсем отказаться?

– Дурак, что ли?! – удивился Судак. – Тебя сразу же двойник заменит. С этим тут быстро, раз уж изготовили дубля. А сам сдохнешь. Или чего похуже, даже думать не хочу…

Галерея вывела их к массивным двустворчатым дверям, целым воротам, перед которыми дежурили сразу двое охранников. Один цепко посмотрел на Мякиша, но второй уже тянул ручку двери на себя, открывая проход в зал. Первый охранник тоже перестал сомневаться, открыл свою дверь, поэтому генерал с Антоном вступили торжественно, плечом к плечу, в новое огромное помещение. Не хватало только церемониймейстера с посохом и трубным голосом, чтобы гаркнул: «Гости господина Ерцля!» или нечто вроде.

Двери за ними мягко захлопнулись.

– Здравствуйте, здравствуйте, мои дорогие! – крикнул из-за стола, обернувшись к ним, сам Бенарес Никодимович. Мякиш даже запнулся на мгновение, удивлённый обстановкой: он почему-то ожидал, что встреча будет камерной, у камина, но нет. Гигантский подковообразный стол, накрытый скатертью и уставленный посудой впритык, разрывом выходил к чему-то, до боли напоминающему ресторанную эстраду средней руки – приподнятую на полметра от пола площадку, с двумя кулисами по бокам, явно мощными, но выключенными сейчас прожекторами, направленными на центр. Тяжёлый тканевый задник явно изображал богатство природы и широту души: бескрайнее поле с солнцем над ним в ярко-синем небе, колосящиеся зерновые и далёкий горизонт. Для полного сходства с занятиями в интернате не хватало комбайнов, но чего не было, того не было.

– Не стойте, не стойте, панимаэш-ш-ш! За стол, ну-ка, за стол! – продолжал хлебосольный хозяин. Мест почти не было, поэтому и Судак, и Мякиш обошли праздник желудка по касательной и сели на концах подковы, спиной к предполагаемому танцполу. Теперь Антон мог рассмотреть гостей господина Ерцля. Сам Бенарес Никодимович сидел во главе стола, рядом с ним, по обе руки, обнаружились Анатолий Анатольевич – с совершенно пасмурным лицом, и Алина Евгеньевна. Женщина, напротив, слегка раскраснелась, что говорило о принятой внутрь паре бокалов. Дальше располагались самые разнообразные люди, от сочетания которых в одном месте Мякиш изрядно удивился: капитан Камаев с неразлучным Дрожкиным по обе руки от Полины, Харин – всё такой же косматый и угрюмый, Алексей по прозвищу «Принц», Боня и Олежек – постаревшие со времени пересечения реки, но узнаваемые, вполне, вполне… Дальше сидел Филат, нелепый в своей серой интернатовской форме, даже не снявший кепку. Ваддик из купе, всё в той же тельняшке с закатанными рукавами, его спутница Нона с неизменным вязанием в руках, бабушка Десима Павловна, Толик с Леркой и Геннадий – вот эти трое вовсе не изменились. Женя Ойбляц уже держал в обеих руках по бокалу, словно боялся, что отнимут.

Двойника видно не было, что тревожило, но не сильно – появится ещё, гадёныш.

Однако, самое главное…

И – самое страшное.

Антон даже моргнул, надеясь, что показалось, протер глаза обшлагом смокинга – но нет, ничего не изменилось. Рядом с ним сидела Маша, вполне живая и настоящая, словно он и не видел её тело с разбитой головой всего лишь сегодня утром. Она приветливо улыбнулась, отчего её толстая шея напряглась, став похожей на ствол старого дерева, и сказала:

– Привет!

Мякиш сдавленно ответил что-то с равной вероятностью похожее на «здорово!» и «сгинь!». Сам он не смог бы выбрать определённо.

– Ну что ж, друзья! – зычно провозгласил господин Ерцль, поднимая рюмку. – Вот мы и в сборе. Рад приветствовать всех в стенах моего скромного дворца, особенно сегодняшнего виновника торжества, Антона Сергеевича Мякиша!

Все зааплодировали, не вставая. Даже Женя поставил полные бокалы на стол, чтобы освободить ладони, хлопнул пару раз и вновь подхватил выпивку. Нет, точно боится, что отнимут. Десима Павловна без улыбки смотрела в глаза Антону, словно собиралась что-то сказать. Но промолчала.

Все выпили, не чокаясь, началась обычная для больших застолий тихая, но навязчивая кутерьма: кто-то звенел вилкой, кто-то негромко смеялся, раздался шепоток разговора, просьбы передать блюдо, чавканье и тихий скрежет ножек стульев по полу.

Мякиш ничего не понимал, кроме того, что попал на этот раз в некий капкан. Всё, с ним случившееся, должно как-то кончится здесь. И сейчас. Точнее, немного позже: немедля налив вторую рюмку, над столом с тостом «за дорогого хозяина!» уже поднялся Судак, одной рукой расправляя на заднице явно мешающие фалды фрака. Маша, словно это было ей привычно как дыхание, схватила тарелку Антона и начала накладывать по ложке-другой бесчисленных салатов, закусок, каких-то мясных ломтиков и кубиками нарезанный сыр.

– Ты наливай, это надолго! – шепнула она, наклоняясь к нему. От жены шёл странный запах, нечто вроде того, что ощущается в лесу после дождя: смесь сырой земли, листьев и чего-то затхло-грибного.

Мякиш послушно взял бутылку, даже не глядя, что это, и плеснул на два пальца коричневатый, цвета слабого чая, напиток в обе рюмки, свою и супруги. Поднял взгляд, встретился глазами с Полиной, пожал плечами. Что-то объяснять сейчас было бессмысленно.

Да и как объяснить то, чего он сам не понимал?

Еда имела вкус, уже спасибо неведомо кому, а алкоголь – крепость. От первой рюмки приятно обострилось зрение, внутри потеплело, поэтому он налил вторую и выпил одним глотком, совершенно не прислушиваясь к суете, тостам, разговорам. На Машу старался не смотреть, но она сама лезла на глаза, постоянно спрашивая, не положить ли ещё что-то.

Антону было физически неприятно видеть её такой обычной, живой, после того как видел труп. Но он отказывался молча, мотая головой, и запивал свои неудобства оказавшимся неплохим бренди содержимым бутылки. Не сказать, чтобы опьянел, но слегка повело.

– Ты на неё так смотришь… Я тебе неприятна, Мякиш? – спросила вдруг Маша.

– Я… – Антон замялся. Не первый такой разговор, и не второй, но он всегда терялся. Потом плюнул и ответил честно: – Я не хочу с тобой жить. Дело не в Полине, хотя и в ней тоже, дело в тебе и во мне. В том, что давно уже не назвать «мы».

Жена вздохнула, отчего окружающее её облачко лесного аромата стало сильнее. Повеяло уже хвоей, зимним лесом, промозглым, замороженным до льда воздухом.

– А Виола?

– А она вообще – есть? – уточнил он. – Мне кажется, здесь всё придуманное. Вообще всё.

– Ты прав. Но не вполне, – неопределённо ответила Маша. – Придуманное, но не всё.

Тем временем Бенарес Никодимович добрал до нормы, поэтому тосты сыпались один за другим, то в его исполнении, то поддержанные такими же пьяными, раскрасневшимися гостями.

– За карантинную монархию!

– За последний штамм!

– Слава обнулению Большого Номинала!

– Ура и да здравствует! – вот так обтекаемо, но от Филата иного ждать и не приходилось.

– Полиция с народом! – гаркнул Камаев, лихо закинув немаленький бокал залпом.

– За любовь… – пискнула Полина, но её поддержали, закричали, повторяя тост всё громче и громче, чокаясь с металлическим звоном, лезли к ней пить на брудершафт.

– Слава оппозитам! – это уже Толик.

– Ну так, – поддержал Геннадий. Вот это был отличный тост, ёмкий, как на охоте.

Мякишу стало даже не противно: этот этап он с честью преодолел, – просто скучно. Сейчас бы выцепить каким-нибудь чудом парикмахершу, выбраться из особняка и уехать к ней домой. И сделать её квартирку своим домом, местом, куда хочется возвращаться.

Но этого не будет, с тоской понимал он.

Ничего не будет. Только вечный шабаш, чужие пьяные лица и ощущение гребли против течения, когда всё против тебя: и кровавые мозоли на руках, уже лопнувшие, пачкающие вёсла, и ревущий поток воды, и неповоротливая лодка, которой наплевать, разобьёшься ты или выплывешь. Она вообще вещь, а вещам свойственно равнодушие.

Впрочем, большинству людей – тоже.

– За «Дыхание Бога»! – особенно громко и торжественно возвестил господин Ерцль и гомон мгновенно затих. Если не видеть всех этих людей за столом, можно подумать, что они разом умерли. Или ушли на цыпочках, чтобы не мешать важности момента.

Раздался удар часов – самих их видно не было, но звон не оставлял сомнений, что где-то неподалёку прячутся куранты не хуже кремлёвских. Второй. Третий. Грохот колокола сливался в один непрерывный звук, когда эхо предыдущего удара сливалось с началом следующего.

– Славься! Славься! Славься! – дружно взревели все, перекрывая даже этот звон.

Наступила тишина: куранты отбили тринадцать ударов – Мякиш машинально считал их – и замолчали. Заткнулось даже эхо. А люди пили: стоя, до дна, жадно, будто пытаясь успеть, угнаться за чем-то незримым или даже перегнать его в пароксизме восторга.

Алина Евгеньевна выбралась из-за стола, подошла к шефу и положила ему руку на плечо, словно собираясь пригласить на танец. Но нет: Анатолий Анатольевич встал, понурившись, поправил зачем-то пиджак и покорно побрёл за подчинённой, которая вела его к эстраде. Внезапно вспыхнули прожекторы, заставив Антона оглянуться. На танцплощадке, подсвеченная лучами, словно парила в воздухе огромная плаха из тёмного дерева. Чтобы сомнений в назначении этого предмета не оставалось, наискосок, почти до конца массивного лезвия, в неё был погружён топор с торчащей вверх изогнутой рукояткой.

Тем временем господин Ерцль начал вещать. С каждым его словом в зале становилось всё темнее, всё призрачнее, лиц не было видно – только белёсые пятна вместо, а свет прожекторов сиял всё ярче.

– Настала великая ночь, – сказал хозяин. – Мы ждали её долго, мы верили, что она настанет. У нас на примете давно была жертва, но отсутствовал претендент. Теперь он есть, верно, Антон?

Мякиш вздрогнул, но промолчал. Алина почти довела шефа до края эстрады.

– Верно, верно… Вот такая диалектика, понимаэш-ш-ш. Никто из нас не сторонник зла, не сторонник добра, всё вокруг – лишь имитация жизни, которая, в свою очередь, лишь тень смерти. Есть только сила, есть только воля, есть только уверенность в себе…

Он отхлебнул из рюмки, шумно, будто уже не заботясь о каких-то манерах, впечатлении, производимом на других, вообще ни о чём. Алина Евгеньевна легко, несмотря на длинное, до пола, платье запрыгнула на площадку. Теперь прожекторы пронзали её, высвечивали силуэт. Она наклонилась, протянула руку и неожиданно сильным рывком выдернула Анатолия Анатольевича к себе. Так спасают утопающих, но здесь был иной случай: она рванула его за руку ещё раз и бывший шеф Мякиша не удержался на ногах, падая прямо на плаху. Стукнулся лбом о дерево рядом с лезвием топора, затих, так и стоя на коленях.

– Сегодня ночь инициации нового повелителя этого мира! – продолжил Бенарес Никодимович. – Он долго шёл к этому. Долго. Терпел и унижался, прощал непрощаемое и помогал тем, кому не помочь. Ты же всю жизнь пытался понять, Антон, почему тебя обманывают, предают, бьют и отталкивают в сторону. Я дам тебе ответ. Потому что ты можешь быть сильнее, но раньше боялся воспользоваться этим качеством. Взять и поступить по-своему, в чём и есть настоящий смысл любой жизни. Любого бытия, Антон!

«Сдаётся мне, джентльмены, это какой-то бред!» – подумал новый повелитель. Он, не отрываясь, смотрел на сцену, где тем временем разыгрывался мрачный, но далеко не новый в истории спектакль. Голос господина Ерцля бил по затылку, впивался каждым словом в несчастную измученную голову холодными зубьями.

Алина Евгеньевна лёгким движением, одной рукой выдернула топор из плахи. Потом перехватила его обеими уже в воздухе, описала им в воздухе шелестящий круг и с размаху ударила, отрубив Анатолию Анатольевичу голову.

– Не будем плагиаторами и эпигонами! – сказал Бенарес Никодимович. – Из черепов пусть пьют отставные врачи, это не наш путь. Кровь слабого уже у каждого в бокале, приступим.

Мякиш с ужасом заглянул в рюмку, там действительно было налито до половины нечто тёмное, густое, липкое на вид, пахнущее мокрой медью.

– Пей, Антон! – повелительно сказал хозяин. – Это дорога к силе.

–…эй, Антон!.. – прозвучало эхом по залу. Как в сообщении двойника.

Мякиш поднял рюмку, держа её двумя пальцами за тонкую ножку, встал сам и вышел из зала, обойдя таящийся в темноте стол, всех этих людей – право, да людей ли? – открыл одну из дверей и вышел из зала в галерею.

– Это первый шаг к силе, – повторил ему в спину господин Ерцль.

8

Охранники посмотрели на Антона без интереса. Надо полагать, за время службы у господина Ерцля они видели и более странное зрелище, чем идущий по галерее человек в смокинге с рюмкой крови в руке. Сам «новый повелитель» даже не знал, куда и зачем он направился, просто его душила атмосфера в зале казни.

– Это… – хрипло сказал он, остановившись, потом откашлялся и продолжил. – На воздух выйти где тут можно?

Охранники переглянулись, потом один из них – тот, что не хотел открывать двери, самый, видимо, подозрительный, – сказал:

– Внизу. Только вас не выпустят.

Второй оказался более разумным.

– Пройдёте по галерее до ответвления влево. Там ещё две статуи по сторонам стоят, Марс и Венера, узнаете. Этот коридор ведёт к лестнице наверх. Но там подниматься долго, это башня.

– Башня? – почти не удивился Мякиш. Похоже, особняк таил в себе какие-то архитектурные открытия, вовсе не видные с улицы. – Башня – это самое то. Спасибо, дружок.

Повернулся и пошёл, минуя часть галереи, потом словно охраняемый статуями поворот в коридор, дошёл до витых спиралью ступеней, уходящих вверх. Рюмку он нёс всё так же перед собой, будто готовый в любую секунду чокнуться с любым встречным. Никого, правда, не попадалось, но Антон был счастлив. Люди ему откровенно надоели ещё в зале.

Даже здесь, в пустоте уходящего высоко вверх витого колодца, напоминающего нарезной канал ствола оружия, чудились отголоски тостов, криков, разговора, эхо удара топором.

Не хотелось ничего, кроме открытого пространства. Свежего воздуха. Ночи и дождя. Всё это он получил в избытке, кроме ливня: просто висящая вокруг сырость с успехом заменяла льющуюся с небес воду.

Лестница была длинной, как жизнь с нелюбимой женщиной, но всё-таки закончилась тесным тамбуром где-то очень высоко: металлическим пятачком, дальше которого была дверь. Антон толкнул её свободной рукой, вышел на кольцевую площадку, обнесённую массивным ограждением – удобно облокотиться, да и поставить рюмку. Ровный каменный круг высотой ему почти по грудь иногда перемежался торчащими вверх зубцами, скорее всего, со стороны эта площадка была похожа на корону, чёрную, освещённую только мерцанием луны далеко в стороне.

Вокруг была ночь. Он прошёл по кругу, глядя то на оставшуюся в пелене последних дней часть Руздаля под контролем бабушек, тёмную, совершенно нежилую на вид, то на пригороды, усыпанные огоньками домов, то на центр и его величественные небоскрёбы. Время от времени тёмной полосой картину разрезала река.

– А красиво! – сказал он вслух. Остановился перед той часть ограждения, за которой виднелась далеко-далеко впереди неясная белёсая пелена и вдохнул сырой воздух. – Красиво! Что там дальше, интересно?

Он мог бы поклясться, что там лежит снег, обнявший землю, невысокие дома, уснувшие на зиму сады и парки, но было довольно тепло и сыро, поэтому не верилось.

– Там – окончание пути, Антон, – мягко, чтобы не напугать, сказала за спиной Десима Павловна: он узнал её по голосу, не оборачиваясь. – И начало пути тоже там.

Он смотрел на заснеженную даль, покачивая в пальцах рюмку. Потом решительно выплеснул её вниз, за ограждение, словно выронил из хрусталя внезапно ставший тягучим драгоценный камень, растворил его в ночи. Потом выкинул и саму рюмку, как потерявшую нужность пустую оправу. Вероятно, она разбилась где-то далеко внизу, но не было слышно ни звука. Только слабый ветер приглаживал мокрой расчёской волосы и шевелил галстук на шее.

– Мне не нужны здешние чудеса, бабушка. – Он всё так же не оборачивался. На башне всё равно довольно темно, да и на что там смотреть.

– Она никому не нужны, – вздохнула та. – Очень мало кто сам хочет попасть сюда, ещё меньше тех, кто горит желанием остаться. Однако, судьба у всех едина, поэтому остаётся терпеть. Или не терпеть, а драться, но ты удивишься, насколько мала разница в последствиях. Я тебе так скажу: иди той дорогой, что подсказывает тебе совесть. Если вдуматься, у человека ничего нет, кроме любви, совести и опыта. Но последний быстро устаревает, а любовь… Она вечна, но изменчива. С ней сложнее всего.

Антон промолчал. Он понял, что перед ним карта очередного этапа пути – сколько их ещё будет? Куда они приведут в конце? Да и… есть ли он вообще, конец, не обречён ли человек блуждать вечно…

– Как мне поступить сейчас, бабушка? Нужно уходить.

– Ерцль ещё не готов отпустить тебя. Он и не будет готов, но чуть позже у тебя появится такая возможность, не пропусти её. Будет больно, но в муках мы рождаемся, в них же живём и умираем – нам кажется, что умираем.

– А на самом деле? – он резко обернулся, но увидел только темнеющее навершие башни с дверью, откуда пришёл сюда, и ровную полосу ограждения с зубцами короны. Никого за спиной не было.

– Смерти нет… – выдохнул ему в лицо ветер, словно поцеловал влажными от страсти губами, не заботясь, нравятся ли такие ласки, нужны ли они ему здесь и сейчас. – И каждый раз меняет нас.

Почему-то этот порыв пах мятой и снежным утром в начале зимы, когда всё ещё нежно-белое, когда кажется, что никакая грязь не в силах испачкать будущее.

Антон отвернулся, облокотился на ограду и смотрел на белёсую даль, пока там, далеко впереди не вспыхнул всё тот же лазоревый луч. Теперь он, столб света, казался чуть ближе, немного ярче. Как и раньше, он встретил вверху непонятное препятствие и расплылся грибовидным пятном на чём-то, что рассмотреть отсюда было невозможно. Свет бил и бил, будто стараясь прорваться через непреодолимое препятствие, но так и не мог.

– Тётя Марта. Посёлок Насыпной, – сам себе напомнил Мякиш. – Или ты ставишь цель и достигаешь её, или цель ставят тебе – и тут уж не жалуйся, что она чужая.

Он дождался, пока луч погаснет, вытер мокрое от ветра лицо, промокнул ладонью волосы, пригладил их, и отправился назад. Без рюмки идти было значительно проще, можно держаться за перила, гладкие подошвы туфель уже не норовили соскользнуть с металла ступенек, как по дороге наверх.

Охранники без малейшего удивления открыли перед ним двери. Антон вошёл в зал, собираясь попрощаться с хозяином и уйти, что бы там ни думали себе господин Ерцль и его свита, но не успел: прямо на входе в него словно выстрелила струя тягучего липкого нечто, врезавшись в лицо. Он ослеп и оглох, перестал дышать, нелепо размахивая руками, пытаясь вытереть хотя бы глаза. Невольно облизнулся и почувствовал на губах солёное и густое.

– Ну вот, кровь слабого уже в тебе! – довольно сказал невидимый сейчас хозяин особняка. – Мог бы и сам выпить, понимаэш-ш-ш, без этих всяких заморочек. Первая часть инициации состоялась.

Мякиш вытер лицо рукавом смокинга, прочистил глаза. Посмотрел. Бенарес Никодимович по-прежнему сидел во главе стола, обернувшись к нему и укоризненно качая головой. Остальные гости тоже были на месте, даже Алина вернулась со сцены, где не было уже ни плахи, ни топора, ни даже обезглавленного тела Анатолия Анатольевича. В лучах прожекторов и исходящем невесть откуда лёгком дыме качались тени людей с гитарами, тощий, весь какой-то изломанный певец сжимал стойку с микрофоном наподобие оружия – так он защищался от всего мира, и орал что-то неразборчивое. За спинами музыкантов готовил на своей адской кухне барабанщик, будто обросший десятком рук, каждая из которых приподнимала крышку своей кастрюли, или закрывала её, или сыпала чёртов перец в кипяток.

Ритм рокотал над залом, гнал куда-то, торопил, выбивал из груди воздух дробными порциями. Концерт явно был в разгаре.

– За одно можешь быть спокоен. Рэпа – не будет! – закончил господин Ерцль. – Садись.

Антон вернулся на своё место. Руки и лицо были в крови, на шёлке лацканов и ткани самого смокинга застывали мерзкие бурые пятна. Обманули, бесы, всё-таки обманули.

Он взял со стола бутылку и, не размениваясь на бокалы, приложился к ней из горлышка, шумно глотая жгучую струю чего-то крепкого. Дыхание перехватило, Мякиш на секунду прервался, фыркнул и припал к спасительной бутыли снова.

Вокалист проорал непонятную длинную фразу, в которой не то, что отдельные слова понять было невозможно – даже язык, на котором это исполнили. Бросил стойку с микрофоном на площадку, отчего в невидимых динамика раздались хруст и звук удара, сел прямо на эстраде, стащил сперва один ботинок, потом второй, затем по очереди запустил ими в слушателей.

– Урод! – невнятно сказал Мякиш, допивая бутылку. Ему всегда казалось, что такая доза будет для него смертельной, но нет – мир вокруг продолжал существование, правда, покачивался и немного пестрил в глазах. – Вы все уроды.

Несчастный певец вскочил, подхватывая стойку, и на глазах начал меняться, превращаясь из довольно неопрятного и слегка безумного на вид, но человека в бугристое оплывшее нечто, стоящее теперь на кривых коротких лапах, сующее микрофон в кривую щель пасти, откуда торчали длинные, блестящие в свете прожекторов клыки.

– Новый повелитель крут! – рявкнул Бенарес Никодимович, заглушая грохот музыки. – За это надо выпить! За друзей жениха!

– За господина Ерцля!

– Чтоб хер стоял и деньги были!

– За «Дыхание Бога»!

– За победу над дизентерией!

– За глупое голосование!

– За нас с вами и за хрен с ними!

То ли всё это выкрикивали на самом деле, то ли Антона уже уносила в небытие сверхдоза выпитого. Крики сливались с откровенно звериным рычанием вокалиста, ритм ещё ускорился, голова кружилась и болела. С трудом, но он всё же посмотрел на эстраду. Все музыканты превратились именно в то, что он и сказал: в уродов. От такого зрелища человека нервного мог бы посетить приступ ужаса, но самому Мякишу было наплевать.

Покачиваясь, он встал, обошёл стол, наслаждаясь испуганными взглядами гостей, потом выдернул со стула Алину Евгеньевну, потащил ей в центр подковы, где шутовски поклонился и возвестил:

– Чёрный танец! Кавалеры приглашают дам.

Он был пьян. В стельку, в дым, в слюни – сейчас годилось любое определение. Ноги заплетались, он едва не падал на заметно нервничающую Алину, натыкался на стол в особенно рискованных фигурах танца, отчего под ногами уже через пару минут хрустели осколки фужеров, звенели вилки и сладко чавкали остатки раздавленных фруктов. Несмотря на безумный ритм музыки, сам танец представлял собой странного гибрида из вальса и танго, сплетающего в узел и раскидывающего в стороны две фигуры, перепачканные одной и той же кровью.

Сами стены зала начали покачиваться, сжиматься, по ним пробегали рябь и спазмы, словно изнутри голодного желудка, почуявшего, что скоро наполнится, что вот-вот будет набит сырой ароматной плотью.

Антон при этом чувствовал себя танкистом за рычагами боевой машины: совершенно трезвым, невидимым для врага и собирающимся нанести непоправимый урон одним выстрелом.

Второго могло уже не быть.

– Сгинь! – приказал он, отпуская руку Алины. Та вспыхнула свечкой, вся превратилась в пламя, уходящее бесследно куда-то в потолок, сиренево-белое, яркое как солнце. И исчезла.

– Все сгиньте! – велел Мякиш, обводя нетвёрдой рукой зал. Вслед за его движение, будто сопровождаемым огромным невидимым ластиком, из реальности стирались эстрада с потерявшими уже всякую форму бурыми комками музыкантов, из которых торчали грифы гитар, барабанные палочки, тарелки и стойка с микрофоном; расплылся и ушёл в небытие стол вместе со скатертью и посудой; перестали существовать многочисленные гости.

Остался неприятно улыбающийся господин Ерцль в кресле – и всё. Остальное, включая прожектора, дым и саму танцплощадку сгинуло без следа. Зал оказался идеально круглым помещением с куполообразным потолком и окрашенными в серовато-розовый, цвета только что выплеснутых мозгов, стенами.

– Я тебе не по зубам, парень, – сообщил хозяин особняка. – Давай проведём второй тур инициации, ты вполне готов.

– А где двойник? – пьяно растягивая слова, спросил Антон. Изнутри него всё так же смотрел танкист, огорчённый, что выстрел снёс боевые порядки врага, но до конца не уничтожил.

– Двойник? Чей двойник? – удивился Бенарес Никодимович. – Здесь никого не было, только ты и я. Как и сейчас.

– Мой, чей же ещё.

– Какая странная идея! Впрочем, неплохо. Значит, ты создал ещё и двойника?

Никого не было?! Всё это просто иллюзия?..

Антону захотелось убить его. Голыми руками, не беря никакого оружия – да его и не было в пустом зале. Задушить, наблюдая как багровеет, а потом синеет лицо, как высунется навсегда мятой тряпкой язык, как мерзкая тварь, прикидывающаяся человеком, обмочится, сделав лужу прямо здесь, вокруг кресла.

– Не надо так нервничать, – мягко сказал господин Ерцль. – Ты же хороший человек, ты же всегда искал справедливость и это… милость к падшим призывал, да? Чем я хуже остальных – прояви ко мне снисхождение. И заодно возьми «Дыхание Бога», оно теперь твоё.

Он привстал, как делают люди, внезапно обнаружившие под задницей нечто мешающее, пошарил рукой по сидению кресла и выудил оттуда ракушку.

– Ты мне билет, а я тебе – власть над миром.

Артефакт был прекрасен. Фотография на ноутбуке безвременно почившего без головы бывшего шефа не передавала, оказывается, ничего – ни формы, ни игры света на полированных поверхностях, ни фантастического ощущения гармонии и силы, заключённой в «Дыхании Бога». Сам того не желая, Антон сделал несколько шагов, остановился перед хозяином особняка и протянул руку.

– Без билета он не подействует, – предупредил тот. – Но как пробный тур… Почему бы и нет! Возьми.

И отдал «Дыхание Бога». Антон ощутил приятную тяжесть, словно ракушку отлили из платины, руку пришлось напрячь, чтобы не уронить дар на пол. А ещё артефакт был одновременно холодным, напомнив крыльцо интерната – неестественно холодным, когда лютая стужа уже не имеет значения, обжигая кожу до потери чувствительности, и горячим как кусочек солнца.

– Глупые люди говорят, что, приложив ракушку к уху, ты слышишь не прибой, а биение собственных сосудов в голове. Пусть верят во что хотят. Послушай «Дыхание», ты не пожалеешь.

Как заворожённый, Мякиш поднял руку и прижал к голове.

Ракушка не гудела шёпотом волн, она пела без слов, меняя тембр от высокого к низкому и обратно, так что и не понять было – мужской голос? женский? Да и не важно это теперь, смысл совершенно в другом. Антон понял, что наконец-то собрался из осколков, раскиданных по разным временам и возрастам, сформировался, стёкся в единую полноводную реку из многочисленных ручейков. Стал самим собой. Полностью. Навсегда.

– А ещё он выполнит твоё главное желание, парень. Основное. Суть тебя, – напомнил Ерцль. Даже он теперь не казался Мякишу такой отвратительной мразью, как мгновения назад. Неприятный человек в годах, с застарелым алкоголизмом и привычкой к власти. Не более.

Песня без слов продолжалась, она звала за собой, ласкала слух и вызывала глубоко внутри дрожь, какая бывает при юношеской влюблённости, самой первой, самой чистой, самой главной.

Сейчас он любил весь мир.

И – чувствовал смысл «Дыхания Бога». Это была чистая незамутнённая сила, без знаков плюс или минус, ни Тёмная, ни Светлая сторона. Она гармонировала с избранным ею человеком, отталкиваясь от его желаний: деструктивных или созидательных, всё равно. В руках злодея артефакт погрузил бы мир в хаос и ужас, добряк осчастливил бы всех ежедневной миской супа и низкими процентами по кредиту, человек возвышенный заставил окружающее человечество морально совершенствоваться и сочинять по утрам сонеты.

Проблем было две: именно заставил, не принимая во внимание мнение других, – но это бы полбеды. Второе и главное – сам мир вокруг являлся придуманным. По сути, «Дыхание Бога» выполнило бы желание Мякиша для самого Мякиша. Нарисовало дверь за очагом, в замок которой можно сунуть золотой ключик.

– Мне нужно ещё подумать, – с трудом сказал он и отдёрнул руку с ракушкой от уха. Песню без слов всё ещё было слышно, но уже тише и тише. Потом она превратилась в еле разборчивое жужжание и вовсе затихла. Артефакт уснул, но пульсация силы внутри ощущалась даже так.

Господин Ерцль, протянувший уже требовательно руку за билетом, хмыкнул.

– О чём?! Таких шансов больше не будет. Ты проживёшь жизнь попусту, зря, лениво гуляя от жены, зарабатывая копейки на очередной работе. Потом будет старость, а с ней болезни. И перед смертью сам себе скажешь: эх, да я – мудак!

– Смерти нет, – повторил за Десимой Павловной Антон. – И… Это будет моя жизнь, я уж как-нибудь решу, что сказать себе в старости.

Бенарес Никодимович скривился, став похожим на старую седую обезьяну, волей случая наряженную в полосатый костюм, сорочку и туфли.

– Хочу напомнить, что завтра… ах да, уже сегодня, как быстро летит ночь! Будут похороны вашей секретарши. Элла, верно? Её звали Элла. Раз уж Анатолий Анатольевич покинул нас, потерял, так сказать, голову от всех событий сразу, организатором придётся стать тебе. Возражения не принимаются. Ну, и авансом принимай руководство «Продаваном». Как хозяин, могу себе позволить.

В восприятии мира Антоном происходило нечто страшное. Теперь уже не раздвоенность, версии реальности насчитывали уже десятки. Одновременно он помнил и собственное детство, смерть мамы, одиночество и поиски справедливости – и интернат, и юностей было в голове уже несколько, и нынешнее взрослое состояние являло собой не обычный для всех кризис среднего возраста, а лютую смесь из той работы, что была раньше, жизни, семьи… Он мучительно пытался вспомнить, до спазма, до головной боли – кем он работал, а? Ведь кем-то. И где-то жил. И зачем-то продолжал это делать.

Поверх этого был здешний Руздаль, опять же ветвящийся на фантасмагорию особняка господина Ерцля, вполне обычную работу в торговой конторе, камеру застрявшего здесь поэта, то ли мёртвую, то ли живую Машу, чёрт бы её побрал со всеми потрохами…

За что он её любил? Когда? Где? Почему ненавидит сейчас?!

Мучительно болела голова. Бенарес Никодимович буравил его узкими щёлками глаз, не делая ни единого движения, ожидая. Если долго сидеть у трупа врага, мимо начнёт течь река.

– Хорошо, – ответил на всё сразу Антон. Соврал, конечно, но бывают такие моменты, когда что ни скажи – это будет ложью. – Я буду на кладбище.

– Вот и славно. А сейчас – спи. Пусть тебе приснится «Дыхание Бога», и завтра ты от него уже не откажешься. Так будет лучше для всех, поверь.

Мякиш почувствовал, что пол под ногами дрогнул, словно особняк догнал толчок далёкого землетрясения, сейсмическая волна, пару раз обогнувшая Землю после сдвига тектонических плит. Которых тоже нет.

9

Есть своё очарование в кладбищах, есть. Характерный пейзаж из дорожек – двум машинам не разъехаться, оград: то заброшенных и ржавых, то покрашенных в неживую серебрянку, рядов крестов, пирамидок со звёздами, памятников с непременными овалами фотографий, лавочек и деревьев. Не печаль, но напоминание о скупой временности бытия.

Этот погост был очень старым. Из окна машины господина Ерцля Антон со скукой наблюдал и старинные, покосившиеся камни, с надписями, изобилующими отменёнными буквами, и древние кресты, из морёного словно бы дерева, уже лишённые всяких примет владельцев, лежащих под ними, и полустёртые таблички: квартал номер тридцать два, квартал номер сорок семь.

– Как спалось? – поинтересовался Бенарес Никодимович и достал откуда-то из-за пазухи фляжку. – Будешь?

Мякиш мотнул головой. Разговаривать не хотелось. Пить крепкое – тем более. Если совсем уж честно, ничего не хотелось: такое сонное, мокрое и холодное было утро. Сейчас бы поспать ещё минут двести, потом медленный завтрак с чаем и бутербродами, потом пару банок пива – и в постель до вечера. Ощущение первого января. Похмелье после курантов.

Водитель притормозил, пропуская вперёд автобус с чёрными полосами на бортах и крупной надписью «Ритуальный». На латинице, но славянской вязью. За ним тянулась жидкая цепочка автомобилей: мало кого провожает в последний путь множество народа, скорее, человек двадцать родственников, коллег по работе – из тех, что променяют утренний офис на сырость похорон, и давних любовников. Последнее относится к излишествам, но некоторые люди умудряются пытаться тянуть за край прижизненные привязанности.

– Нормально спалось. Кровать мягкая, – откликнулся наконец Антон, чтобы не казаться невежливым. Он совершенно не понимал, на кой чёрт ему участвовать, а – тем более – «организовывать» что-то здесь и сейчас. Судя по всему, церемония была уже спланирована и оплачена.

– Ну штош, – булькнул фляжкой господин Ерцль, завинтил её и спрятал на место.

Прошедшая ночь подёрнулась для Мякиша дымкой, расплылась в памяти, представлялась посмотренным случайно фильмом: не могли же быть казнь Анатолия Анатольевича, башня, разговор с бабушкой, дикий кровавый танец с Алиной, и всё остальное – реальным. Чушь, как она есть. Чушь и бред.

– Ричард, – сказал в спину водителя хозяин, – ты поставь машину дальше, чтобы нам потом уехать первыми. Очередной крепыш, на этот раз за рулём, молча кивнул.

Джип взревел на секунду, потроша всеми четырьмя колёсами мокрую землю, покачнулся на неровной дорожке, и проскочил вперёд, объехав-таки остановившийся автобус. У того уже открывали двери, вокруг возникала та целеустремлённая, но странная суета, когда живые люди будто пытаются подчеркнуть своё отличие от мёртвых.

– Сюда поставим гроб-то! – командовал приземистый мужичок в чёрном пальто, толстом как ватное одеяло, стоящим колом. По лысине стекали капли воды: это туман напоминал всем, кто здесь главный. Антон не сразу узнал в нём Олонецкого, видимо, уже приехавшего из командировки. За ним стояли явные родственники покойной: сухая старушка, вся в чёрном, включая повязанный под брови платок и низкие мягкие сапожки, женщина помладше и высокий парень с каплями наушников и отсутствующим выражением лица. Родня, родня…

Мякиш вдруг понял, что не зря его сюда привезли. Господин Ерцль и не скрывал, что инициация почти удалась, остался последний штрих, росчерк художника на холсте.

– Мир несправедлив, – сказал он.

– Ну да, – кивнул Бенарес Никодимович. От початой фляжки тот подобрел, словно бы оплыл, весело поглядывая узкими глазами на всё происходящее. – А вот заберёшь «Дыхание Бога» и установишь свои правила, парень. Делай, что хочешь, это ли не счастье? Эллу вон оживить можно… Или хрен с ней, лучше женись на своей парикмахерше и рули миром. А вот ещё: сесть на место коронарха и объявить себя шахиншахом, президентом Вселенной и воплощением Будды Матрейи – запросто. Всё в твоих руках.

– А остальные?

Господин Ерцль хмыкнул и повернул к нему голову:

– А остальные перетопчутся. У нас же как: кто добрался до самого верха, тот и устанавливает правила игры. Согласно волеизъявлению народа, конечно, которому наплевать, в какую очередную жопу его погонят.

– Это-то и плохо.

– Это конструкция власти, парень, – в тон ему откликнулся Ерцль. – Давние традиции авторитарного управления, традиционно принятые в Славославии.

Антон понял, что от продолжения разговора его стошнит. Прямо на соседнего пассажира, на тёмную кожу салона, на крепкий затылок водителя. Фонтаном. Поэтому он ничего не стал отвечать, открыл дверь и неловко выпрыгнул на мокрую землю. Туман душил всё вокруг, оборачивал старательно и бессмысленно, как киргизский работник «Восьмёрочки» бутылки в целлофан, в пелену каждый куст, каждый памятник, каждого живого ещё человека, не задумываясь, зачем это вообще нужно.

Гроб уже вытащили из автобуса, к кучке родственников и коллег: да, вон распоряжается о чём-то Алина, курят в стороне Сажин и расстроенная Танюшка, присоединились двое копачей пасмурного вида с лопатами и бухтой широкой прочной ленты для опускания домовины в яму. Даже музыканты подъехали, трое бодрых дядек с чем-то духовым и обладатель немалых размеров барабана на ремне через плечо.

– Возьми пока, привыкай, – протянул господин Ерцль «Дыхание Бога». Антон взял удивительную горяче-холодную ракушку и сунул, хоть и не без усилий, в накладной карман длинной куртки. Там, в гостевой комнате, нашлись не только смокинги, но и верхняя одежда, вчера днём он просто не заметил, а вот с утра разобрался, где ещё один шкаф. – Билет потом отдашь. Сам. Вся прелесть в том, что заставлять никого и не нужно. Люди сами расстаются со свободой в обмен на тёплые носки, с мечтами – в обмен на силу. Закон жизни, парень.

Мякиш посмотрел на окутанный дымкой тумана гроб. Элла и при жизни не была красавицей, а сейчас, синяя из-за выбранной себе смерти, остроносая, в пелене каких-то кружев, волн погребального одеяла, с чёрной лентой на лбу казалась страшноватой куклой.

– Там поглядим, – буркнул он и пошёл к людям. – Законы дело такое. Одни пишут, другие отменяют.

Музыканты выстроились в шеренгу, переглянулись и грянули, пугая взлетающих с деревьев комками ужаса ворон.

«По-о-олюшко, по-оле!..». Чёртова песня, она его преследует, что ли?!

– Бам-м-м! Дз-з-з… – ударил барабан, словно захлебнувшись почти сразу в дребезжании тарелки. Трубы выводили мелодию уверенно, но как-то плоско, наподобие плохо сведённой записи музыканта-самоучки.

– Друзья! – начал речь Олонецкий, сделав знак трубачам повременить с музыкой. Барабан бамкнул ещё раз и затих тоже. – Мы собрались здесь по печальному поводу. Смерть – всегда горе, не стал исключением и уход в иной мир нашего дорогого Антона Сергеевича!

Что?! Мякиш протиснулся ближе, тряся головой, будто пытаясь высыпать из уха совершенно невозможные слова.

– К сожалению, наш уважаемый директор, Анатолий Анатольевич, не смог присутствовать на нынешней печальной церемонии, у него что-то с головой. Но он делегировал полномочия, друзья, передал мне почётное, но грустное право сказать несколько важных слов, прощаясь с начальником отдела продаж, нашим дорогим господином Мякишем.

Бенарес Никодимович, проявив немалые способности, быстро и бесшумно нагнал Антона, цепко ухватил за локоть, словно предостерегая от необдуманных выкриков и вмешательства в речь Олонецкого.

– Жизнь нашего уважаемого линейного руководителя была сложной, неоднозначной. Оставшись сиротой с раннего детства, воспитанный бабушками – а мы все знаем, как это сложно, не утратить при таком обращении истинно мужские черты характера! – он, тем не менее, получил достойное, хотя и даром не нужное ему образование, запоздало и неудачно женился, постоянно задумывался, на кой чёрт ему вообще нужна такое бытие, но всё-таки существовал, не дрейфил!

Олонецкий перевёл дух, потом сказал вполголоса, сменив пафосный тон оратора с броневика на кухонную задушевность провокатора.

– Хотя и пил, конечно, в тёмную голову. Так вот…

Он вновь возвысил тон.

– А теперь он умер, друзья мои! Умер как герой, на рабочем месте, составляя план продаж на четвёртый квартал. Изношенная печень не выдержала и сказала «прощай!» своему мужественному хозяину. Застывшее лицо упало прямо на монитор фирмы Dell – мы можем поставить партию таких в течение недели по цене пятнадцать тысяч вакционов за каждый, крупным оптовикам скидки. И лежит нынче в недорогом гробу, оплаченном нами вскладчину, без давно оставившей его из-за отсутствия перспектив супруги, завещав нам только невыплаченный автокредит за «логан» и свой неизменный девиз, поддерживавший его всю жизнь. «Ебись оно конём!», – любил говорить драгоценный Антон Сергеевич, и в этот траурный момент я не могу найти лучших слов для прощания с ним.

Мякиш порывался что-то сказать – и не мог. Невидимая, но непобедимая сила мешала сделать хоть шаг, произнести что-либо. Он застыл на месте и только мелко дрожал на промозглом ветру, слушая падающие вонючими камнями слова недавнего подчинённого.

Кружева и одеяло, укрывавшие Эллу в гробу, тем временем зашевелились. Покойница сперва покрутила головой, отчего лента со лба упала за бортик на землю, потом решительно села. Да и не она это была: незамеченный никем, кроме Антона, в гробу сидел его двойник, выглядя дурацки и жутко одновременно, с синим лицом утопленника, наряженный в кокетливое белое платье, воротник которого был расстёгнут и обнажал волосатую грудь.

– Иди сюда, придурок, – прошипел двойник. Судя по всему, его никто больше не видел и не слышал. Антон почувствовал, что его локоть отпустили, а в спину мягко толкнули.

– Это зачем? – спросил он.

– Это затем, дурик, что «Дыхание Бога» должно стать моим. А билет я отдам господину Ерцлю. Тебе придётся оставить нас наслаждаться жизнью, а самому – сюда, в ящик, его скоро уже закопают. Слабым здесь не место, неужели ты не понял.

Мякиш номер один растерялся. Артефакт он действительно и не собирался брать – ну её, эту власть над миром, у него своя дорога. Но очень похоже, что дорога эта здесь и завершится. В его ли слабости дело или же в чём ином, времени разбираться уже нет.

Мучительно захотелось остановить часы и подумать.

Или отложить на потом.

Как вариант… А что, был ведь и ещё вариант! В той, предыдущей части Руздаля получалось же без всяких артефактов.

– Камаев! – заорал он, стряхнув непонятное оцепенение. Впрочем, двигаться пока так и не мог, но ничего, ничего.

– Что ты орёшь? – поинтересовался капитан, выглядывая из-за ближайшего памятника. Форма вся мокрая, будто он провёл здесь не один час. Из-за соседнего появился его верный инспектор Дрожкин, такой же неопрятный, с прилипшими к форме листьями и мазком грязи на боку.

– А, вот и наш преступник, – довольно продолжил Камаев, глядя на гроб. – Надо брать.

Двойник уже легко поднялся, спрыгнул на землю, страшный и смешной в чужом белом платье, потоптался босыми ногами, потянулся, разминаясь.

– Придурки… А где наш двухполосный генерал, кстати? – спросил за спиной Мякиша господин Ерцль. – Енот, блин, беременный. Это его люди, ему и разбираться.

– Так точно! Будет исполнено, – молодцевато козырнул Судак, выбираясь из толпы слушателей надгробной речи. – Вы свободны, капитан, отправляйтесь в управление. Это приказ!

–…и никому больше не удастся, друзья, так уделать кофейную кружку, не моя её месяцами, как это получалось у дорогого Антона Сергеевича. Талантливый человек – талантлив во всём, как писал ещё Алексей Константинович Толстой, наш известный композитор начала конца позапрошлого века! – витийствовал Олонецкий, но собравшиеся уже зашумели, рассыпались на отдельные группки, разглядывая то двойника, то пустой гроб, то троих полиционеров, настроенных решительно и по-разному.

Речь подошла к концу, дальше слова должны были сменить дела.

Мякиш почувствовал, что свободен и в движениях, он метнулся в сторону, освобождая дорогу решительно шагающим к двойнику капитану и инспектору, прижал рукой карман, чтобы не выронить «Дыхание Бога» и побежал между оградами и крестами, цепляясь за тянущиеся к нему, казалось, со всех сторон ветви деревьев, столбики, цепи между ними и острые грани памятников.

Ничего не было, кроме паники. Кроме неё – и понимания, что путь дальше пока открыт. В голове железнодорожными стыками стучало «На-сып-ной, тё-тя Мар-та», словно некая мелодия, которую услышать можно только в поезде, да и то, когда он едет не по ровным рельсам, а случайно соскочил на старую ветку, не полностью закрытую, но людьми подзаброшенную.

– Стоять! – орал господин Ерцль. Раздалось несколько выстрелов, но кто и в кого палил, не оглядываясь понять было невозможно. А останавливаться ради такой мелочи не надо, уж это Антон понимал лучше всех. Куртку он порвал уже в трёх местах, от лакированного ботинка, кажется, отлетела подошва, но плевать, плевать!

– Это приказ! – снова гаркнул Судак. Как обычно, лучшие полиционеры получаются из бандитов, это ещё Ванька-Каин доказал. Или Видок, если вам ближе западное мифотворчество.

Антон выскочил на соседнюю дорожку. Через решётку ветвей, крестов и оград он видел, что две машины – Ерцля и ещё чья-то, уже стартовали, здесь они будут через несколько минут.

Вот и всё время, что у него осталось.

Вот и всё.

Потом ему будет гроб, а двойник пойдёт дальше. Они же как пешки, одинаковые, что в коробке, что на расчерченном квадратами поле, настольной имитации жизни.

Сзади раздался перезвон, механический, как поздравления с днём рождения в фейсбуке, ровный, немного тревожный. Антон резко обернулся и отошёл в сторону, наступив в лужу возле крайней оградки. Квадратный, нелепый, красновато-бурый, как застеснявшаяся невесть чего коробка из-под обуви, с гордой цифрой «1» над стеклом пустой кабины его настигал трамвай.

Всё тот же? Бог весть.

Длинная дверь отворилась прямо напротив Мякиша, вагон остановился, по ступенькам, словно сомневаясь в чём-то, медленно спустился тот самый поэт. Сергей. Покрутил головой, будто принюхиваясь к кладбищенскому воздуху, чихнул и теперь уже посмотрел на Антона.

– Вы не видели Дору? – спросил поэт. – Я надеялся найти её здесь. Атмосферно и, знаете ли…

Он неопределённо пошевелил пальцами поднятой руки в воздухе.

– Кажется, у меня есть что-то про кладбище. Прочитать вам стихи?

Машины уже сделали полукруг и теперь чёрный джип господина Ерцля нёсся лоб в лоб с трамваем, подпрыгивая на неведомо откуда взявшихся рельсах.

Времени совсем не оставалось.

Мякиш рывком достал из кармана куртки «Дыхание Бога», удивился напоследок странной смеси ледяного холода и обжигающего жара, которые источала эта вещица, потом дёрнул рукой, обнажая запястье и решительно резанул острым – к счастью! ни ножа, ни чего-то подходящего больше не было – краем ракушки руку. Было адски больно, пальцы мгновенно онемели, но цель оказалась достигнута: в грязь кладбища начали медленно стекать тягучие тёмные струйки, капая сиропом.

– Пей! – он сунул руку под нос поэту. – Быстро пей, хотя бы несколько капель.

Сергей совершенно не удивился, взялся за руку Мякиша, словно ему вручили чашу с драгоценным вином, и припал ртом. Не жадно, но и не отказываясь.

– А теперь – забирай, – Антон сунул ему «Дыхание Бога». – Просто приложи к уху и пожелай найти Дору. Больше жизни, которой у тебя давно нет – пожелай! И всё получится, понимаешь?

Поэт, окровавленным ртом похожий на пожилого крепко пьющего вампира, облизнул губы и кивнул, принимая артефакт. Машины неслись на трамвай, непрерывно сигналя, из окна второй высунулся по пояс Судак, сжимая обеими руками пистолет, выстрелил, но непонятно куда.

– Удачи! – сказал Мякиш поэту, легко взбежал по ступенькам трамвая, не удивляясь, что дверь закрылась следом сама собой. Пробежался, хлопая оторванной наполовину подошвой ботинка по рубчатому полу, забрался в пустую кабину.

Вагон тронулся, быстро набирая ход. Антон плюхнулся на сидение вагоновожатого, холодное и неудобное, рассчитанное на советских времён рабочую плоскую задницу. В лобовом стекле расцвели лучиками несколько дырок от попадания Судака, но это мало тревожило – сами машины были большей помехой.

Потом раздался удар, Мякиша вжало в сидение, тряхнуло от души. Джип господина Ерцля трамвай отбросил с рельсов как детскую игрушку, только мелькнуло оцинкованное дно и беспомощно вращающиеся в воздухе колёса.

Внезапно в кармане куртки тревожно затрясся телефон. Не спуская глаз со второй машины, теперь пытающейся ехать назад, спасаясь от трамвая, Антон достал смартфон.

– Шеф, привет! Не разбудил? Это Боря Тюрин. Слушай, Сергеич, мы же продали всю партию туалетной бумаги, прикинь? Надо доложить Толь Толичу, пусть премию на отдел выпишет.

Мякиш разжал пальцы, и трубка улетела куда-то на пол, под ноги, продолжая заливаться бодрым говорком подчинённого, хоть и покрылась мгновенной изморозью трещин.

А сам Антон засмеялся. В тесной кабине, продуваемой струйками холодного ветерка из дырок в стекле, смех его звучал страшно, с надрывом, как плач по всему сразу – от дурного детства до идиотизма взрослой жизни. Меняющий тональность хохот, то басовитый, то повизгивающий, напоминал плач баньши, который, по старинным поверьям, предваряет некие серьёзные перемены тем, кто его услышит.

– Премию? – сквозь текущие по лицу солёные слёзы, капающие уже на куртку, переспросил неведомо у кого Антон. – Премию – это непременно.

Вторую машину трамвай догнал не сразу, хотя и скорость была уже приличная, и заоконный пейзаж кладбища слился в одну белёсую полосу, не различить подробностей. Удар. Автомобиль с Судаком выкинуло с рельсов к чёртовой матери, если, конечно, у чёрта вообще была мать. Брызнули разбитые стёкла, заскрежетал гнутый порванный металл, мелькнул изогнутый бампер. Кажется, даже кто-то кричал, истошно, на одной ноте, но вагон уже умчался далеко вперёд.

Дальше дорога была пуста. Параллельные прямые рельсов уходили вниз по пологому склону, между редких деревьев, кладбище осталось позади.

Впервые за много лет Мякиш пожалел, что бросил курить. Сейчас достать бы пачку сигарет, неторопливо уцепить одну за желтоватую головку фильтра, поискать в карманах бумажный коробок, по привычке встряхнуть его, проверяя – остались ли спички, шуршат ли. И прикурить, выдувая струйку дыма, выбросить обгорелый скрюченный трупик щепки, лишённой уже навсегда серной головки, а потому бесполезной и бессмысленной.

И ехать так, ехать, не обращая внимание на время и пространство, изредка стряхивая пепел на пол кабины.

– Я не слабый, ребята… – неизвестно кому вслух сказал Антон. – Неудачливый, нелюбимый, не рвущийся к власти, это всё так. Но – не слабый. Вы ошиблись. Вы все ошиблись, даже я сам.

Далеко впереди над рельсами полыхнуло движением что-то белое, раскачиваясь в воздухе, как распятая на палках простыня. Трамвай мчался аккурат в это пятно, но Мякишу было плевать.

Сигарету бы. И спички. И ебись всё конём.

Двойник утратил полное сходство с самим Антоном, теперь он больше напоминал господина Ерцля: с багровым лицом, узкими щёлками глаз и седым ёжиком растрёпанных волос. Он бился в воздухе наподобие пойманного в ловушку гигантского мотылька, растопырив руки и ноги из испачканного чем-то красным платья, пытался сбежать – но не мог.

Мякиш смотрел на его приближение спокойно, не отворачиваясь, даже когда стекло кабины разлетелось миллионом мелких сверкающих осколков, ледяными звёздами, отпущенными в свободный полёт. Даже когда в лицо ударил ветер и – почему-то сернистая гарь, перемешанная с мятой, хорошим парфюмом и вонью разложившейся плоти.

Когда глаза навсегда выжгло вспышкой, а всё его тело размазало по кабине, будто осу, которую наконец-то настигла домохозяйка с полотенцем. И так же, как эта владычица кухонь и повелительница кастрюль, его били и били раз за разом, плющили, перекручивали в воздухе неясные силы, топтали и рвали на куски несомненно мёртвое тело.

Но он всё видел и всё чувствовал, несмотря ни на что.

Двойник, которого уже не существовало, вновь растворился в нём. Одни атомы нашли другие, замки защёлкнулись, а цепи воссоединились.

– Тик-так, – негромко сказал кто-то в наступившей глухой тишине. – Смерти – нет.

Жутко ныло, дёргало пульсирующей болью, саднило и горело невидимым огнём порезанное запястье.

Последний день

1

Телевизор. Здесь работал телевизор! Ходкий шепоток героев сериала прорезал спёртый воздух, то тише, то громче, он мешал лежать, мешал думать.

Мешал жить.

Мякиш хотел было встать и выключить проклятый ящик, но не нашёл в себе сил: странное ощущение, смесь слабости и глубоко затаившейся болезни сковало его изнутри. А голоса продолжали и продолжали бубнить, не вживаясь в роль, просто вычитывая текст хорошо поставленными, но одинаковыми голосами. Как там сказал бы Станиславский?

– Не верю… – прошептал Антон.

– Вот что ты не веришь? – хрипнул кто-то рядом. Голос был дребезжащий, словно за словами эхом следовало падение на пол небольшой железной крышки. – Или кому?

Мякиш с трудом повернул голову – до этого он бездумно смотрел в потолок, расчерченный квадратами плиток с точками выключенных сейчас светильников. На соседней койке лежал одутловатый старик, совершенно безволосый – без даже бровей и ресниц – и оттого казавшийся надутой куклой в человеческий рост. Но манекен этот ещё подавал признаки жизни: вот дребезжал что-то, спрашивал.

– Ни во что. И никому.

Кукла пошевелилась, пытаясь криво улыбнуться. Попытка не удалась. От руки к торчащей в полутора метрах над кроватью стойке, напоминающей вешалку для шляп, шла прозрачная трубка, уходящая в пластиковую белую бутылку, примотанную крюку резиновой полосой.

– Зря ты, Сергеич! Доктор что сказал? Нам помогут вера и оптимизм. Одними лекарствами здесь не справиться, прости Господи.

Антон промолчал, оглядываясь. При каждом движении головы его накрывала душная волна страха, будто он был переполнен им до краёв и теперь боялся выплеснуть наружу. Рука. Его рука? Ну, предположим – он пошевелил пухлыми отчего-то пальцами, получилось. Запястье по-прежнему ныло и дёргало изнутри, но теперь тому имелась причина без всяких порезов: туда тоже воткнута трубка, не напрямую, конечно, а иглой на конце в странную пластиковую бабочку, присевшую на руку.

– Чего крутишься, катетер забился? – с сочувствием спросил манекен.

– Да нет, Лёня, вроде идёт жижица. Больно только.

Итак, куклу зовут Леонид. Мякиш мог сказать даже больше: Леонид Андреевич. Единственный, с кем он здесь более-менее общается, остальные всё больше… телезрители.

– Всем больно. Здесь же место такое, приют победителей анти-лотереи. Вот кто-то пытается понять – да что там, все пытаются! – за какие грехи сюда, а я так считаю, что бывают победители, а бывают проигравшие. Мы из последних.

Голос всё так же дребезжал, но Антону это почти не мешало. Он впал в странное забытье, наподобие остановки на границе между явью и сном. Сейчас или подойдёт автобус и увезёт туда, где мутные видения и мокрая от пота подушка по утрам, либо он сам сделает усилие и проснётся.

Решение пока за ним, вопрос применения остатков сил.

– А ты Дарью Донцову читал? – не унимался-таки лысый дед. – Ну, которая для баб детективчики пишет? Она сочинять начала в такой вот палате, как у нас, мне жена рассказывала.

– Чушь какая… – ответил Мякиш. Разговор позволял не дожидаться автобуса, но возвращал обратно к бубнящим голосам. – Блин, да сделайте потише!

Он хотел крикнуть, но раздался только хриплый писк.

Телевизор, тем не менее, перестал орать. Совсем не выключили, здесь же все равны, демократия на марше, но хотя бы так. Хотя бы…

– Мешает? – продолжал Леонид Андреевич. – Мне тоже… Но людям-то интересно. Без телека тоже скучно. Я, когда не болел, новости, Петухова и киношки обязательно смотрел. Иначе с мужиками потом и поговорить не о чем на работе.

Поверить, что эта надутая болезненной желтизной безволосая кукла ещё и работала где-то, было почти невозможно. Мякиш пошевелился, пытаясь хоть как-то изгнать боль в руке, но теперь получил ещё одну проблему: захотелось отлить. Он опустил лишённую капельницы руку под кровать, пошарил там, неловко и несильно изогнувшись. Без выигрыша. «Утки» там не было.

– Андреич, у тебя судна нет? – спросил он.

– А? Нет. Дежурная с утра все собрала, а потом забыла разнести. В сортир хочешь?

– Ну да.

Переполнявший Антона страх персонифицировался в желании отлить. Всего-навсего, если бы всегда всё было так просто. Зато это желание начало жечь живот, пытаясь разорвать изнутри. Теперь либо под себя, либо…

– Попробую дойти, – сказал он.

– Бутылку держи повыше, тут весь сок в перепаде давления, – ответил Леонид. – А то кровь в капельницу пойдёт.

– Я помню.

Мякиш собрался с силами и сел на кровати, стараясь не дёргать рукой с катетером. Он был одет в свитер и старые спортивные штаны, оставалось только нашарить ногами тапочки на полу: ага, левый попался сразу, значит, и второй – рядом. И встать, старательно держа занятую руку как можно ниже. Прав Лёня, всё дело в перепаде давления.

Ссать хотелось уже неимоверно, но он держался. Вытащил из резинового плена бутылочку, поднял повыше, теперь можно и подниматься с постели. Второй тапочек. Ключ на старт? Есть ключ на старт. Идут наддувы, отошла кабель-мачта… Не хвататься за стойку, не надо, она слишком неустойчивая. Просто подняться странным чудо-богатырём, перечёркнутым по диагонали трубкой капельницы, с поднятой выше головы бутылкой яда в правой руке и старательно опущенной левой.

Иначе – кровь пойдёт в лекарство, а не наоборот.

– Передавай привет сортиру! – на этот раз Андреичу удалась задуманная кривая улыбка. Вот и славно: вера и оптимизм. – Слава коронарху!

– Непременно. Слава.

Шарк-шарк резиновыми тапками по полу, шаг-шаг по линолеуму. Ряды кроватей, все заняты, все. У кого такие же капельницы, у некоторых программируемые насосы – оранжевые коробки, издающие время от времени противный писк, а если ни того, ни другого – значит, привязанная на шею ленточками из бинта «бомба». Медленный способ введения лекарства, на сутки.

– Слышу работу клапанов. Даётся зажигание.

Всё равно, что говорить, всё равно. Главное, подбодрить себя. Остальным плевать, только Серёга оторвал взгляд от телека у входа, кивнул. Хороший парень, молодой ещё, жалко.

Остальных тоже, но меньше. Или – совсем нет.

Больница старая, до новой у властей руки не доходят лет сорок. Поэтому туалет на этаже один, не в палатах, а за углом длиннющего коридора, где неудобные скамейки, плакаты о вреде туберкулёза – вот уж чего опасаться поздно! – двери и общий холодильник у выхода на лестницу вниз. Отделение химиотерапии на третьем этаже «сталинки», где этаж за два обычных, само по себе жестокое испытание.

Дежурная у окна вскинула голову, посмотрела над опущенными на нос очками, промолчала. Её ошибка, конечно, не раздать «утки», но не ругаться же… Здесь вообще мало кто устраивает скандалы, все терпят. По сравнению с победой в анти-лотерее мелкие бытовые неудобства – чепуха.

Антон прошёл мимо процедурной, потом миновал открытую дверь лекарственного блока: вон девчонки в белых халатах шуршат, наводят новые порции. Его знобило и качало, но он шёл. Маленький подвиг старого человека, вынужденный, но так бывает. Многие подвиги совершаются совершенно не по желанию, скорее, из неизбежной необходимости.

Поворот. Теперь-то уже скоро. Резь внутри стала ещё сильнее, но вот и дверь в туалет. Теперь небольшой акробатический трюк: повесить и повернуться. Слава в веках тому, кто присобачил на перегородку между кабинками это крючок, аккурат для бутылки!

В сортире воняло хлоркой и было холодно, рамы закрыты, но чья-то добрая душа открыла длинную форточку, откуда тянуло морозным воздухом.

– Поехали! – выдохнул Антон, выпуская струю. Сразу стало легче. – Самочувствие отличное, продолжаю полёт, растут перегрузки.

Дверь за спиной хлопнула, но не оборачиваться же. Зашёл ещё кто-то. Как зашёл, так и выйдет, здесь место общественное. Лишь бы курить не надумал, тогда заведующий отделением всех дрючить будет, кто рядом оказался.

Закончив дело и сняв бутылку с крючка, Мякиш остановился возле умывальника. Не настолько он фокусник, чтобы сейчас руки помыть, а вот зеркало его притянуло. Казалось бы, насмотрелся уже, а снова и снова… Так люди в цирк ходят, на уродов полюбоваться. Принцип один: спасибо, Господи, что это не я.

А это вот – он.

– Здорово, лысый! – негромко сказал он. Услышит кто? Да плевать!

Такая же безволосая кукла, как и Лёня. Желтоватая, с угрюмым выражением лица и неопределённого возраста – от сорока до бесконечности. По-детски гладкий подбородок, щетина ведь тоже не растёт, а что была – выпала. Младенец перед смертью.

Захотелось разбить зеркало, но это ничегошеньки бы не изменило. Да и сил нет. Спокойнее. Надо быть спокойнее, дружище, жизнь ещё продолжается.

Он вышел из туалета и побрёл обратно.

Шарк-шарк. Шлёп-шлёп. Коридор качался перед глазами, как неведомый аттракцион. Билет. Посёлок Насыпной. Тётя Марта!

Антон отшатнулся к стене, опёрся о неё предплечьем. Держать бутылку выше, держать, держать! Квадрат окна вдали, за столиком дежурной медсестры, тоже качался, но не в ритме коридора, а сам по себе. Безумный вальс, танец маленьких лебедей. Похороны эпохи.

– Эй, нормально всё? Помочь? Мужи-ик?!..

Даже обернуться нет сил на голос. Мякиш дёрнулся и начал сползать по стене, всё ещё пытаясь держать поднятую как факел бутылку с лекарством, но руки уже не слушались. Прозрачная трубочка, идущая в вену, окрасилась кучевыми облачками крови, сперва одним, пробным, а потом оказалась залита красным вся.

– Человеку плохо! – рявкнул кто-то сверху. Вдали раздался топот шагов дежурной, чьи-то крики, суета. Антон прикрыл обессиленно глаза и увидел себя сверху: жалкое зрелище. Вокруг суетились медсёстры, выглянул на шум из ординаторской дежурный врач – сегодня же воскресенье, лечащих на месте нет.

– В палату его, в палату, носилки катите, погрузим!

– Отцепите капельницу, кровью всё зальёт!

Из запястья выдернули осколок боли, но это уже ничего не решало, как и спешно привезённая каталка, куда его в восемь рук закинули, хоть и не без усилий.

– Какая палата? – деловито уточнил дежурный врач.

Мякиш смотрел на всё откуда-то из-под потолка, с высоты в четыре метра, словно умудрился, как бывалый ниндзя, запрыгнуть туда и слиться с сомнительной белизной штукатурки.

– Вторая, – ответила медсестра. – Мякиш это, Антон Сергеевич. Три плюс.

– Не четвёрка? А чего ж он…

– Может, сердце? Ещё и в туалет попёрся.

– Если так, то массаж груди, – с сомнением ответил врач. – Справитесь, Филонова? Везите в палату, а я за лекарствами. Нитроглицерин был, кажется.

Доктор очень неторопливо пошагал впереди каталки, над которой суетилась медсестра. Сейчас Антон мог бы даже прочесть нехитрый набор его мыслей: один чёрт – смертники, но и смерть в дежурство – чепэ, отписываться потом, вколоть ему надо что-то, раз «утку» не дали и из общей палаты – не из блатных, оно, и помрёт, ничего страшного.

Дежурный врач был молод и совершенно спокоен.

Сам Мякиш парил над коридором, словно призрак. По крайней мере, никто не задирал голову, не тыкал в него пальцем и не кричал ничего испуганным голосом.

– Нитроглицерин… – сказал он вслух, но и на это никто не обратил внимания. – Тринитротолуол. Сдохну я, пока вы раскачаетесь.

Похоже, эта же мысль посетила и медсестру. Укоризненно глянув в спину врача, он остановила каталку, задрала свитер на теле Антона и начала мять грудь, явно вспоминая, как его делать, это самый массаж при сердечном приступе. В кардиологии лучше люди подготовлены, чем здесь, везде же своя специфика.

Мякиш повисел над ней, потом понял, что это дело ему надоело. Устал он от всего. Судя по всему, тонкая нитка, связывающая душу с телом, уже порвалась, поэтому и смысла чего-либо ждать больше не существовало.

– Марина, Марин! – крикнула дежурная медсестра кому-то: он даже не посмотрел, кого она зовёт. Всё равно. Всё – тлен. – Давай аптечку, сердечные, что найдёшь-брш-брш-бш-ш-шь!

–…бл-бл-эм-ну-у-у, бл-бл-бл…

Звуки больше не различались, сливаясь в одно бессмысленное бормотание, как из телевизора за стеной. Антон сделал под потолком кувырок, наслаждаясь совершенно новыми для себя ощущениями. Умер? Да не может такого быть! Он же всё помнил, даже как сбил на трамвае своего двойника, как тот растворился в нём, утягивая куда-то в темноту, в пустоту, под лёд небытия. Но ведь вынырнул, хотя и в скорбной больнице… простите, онкодиспансере! Значит, смерти действительно нет.

А что есть? Что-то. Нечто. Как-то.

Вот только с билетом на аттракцион получается нескладно: он-то, Антон, здесь, а мятая бумажка, цель его долгого существования, там – в правом кармане мятых спортивных штанов с вытянутыми коленками, старых и убогих, но таких привычных, как продавленное кресло на веранде старой дачи, куда хочется вернуться из любых странствий, сесть и посмотреть на закат через сплетение веток низкорослых яблонь.

Тело на каталке выгнулось, страшно захрипело, выпустив струйку слюны из угла искажённого судорогой рта, ударилось головой и обмякло. Теперь Мякиш вернулся в него, но толку уже не было: он не дышал, не мог двигаться, почувствовал, что уставший от работы насос – два предсердия и два желудочка – сжался последний раз и остановился, расслабляясь навсегда.

– Маринка, всё, кажись… – Чьи-то пальцы оттянули ему вверх закрытое веко. – Пульс поищи, но вряд ли. Готов дядя.

Он всё помнил, всё понимал и всё чувствовал, хотя и не так, как раньше, по-другому, но сейчас не готов был спорить с медициной. Пульс у Антона, разумеется, не отыскали, как ни старались.

Вызванные недовольным – ну, смерть есть смерть, да ещё в его дежурство – санитары привычно подхватили тело вдвоём: лифта не было, не каталку же по ступеням тащить в подвал, в морг, а потом ещё и волочь обратно. Понесли: впереди мордатый, с глазами навыкате и редкими сальными волосами, а за ним длинный и тощий. Дежурная медсестра суетилась вокруг, открывая им двери на лестницу, разгоняя редких посетителей на ступеньках в стороны, чтобы не мешали.

– Надо бы позвонить дочери его, где-то телефон записан, – бормотала она. Мякиш вспомнил, что да: Виола! Взрослая уже, замужем, ничего, переживёт без особого стресса. Отец старый, да и все нервы остались там, на моменте постановки диагноза, дальше только ожидание.

Месяцем раньше, месяцем позже.

Возможно, он ошибался, но особых слёз не будет. Своих забот хватает, важнее, чтобы муж не пил столько, опять же ОГЭ у младшего на носу, и ЕГЭ у старшего. Пара лет разницы, внуки.

Они-то сюда и не приходили ни разу. Или страшно, или всё равно.

Дверь в подвал пахнула на санитаров морозом с гнильцой, тем неповторимым запахом временного пребывания мёртвых тел, что не уничтожить ничем. Напалмом, если только. Короткая лестница, поворот, двери непосредственно в морг. Медсестра уже пошла обратно, поэтому двое неразговорчивых мужичков не церемонились с покойником: уронили на бетон, пока первый ковырялся с замком, а второй с наслаждением потянулся, наклонился и на всякий случай проверил карманы Мякиша.

Билет он даже не нащупал, настолько непохож тот был на нечто ценное, что почти невидим для посторонних.

– Вскрывать будут? – буркнул тот, что с ключом.

– Да хрен его знает, – откликнулся жадный. – Наше дело принести, Боня.

Антон вдруг понял, что знает обоих. Видел. И не раз видел. Но сейчас это открытие – ну да, тот, что шарил по карманам, это же Олежек, длинный, усатый, весь потёртый жизнью – не огорчило и не порадовало его, оставив полностью равнодушным.

– И то верно.

Его подняли с бетона, заволокли внутрь, привычно морщась, и бросили на первый попавшийся свободный стол. Там их было три, из них чьим-то телом, укутанным с головой простынёй, занят только один.

– Накрыть бы… – сказал Олежек.

– В жопу. Он нам не заплатил за такой сервис.

– Возражений не имею.

Дверь громко бухнула за ними, скрежетнул ключ в замке, и Мякиш остался в царстве мёртвых. Равноправным, надо сказать, подданным. И в этот момент к нему вернулись силы: по крайней мере, сесть, неловко поворочавшись на столе и опустить ноги получилось. Холода он не чувствовал, запястье больше не болело, так, саднило слегка. Вонь… Ну так, возможно, чем-то и пахло, но чувства словно притупились, между ним и миром возникла некая перегородка.

Ещё бы выйти отсюда.

Антон сполз на пол, постоял, прислушиваясь к себе и равновесию окружающего подвала. Ничего не качалось, можно смело идти – только вот дверь закрыта. Он подошёл к ней, потолкал безнадёжно: взяться-то не за что, ручки изнутри не предусмотрено. Клиентам она обычно ни к чему. Потом встал, как забытый постовой, прикинув, чтобы не снесло, когда – и если – дверь всё же откроют. И стоял так долгие часы, бездумно и ровно, покрываясь почти незаметной изморозью. Ему это не мешало.

– Аккуратнее же, аккуратнее, черти! – раздалось через неопределённое время за железом преграды. – Это племянница префекта, поимейте уважение.

Замок ржаво щёлкнул, потом появился Боня, сжимая ручки носилок. Мякиш стоял за дверью так, чтобы его не заметили входящие: удалось. Санитар и не оглядывался. Тело на носилках было накрыто измазанной полосами крови простынёй, видимо, из хирургии. Операция, понимаете, прошла удачно, но потом…

Олежек, посапывая, держал вторую пару ручек, а за ним степенно вышагивала незнакомая медсестра, постарше дежурной по химиотерапии, голосистая, властная. Все трое не обратили ни малейшего внимания, что в приоткрытую дверь вышмыгнул постоялец. Мякиш не стал медлить, использовал свой шанс на всю катушку. Поднялся по лестнице, удивляясь тишине, зашёл на родной этаж и добрёл до ординаторской. Дежурной за столом не было. Телевизор из его палаты вещал еле слышно, соседи, наверное, пребывали в равнодушном оцепенении.

Мякиш зашёл в ординаторскую: никого. Вот и славно, меньше удивления и расспросов.

Открыл шкаф и выдернул с плечиков одну из двух курток, показавшуюся ему больше размером. Продел руки в рукава: здоровенная, но не до примерки. Потом так же спокойно вытащил зимние ботинки – видимо, дежурного врача, ну что ж, за всё нужно платить – из-под стола, обулся.

И ушёл, так никем и не замеченный. Не хватало шапки, но её с успехом заменил капюшон «аляски», по крайней мере, поднимающиеся по лестнице санитары его не узнали, равнодушно посторонившись от спешащего вниз человека.

На улице стояла зима. Самая настоящая, без нынешних поблажек на «всемирное потепление» и прочую чепуху. Мороз градусов десять, лёгкий снежок. Ботинки Мякишу были великоваты, пришлось остановиться и туже затянуть шнурки.

Непонятно только одно, а сколько, собственно, времени? Не то, чтобы это сильно его волновало, но робкое любопытство пробежало стороной как бродячая собака, остановилось на мгновение, задрав нос и принюхиваясь. Сумерки. Или утренние, или вечерние, или просто такая погода, что весь день пасмурно и темно.

В кармане куртки – спасибо, доктор, хоть ты и равнодушная гнида! – нашёлся кошелёк с пачкой банковских карточек (Мякиш их немедленно выкинул в сугроб вместе с портмоне) и некоторым количеством бумажных денег. Вот это пригодится.

– Остановка… Где-то здесь рядом – остановка.

Район был ему смутно знаком, на уровне «центр там, река за спиной, все дороги куда-нибудь ведут». Это, несомненно, Руздаль, но опять непонятная его версия. Ни юношеская и ни взрослая. Третья.

Остановка и правда обнаружилась примерно там, где он её искал. Метрах в пятидесяти. Сунув бумажку в пять вакционов водителю, скривившемуся от вони, шедшей от Мякиша, он дождался сдачи: ничего, ничего, потерпишь! Ссыпал горсть монеток в карман «аляски» и поехал, поглядывая в замёрзшее окно с пятачком чистого стекла – кто-то недавно согрел дыханием – на заснеженный город. Тянулись ряды пятиэтажек, показался и проплыл мимо памятник кому-то важному, с задранной вертикально рукой. Руздаль был и узнаваем, и нет, словно пришлось вернуться на родину лет после двадцати отлучки.

– Вагоноремонтный! – буркнул в микрофон водитель. – Вонючий, тебе не пора?

– Не пора, – откликнулся Антон. – А будешь хамить – жалобу накатаю.

Вышел он через три остановки, постоял, ориентируясь между утопающими в снежном мареве рядами домов, и побрёл, оставляя на снегу неровную цепочку шагов. Одну из сотен подобных, шедших во всех направлениях. Он даже обернулся, зачем-то стараясь рассмотреть именно свой путь: ну да, вот они, слишком большого размера, будто ребёнок, шаля, напялил отцовские ботинки и попытался убежать куда-то.

Дочка открыла дверь, даже не спрашивая, кто. Они смотрели друг на друга через порог, Мякиш внимательно, но равнодушно, а Виола – испуганно, вглядываясь под надвинутый капюшон и поводя носом. Она была мучительно похожа на Машу, если бы та дожила до такого возраста: крепкая, с короткими ногами, практичным взглядом и выжженным в желтизну ёжиком белых волос. Антон сказал:

– Привет! А я вот из диспансера сбежал. – И отбросил капюшон, сверкая лысиной.

Дочь отшатнулась, толкнула дверь, закрывая, и уже оттуда, в узкую щель, крикнула:

– Какой – сбежал?! Мне звонили! Ты мёртвый, папа! И… Ты воняешь покойником!

Мякиш пожал плечами. Дверь захлопнулась окончательно, ключ изнутри повернули раз, потом, словно отсекая любые попытки продолжения, второй. Сухо прогремел засов.

Он повернулся и пошёл обратно к лифту, шаркая ногами.

2

Антон уходил всё дальше от дома дочери и понимал, что не вернётся. Некуда ему возвращаться. А своего дома в этом варианте Руздаля у него и не было никогда, это он знал точно. Да даже и если бы… Его гнало вперёд чувство, что он опаздывает. Почти опоздал. И тогда судьба станет ещё страшнее, хотя, казалось бы, куда уж хуже.

Теперь мир вокруг перестал быть забавной галлюцинацией, он перешёл в разряд тяжёлого бреда. Самое удивительное, что Мякиш понимал: не дожил он в своём нормальном бытии до больной старости, вот это сейчас – вообще не его, а он сам – просто версия, логичное продолжение настоящего, конструкт.

– Жи-мо-лость, – по слогу на каждый шаг бормотал он. Это оттуда же, из детских привычек: очень уж не любил он маршевые песни, но признавал – под нечто размеренное идти-то легче, в армии не дураки сидят. Он не любил марши, не любил ходить строем; призрачные свобода и одиночество когда-то казались важнее общества себе подобных.

– Жив, молодость! – отвечал скрип снега на его бормотание. – Жир и гордость. Жим, мерзость.

Звуки немного менялись, но ведь и в скрипе можно услышать музыку.

Город узнавался и нет: знакомые, как думал Мякиш, улицы заканчивались вовсе неожиданными перекрёстками, вместо скверов – вот здесь, точно здесь! – вдруг торчали дома или вовсе уж безликие ограды с заводского вида корпусами за ними, проходными, нечитаемыми из-за снега вывесками. И вот опять: изученная хождением когда-то туда и обратно привокзальная улочка внезапно упиралась в мост через реку, которых здесь и быть-то не могло.

– Жив, молодость, – хмуро повторил Мякиш вслед за снегом. Ни того, ни другого не ощущалось совершенно. Идти стало тяжело не только из-за завалившей дороги вязкой белой пакости, но и по причине самочувствия. Опять разболелось запястье: он задрал рукав куртки, мельком глянул на него и снова спрятал от себя – так себе зрелище. Потом начало тянуть живот, зашевелилась та самая забрюшинная опухоль, ласково обнимающая вену глубоко внутри, из-за которой он и попал в диспансер. Ноги устали от чужих ботинок, спина – держаться более-менее прямо.

Он весь уже устал, но альтернативой оставалось только лечь в снег. К вечеру заметёт наглухо, если выбрать место удобнее, найдут не раньше весны.

– Посёлок Насыпной. На-сып-ной. Тё-тя Мар-та.

Снег скрипел что-то в ответ, ветер бил в лицо и норовил забраться под капюшон, задувая холодом, неприятно морозя лысую голову острыми иголками.

Мякиш вдруг испугался, что не знает адреса тёти. И совершенно не представляет, как она выглядит. Впрочем, посёлок… Не столица, не губернского значения Руздаль – посёлок. Ну, тысяча населения, две. Чепуха. Добраться бы до него, а там спросит. Язык до Киева доведёт, но туда ему даром не надо.

Улица – он задрал голову, чтобы прочитать табличку – «Казней египетских» упиралась в большую площадку, сплошь заставленную машинами. Здесь хватало и легковушек на любой вкус, и грузовичков, даже тёрлась пара автобусов с табличками под лобовыми стёклами «Дети» и «В гараж». На другом конце площадки шла высокая ограда из стальных листов, посередине которой красовалась ровная арка с надписью сверху полукругом.

– Снежная ярмарка Руздаля, – прочитал он уже ставшую привычной латиницу, выписанную славянской вязью. – Вход 1 вакцион.

Поскольку нужна была информация, в какой хотя бы стороне этот самый посёлок, можно начать и с ярмарки. Чем чёрт не шутит: ещё и машину туда найдёт. По опыту, ярмарка притягивала массу людей изо всех окрестностей. Сомнительных, конечно, но и нормальных должно хватать. Вход платный? Так и это не новость.

Хитроглазый паренёк на входе взял пару монет и махнул рукой, отстраняясь от густого духа мертвечины: проходи, мол, дядя. Мякиш устало миновал арку и остановился. Вот здесь, в отличие от пустоватых улиц города, было людно. Из спрятанных на столбах скворечников динамиков разлетающимися заклёпками била по ушам музыка: нечто невнятно-современное, с вытянутыми автотюнсом до похмельного мяуканья одинаковыми голосами, по которым не угадать – мальчик или девочка. Да и Бог с ним, с гендером, хотя бы на каком это языке?

Антон хотел плюнуть, но не смог. Рот пересох, распухший язык с трудом ворочался внутри, задевая неприятно гладкие зубы.

– Надо бы спрашивать поскорее, а то потом и не смогу, – сказал он сам себе и попёрся дальше. Слова унесла музыка, раздёргал на буквы ветер и окончательно прибил к земле снег.

В стоящие плотным строем павильоны, магазины и просто ларьки-переростки заходили немногие, в основном, всё движение происходило прямо на улице. И ведь знакомо всё: привычные ещё по юности торговцы джинсами со стопками штанов и непременной картоночкой под ноги, и разносчики горячего чая с термосами-переростками за спиной, и суетливая женщина восточной наружности и – стало быть – неопределённого возраста, время от времени выкрикивающая как заклинание в толпу:

– Булочки, пожалуйста!

Два обычных слова её акцент превращал в вызов пустынного ифрита из родных мест, который когда-нибудь да ответит, придёт и выжжет напалмом этот чужой холодный город.

– Конфеты, сигареты, паке-е-еты для мусорного ведра, – на одной ноте мычала другая женщина уставшей до смерти бурёнкой, которую и на мясокомбинат уже никак, но и жить особо незачем.

Мякишу почему-то стало ужасно жалко их обеих. Он тормознул продавщицу булочек и купил пару пирожков, уже холодных, жёстких, с неведомой начинкой. С трудом прожевал, глотая кусками, поискал, чем бы запить, потом наклонился и подхватил горсть снега, сунул его в рот.

– Замена масла! Свечи парафин! Рояльные струны! – поразил его неожиданным богатством ассортимента пожилой мужик в засаленном тулупчике. – Куплю! Продам!

И куда, позвольте спросить, делись мегамоллы с брендовыми вещами и ухоженными как пекинесы продавщицами?! Где «Лошаны» и «Выкусьбурги», ставшие привычной частью пейзажа? Откуда вообще выпали в эту «снежную ярмарку» посконно-домотканые девяностые?

Ответов не было. Воняло дымом из мангалов, стоявших тут же, несвежим мясом и специями. Носатые шашлычники гортанно переговаривались друг с другом, обсуждая неведомое остальным.

Антон шёл дальше, уворачиваясь от продавцов сигарет с развёрнутыми крыльями переносных стеллажей, от бабушек с веерами паршивых дешёвых носков, от идущих, бегущих, плюющих, пьющих на морозе из пластиковых стаканчиков и сморкающихся по родной привычке: зажав одну ноздрю и выдувая из оставшейся содержимое мозга.

А идти было всё тяжелее. Он заметил, что начал подволакивать левую ногу, еле заметно, но всё-таки. Она словно онемела, боли не чувствовалось, но наступать всё сложнее.

Попалось несколько прилавков, с которых – стоя в небольших, но очередях! – люди сметали и начинали есть сразу, не отходя и на шаг, нечто, похожее на мороженое. Криво написанные от руки ценники гласили: «Вкусный снег», «Вкусный лёд». Разницы между товарами сам Мякиш не заметил. Разве что счастливые приобретатели льда хрустели им, словно леденцами, подпрыгивая от неведомого восторга, а поедатели снега были более вдумчивы и степенны.

– Купи часы, дядя! Шикарные часы, «Командирские»!

– Заупокойные мессы, реквием на заказ от лучших диджеев!

– Свежие яйца! У меня только самые свежие яйца!

– От поноса и для потенции! Чай «Танцующий дятел» – создай свою атмосферу.

– Куплю! Продам!

Антон понял, что если не присядет хотя бы минут на пять и не отдохнёт, то упадёт от усталости. Голова трещала от вони мангалов, криков и музыки. Он устал от людей в таком количестве и с таким качеством, что предоставила ему ярмарка.

«Предсказание будущего на любой срок. Целительница Мисомахерия. Пятнадцать вакционов». Ниже, совсем уж крошечными печатными буквами, «Одобрено ротным Большого Номинала по Черехайскому околотку».

Палатка впечатления не производила, очереди к ней не было, но Мякиш потопал именно туда. Пятнашка – не деньги, а предсказания, как ему показалось, вещь обстоятельная и небыстрая. По крайней мере, посидеть точно можно, а то нога скоро отнимется, подлая.

– Жив! Молодость! – сообщил он себе и нырнул под тяжелый занавес, прикрывавший вход к гадалке. Внутри оказалось куда теплее, чем на улице, снега и ветра не было, а возле стола, с одной стороны которого восседала сущая ведьма – бесформенно-толстая, с клочьями чёрных волос, крючковатым носом и пронзительным взглядом – о! там был стул. На него-то Мякиш и уселся первым делом. Стоящие на столе свечи разной длины отражались в полированном символе Большого Номинала – здоровенной букве Р с перечёркнутой двумя поперечными перекладинами ножкой, висящем на шее владелицы. При любом движении владелицы он задевал о крупное монисто из рядов золотых кругляшков и нежно позвякивал.

– Деньги давай, шустрый! – прогундосила одобренная Мисомахерия. – Сперва деньги, потом будущее. У меня такие правила.

На столе перед ней поблёскивал непременный стеклянный шар, лежали пара колод непривычно большого размера, сложенный веер и нечто меховое, с равными шансами оказаться зимней шапкой или спящим котом средних размеров.

– При капитализме у всех такие правила, – заметил Антон, протягивая три пятёрки из денег дежурного врача. Купюры исчезли со стола с совершенно волшебной скоростью, в этом вопросе гадалка оказалась на высоте. – Мне бы даже не будущее…

Но договорить ему не дали. Целительница вскочила, звеня украшениями, оттолкнула задом массивное кресло, чтобы не мешало, упёрлась кулаками в бока и утробно забасила:

– Да какое у тебя будущее, мертвечина?! Припёрся тут повонять, падаль ходячая! Ну-ка сгинь, изыди, говорю, не рассиживайся!

Мякиш настолько устал, что трубная речь не произвела на него должного результата. Да никакого не произвела: он не вскочил, не извинился и не унёсся за порог палатки. Сидел себе и сидел, вытянув онемевшую ногу, даже капюшон с головы откинул – жарко здесь.

– Раз заплатил – побуду пока тут, – ровно заметил он. – Кстати, а Мисомахерия – это что? Я в греческом не силён.

– Заплатил?.. – вдруг задумалась гадалка. Потом махнула рукой и села на место. Даже улыбнулась, хоть и кривовато. – Ну, вообще-то, да. Побудь. Мисомахерия – это полужопица, меня мама так называла в детстве. Ласково. А ты вообще зачем припёрся?

– Отдохнуть.

– Ага… Ну это да, это я про таких, как ты, слышала. Неупокоенный называется. Только ты смотри, тебе срок маленький дан, потом развалишься – и всё.

– А я долгих планов и не строю, – ответил Мякиш. – Мне бы дорогу узнать. И постараться дойти в Насыпной.

– Дорогу куда? Не-а, тут я тебе не помощница, не справочное бюро. Был бы живой – нагадала, у меня хорошо получается, а там и сам бы понял, что к чему. А так – нет.

Мисомахерия заглянула в стеклянный шар, пожевала губами и притихла. Потом подняла взгляд на клиента.

– Темно там. Черным-черно. И… Ровно стучит что-то. Тах-тах. Тах-тах. Странное.

– Может, тик-так? Ну, как часы? – вдруг заинтересовался Антон. Пора было идти, конечно, пустое дело здесь сидеть, но ещё минутку. Минуточку…

– Может, и как часы, – равнодушно ответила гадалка. – Но непохоже. Иди, мертвяк, а? Иди. После тебя проветривать замучаешься.

– А я и не чувствую, что пахну.

– Ты-то?! Да ты сейчас ни хрена не почувствуешь. Тебя нет уже, считай.

Мякиш понял, что пора идти. Поднялся неловко, приволакивая ногу – что отдыхал, что нет, никакой разницы.

– Ты хоть посоветуй, у кого спросить дорогу?

– Хе! А впрочем, заплатил же… Гумуса найди. Он тут старший над карманниками и нищими, они все под ним. Может, присоветует что.

– А ты тоже ему платишь? – зачем-то спросил он. Какая разница, что за дурацкое любопытство? Из-за края смотрит, а туда же.

– Не-а, у меня крыша «красная». Напрямую ротному околотка отчисляю. Иди уже, иди!

Снаружи чуть-чуть потеплело, зато снег усилился. Хлопал по лицу мокрой колючей ладонью, будто отгонял: нечего здесь, нечего! Живым места мало. От такого и капюшон не спасал. Антон побрёл, выглядывая нищих: как выглядят карманники, он понятия не имел, пока карман не порежут, о них никто и не задумывается.

Люди вокруг не обращали на него внимания. Они вообще были сами по себе, каждый, даже разговор со спутниками – редкость. Только телефоны у каждого, в которые они по-черепашьи вытянув и выгнув вниз шеи, вкусный лёд и вкусный снег, и суета, суета…

– Здорово, – кинув для начала монетку в шляпу, сказал Мякиш сидящему на стопке картонок обрубку, мужичку без ног: отстёгнутые протезы стояли рядом, словно ноги невидимки – по бедро можно рассмотреть, а выше уже никак.

– Гы! – пьяно откликнулся тот. – Вот уж точно, здоровее видали! Выкопался, братец?

– Нет, зарыть не успели, – ответил Антон чистую правду.

– Тоже вариант… Чё надыть-то?

– С Гумусом бы перетереть.

– Ишь оно как. Прямо вот позарез?

– В натуре.

Мякиш заметил за собой, что стремительно дичает в этой обстановке. Речь укатилась в забытую, казалось бы, молодость. Скоро начнёт с лёгкостью жонглировать понятиями «конкретные пацаны», «реальные проблемы» и «хороший понт дороже денег».

А потом развалится, как и предсказала целительница Полужопица.

– Н-ну, раз в натуре… А он не на ярмарке, ему здесь скучно сидеть. Быки присматривают, мы работаем, лавэ само в карманы течёт. Он на вокзале в основном, там ищи.

– Я тут запутался что-то, где теперь вокзал?

– А, я слыхал, мертвяков так кроет, могут вокруг одного дома ходить, пока ноги не отвалятся. Потеря ориентации называется. В пространстве, гы! О сексе им думать поздновато. От арки через площадку направо, наискосок, там будет улочка Туннельного синдрома, по ней до Обнуления первых полётов – ну, это площадь, там ещё памятник ракете торчит залупой. И вокзал увидишь, он характерный. С башенками.

– Спасибо.

– Иди, иди. У тебя времени мало перед каждым калекой расшаркиваться.

Башенки и правда виднелись издалека, не ошибёшься. Мякиш обошёл площадь по периметру, медленно, но не останавливаясь. У входа на вокзал вместо привычной чистоты и рамок металлоискателя лежала куча мусора, валялись перевёрнутые урны и лениво лежало с десяток собак, стараясь держаться ближе к тёплым люкам канализации.

А ведь он их узнал! Угольно-чёрные угловатые тела стражей интерната зашевелились, как-то очень уж синхронно поднялись на лапы, создавая полукруг, нацеленный именно на него. И не прорваться ко входу – ни пистолета сейчас, ни сил бегать от своры.

Антон вдруг вспомнил: ещё один кусочек прилетел в дырявый паззл памяти, занял своё место, вцепившись выступами в соседние пазы. Он тогда шёл домой, домой… И вечно пьяный сосед, в этот вечер уже совершенно невменяемый, выгуливал своего боксёра. Красивая собака, умная, даже дрессированная, только вот хозяин – мудак.

– Фас, Рыжий, фас!

Коричневая молния метнулась к Мякишу, застыла у ноги, вытянув вперёд и вверх морду, будто удивлённая приказом. Запах его собаке был знаком, но – команда!

– Фёдор, это ж я! Убери собаку!

Пьяный глупо улыбнулся, глядя куда-то в сторону, между питомцем и ближайшим столбом. Потом покачнулся и, словно в сомнении, пробормотал:

– Тошка? Ну… Фу!

Рыжий отошёл на пару шагов, уже неторопливо, но держа Антона в поле зрения.

– Фас, фас! – снова замкнуло этиловыми парами то немногое, что оставалось у Федьки от мозга, поломало шестерёнки и замкнуло контакты. Собака снова подскочила к Мякишу. – Фа-а-ас, куси! Фу! Фас! Враг, куси! Фу!

Боксёр посмотрел Антону в глаза, взгляд был разумным и словно говорил: прости, чувак, но… сам понимаешь. И аккуратно прокусил ногу – дома там обнаружились две дырочки с одной стороны лодыжки, и две с другой. Почти без крови.

Зато теперь, после этого воспоминания, что-то случилось со стаей, хотя он не сказал им ни слова, не сделал ни единого движения: они очень тихо разошлись, теряя строй, потеряли к нему всякий интерес.

Тик-так. Мякиш побрёл ко входу, прямо через разорванную цепочку чёрных собак. Не боясь, не думая, не злясь – просто выкинув их из лысой головы. Вероятно, навсегда.

Внутри вокзал оказался приветливее, чем могло представиться снаружи. Чисто, светло, ни мусора, ни собак. Группки отъезжающих – с чемоданами, и встречающих: эти, конечно, без оных. Постовой полиционер с лицом человека, давно и в мучениях умершего от скуки, многочисленные окошки киосков: газеты, кроссворды, презервативы, атласы, книги в цветастых обложках – с розами и роковыми красавцами для дам, с оскаленными мордами пришельцев, бластерами и сиськами – for men only.

И ни одного нищего. Теперь-то у кого спрашивать?

Удивительно, но ни у кого: от прилавка с броской вывеской «Сувениры» и рябящей россыпью магнитиков с видами Руздаля, не торопясь отлепилась невысокая фигура и, вразвалку, подошла к Антону.

– Вот уж не ожидал! – на самом деле удивлённо сказал Принц. Он стал старше, немного выше, глаза теперь оказались чуть навыкате. В целом он перестал напоминать попавшего в липкую вечность смолы комара, каким был в интернате. Во взгляде царили сытость и некая барственность, свойственная в наших краях средней руки начальникам чего-нибудь. Форму надеть – и вполне мог рулить этим вот вокзалом, например. А то и целым управлением дороги.

– И я… Рад видеть, Алексей. Тут присесть есть где, а то…

– Умер? И поэтому устал? Пойдём, посидим, я тебе вроде как должен.

– За что? Брось ты!

– За стену, Антон, за стену. Я её всё-таки пересёк. Поэтому…

Он уже тянул Мякиша за рукав, ведя куда-то к лестнице вниз, дороге под землёй к дальним путям поездов. Свернул направо, ещё раз направо, потом потащил к узким служебным ступенькам, мимо указателей «Камеры хранения» и «Выход в город», со стрелками, направленными против их направления движения.

– Слушай, Принц, мне бы Гумуса увидеть. Знаешь такого? Разговор есть, а мне срочно…

– Потом! – на ходу отвечал Алексей. – Потом-потом-потом!

Лесенка кончилась смутно знакомой площадкой с дверью, над которой угадывалась – хотя буквы и осыпались наполовину – надпись «Храм Истины». Надо же! Тот самый?

Алексей решительно открыл скрипнувшую дверь, пропустил качающегося от усталости Мякиша вперёд и зашёл сам.

– Вон кресло, садись! – кивнул он изрядно загаженное, с порванной местами обивкой, но то самое сидение, с которого их когда-то приветствовал Харин. Зал Храма претерпел массу изменений, и почти все они были не к лучшему: стены заросли пластами грязи, свет теперь шёл не от потолка, его источником служила одинокая лампочка без абажура на длинном чёрном шнуре, пол был покрыт мусором, чёрными пятнами кострищ, кое-где видимый ещё мрамор раскололся и потемнел. Единственным – но, признаться, сомнительным – плюсом оказалась статуя, как близнец похожая на одну из тех, с края фонтана интерната. Она возвышалась теперь на низком постаменте у дальней от входа стены, удивительно чистая для царящего вокруг антуража.

– Увязался, – непонятно прокомментировал изваяние Принц. – Пришлось взять с собой.

Антон блаженно вдыхал и выдыхал, стараясь взять от минут отдыха как можно больше. Должно было шумно биться сердце, подкатывая приливами к горлу, но в груди стояла тишина.

– Короче, – оглядевшись по сторонам, Алексей выудил из кучи мусора металлический ящик из-под бутылок и сел на него. – Времени мало, чем помочь?

– Как в Насыпной попасть? – словно вниз головой в воду ухнул Мякиш. Вопрос был важным. Даже и подумать страшно, насколько важным являлся ответ.

– Всего-то? – улыбнулся Принц. Гримаска получилась живая, в отличие от вечно застывшей маски равнодушия там, в интернате, но какая-то неприятная. – Внизу поезда ходят, любой довезёт. Я тебе покажу, куда идти.

– А я, похоже, и сам понял. Бывал тут.

– Ну тем более. Пойдём?

Мякиш удивился немного.

– Хотя бы расскажи, как ты тут, чего к чему…

– Оно тебе надо? Дошёл, прижился. Мне нормально. Рассчитываю на долгую успешную карьеру. Народец, конечно, дрянь в подчинённых, но он везде такой. Ты же Гумуса хотел найти? Ну вот это я и есть, здешнее погоняло. Сиречь плодородная для всяких махинаций почва.

– Лёшка… Ты опять застрял, да? Но уже здесь?

Принц недобро оскалился и почти выкрикнул:

– Не путай, не надо! Там я по принуждению сидел, а здесь… Здесь – мой выбор!

– Ладно, ладно, не шуми. А статуя чья всё-таки?

– Эта, что ли? – обернувшись на постамент, словно только заметил, уточнил Алексей. – Не признал? Это же Неспаситель. Мы тут ему все и поклоняемся.

Невзрачный мужичок в перекинутой через плечо тоге и с мешочком в опущенной руке вдруг показался Антону удивительно мерзким. Но – не его дело, уже не его.

Мякиш встал, подошёл к вскочившему с ящика Принцу и подал ему руку на прощание. Говорить было не о чем, а время торопило. Оно уже кончилось, на самом-то деле, он сейчас играет в прятки со смертью, хотя она его догнала и отметила в своих списках.

– Прощай, Алексей. Захочешь – и отсюда уйдёшь.

Двери, лестница, поворот, площадка, поворот, выход на перрон. Поезд уже ждал, старинный, с двуцветными, угловатыми, окрашенными в жёлтый верх и зелёный низ по довоенной моде вагонами.

– Посёлок Насыпной. На-сып-ной. Всё верно же: жив, молодость.

И он вошёл в пустой вагон, не оглядываясь.

3

За окном напротив медленно проплыли надписи со стрелками: «ИНТЕРНАТ» и «пос. НАСЫПНОЙ». Судя по указателю, Мякиша везли в нужную сторону. Потом поезд набрал ход, в тёмном туннеле только вспыхивали размазанными звёздами яркие огни и тут же пропадали в брошенной неизвестности.

Антон огляделся. Бог весть, какие были почти сто лет назад – а по внешнему виду вагона меньше и не дашь – вагоны метро, но здесь, внутри, всё было сделано на совесть. Низкие кожаные диванчики, лакированное дерево, длинные металлические поручни для стоящих пассажиров вверху: только подними руку. Длинные плафоны на потолке светили ровным желтоватым светом, уютным, почти вытравленным нынче отовсюду засилием слепящих светодиодов.

И пустота. Ни одного человека больше, ни бумажки под ногами, очень чисто и очень тихо. Даже неизменных схем из разноцветных пауков линий нет, даже рекламы – обычно обильной и никому не нужной.

– Мы едем, едем, едем в далёкие края… Какие-то соседи, весёлые друзья, – сообщил ближайшему диванчику Мякиш и побрёл к нему, чтобы сесть. Вагон слегка раскачивало, вспышки света за окнами стали чаще, но короче; поезд разогнался.

– Красота, красота, мы везём с собой кота…

Антон вспомнил почему-то – то ли удобное сидение располагало, то ли дурацкий, всплывший в памяти стишок – как они с бабушкой завели очередного кота. Давным-давно, сперва перед этим долго ходили вместе с ней по «Птичьему рынку», выбирали, а потом целый год с интересом наблюдали за ростом и становлением рыже-белого красавца. Как же его звали? Имя крутилось где-то в голове, крутилось, но ускользало.

А затем он пропал.

Или собакам попался некстати, или недобрым людям – на шапку или ещё для какого употребления.

– Мишка? Гришка? Борька? А, ч-чёрт, и не вспомнить теперь.

Вагон нёсся через темноту туннеля, как пуля – ею выстрелили, но выход из ствола был почти недостижим, оставалось лететь и лететь.

Траур по ушедшему неизвестно куда зверю длился долго, больше года.

Сперва была надежда на возвращение, потом просто печаль, тяжёлая как старое одеяло, затем светлая грусть. И вот начал просачиваться новый претендент на место в душах. Для начала он начал заглядывать на участок, идти по краю, вдоль забора, готовый исчезнуть по первому требованию. Потом освоился, занял место на старой кровати возле времянки. Идёт бабушка по саду – сидит. А сам-то взрослый уже, серый в полоску, дворовой породы. Ухо драное, рожа как у соседа с бодуна, того самого, с боксёром без привязи.

Сперва бабушка внимания на него не обращала: кот и кот. Вероятно, соседский чей-то. Он уходил куда-то, но неизменно возвращался. Потом дрогнуло её сердце, вынесла еды: дождался, пока все отойдут на безопасное расстояние, и всё сожрал. Потом ещё и ещё раз.

Освоился, так во дворе и жил, где-то за домом.

Однако, коты – животные хитрые, это кто угодно подтвердит. Если собаки звери общественные, все из чувства на морде написаны крупным шрифтом, то мурлыки самоуглублены и хитрожопы. Место лёжки методично перемещалось: от времянки к углу дома, оттуда всё ближе к крыльцу. Миску бабушка, вздыхая, время от времени переносила на новое место.

Наконец настал день торжественного входа Красной Армии в отвоёванный город. В смысле, через веранду на кухню. Освоился. Стал своим.

– Надо бы, Тошка, имя ему придумать, раз уж теперь наш котей, – однажды (вскоре взятия дома усатой силой противника) сказала бабушка.

Резонно. Но обычные шарики-бобики и прочие васьки к выражению лица матёрого охотника не подходили. Здесь требовалось что-то солидное, надо бы даже сказать, с отчеством. Жаль, имя родителя известно не было, а паспортизация ещё не шагнула в те времена далеко.

На помощь… Ха! Да, сейчас бы пришёл интернет, а тогда было сплошное телевидение. Чёрно-белый «Рекорд» с переключением программ плоскогубцами – это не шутка: сделанный из дерьмового пластика переключатель обычно быстро ломался, а крутить металлический штырь голыми руками… Так себе развлечение. Вот именно телевизор тогда и помог: было время расцвета сериалов. Рабыня из аула плавно перетекала в санта-барбару мексиканского разлива и обратно, богатые плакали, бедные впадали в кому и выходили из неё уже братьями-близнецами, если не повезло стать сёстрами.

– Предлагаю назвать его Хуан-Мануэль, – предложил Мякиш.

А что? И звучно, и – как минимум – нестандартно. На том и сошлись.

Бабушка была человеком простым, хотя и образованным. Не коснулись её в полной мере падение морали и нравственности, оставили девственность мозга в некоторых вопросах, не чета она подставной Десиме Павловне со вселенской мудростью в глазах. Поэтому, возвращаясь на следующий день после универа, Антон ещё за пару домов услышал призывное «кис-кис-кис» и задорное бабушкино: «Хуяша! Хуяша! Иди жрать, поганец, гадина-кошечка!»

Соседи вдумчиво поглядывали из окошек: частный сектор же, деревня-деревней. И слышно всё за километр. А бабушка долго не могла понять, почему внук так адски ржал. Но потом всё-таки осознала, не без помощи самого Антона, и решила придумать другое уменьшительно-ласкательное. О Хуан-Мануэль язык сломаешь, потому и сошлись на Хоне.

Сам Хоня к вопросам лингвистики был равнодушен, лишь бы кормили. А звать и вовсе не обязательно, тем более столь вычурно. Надо будет – придёт.

Мякиша словно толкнули. Он открыл глаза и понял, что дремал, убаюканный скоростью и тишиной. Живой, мёртвый – какая разница. Просто уставший. Зато нога больше не болела, по правде говоря, он её вообще почти не чувствовал.

В вагоне он был теперь не один, хотя мог поклясться, что остановку, открывание и закрывание дверей, и прочую такую суету никак бы не пропустил. В углу, прямо на покрытом заклёпками железном полу, сидела по-турецки – на выгнутых под себя ногах – девчушка лет десяти. Потрёпанная синяя куртка с прорехами. Дешёвые сапожки не по размеру. Ужасно грязная шапочка-колпак, некогда красно-белая, новогодняя, а сейчас засаленная до полной невозможности. Чуть в стороне лежал расстёгнутый рюкзачок, а перед девочкой лежала груда игрушек, которые она, выпростав из рукавов куртки худые, совершенно птичьи, лапки, быстро расставляла по одним ей ведомым правилам.

За ту минуту, что Антон смотрел на неё, пытаясь понять, реальность это или очередной морок, на полу вырос вполне достоверный, хотя и очень маленький, макет центра Руздаля – того самого, что остался за рекой. Вот конная статуя на площади: фигурка всадника на круглом клочке ткани, вот высотка в виде карандаша: картонная, с покрашенными в контрастные цвета гранями, а вот, поодаль, и круглая коробка театра. Мякиш даже рассмотрел вход. Очень похоже.

– Эй, – сказал он негромко. – Привет!

Девочка подняла на него взгляд. Странное лицо. Даже не само лицо: оно-то обычное, худющее только от недоедания, из-под шапки видно маленькую синюю татуировку на левом виске, а глаза – немного раскосые, выдающие оставшихся где-то в прошлом азиатских предков, но очень светлые, почти прозрачные. Левый глаз нормальный, а во втором – два зрачка, отчего казалось, что девчушка тщательно высматривает что-то внизу, но при этом смотрит на тебя этим же глазом.

– Привет, – тихо откликнулась она. – Не помешаю? Я здесь играю обычно. Никого нет, тишина, от Руздаля до Пустошей хорошо.

– Да нет, – растерялся Антон. Он вдруг понял, что уже несколько дней… ну да, начиная с интерната, детей вообще не видел. В смысле, насколько маленьких, подростки его отряда не в счёт, даже на ярмарке недавно, кажется, все довольно взрослые попадались. – Играй на здоровье. А почему до Пустошей, метро же до Насыпного? И указатель, и вообще…

– До Насыпного? – в свою очередь удивилась девочка, даже руки, непрерывно строящие маленький город, застыли в воздухе. – Туда только пешком от станции. Дальше Пустошей ничего не едет. Да сам увидишь. А как тебя зовут, дед?

Дожили. Дед. Впрочем, Мякиш вспомнил отражение в зеркале и незаметно вздохнул: а как ещё назвать эту налитую нездоровой полнотой тушку, с лысым черепом и безволосым, но совсем недетским лицом? Да и Виоле на вид за тридцать… Как есть дед, нечего здесь сомневаться.

– Антон Сергеевич меня зовут, – немного сердито ответил он. – Хотя… Зови по фамилии, так проще. Да и я привык. Мякиш.

– А я – Филя, – сказала девочка.

– И где твой Степашка? – не смог удержаться Антон, но она не улыбнулась. Вероятно, ничего не поняла, только еле заметно пожала плечами. – Ладно, это шучу я так, шучу…

Город под её руками тем временем стал неотличим от того, что видел с холма Мякиш, по которому гулял с Толиком и Геннадием, Леркой и Машей. Если присмотреться, там всё-всё было таким же. Даже страшно как-то. Полукруг реки Филя изобразила из мотка голубых лент, гранитную набережную здорово имитировали камушки, горсть которых она достала из рюкзака. Финальным аккордом стал игрушечный кораблик, водружённый на волны. На ржавом борту даже отсюда, с дивана, легко читалась надпись «Скорлупа», а фигурка Харина на борту добавляла убедительности.

– Красиво, Мякиш? – остановившись, как выполнивший свою задачу механизм, прямо-таки замерев на долгие несколько секунд, спросила Филя.

– Главное, похоже… Но и красиво, конечно.

Она довольно кивнула. Даже лицо её, застывшее, напряжённое с момента появления в вагоне, немного смягчилось. Теперь оно было почти нормальным для ребёнка её возраста. Почти детским.

Поезд начал тормозить. Сперва почти неощутимо, не было визга тормозных колодок, вздохов пневматики и всей этой обычной звуковой картинки, просто вспышки за окном стали реже. Вот уже можно рассмотреть проносящиеся за окном лампы, вот они уже начали проплывать мимо, всё медленнее и медленнее.

– Пустоши, – сказала Филя и начала складывать свой городок в рюкзак. Вроде бы и неторопливо, но игрушки споро исчезали в пасти мешка с лямками, пол опустел. – Пойдём, дед? Поезд дальше не идёт, а обратно тебе ведь не надо?

– Пойдём. Не надо, – эхом откликнулся Мякиш. При мысли о том, что придётся идти пешком, становилось дурно, но и других вариантов не видать. Хотя… Там посмотрим, может, и подвезёт кто. Сейчас он был согласен на телегу с лошадью, какая разница. Лишь бы не на своих двоих.

Станция оказалась заметно меньше, чем в Руздале. Никаких названий, кстати, и туннеля дальше действительно не было: край перрона заканчивался глухой стеной, к ней же подходили и рельсы. Небольшой отбойник – и всё. Тупик. Финал.

– Здесь нечего делать, – поторопила его Филя. – Пошли!

Стоя, она была почти по грудь Мякишу, который и сам-то рослым никогда не казался. Совсем малышка. Но держится уверенно, лицо опять застыло, рюкзачок за плечами, шапочка надвинута, а длинный хвост колпака – или как там он правильно называется? – свисал на плечо, придавая ей вид маленького сердитого гнома. Житель подземелий метро, не иначе.

Однако, ни в какие тёмные коридоры Филя его не повела. Потопала уверенно к уходящему от перрона вглубь станции коридору, который кончился кабинками с давно заросшими грязью стёклами, словно пара часовых сторожащими застывший эскалатор. Пахло ржавчиной, старой резиной и чем-то ещё, нежилым и грустным.

– Идти высоко, справишься? – с сомнением глянул сердитый гном на Мякиша. Тот кивнул. Ощущение острого дефицита времени нарастало, бороться с ним было уже невозможно. Только идти и идти, а кончатся силы – лечь и ползти по направлению к цели, как обычно советуют бизнес-коучи и гуру жизненных стратегий.

– Справлюсь, деточка, справлюсь, – пробормотал он. Ступени эскалатора напоминали высотой и формой зубья неведомой строительной техники.

– Пойдём тогда, дед.

Филя легко вскочила на первую ступеньку и пошла, держась за резиновую полосу поручня. Странно, но, при всей заброшенности, лампы – правда, не все – исправно освещали и станцию, оставшуюся внизу, и подъём. Хотя бы видно, куда ступаешь, в таких местах это большой плюс.

– Видишь разбитый плафон? Это середина подъёма, мне говорили! – прочирикала сверху Филя. Она опережала Мякиша на пару десятков ступенек и, конечно, могла бы подниматься гораздо быстрее. Но ждала, не отрывалась.

– Вижу, вижу… – пропыхтел он. Хорошо, что сердце давно остановилось, ещё в диспансере, сейчас бы лопнуло. А вот лёгкие – или что там вместо теперь? – исправно качали воздух. Зачем? Как это всё устроено? Бог весть. Антон старался не задумываться о своей диковинной физиологии, шёл и шёл. Ноги вот только подводили: одна, что сперва онемела, начала подкашиваться в самые неожиданные моменты, напоминая хождение на толстом, наполовину сдувшемся, шланге.

– Хорошо идём, скоро выход! – немного позже сказала Филя. – Чуток поднажать – и там.

Эскалатор кончился внезапно. Антон, глядя вниз, чтобы не оступиться, сделал шаг, приподняв согнутую в колене ногу, но топнул пустоту. Остановился, поднял голову: вестибюль, распахнутые на улицу двери, всё занесено снегом – несмотря на крышу, позёмка мела вовсю, засыпая пол длинными языками хрустящего белого напоминания: зима.

– И где пустоши? – спросил Мякиш. Девочка стояла у открытых дверей в серо-голубоватое нечто, ждала, пока он подойдёт.

– А вокруг станции всё – пустоши. Там холодно и заблудиться легко, а так ничего страшного. Точно идём?

– Точно идём. Жив, молодость…

– Что?

– Да нет, это я так, – смутился Антон и неожиданно для себя спросил. – А у тебя котёнок есть, Филя?

– Котёнок? Нет, конечно. Куда мне ещё котёнка, самой бы выжить. Возьмёшь?

Она достала из кармана розовые очки в круглой оправе. Те самые, что он унёс из интерната или точно такие же – не понять. Протянула ему на раскрытой ладони.

– Нет, деточка… Нет. Мне они уже не нужны. Я и так вижу всё таким, какое оно есть.

Она пожала плечами и стянула шапку с головы, оказавшись такой же лысой, как и сам Антон. Только брови и ресницы на месте, значит, просто её кто-то бреет наголо. Нацепила изогнутые дужки очков за уши, поправила оправу на носу, вернула дурацкий колпак на место.

Вот и поговорили.

Девчушка ещё раз поправила шапку, застегнула до верха молнию куртки, потопала разношенными сапожками. Потом замерла, задумалась, и подтянула лямки рюкзака. Бывалая барышня, чувствуется, с такой и по пустошам идти можно. Мякиш грустно улыбнулся и первым вышел в снег, сразу облепивший его со всех сторон, лезущий под капюшон, норовящий любопытно заглянуть в рукава, засыпаться в ботинки.

Вездесущий, равнодушный, холодный. Можно было идти и придумывать ему эпитеты, вместо размеренной «жи-мо-лости» произносить их вслух. Один чёрт, свист ветра заглушал любые звуки, впитывал их в себя и разбрасывал по округе.

– Вон! – крикнула Филя, подняв птичью ручку и указывая пальцем куда-то вперёд и вверх.

Антон поднял руку, ребром ладони прикрыл глаза от снега, вглядываясь: указатель. Массивная бетонная стрела, какие любили лепить лет сорок назад по делу и без, с крупными, с Филю ростом каждая, буквами. Снег завалил этот памятник архитектуры до половины, но угадывалось «Н…СЫ…ОЙ».

– Нам туда! – снова крикнула девочка, чтобы он её расслышал. Разговаривать нормальным голосом было решительно бесполезно. – Дороги нет, направление!

Как обычно, в общем-то. Две беды в Славославии, и одна забыла построить другую.

Через час он понял, что сейчас ляжет в снег и останется так, смотреть немигающими глазами в невидимое сейчас небо. И будь что будет, вряд ли мёртвый может умереть ещё раз. Останавливали только билет, который он сжимал холодными негнущимися пальцами в кармане, будто не давая ему убежать, и Филя. Спутница пёрла вперёд по снегам с размеренностью и силой шагающего экскаватора, было даже стыдно сдаться, когда она так может.

– Устал? – подошла совсем близко девочка и подняла голову, всматриваясь в Мякиша. Двойной зрачок выглядел как дульные срезы двустволки-«вертикалки», того и гляди пальнёт.

– Очень, – признался он и остановился. Снег начал немедленно заметать ботинки, набираясь горкой внизу, превращая хоть и мёртвого, но человека, в белую статую.

– Надо идти, – спокойно сказала Филя. – Обязательно надо идти, раз решил.

Она решительно потопала дальше, не оглядываясь, не проверяя – следует ли он за ней или остался замерзать. Пришлось сделать шаг, выбираясь из снежного конуса, ещё один и ещё.

И тогда она запела, затрещала, засвистела одновременно.

Было в этом нечто жуткое: так могло бы звучать сошедшее с ума радио, ручку настройки которого никто не крутит, просто у самого вариометра замкнуло контакты и сорвало башню. Дикая смесь из обрывков песен, будто нарезанных на ленточки и сунутых вперемешку под вращающийся венчик миксера, фразы на разных языках, разными голосами – от детских, вполне похожих на её, Фили, собственный, до густого мужского баса и визгливого, бензопилой, фальцета.

Там было всё, вообще всё, что Антон слышал за свою жизнь. Гимны и охающая озвучка порнофильмов, выстрелы и обращения очередных коронархов, шепоток лирических героев и натужный мат третьеразрядных боевиков, доклады о продажах и заключения врачей, свадебные тосты и надгробные речи, щёлканье и шелест радиопомех, жужжание пчёл летним днём где-нибудь над лугом, плеск воды и сонный голос мамы, звонки в дверь, взрывы и крики оргазма, деловитый перестук клавиатур, телефонные трели на разные голоса, попискивание забытой дверцы холодильника, споры и примирения, драки и похвала.

И песни, песни, песни… Мякиш проклинал себя, что он слышал, оказывается, столько песен. От них можно было сойти с ума, спасало только, что ни одна не длилась дольше удара давно застывшего сердца, сменяясь какофонией остального, сугубым звуковым бредом.

– Перестань! – крикнул он сквозь снег.

Она замолчала. Разом. Словно не закрыла рот, а кто-то невидимый вбил в него с размаху кляп. Антон даже представил его себе: пахнущая подсолнечным маслом тряпка, обожжённая по краю, туго свёрнутая из старого кухонного полотенца.

Вместо жуткого, сводящего с ума, радиоспектакля раздался треск. Сперва негромкий, свистящий звук вдруг приобрёл силу и ужас разрываемого когтями великана мироздания, оглушил, заставил Мякиша не только остановиться, но и плюхнуться на задницу прямо в снег, будто хлопнул его по плечу.

– Гребись оно конём, – удивлённо сказал он, крутя головой. Капюшон мешал рассмотреть, что происходит вокруг, он откинул его назад. Уж простудиться покойнику точно не грозило.

Даже снег, бессмысленный и равнодушный, удивился эдакому грохоту и присмирел. То есть падал, конечно, но вертикально и без завывания ветра.

Впереди, метров на пятьдесят, не было больше неровной, сугробами, равнины – только острые, будто вывороченные мощным ударом снизу, зубцы расколотого синевато-белого льда. А среди них , в эпицентре, зияла свинцовой поверхностью огромная полынья.

Там, где до этого шла Филя.

Именно там.

Мякиш подскочил, забыв, что устал, что ноги – теперь уже обе – его почти не слушаются, и побежал вперёд, остановившись только от треска внизу.

В середине полыньи всплыла голова в мокрой красной с белым шапочке, теперь уже окончательно потерявшей и цвета, и форму. Торчал воротник куртки, верху рюкзака то всплывал выше, то уходил под воду, затягивая туда же и хозяйку.

– Скидывай его, рюкзак скидывай, утонешь! – заорал Антон, суетливо переступая с ноги на ногу: ни лодки, ни палки, да вообще ничего кругом – только снег, обломки льдин и отчётливо пахнущая смертью тяжёлая вода. – А-а-а, да что там…

Он сбросил куртку, с трудом расстегнув молнию чужими негнущимися пальцами, потом стащил по очереди оба ботинка. Шагнул вперёд. Ещё раз – этого оказалось достаточно, лёд под ногами треснул и будто расступился в стороны, грузное тело так и ушло под воду с головой. Солдатиком.

Там не было страшно. Даже холодно не было – просто тёмная мрачная субстанция, густая, словно бы липкая. Мякиш махнул руками в стороны, как утонувшая птица, его немного приподняло, по крайней мере, голова теперь торчала над поверхностью. Он поплыл вперёд, ориентируясь на мокрое красное пятно шапки. Быстро не получалось, но добрался, протянул руку и рванул на себя верхнюю ручку рюкзака, опрокидывая Филю на спину. Потом сам лёг на спину и суетливо забил ногами, заставляя свинец воды колыхаться.

– Врёшь, выберемся, – отплёвываясь, фыркнул он. – Живая? Вот и живи дальше!

Лысину ободрала льдина, но ничего. Он плыл и тянул девчушку за собой. Побарахтался, переворачиваясь, заполз на край льда, вытянул наполовину Филю: она беспомощно трепыхалась, больше мешая, но и это ничего – пусть.

– Ничего, ничего, – приговаривал Антон.

И ведь он её вытащил! Совершенно мокрую, явно напуганную насмерть, но чудом не потерявшую не только рюкзак, но и ни один из растоптанных сапог. Вытащил, посадил рядом с собой и приказал:

– Раздевайся, я отвернусь! Потом мою куртку наденешь и ботинки. Размер, конечно… Ну, не до размера, быстро раздевайся!

Филя кивнула, с трудом сбросила рюкзак на снег: мокрые лямки цеплялись за куртку, норовя вывернуть её наизнанку. Потом расстегнулась и начала стаскивать сапожки, вылила из одного остатки воды, из второго, хозяйственно поставила их рядом. Стянула носки. Если ручки казались птичьими, то уж сведённые судорогой синий ноги были и вовсе лапками.

– Быстрее, быстрее, всё снимай!

Шапку долой, теперь куртка полетела на снег. Антон закрыл глаза. Не было усталости, не чувствовалась скованная уже ледяным ветерком собственная одежда, всё ерунда, всё мираж.

И смерти – нет. Не соврала уважаемая Десима Павловна. Эх, сейчас бы то самое «Дыхание Бога»… И отдать его девчонке, пусть желания загадывает, у неё они наверняка есть.

Странно, почему не слышно возни? Как тихо она ни раздевается, всё-таки что-то должно быть. Или он ещё и оглох, в придачу к остальному?

Он разлепил веки, протёр глаза застывшим коркой рукавом и огляделся.

Никого. Совсем никого. И никаких следов Фили с её странными игрушками и аж тремя зрачками для устрашения пожилых покойников.

Полынья была на месте, обломки льда – тоже: один вон сполз в воду и плавал там теперь кусочком печения в чае, медленно растворяясь. И след волоком видно, это он, старый дурак, из воды и выбирался.

А больше – ничего. Антон, не вставая, дотянулся до сухой куртки и с трудом напялил её на себя. Не от мороза, просто чтобы не бросать здесь одежду.

И заплакал, тихо, беззвучно, словно себе не веря – как это вообще получилось? Он же спас её, спас, спас… Но, видимо, неудачно.

Ветер швырял в лицо плохо слепленные снежки, солёные слёзы застывали на безволосых веках коркой, мешая смотреть, обнимали лицо маской, стягивая мёртвую кожу.

Пора было идти дальше.

4

Когда стемнело, Мякиш даже не заметил. Весь его путь от полыньи слился в одну мерцающую снегом, мутную полосу. Кажется, он переставлял ноги. Кажется, это помогало двигаться куда-то в пелену бурана, иногда спотыкаясь, падая, но неизменно поднимаясь – сперва на четвереньки, по-собачьи тряся залепленным лицом, потом на колени, а затем уже и вставать.

Дыхание в какой-то момент кончилось, но это было не важно. Теперь в голове оставалась одна-единственная мысль, тонкий писк комара: «Тётя Марта». Шаг за шагом, ещё и ещё.

Снежная равнина потемнела, видимость – и так плохая – упала почти до нуля. Возможно, он шёл по кругу, иногда казалось, что давно заблудился и теперь топает назад, что уже прошёл мимо павильона станции и уходит в какие-то неизречимые дали, где не найти ничего и никого.

– Попробуй больше не думать. Совсем. Вообще, – бормотал он себе под нос. Открытые постоянно глаза заледенели, не мигали. Одежда под курткой и штаны давно издавали шуршание на морозе, иногда трескаясь на сгибах: тепла от Антона не было, поэтому от движения промороженная одежда ломалась. Капюшон он отбросил, толку с него не было, а видно и так плохо. Лысая голова прекратилась в снежный ком с бойницами напротив глаз.

– Попробуй дойти. Ты же можешь. Посёлок Насыпной. Тётя Марта. Билет на ат-трак-ци-о-ны. – Последнее слово чёрным лопнувшим за вечность до того губам давалось с трудом, слишком много слогов.

Кажется, крошились зубы: он скрежетал ими от натуги. Но всё-таки шёл.

Иногда сжимал в кармане бумажку – на месте.

И шёл дальше, если этот мучительный, ковыляющий шарж на походку вообще можно было так назвать. Мякиш считал, что можно, а очевидцев процесса не нашлось ни одного.

Сперва он заметил не свет – мутные уплотнения в кружащемся мёртвом вальсе снега. На одно такое едва не наткнулся, вовремя остановившись. Постоял, посмотрел, как мог счистил с головы снег, вытряхнул его из капюшона, ставшего болтающимся за спиной раздутым мешком со всё тем же самым: хрустящим, холодным, белым. Потом обошёл вокруг странного сооружения, мучительно пытаясь понять, что это. Голова… Кажется, сверху у тёмной фигуры была голова. Потом туловище. Что бы ни изображало странное – метра три высотой – видение, оно оказалось плотным, вещественным. Чтобы убедиться, Мякиш подбрёл ближе, постучал рукой. Звук был деревянный, характерный. Отступил на шаг, пытаясь прищуриться: так лучше видно.

Внезапно его осенило: это же нечто вроде детского городка, в котором раньше строили иногда вот такие диковинные фигуры для устрашения малолетних неслухов. Сейчас-то рональды макдональды и человеки-пауки, а вот в его детстве… Ну да, ну да!

Перед ним, рождённый похмельной фантазией скульптора и избытком дерева, сидел на грубом табурете, слегка приоткрыв пасть и держа перед собой чуть растянутую гармошку, натуральный крокодил Гена. Тот самый, из мультиков. Но был он хтонически страшен, а воющий ветер, снег и безлюдье превращали его в натуральное чудовище. Кажется, он улыбался двумя рядами зубьев пилы, но – будь так – это совсем уже жутко.

– Ну так! – облегчённо сказал Мякиш, вспомнив своего приятеля из юности. Геннадий плохого не подтвердит.

При разговоре вслух облачка пара уже не вырывались. Он окончательно остыл, сравнявшись температурой с окружающей средой. Сейчас его даже с тепловизором бы никто не нашёл, приди чудом в голову такая мысль: искать мякишей посреди пустошей.

Антон обогнул адского детского крокодила и побрёл дальше, теперь уже натыкаясь на продолжение парка уродов, на одну за другой безумные скульптуры в этом снежном ничто. Разумеется, вот эта пародия на локаторную станцию – Чебурашка, с лицом бурятского идола и широко распахнутыми ушами. По неведомой прихоти создателя, лапы у него тоже были раскинуты, в одной торчал изгибом серп, в другой – облепленный снегом великанский молоток. Короткие кривые задние лапы прочно вросли в сугроб.

– Солидно! – кивнул ему Мякиш. – Коси и забивай.

На самом деле, эдакое разнообразие ему даже нравилось после бесконечного пути по равнине. Испугать Антона уже не могло ничего на свете, а детский парк ужасов по-своему развлекал и даже радовал. Кроме всего прочего, диковинные фигуры означали, что он вышел к какому-то поселению. Если не промахнулся – это Насыпной, а если всё же да… Будет идти, пока не упадёт. Есть и пить ему не нужно, ноги пока переставляет, значит, всё хорошо.

Нет. Не хорошо. Нормально. Чёрт… Тоже неподходящее слово.

Пусть будет – приемлемо.

– Пусть бегут неуклюже люди к смерти по лужам, ну, а кровь – по асфальту рекой, – бубнил он первое, что приходило в голову, обходя великанских размеров скульптурную группу. Кажется, Винни-Пух обнимает Пятачка, но в голову скорее приходило «Самсон разрывает пасть писающему мальчику». Холст, постное масло, фекалии динозавров, частное собрание. – Ты здесь на фиг не нужен, я здесь на фиг не нужен, если уж уходить, то в запой…

Мрачные, возникающие из снежной темноты, фигуры сменяли одна другую. Малолетний неслух, будь горе ему оказаться в этом месте, описался бы ещё у первых трёх, в этой точке заполучил бы судороги и устойчивое заикание, а к концу экскурсии либо умер от страха, либо стал бы зародышем маньяка, у которого впереди масса интересного.

– Джон Сильвер? Капитан Джон Сильвер! – поприветствовал Антон, не останавливаясь, высоченную фигуру на протезе ноги с нахохлившимся попугаем на плече. – Семь футов под килем, старик. И низкий процент по ипотеке.

Да: ни горок, ни спортивных снарядов, ни ларьков с мороженым и засахаренным арахисом – мечты его собственного детства. Ничего, кроме страшных молчаливых исполинов, пугал против полчища птиц Рух. Первая линия обороны.

А потом Мякиш увидел первый здесь фонарь. Он очень тускло светил со столба, лишённого подводки проводов и прочих условностей электротехники. Просто бетонный столб, прямой с небольшим изгибом наверху, вокруг которого мерцало размазанное снегом жёлтое пятно. Пройди метрах в тридцати в стороне – в жизни ничего не заметишь.

– Люди? Где-то рядом люди… Это отлично. У них можно уточнить дорогу.

Столб остался за спиной, но впереди маячил ещё один. Потом ещё. Цепочка жёлтых пятен вела от одной бетонной спички к другой, указывала дорогу. Как-то незаметно пропали исполинские пугала, под ногами стало заметно ровнее. В одном месте ветер намёл сугроб, рядом с которым оказалась проплешина серого асфальта. Не просто направление – дорога. Может быть, даже улица.

– И неясно прохожим в этот день через жопу, отчего я всё время бухой…

Показались дома, надвинулись невысокими обувными коробками, окружили путь, по которому он шёл, с двух сторон. Невысокие, в два-три этажа, с тёмными окнами, они напоминали некие склады или что-то вроде. Но вон козырёк подъезда, вон темнеющий на турнике ковёр, вынесенный для экзекуции от пыли, да так и забытый. Вон тот угловатый сугроб – явно засыпанная снегом машина. Жилое когда-то место. Когда-то.

Попалось на углу и совершенно административного вида здание, с вытертым добела наждаком бурана флагом над входом.

«Рай. Исполком. Посёлок Насыпной», – прочитал Мякиш, подойдя вплотную к табличке у двери. Странно как-то звучит, но – не до того. Нужно спросить дорогу.

Свернул за угол и побрёл наобум, держась центра улицы. Сил уже не было, то чувство, что гнало его вперёд, казалось сродни упрямству узника, даже после смерти роющего себе подкоп к свободе чайной ложкой.

Внезапно он увидел, что в квартире на первом этаже одного из многих и многих домов, горит свет. Он подошёл, пытаясь разглядеть что-либо через плотные узоры изморози, постучал, но не услышал ответа. Обогнул здание – в нём подъезды были почему-то со двора, прикинул, куда идти, и пробрался внутрь. Постучал в квартиру, толкнул из последних сил дверь – она отворилась.

Свет действительно шёл отсюда, с кухни, от подслеповатой лампочки в тканевом абажуре. Вся семья была в сборе, судя по всему, по случаю ужина: полные тарелки заледеневшей пищи перед каждым, уже и не угадать, что они собирались сожрать. Вот эти двое – видимо, взрослые, отец в толстом свитере, а мать – в платье, поверх которого повязан истлевший фартук. Фигурки поменьше, наверное, дети. Мякиш не стал рассматривать их, так и не узнал, мальчики, девочки…

Все они давным-давно умерли. Высохли на морозе, как алтайские мумии, они могли сидеть здесь и два года, и пять, и тысячу. А лампочка всё так же равнодушно освещала их лица, свитые из серо-коричневых жил, запавшие глазницы, лежащие на краю стола кисти рук – костяные модели прошлого.

Кроме лампочки, на кухне работало радио. Заляпанный жиром приёмник неизвестного производителя, выставив для защиты от всего на свете пику раздвижной антенны, еле слышно бормотал в углу:

Sweet dreams are made of this

Who am I to disagree

I travel the world and the seven seas

Everybody's looking for something

– Да уж… У вас уже вряд ли что спросишь. – Антон ткнул пальцем в кнопку ВЫКЛ., приёмник поперхнулся Eurythmics и замолк.

Он выбрался на улицу, пошёл дальше. Всё вокруг казалось затянувшимся тяжёлым сном, персональным кошмаром, после которого и просыпаться страшновато: мало ли, вдруг то и была подлинная реальность, а то бодрое настоящее, в котором светит солнце, а от кофе пахнет африканской свободой – и есть морок.

– Так, вроде же всё уже? В расчёте? – даже удивился Мякиш: навстречу бежали собаки. Не угольно-чёрные интернатовские, а вполне себе живые и настоящие. Рыжие, белые, тёмные со светлыми пятнами, и наоборот, они заполнили лавиной всю улицу, шумно дышали, иногда тявкали, покусывали друг друга на ходу. Существовали. Но спросить у них, как добраться до тёти Марты, тоже было проблематично.

Живая волна разделилась на две части, обтекая Антона как нечто неживое: столб или дерево. Ни одна шавка им не заинтересовалась, ни одна даже не притормозила на пару секунд, чтобы поднять лапу и отметиться на странном встреченном существе. Просто промчались мимо и исчезли, как и ни было.

– К чему бы это?

Мякиш давно понял, что всё эти последние дни – к чему-то, но собрать всё в единую картину не удавалось. То ли вообще мозг человеческий слабоват и неприспособлен к уяснению мироздания во всем блеске и ужасе, то ли персонально у него подкачал.

Дни… Сколько их прошло, кстати, с момента, когда он очнулся на телеге Харина? Столько всего произошло, а оказалось, что упаковано всего в девять дней. Верно. Сейчас как раз и шёл вечер девятого, если он ничего не перепутал.

Прислушавшись, Антон понял, что собаки бежали не сами по себе, по своим срочным или не очень делам, а спасались от чего-то. И теперь это неведомое приближалось, гулко ухая по улицам впереди. Механически ровные, жутковатые удары сотрясали землю под ногами, упрямо говорили, что противник – а кого здесь ещё встретишь, не друзей же? – весьма и весьма увесист. Счёт, пожалуй, шёл на тонны. Вряд ли с меньшим весом получалось бы так топать, чтобы даже стёкла в тёмных окнах начали мелко дребезжать при каждом шаге. Потом ровный гул превратился в дробный перестук, всё такой же тяжёлые, но издаваемый не одним существом, а несколькими.

Страшно не было. Если нет смерти – чего бояться?

А вот попасть под неведомый каток не хотелось. Лишние задержки, пустые хлопоты, а там и казённый дом не за горами. Дальняя дорога уже пройдена, поэтому стоило стать мудрее. Вот он и стал: Мякиш отошёл сперва к бордюру, потом – по узкому тротуару – к стене ближайшего дома. Остановился и ждал.

Из-за поворота появился Харин. Он опирался на всё тот же багор, длиннее его и так немаленькой фигуры, как на посох. Шаг его был тяжёл, но не настолько, чтобы сотрясать землю и дома, нечто массивнее двигалось за ним.

– Беги, паренёк, – буркнул Харин. – Беги. Уже близко.

И Антон побежал, если это беспомощное ковыляние мёртвого тела на негнущихся распухших ногах вообще можно было назвать бегом. Оглянулся только раз: Харин уже преодолел почти всю улицу, а за ним ползли в снежной пелене огромные фигуры всадников, нечеловечески огромные, гораздо выше, чем смешные человеческие жилища. Головы их уходили в небо, прятались в низких плотных облаках, можно было рассмотреть только коней и ноги в стременах, костлявые великанские руки на поводьях, а дальше всё терялось и расплывалось в пространстве.

За всадниками уже ничего не было. Всё словно сворачивалось там, куда наступали копыта, рулоном, ковром, захватывая, сминая и превращая в ничто дома, столбы, снег, саму ткань мироздания, запрещая ему быть. Клубящаяся темнота поглощала всё.

Антон рванул дальше, уже не оглядываясь. У него была цель, это и спасало.

Он свернул в первый попавшийся двор, пробежал его насквозь, огибая засыпанные снегом деревья, кирпичный кубик трансформаторной будки, давно брошенные качели и стоящие полукругом скамейки, нырнул в открытую калитку. Следующий двор, почти близнец предыдущего, ещё один и ещё. Он пронзал эти дворы один за другим, нанизывал их на почти прямую пику своего маршрута. Куда? Куда-то.

При каждом шаге гигантских коней земля вздрагивала, но бегу это не мешало. В конце концов Антон выскочил на ещё одну улицу, заметно уже той, с которой свернул по велению Харина. Осмотрелся. Побежал дальше, поворачивая, не разбирая дороги, просто чтобы оказаться подальше от поедающих пространство чудовищ.

– Тётя Марта. Билет. Уже близко.

Многоэтажные дома давно остались позади, теперь он бежал по засыпанным снегом улицам домишек, раньше гордо называвшихся «частным сектором». Голые ветви деревьев за низкими оградами из дощечек, гаражные ворота, сараи, узкие, но высокие скворечники туалетов во дворах, сами дома – до боли похожие на тот, где он вырос, где жила бабушка и Хуан-Мануэль, на жилище Десимы Павловны. Но – другие.

Он сам не мог сказать, в чём отличие. Людей не видно? Ну так почти ночь.

Антон свернул с середины улицы: он так и держался этих середин, всё же снега там меньше, преодолел сугроб у забора первого попавшегося дома, стоящего не в глубине сада, а вровень с оградой, тёмными окнами к дороге. Остановился и понял, в чём оно, отличие: а не было никакого дома, сада и прочих, казавшихся объёмными и вещественными, признаков жизни. Тонкая, словно картонная стена, за которой клубилось всё то же пугающее ничто, будто четыре всадника уже прогулялись по дворам, оставив дешёвые декорации как ограждение улиц.

Или как направление побега для него – заранее спланированное, без вариантов.

– Взял бы «Дыхание Бога» – и горя не знал, – раздался из ниоткуда голос Бенареса Никодимовича, привычно насмешливый. – Деньги были бы, власть, сила. А нет так нет, теперь вот бегай, как дурак, понимаэш-ш-ш…

Шипение подхватил ветер, как собака ловит брошенную хозяином палку, и унёс в летящий отовсюду снег.

– Побегаю, – ответил миражу Мякиш. – Уже близко.

Он проверил ещё несколько домов: и на этой улице, и на соседних – всё те же плоские имитации жизни, антураж неснятого фильма. Подёргал нарочно ручки калиток, пнул ногой заборчик. Всё словно цельнолитое, даже не металлическое – из жёсткой резины, не открыть, не сломать, не отщипнуть ни кусочка.

– Куда? – спросил он, остановившись. – Мне даже неинтересно: зачем, весь вопрос – куда?

В конце улицы, образуя тупик, стоял боком странный дом из жёлтого кирпича с красноватой крышей. В голове Антона сразу всплыло прочитанное где-то слово «инсула», но сразу ушло – то, вроде как, многоэтажное строение. Тогда уж домус. Усадьба, но не дворец. Глухая торцевая стена, окна только на фасаде. За первым этажом угадывалось в буране продолжение дома, ограждённый стенами внутренний дворик, вероятно.

Страннее и чужероднее этого здесь могла бы быть только летающая тарелка, весело мигающая огнями инопланетных технологий.

– Наверное, это и есть ответ, – сказал Мякиш и выплюнул в снег выпавший зуб. Пошевелил языком, распухшим, заполнившим весь рот. Вывалилось ещё два резца – теперь он мог бы шепелявить не хуже господина Ерцля. Вытянул указательный палец и ткнул им в десну. Теперь отвалился сам палец, хрустнув сухой веткой, упал куда-то под ноги.

Антон пошёл к дому, ощущая, что до полного распада остаются считанные минуты. Тело давно было мёртвым, настал черёд расстаться с ним вовсе.

Жалко?

Жалко… Или нет. Вопрос возможности передвижения, не более.

До двери, поднявшись по трём невысоким ступеням крыльца, он добрался, когда левая нога уже переломилась где-то в районе лодыжки, треснула, оседая в ботинок так кстати ограбленного доктора. Тело едва не рухнуло на спину, но Антон успел ухватиться за дверную коробку и втащить себя, забросить через порог.

Там он рассыпался на части, как разваливается плохо собранная игрушка, если её с силой бросить о пол. Одежда худо-бедно помешала разлететься по углам, но как единого организма – его больше не было.

– Ну ты даёшь, мальчик! – удивлённо сказал кто-то. – Красиво зашёл. Поднимайся, я рада таким гостям.

– Э-о-у… – с трудом произнёс Мякиш, лежа лицом в пол: он даже не видел, кто с ним говорит, а шея больше не крутилась. Женщина. Судя по голосу, нестарая. И насмешливая.

– Не могу? – звонко рассмеялась она. – Ладно… Вставай, вставай, любое тело – всего лишь одежда. Пришло время сменить наряд, мальчик.

«Какой я, к чёрту, мальчик?!» – возмутилась где-то внутри Антона его хмурая недоверчивая часть, страдающая, к тому же, изрядной и никому не нужной склочностью.

«А ведь да! – это уже вступило другое, куда более мудрое существо, живущее там же. – По сравнению с ней мы все – мальчики. Те, кто не девочки, конечно».

– Нет, если есть желание – поваляйся пока на полу. Надоест, сам встанешь.

– А-о-е-о, – откликнулся он. Нос хрустнул и сдвинулся набок.

– Так иди сюда, раз надоело!

И он справился: тогда, в коридоре диспансера – как давно это было, ещё утром! – выйти из умирающего тела было проще, но и сейчас получилось. Мякиш поднялся, глядя на разлагающуюся плоть под ногами; теперь он стал чист и бесплотен, хотя и по-прежнему жив.

В какой-то мере.

Полупрозрачное нечто, светло-серое, вылепленное из густого киселя его мыслей, чувств и силы духа, сжимало в руке билет на аттракционы – единственный материальный предмет, которым ему позволено было сейчас владеть.

5

На вид ей было лет тридцать. Невысокая, довольно полная, с некрасивым, но породистым лицом, сразу говорящим о средиземноморских корнях – крупный нос, сочные губы, большие карие глаза. Одета хозяйка домуса оказалась вполне в стиле своего странного жилища: тёмно-зелёная туника поверх длинной белой, складки, драпировка, никаких пуговиц и застёжек. И сандалии на ногах, хитрый узор из переплетённых кожаных ремешков, уходящий выше щиколотки.

– Ты бы определился со своим видом, мальчик, – хмыкнула она. – Не то, чтобы я не любила призраков, но хотя бы из вежливости…

Мякиш хотел было возразить, но понял, что исполнить просьбу ему вполне по силам. Тело? Он шагнул – скорее, даже медленно перетёк – вперёд и представил себя таким, как вышел из купе в коридор поезда, когда всё началось. Даже одежда оказалась на месте. Минус кожанка, конечно, в римском доме было довольно жарко, сейчас он это чувствовал.

Его обрадовало, что вообще все телесные ощущения вернулись, в отличие от дня, проведённого после смерти в коридоре в мире, лишённом тепла и холода, запахов и вкусов – да какие, к чёрту вкусы! он ничего же и не ел.

– Неплохо… Лет тридцать пять? Мы выглядим почти ровесниками, – довольно заметила хозяйка.

– Вы красивее.

– Так ровесниками же, а не близнецами! – рассмеялась она. – Подлиза. Впрочем, всё верно, лесть – прямая дорога к большинству сердец.

– Вы – тётя Марта? – с надеждой спросил Антон. Вот будет фокус, если он ещё и пришёл не по адресу после всех мытарств.

– Тётя, тётя… Не дядя же. Но почему ты так странно произносишь – Марта? Это какие-то культурные традиции? Всё время не успеваю отследить, что у вас там меняется. Меня зовут Морта, мальчик, и я – парка.

Она сказала это настолько обыденно, что Мякиша окатило холодом. Как если сказать: «я – почтальон» или нечто вроде. Просто Морта. И просто парка, профессия такая, извольте знать.

– Но не будем стоять у порога остия, раз уж ты пришёл в себя. Пойдём!

Антон оглянулся на останки своего старого тела, но ничего не обнаружил: пол, выложенный мелкой керамической плиткой, был чист и пуст.

– Куда?

– Во внутренний дворик, мальчик. Ты же хотел узнать, что происходит, я тебе расскажу. – Она уже шла к двери напротив входной, уверенная, что он следует за ней. В общем-то, ничего больше и не оставалось.

Ничего особенно старинного в атриуме не было: Антон ожидал нечто похожее на фильмы о древнем Риме, но нет – за исключением квадратного отверстия в крыше, куда лениво падал тающий на лету снег, так и не попадая в неглубокий бассейн в центре, обстановка напоминала скорее небольшую кофейню. Столики вдоль стен, камин возле противоположенной от входа стены, прикрытый бортиком крыши от непогоды, стены, украшенные вполне современными чёрно-белыми эстампами. И стулья, чёрт возьми, обычные стулья, разве что массивнее тех, что любят ставить в домах.

– Предлагаю присесть там, у огня, – сказала Морта. – Так будет удобнее. И теплее, и уютнее. Я перерезаю нити судеб, мальчик, но это не значит, что надо делать это грубо.

На столике, за который они присели, уже стояло какое-то блюдо, накрытое сверху блестящим металлическим колпаком. Мякиш предпочёл бы стакан глинтвейна: хотя он и не чувствовал холода, пока шёл, сейчас его немного знобило.

– Да, да, непременно! – отозвалась, садясь, парка, на невысказанную просьбу. – С мёдом и корицей, как ты любишь?

Антон посмотрел на неё удивлённо, а когда опустил взгляд, высокий бокал стоял уже возле его руки, небрежно положенной на стол. От него поднимался парок, источающий смесь ароматов вина и специй.

– Как я люблю…

– Вот и славно, мальчик. Я же вовсе не жестока. И – перестань бояться, пожалуйста. Сестрицу Нону ты же вовсе не приметил, с Десимой говорил как с родной бабушкой, чем именно я заслужила страх?

– Но вы же… сама смерть?

Она снова засмеялась, легко, как над случайной шуткой.

– Смерти нет, Антон. Все эти дни тебе не уставали это говорить, хотя душа постоянно требовала каких-то мрачных испытаний, преодоления и прочего смешного героизма. Надеюсь, тебе оказалось вполне достаточно.

Он положил на стол билет на аттракционы, теперь уже мятый и грязный до полной нечитабельности, но не порванный, аккуратно взял бокал и сделал глоток. Отражение, подсвеченное огнём камина, шевелилось и плясало на изогнутом боку металлической крышки над блюдом.

– Я посчитал: сегодня девятый день?

Морта кивнула.

– Да. Это даже у вас в традициях сохранилось, если не ошибаюсь. Девятый день, сороковой. Годовщина. Всё зависит от того, сколько душа будет бродить по нашим безграничным пустошам, не потеряется ли надолго, не застрянет… Ты справился быстро. Хотя время столь же субъективно, как и всё остальное, ты – молодец. Хорошо ступать за край без особых тяжестей за спиной, идти легче.

Она отпила из своего бокала: более низкого, чем у гостя, массивного, сделанного из непрозрачного багрового стекла.

– А теперь ты здесь. И все ответы на твои вопросы – тоже. Задавай.

– Ну… С детством всё более или менее понятно. А вот оппозиты? Весь этот бред с политикой?

– Ах да, политика! – она снова серебристо рассмеялась, словно роняя бусинки на пол, где они звенели и подскакивали, раскатываясь по углам. – Так это у тебя в голове, мальчик. У вас это у всех там, как ни уворачивайся: людей учат, что это важно, отвлекая от по-настоящему значимых вещей. От любви. От мечты. От жизни не в придуманном кем-то мире, а в гармонии с самим собой и с вечностью. Тем более угрожающие формы вся эта сиюминутная чепуха обретает в вашем государстве, в вашем обществе – жаждущем справедливости, но понятия не имеющем, что её нет. Жалостливом, но агрессивном, строящем миражи вместо уборки собственного подъезда. Прости, тут даже я не в силах что-либо изменить, у меня другие задачи.

– Как это – у меня в голове?!

– Да так. Вообще все пустоши, с самого начала, индивидуальны для каждой души. Они принимают вас какими есть, а потом аккуратно – или не очень – снимают слой за слоем, как чистят капусту. Или как лекарь в лавариуме, прости уж за натурализм, срезает мозоли: постепенно, стараясь очистить пятки, а не стесать их до крови.

Мякиш потягивал горячее вино, задумавшись.

– А застрявшие? Принц, сумасшедший, поэт этот?.. Кстати, он нашёл свою Дору, она хоть кто была-то?

– У застрявших свои пути, просто слишком долгие: их достижения и промахи почти уравновешивают друг друга, весы застывают в подобии равновесия, поэтому кажется, что идти им нельзя. Забудь: ты-то сделал, что мог, но это твои кармические узлы, твоя судьба, твои дороги. А Дора… Танцовщица. Маленькая мудрая танцовщица, не больше. Она любила его.

– А Маша? Почему так всё странно? Вообще зачем столько непонятного бреда в событиях и людях?

– Потому что ты – источник всего. Слишком слабый, когда требовалась сила, слишком сложный, когда нужна была простота. Ты – не жертва неких посмертных чудес, мальчик, ты их причина. Подумай. Все вы созданы идеальными, свободными и всесильными, но старательно загоняете себя в рамки ложных представлений, создаёте кумиров, строите неправильные государства и кривые судьбы. Кто ж вам виноват…

– Я и не обвиняю…

– Отчасти. Всё-таки есть в твоих вопросах некие претензии, хотя предъявлять их лучше у зеркала. Я-то ни при чём.

Мякиш снова отпил глинтвейн. Показалось, что уровень вина в бокале не убывал: снова какой-то морок? Наваждение? Прощальные шутки этого жутковатого всё-таки места?

– А… двойник?

– Это ты сам, здесь и спрашивать бессмысленно. Разговор с собой – это признак мудрости, Антон. Или раздвоения личности. Выбирай на вкус.

– Подождите, тётя… Морта! – он даже привстал, но вновь опустился на стул. – Не может это всё быть создано моим подсознанием! Я бы не стал создавать себе столько сложностей после смерти. Ну, светящийся туннель, я лечу куда-то, как там в кино показывают, потом чистилище. Суд, по грехам нашим тяжким, десять заповедей там, то-сё… Так было бы!

– Мальчик… Как же у вас головы засраны авраамическими религиями, это что-то! Всё вообще не так. Тебе показали маленькую часть, отражение в зеркале плохо сделанной фотографии киносъёмки имитации процесса, а ты уже наделал столько выводов. Смерти – нет. Уже надоело это повторять. И грехов никаких нет – общих, по крайней мере, по списку. Иной раз убийство – благо, а спасение чьей-то жизни – увесистый груз для спасающего. Вожделение чужой женщины, мечтающей о любви, куда большая… ну пусть будет, благодетель, иначе ты не поймёшь, чем бессмысленный целибат. Украсть иногда лучше, чем пройти мимо, гордость чище смирения, а уж как следует пожрать…

Она снова рассмеялась и отпила из своего красного кубка.

– То есть вообще всё вокруг, – Антон вяло махнул рукой, – иллюзия? Бред умирающего от гипоксии мозга, как говорят учёные?

Морта достала откуда-то из складок туники длинную тонкую сигарету, кончик которой загорелся сам собой, мерцая в полутьме атриума. Затянулась, выпустив ароматное облако дыма из губ, покачала головой.

– Мозг здесь вообще ни при чём. Сознание – всего-навсего проекция опыта души, временная, как этот дымок «измира». Я могу выбросить сигарету, её уже не станет, а дым на некоторое время останется висеть в воздухе. Не считать же его чем-то самодостаточным, мальчик? Эх, всё-таки перенимаю современные привычки, перенимаю… Пора бросать.

Она лукаво улыбнулась и снова затянулась сигаретой.

– А Харин? Его я тоже выдумал… ну, создал проекцией чего-то там куда-то?

– Нет. Вот он вполне себе настоящий, насколько реальными вообще могут быть тысячелетние мифы. За скромную плату он встречает вас, проводит сюда. Иногда даже помогает, ты же заметил? И он настоящий, и стражи кругов – каждый за свои деяния там.

– Филат? – прежде всего вспомнил интернат Антон.

– У тебя такой странный выговор… Впрочем, каждый слышит то, что слышит. Да, Понтий Пилат, предпочитающий полное имя, кстати. И моя сестрица. И Бенарес Никодимович, паниэш-ш-ш…

Она так точно изобразила любимое словечко господина Ерцля, что Мякиш невольно рассмеялся.

– Смейся, мальчик, смейся! Это правильно. Переходить за край гораздо лучше весёлым, надуманной грусти в вашем мире и так в избытке.

– А Филя? Я ведь спас её?

– Да. Ты молодец, Антон, молодец. Герой, можно сказать. А то так бы и бродил по снегам, пока голова не отвалилась. И с «Дыханием Бога» всё верно. Вот же бред ты придумал! – она снова рассмеялась. – Но красиво по-своему, исполнение желаний вообще ваша общая слабость. Филю уже не спасти, потому как её тоже нет. Ты распутывал свои узелки, боролся со своими недостатками, всё в порядке. Почистил карму, как говорят мои восточные родственники. Красивая у них терминология, я многое переняла.

– И всё-таки…

–…семья? – понимающе закончила она. – Маша и Вика? Они реальны настолько же, насколько ты этого хотел. Не злы и не добры. Их вообще нет. Кое-что ты понял, уже славно.

– Я понял, – почему-то с трудом, словно глоток вина встал в горле, сказал Антон, – что все мы одиноки. Что я одинок. Что…

– Именно так. Голыми приходите в этом мир и такими же уходите из него. Кто сказал? Я тоже не помню, но мудрое изречение, люблю такие. Каждая душа – просто кусочек мироздания, а уж кем она себя воображает, проецируя наружу временный ограниченный разум, её дело.

– А мир…

–…несправедлив. Ему до каждой своей мелкой части вообще нет дела. Молись или проклинай, убивай или спасай – всё только пелена дыма от сигареты. Но отвечать придётся, это тоже никуда не делось. Не перед Создателем, в наличии которого уж я-то, поверь, весьма сомневаюсь, а перед равнодушным миром, держащимся на гармонии. Не на справедливости и уж точно не на списке придуманных грехов, а на некоем невыразимом законе вселенского перемещения энергии.

Морта затушила сигарету в невесть откуда взявшейся на столике пепельнице.

– Ты хочешь спросить ещё одну вещь, но то ли стесняешься, то ли пока не сформулировал мысль до конца. К сожалению, время, которого боги создали достаточно, для тебя и здесь подходит к концу. Ты приятный собеседник, малыш, поэтому я окажу тебе услугу. И покажу всё сама, как оно было устроено.

Парка протянула полную руку, сверкнувшую перстнями на пальцах, и подняла металлическую крышку с блюда на столе.

Сперва Мякиш принял это за игрушку. О подобном мечталось в детстве, но пределом возможностей была немецкая железная дорога, грубоватая на вид, если смотреть придирчиво.

Перед ним находилось идеально круглое устройство, по периметру которого безостановочно двигалась по часовой стрелке чёрная полоска поезда – сделанного необычайно тонко, так что удавалось рассмотреть не только тёмные окна, рифлёные борта, многочисленные колёса, но и рельсы под ними. На крышах было написано название стилизованными под готический шрифт коричневыми буквами, по одной букве на вагон, потом несколько пустых чёрных пятен, затем снова и снова.

– С-А… «Сапсан», что ли?! – искренне удивился Антон. Морта хмыкнула, но промолчала. Он пригляделся лучше и понял свою ошибку.

На крышах было слово САНСАРА.

Вместо локомотива передний вагон представлял из себя пасть змеи, изображённую с пугающей точностью, вплоть до последней чешуйки, изгибов длинных клыков и звёздочек глаз. Она впивалась в последний вагон, словно заглатывала его в себя, делая поезд единым целым, вечно движущимся по кругу.

– На самом деле он не останавливается? – почему-то спросил Мякиш.

Парка кивнула, вновь не говоря ни слова.

Дальше к центру игрушки, вовсе не казавшейся сейчас детским развлечением, шли концентрические окружности: сперва поле, узкая полоса жёлто-зелёной земли с прочерком дорожки поперёк, затем чёрная матовая стена здания.

– Интернат… – не спросил, а утвердительно прошептал он. – Ну да, да, поэтому и изогнутое здание.

Узкая полоска двора, потом тонкая стенка между этой и следующей окружностью, где уже торчали спичечные коробки одноэтажных домиков, постепенно сходящих с холма к развалинам домов побольше. Центр Руздаля до реки был действительно разрушен, розовые очки тогда не соврали. Филя старательно бомбила свои игрушки, не оставляя домикам ни единого шанса.

Река с челночком кораблика. «Скорлупа».

Небоскрёбы того, более взрослого города – можно было рассмотреть и родной человейник и даже особняк господина Ерцля, в котором светилось единственное окно на третьем этаже: шла работа с документами, не иначе. Торчащая вверх тёмная башня виднелась над крышей немного левее.

Снова разделяющая окружности полоска, отсюда напоминающая туманную стенку, а дальше, всё ближе и ближе к центру странной игрушки, шло кольцо снежной равнины с редкими точками павильонов подземки.

Посредине устройства, каждая деталь которого – не только поезд по периметру – двигалась, дышала, жила, мелькала проезжающими автомобилями, загорающимся в окнах светом, человеческими фигурками на тротуарах, находился маленький посёлок. Здесь только в одном месте горел свет, да и то блёкло, вырываясь из-под нависающей крыши атриума.

В доме тёти Морты. Вокруг всё уже было свёрнуто и уничтожено четырьмя всадниками, которых, кстати, рассмотреть не удалось, как и фигурку Харина. На кораблик он вернулся или на полустанок, встречать очередного постояльца интерната возле бесконечных рельсов – кто же его знает.

– Теперь ты всё понял? – спросила парка. Мякиш медленно опустил голову. – Но эта карусель сансары настолько причудлива, что для следующей души… да что там, даже для тебя в следующий раз! превратится в гору, которую надо преодолеть. Или в бездонную впадину в океане. Или вся станет заснеженными пустошами, куда, если честно, я бы и сама сунуться без надёжного проводника не решилась.

Она снова рассмеялась, но на этот раз смех был невесёлым. Морта приподняла карусель, отчего игрушку заметно тряхнуло – а, вот в чём причина землетрясений, – и переставила чуть ближе к краю стола. Антон не понял её движения, но уточнять ничего не стал. Хотя… Хотя оставался ещё один вопрос.

– А вот это дурацкое освещение, солнце в кусочке неба, почему оно?

– Так ведь атриум же! Пока солнце или луну видно сверху, их увидят и в карусели. А таскать её за пределы домуса – извини. И тяжело мне, и ненужно никому.

– Ясно…

Разговор погас сам собой. Мякиш выпил ещё глинтвейна, хозяйка смерти лениво колыхала напиток в своём бокале, не поднося к губам, просто любуясь волнами внутри красного стекла.

– Время, – наконец сказала она и с тихим стуком вернула бокал на стол. Взяла так и оставшийся лежать билет, расправила его пальцами и одним движением оторвала край с надписью КОНТРОЛЬ. – Теперь все долги отданы.

– Время, – повторил мужской голос за спиной Антона. Смутно знакомый, но кто…

– Действуй, Аваддон! – щёлкнула в воздухе для проверки невесть откуда взявшимися портновскими ножницами, массивными, бритвенно-острыми, Морта. Потом подтянула к себе свободной рукой натянутую из ниоткуда в никуда толстую шерстяную нить, и одним движение перерезала её.

Мякиш дёрнулся, роняя хлещущий винной кровью бокал на стол, попытался встать, но чьи-то руки прижали его, надавили на плечи. Он успел заметить татуировку СЕВЕР на кисти правой руки невидимого противника. И солнце, заросшее рыжими волосами, как его рисуют дети и заключённые: полукруг, от которого вверх торчали палочки редких лучей.

– Ваддик?!

– Сиди, петушок, сиди. Перекинулись бы в картишки, да времени нет.

Из центра карусели, из домуса тёти Морты вертикально вверх ударил тот же, уже знакомый Антону лазоревый луч, прекрасный, как океанская вода, уходящая от берега в непостижимую даль, куда и плывут все настоящие путешественники. Сейчас свет был настолько силён, что Мякиш зажмурился, но это ему не помогло: сквозь плотно сжатые веки он по-прежнему видел сияющий луч, внутри которого, как в ограждённой прозрачным стеклом колонне, переливались и дробились мелкие сверкающие частицы того, что и является вечностью.

То ли он наклонился и, подталкиваемый Ваддиком, нырнул в глубину, то ли это световой поток затянул его своими силами, своим притяжением – сказать невозможно.

Но Антон очутился внутри, он падал и взлетал одновременно, не было больше направлений, не было тела и души, он растворился в свете, но – был собой. До какого-то предела. До границы, очертить которую не хватит ни слов, ни карт, ни столбов с гербами несуществующих стран.

Вероятно, он кричал, но звуков здесь тоже не было. Молчаливая световая симфония, полёт в неизвестность, тепло и любовь окружали его.

Никогда раньше он не был настолько счастлив.

Его окружали лица и силуэты храмов, дома и деревья, взлетающие ракеты и падающие на землю раненые, камни, шпили, облака и сияние солнца. Всё это сливалось в единую картину, незримо связанное между собой тонкими нитями общего мироздания.

Полёт в никуда превратился всё-таки в определённое падение: его развернуло вниз головой – если бы у души была голова – и потащило вниз. Свечение вокруг затихало, сверкающие частицы стали мелькать реже, затем и вовсе исчезли. Антон падал, как это делают метеориты, оставляя за собой светящийся след, по касательной, неуклонно приближая точку касания с землёй. Внизу простиралась угольно-чёрная равнина, будто поле вулканической лавы где-нибудь на Гавайях, застывшее в древности изгибами, разломами, впадинами и холмами. Посреди равнины тянулись сверкающие на невидимом отсюда солнце рельсы, по которым мерно двигался поезд – ослепительно белый, как фата юной невесты, бесконечный, целеустремлённый, необходимый. На крышах вагонов ослепительно красным были начертаны буквы, по одной на каждой, сливающиеся при взгляде сверху в надпись САНСАРА.

Тот же поезд? Другой? Ответа не находилось.

Красный блеск букв переливался, будто нанесённый только что, прямо перед отправлением. Цветом крови. Цветом жизни. Ощущением, что не всё ещё потеряно, что бы ни случилось. Ныне, присно и во веки веков.

Тик-так.

Эпилог

Какое огромное помещение! И сколько вокруг людей!..

Мякишу стало тесно, он понял, что туго стянут то ли одеялом, то ли специально сшитым для его маленького тельца мешком. Попытался пошевелить ногами: никак. С руками та же история, смирительная рубашка какая-то!

– Что за чёрт… – пробормотал он. Слова никуда не выходили, рот заткнут непонятной штукой, мягкой и упругой, мешающей сказать что бы то ни было. – Эй!

– Кушать хочешь? – наклонилась к нему женщина, её огромное лицо было смутно знакомым, но кто это? – Потерпи, моя маленькая, часто есть вредно! Давай, лучше покачаю, хорошо?

Она говорила мягко и тихо, едва шептала, с любовью и давно забытыми Антоном интонациями безбрежной заботы. Как мама. Как в детстве. Он едва не заплакал: глаза щипало, во рту так и перекатывалась эта непонятная штуковина. Мякиш пососал её и почти успокоился. Было дремотно и спокойно, но раздражали грубые чужие голоса совсем рядом.

– Проснулся? – спросил кто-то. – Дело хорошее… У нас ещё и водка осталась. Играть будешь?

На это что-то недовольно буркнула непонятная женщина, не мама. В воздухе висело позвякивание металла и тихий мерный стук колёс далеко-далеко внизу, под полом.

– Не шуми, не шуми, красавица! – успокоительно откликнулся всё тот же мужчина и хихикнул. – Игра мужицкая, сложная. Не для тебя.

Антона не отпускало ощущение, что где-то он всё это слышал. Вообще, всё, слово в слово. Но сытая дремота, сопровождаемая покачиванием на руках и этой скользкой штуковиной во рту, уносила его дальше, дальше… Остальное звучало сквозь сон; фразы звенели и падали, как с трудом прорывающиеся из окружения бойцы в изнеможении на землю.

– А ты, профессор, хлебнёшь? – не унимался мужчина, но голос его даже успокаивал, заставляя заснуть крепче.

«Только почему – маленькая?!».

Мысль мелькнула и задремала вместе с остальными.

– Восьмой раз повторяю, Вадим, я не профессор. Мало ли, что вид умный, а так я пылесосы продаю. – Ответил некто вежливый.

– Ваддик, – подчеркнул грубый. – Будь добр не коверкать! Хорошо берут? – Раздался плеск жидкости и постукивание стаканов. – А то я этот… временно неработающий. А с напиточком мог бы и подмогнуть, не брезговать.

– Плохо, – отрезал вежливый и после паузы добавил. – И пить не буду!

«Странные люди, молоко не хотят. Тёплое, вкусное…» – подумал сквозь сон Мякиш.

– Ну… За дорогу! – произнёс ещё один голос. От его звучания стало не по себе, но и просыпаться лень. Говорит и пусть говорит, и пусть говорит, и пусть…

– Так, тебе, мадонна, и не предлагаю, – сказал грубый. Мама чуть вздрогнула и начала качать Антона немного быстрее. Но ничего не ответила.

– Где едем-то? – вдруг спросила женщина, но не мама, звякнув спицами.

– Иди пойми – где… – протянул грубый. – По маршруту идём.

Внезапно, словно спохватившись, включились сразу радио и вентиляция. «По-о-олюшко, по-оле!..» – немузыкально завизжала незнакомая девушка. Мякиш вздрогнул, но не проснулся окончательно, хотя и приоткрыл один глаз. Его лицо обдували смешанные потоки воздуха: и горячего, и холодного сразу.

– Едем мы, едем, едем – а кругом колхозы, наши, девушки, колхозы, – с лёгкой хрипотцой подпел радио вежливый. – Эх, да молодые наши села!

«Какая дурацкая песня! Век бы не слышать».

Дальше сон захватил его полностью, пленил и унёс с собой в страну ярких бессмысленных образов. Что-то прыгало вокруг, качалось на ветках, пахло мамой и чем-то вкусным. Ещё, ещё, ещё…

– Сам ты петушок. Давай, сдавай.

– Ты кого петухом назвал, гнида? Отвечаешь за слова-то, козёл?

– Молодые люди, не надо… Я вас умоляю.

Слова во сне казались разноцветными пятнами: чёрными и угловатыми, серыми, растерянно-коричневыми. Хотелось, чтобы все замолчали, не надо так. Нельзя!

– Чего чешешься? – сказал грубый. – Играть-то будем?

– Будем, – это знакомый голос. Но чей?

Мякиш недовольно поворочался, мотнул головой, пошевелил губами, хмурясь. Не просыпаться же из-за такой малости!

– Билет на аттракционы. Цена двадцать копеек.

– Раритет. Продаёшь?

– Позвольте взглянуть? У меня один мнэ-э-э… знакомый собирает. Могу предложить.

– Нет. Нет-нет! Не позволю.

«Да что за бестолковые люди… Сколько можно говорить ни о чём!».

– Граждане, – сказала противно женщина, но не мама. И не старая со спицами. Другая. – Кто до Насыпного? Не проспите. Стоянка две минуты.

– Да, да! Я туда. Не успеем поиграть, Ваддик, выходить мне пора.

– Всяко бывает. Может, позже встретимся, сыграем.

Мякиш не выдержал и открыл глаза. Потолок высоко-высоко, люди огромные, словно он попал в царство великанов. И старые – он видел морщины, видел седые волосы той женщины, что не мама. Грубый оказался лысым, в полосатой майке с длинными, закатанными по локоть рукавами. В его поросших рыжей шерстью руках так и мелькали карты.

А потом Антон перевёл взгляд и вздрогнул. На него смотрел он сам: как в зеркале, невозможно ошибиться. Мякиш выплюнул соску – ну да, это была именно она, с красной ручкой бантиком – и закричал:

– Не ходи туда, не ходи! Тебя убьют!

Вместо этой несложной, но вполне осмысленной фразы, послышался истошный рёв младенца. Они часто так кричат, без видимых причин, просто от ужаса попадания в этот мир – несправедливый и жестокий.

Сам он, взрослый, некрасивый, в кожаной коричневой куртке мешком и с сумкой на плече, пожал плечами, глядя в глаза. Ну да, он тоже слышал только детский визг, ничего более.

Он не поймёт.

Люди часто не понимают детей, а потом уже – поздно.

Мама, оказывается, поймала соску в воздухе и сунула её обратно в рот Мякишу. Он невольно зачмокал, занятый полным ртом гладкой резины. Он-взрослый кивнул всем и никому в отдельности, отодвинул дверь купе и протиснулся в коридор. Захлопнул за собой.

Через пару минут поднялся грубый. Бросил карты на столик у окна, сцепил пальцы и похрустел ими, словно готовясь к физической работе. Так же, не садясь, долил в стакан остатки водки, никому уже не предлагая, и опрокинул в рот. Чуть скривился, шумно вздохнул раз, другой, а потом решительно направился к двери.

Никто не обращал на него внимания. Никто, кроме Мякиша: он лежал, шевеля во рту соской, и смотрел в полосатую спину. Бездумно, просто впитывая некие впечатления: взрослые люди так ездят по природным заповедникам и всяким там паркам. Кроме «охренеть!» сформированных в разумное мыслей мало, а вот общее впечатление красоты и гармонии с собой они увозят, не без этого.

– Пойду отолью! – буркнул грубый и ушёл вслед за Мякишем-взрослым.

Мама снова качала его, маленького, на руках, что-то успокаивающе шептала, опасаясь нового вопля ни о чём, но он, конечно, помалкивал. Мысли были короткими и простыми, они тянулись цепочкой, снова убегая в сон, сталкиваясь там с разноцветными пятнами чужих слов: на этот раз жёлтыми и красными, оранжевыми и голубыми. Не так тревожно. Гораздо лучше.

Внезапно, старая женщина, которая не мама, отложила вязанье, тут же нелепо растопырившееся ёжиком спиц. Поднялась, одёрнула зачем-то кофту и поправила очки. Потом наклонилась и очень аккуратно взяла его, Мякиша, из маминых рук – прямо в одеяле, отчего со стороны бы показалось, что молодая женщина передаёт пожилой свёрток тряпок.

Но казаться было некому: вежливый читал, закрывшись от всего мира зелёной обложкой книги, остальные спали.

Мама не возражала. От пожилой училки исходили тепло и любовь, хотя она не сказала ни слова. Просто это ощущалось кожей, как солнечные лучи.

– Спи, моя маленькая, спи! – тихо проворковала она, прижав свёрток к груди. Мякиш посапывал, глядя на неё сквозь щёлки прикрытых век. – Теперь ты будешь девочкой, так уж получилось. Симпатичной девчонкой, сперва куклой, потом сорванцом, затем юной красавицей – всё это у тебя впереди. У души, знаешь ли, нет пола. И для неё нет смерти, любая дорога за край заканчивается возвращением.

Каждое слово словно стирало часть памяти, проводило мягким как кошачий хвост ластиком по воспоминаниям Антона, который уже… Да, уже не осознавал себя. Не помнил. Теперь он был – не он. А кто? Неизвестность, сплошная неизвестность.

– В твоей жизни будет любовь, девочка, как же без неё? И страдания – так уж положено. Все вы, души, частицы одной большой вселенной, одной единой души мира. Так же всесильны, хотя и редко даже подозреваете об этом, и так же беспомощны, потому что катитесь в одних и тех же вагонах по одним и тем же рельсам. Ты будешь обманывать, тебя будут предавать. Это тоже закон, тоже правило, вне зависимости от времени и страны воплощения. Такова жизнь, в которую ты снова вернулась, забыв прошлое. В родной стране, откуда не вырваться, даже если уехать, ты начинаешь новый круг. Мне не помочь тебе, таковы правила. Никому не помочь.

Ребёнок у неё на руках окончательно заснул, время от времени чмокая соской.

Ангел смерти вернулся, вытирая мокрые руки о штаны, уселся на своё место и недовольно, исподлобья, смотрел на них: недавно рождённую и вечную, но молчал.

– Верь мне, хоть ничего и не понимаешь, слушай, даже если ничего не запомнишь. Я, Нона, собираю ваши судьбы из нитей, вяжу бесконечные пути-дорожки, но даже мне неподвластно сделать их очень уж разными. Детство, юность, взросление, бессмысленная почти всегда жизнь, бестолковая старость и желанный уход. Тебя тоже встретит Харон, ты заплатишь ему, все платят. Потом, за краем, ты снова распутаешь узелки, связанные по глупости или из-за равнодушия, пройдёшь свои круги и свои пустоши. Всё было, есть и будет. Есть время говорить, а есть время молчать. Не перепутай!

Радио, до того словно заткнутое подушкой и вещавшее тихо-тихо, на пределе слышимости, снова решило напомнить о себе. Скрежетнуло не хуже колёс поезда при остановке, прокашлялось и завело привычное, перебивая пожилую режущими нотами, интонациями деревенской блаженной и пугающим подвыванием на протяжных гласных.

– По-о-олюшко, по-оле!..

Как ты задолбало, что ли.

10.01.-20.02.2022

Content

Юрий Мори
Карусель сансары

Пролог

Интернат

1

2

3

4

5

6

7

8

Оппозиты

1

2

3

4

5

6

7

8

Дыхание Бога

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Последний день

1

2

3

4

5

Эпилог