Записки нечаянного богача — 3

Глава 1

В гостях у кардинала. Снова здоро́во

На открытой веранде крошечного ресторанчика сидели две семьи. Уходящая вниз улица, выложенная брусчаткой, наверняка помнившая очень многое, в самом конце поворачивала влево, становясь набережной. Там, где она поворачивала, за домами поднималась в ярко-синее небо громадная светло-коричневая колонна маяка с вершиной в форме шахматной ладьи. На ней стояла металлическая клетка, в которой раньше вечерам разжигали огонь, различимый из океана. Огонь предупреждал о здоровенной скале Сальмедине, которая коварно стерегла уставших и невнимательных мореплавателей. Гид говорил, что даже пламя маяка, заметное вокруг на многие километры, не смогло уберечь всех — множество судов пошло ко дну уже после постройки этой громадины. Любители подводного плавания изучали покрытые водорослями останки громадных галеонов, которые покоились на дне у подножия скалы. Огня на маяке, понятно, давно не разводили — в клетке наверху стояли мощные прожектора.

Веранда была со всех сторон закрыта деревьями и высокими кустами, которые видел, наверное, каждый, побывавший в Египте, Турции и прочих гостеприимных местах, где начинаешь понимать, что когда раздавали солнышко, морюшко и теплый мягкий климат — наши предки были явно заняты чем-то более важным. Поэтому вся эта роскошь досталась шумным лентяям, что закрывали ставни и входные двери на сиесту, и часто забывали открывать их после неё. Ярко-фиолетовые, лиловые и красно-оранжевые цветы покрывали, казалось, всё, что здесь произрастало. Запахи от красок не отставали — сочные, насыщенные и совершенно ничего общего не имевшие с привычными и родными. Лёгкий ветер с побережья доносил ноты соли, йода и горячего песка. Цветы и листья источали сладковато-пряные ароматы. Небольшие рестораны и кафе маленького прибрежного городка пахли всеми видами морских деликатесов и кисловато-холодными брызгами лимонного сока. Каждый камень любого дома, казалось, мог рассказать такое, чего ни за что не прочтёшь ни в одной книге по истории Европы.

Две семьи, зашедшие тёплым вечером на ужин и расположившиеся на открытой веранде, были моей и серого кардинала, Михаила Ивановича. После успешного решения вопросов с излишне инициативным сотрудником золотопромышленника Мурадова, Второв предложил погостить у него дома в Андалусии, который нахваливал раньше, считая более удобным и комфортным, чем его дворцовый ансамбль под Тулой, в лесах Щегловской засеки. Мы не стали ломаться и согласились.

Только мама с братом лететь отказались наотрез. Мама сказала, что ей моих приключений хватило с избытком, и если я вдруг решу её ещё куда-нибудь вывезти — предупреждать заранее, недельки за две. А если я планирую там драться с кабанами, медведями и прочими мельницами — вообще одному отправляться. История с художественной штопкой сына явно ей не понравилась, что, в принципе, было вполне объяснимо. Переполнила же чашу терпения обзорная экскурсия по усадьбе Второва, которую в наше с ним отсутствие провели для моей семьи. Если Надя с Аней восприняли милые мелочи вроде контактного зоопарка, спа-комплекса, вертолётных площадок, кинотеатров, боулинга, кортов и поля для гольфа более-менее нормально, то брат и мама напротив, ещё сильнее захотели домой. В маленький тихий город, где всё знакомо, всё привычно, все друг друга знают и при этом не норовят ни съесть, ни убить, ни разорить.

Брат же сказал, что у него было несколько вариантов по работе, и он наконец-то вполне готов к ней приступить. На мои предложения подождать месячишко и устроиться ко мне, хотя куда именно — я на тот момент ни малейшего представления не имел, ответил, что хочет сам попробовать. Но мои предложения тоже рассмотрит, когда будет что-то предметное. Кажется, из-под Читы он тоже вернулся, сильно повзрослев. Тоже — потому что Антона будто подменили. Он перестал страдальчески вздыхать, раздраженно пыхтеть и поддаваться на провокации сестры. Прекратил везде и всюду видеть попытки оскорбить или как-то задеть именно и персонально его. Оставил затею научить жизни всех вокруг. Как сказал внутренний фаталист: «и всего-то надо было, что едва не помереть на клыках кабана-убийцы».

Поэтому в гости к «деду Мише» мы полетели вчетвером, в компании Лены, Вани и Маши, кардинальской семьи, глава которой пообещал подтянуться к нам через пару дней, пояснив, что «попутно заскочит» в Мюнхен и Турин. Принимая во внимание масштаб фигуры, которой он являлся, я бы не удивился и попутным Сиднею с Аддис-Абебой. Мы добрались до дома на Радже, которого пригнал Лёха, один из сотрудников Головина, с которым нас связывали истории на Индигирке и на Пятницкой улице. Я с удивлением отметил, что соскучился по обоим — и по любимой машине, и по Лёхе, рядом с которым как-то сразу становилось спокойнее и увереннее. Не так железобетонно, как рядом с Тёмой, конечно, но тоже хорошо. Раджа докатил нас до дома, где сразу за шлагбаумом вышел встречать начальник охраны, Василий Васильевич, непростой военный пенсионер. Ему я вручил банку таёжного меда, которую уже едва ли не на ходу передавал в самолёт Стёпа, богатырь-военный из-под Читы, когда узнал, кто именно оберегает покой моей семьи в закрытом квартале. Пока жена и дети собирали чемоданы, попробовал ещё раз за чаем убедить маму с братом присоединиться, но без результата. В общем, чуть ли не от руки переписав на Петю Вольфа, так и стоявшего возле дома, простились с моей роднёй, на мой взгляд совершенно зря лишившей себя путешествия в тёплые края. Но, как сказал по этому поводу внутренний фаталист, «насильно мил не будешь».

В Шереметьево нас доставил памятный «космолёт» с номерами «три восьмёрки», будто бы закреплённый за нашей семьёй. Хотя, памятуя о возможностях Михаила Ивановича, вполне могло статься, что у него весь автопарк гоняет на одинаковых номерах, чтобы не путаться. Как бы то ни было, больше вопросов возникло у меня в аэропорту, когда подтянутый мужчина в темно-синем костюме и двухцветном галстуке проводил нас дипломатическим коридором и без досмотра. Внутренний скептик всё порывался предъявить кому-нибудь, кому угодно, загранпаспорт, но был остановлен сдержанным жестом и фразой подтянутого: «в этом нет необходимости». Скорость роста нейронных цепочек явно не успевала за навалившимися возможностями и преимуществами. К самолёту доставили мгновенно, на борт поднялись тоже без проблем и без досмотра. Надя и Лена начали беседу ещё в холле аэропорта, куда нас подвезли в одно и то же время, и не прерывались, кажется, ни на минуту. Маша и Аня брали пример с матерей и тоже что-то частили друг другу не переставая, только выше тона на два-три. Антон и Ваня обсуждали рестораны и клубы приморского города, и, к моему удивлению, сын не проявлял ожидаемого энтузиазма. А когда он ответил на приглашение «забуриться в одно крашевое место» спокойной фразой «посмотрим, Вань, как семья решит» — популяция медведей явно понесла ощутимый урон, а мой внутренний скептик начисто лишился дара речи. В общем, все были заняты разговорами, поэтому красоты взлетно-посадочной полосы или перрона, как там правильно у авиаторов, и стремительный профиль Бомбардье Глобал 5000, как было написано на борту справа от трапа, аккурат под разделенным надвое кругом, шокировали и поражали, судя по всему, меня одного.

Полёт прошёл штатно, о чём сообщил нам капитан, провожая лично у трапа. За четыре часа девчонки удивительным образом не стёрли языки под корень, щебетав, а парни — пальцы об экраны смартфонов. Я, признаться, оробел от обилия роскоши вокруг, поэтому прикрыл глаза и бессовестнейшим образом продрых всю дорогу на удобном диване, пропустив и чай, и игристое, и закуски, что, оказывается, пронесли мимо меня. Но, отдать должное, выдали Наде симпатичный пледик, которым она меня заботливо накрыла.

В моем босяцком понимании, за четыре часа от Москвы можно было доехать до Ярославля, Рязани, Тулы или Мурома. Долететь за это же время, как выяснилось, можно было в значительно более широкий перечень городов. В тот день, например, мы сели в аэропорту Херес-де-ла-Фронтера, тут же покорившем меня, во-первых, вкусным названием, а во-вторых, тем, что тут тоже никому ничего не надо было предъявлять. Лена Второва сразила Аню наповал, когда не снижая скорости переходила с русского на испанский, стрекоча что-то в ответ на вежливые, хотя и по-южному громкие вопросы работника аэропорта. Видимо, они были знакомы, потому что общались в стиле, далеком от сухого дипломатического. Жена Михаила Ивановича объяснила, что Раулито, пожалуй, уже больше их сотрудник, чем испанской таможни, поэтому и здесь со входами-выходами проблем не возникло. До Чипионы, города, расположившегося на самом, казалось, краешке Европы на берегу Атлантического океана, мы доехали меньше чем за час. И весь этот час я безуспешно пытался вспомнить, откуда знаю это название. И лишь увидев громадину местного маяка, вспомнил. Тот самый сон, что навалился, как шквал с моря — сбил с ног и закрутил, запутал. В котором покойный дед Вали Смирнова и не менее покойный отец Зинаиды Александровны Кузнецовой рассказывали мне историю золотого самолёта. В котором я видел, как Антон рванул с места, поскальзываясь на мшистых корнях, а вслед за ним гораздо ровнее и устойчивее, как локомотив по рельсам, мчался кабан чудовищных размеров. Тогда я, помню, здорово удивился. Сейчас же — деликатно говоря, был до крайности изумлён.

Дом вполне соответствовал сдержанной похвале-рекомендации хозяина: всё было на месте, и всё было по делу. И очень уютно, не то, что в представительском замке. Во взгляде Нади, скользившем по прибрежным улочкам, соседним домикам, яркой местной флоре и сдержанно-колониальной обстановке самого кардинальского жилища можно прочитать многое. Я прочитал: «нам надо такой же». И отметил в памяти узнать у Фёдора или Серёги, обо что мне может встать избушка в этом благостном местечке. Внутренний скептик посоветовал пришить себе пуговку на лоб — чтоб губу застёгивать, когда сильно раскатаю. Фаталист, махнув рукой, заявил: «а-а-а, не дороже денег!» и настороженно принюхался к доносившимся откуда-то сверху по улице запахам. Там явно готовили что-то вкусное, и наверняка — именно для него.

Два дня мы гуляли по округе, в основном пешком, но иногда брали стоящий возле дома минивэн, чтоб прокатиться по побережью. После всех заварух с южанами, я и на местных общительно-звонких чернявых поглядывал без энтузиазма, но в конце концов решил, что так и до паранойи недалеко, плюнув на всё и сделав вид, что успокоился. Очень помогли в этом картины моей семьи на фоне заката — когда солнце уползало за океан, окрашивая покидаемую землю в цвета, каких я сроду не видел. Надя в купальнике, Аня в плавках и Антон в шортах смотрелись просто космически. Тёплый воздух с океана, казалось, сдувал всю суету прошедших дней. Сидя на неостывшем пока песке, слушая местных неизвестных мне птиц, глядя на свет громадины-маяка, я чувствовал себя у Христа за пазухой. Сидя там, за пазухой, не было никакой охоты шевелиться.

На той самой открытой веранде, окружённой красно-оранжевыми и лиловыми цветами, ужинали третий день подряд. Готовкой в доме, где были летняя, открытая, и обычная кухни, жены решили не заморачиваться. Лена, кажется, вообще была, что называется, не по этим делам, а Надя, видимо, рискованно быстро поддавалась тлетворному влиянию буржуазии. Действительно, зачем шляться по магазинам и рынкам, готовить, убираться и мыть посуду, если это можно делегировать? В принципе, вполне здравая мысль. Если есть стабильный источник дохода, позволяющий оплачивать труд специально обученных людей без риска остаться с голым задом на обочине жизни. У меня, силами Серёги Ланевского, такой источник был.

Лорд, кстати, звонил два раза. В первый раз поведал, что они всей бандой-командой решительно обезглавили и оголили филиал, прекратив трудовые отношения с банком. С набором персонала всё шло по плану, как и с работой пока полностью загадочного для меня офиса. А ещё деликатно, в фантазийной форме, до боли напомнившей речи сенатора Кузнецова по громкой связи, рассказал, что какой-то ушлый папарацци случайно запечатлел встречу одного южного золотопромышленника с ещё одним, «вторым» господином. Снимки мгновенно облетели весь глобус, появившись на профильных бизнес-ресурсах. В этой связи почему-то упали акции золотых приисков, три из которых тут же, буквально на следующий день, прикупили какие-то немцы, через третьи, ясное дело, руки. Я вспомнил слова Второва, что правильное управленческое решение обязано давать профит сразу по нескольким фронтам, и его телефонный разговор с неизвестным Гюнтером. Мощный старик был вполне в своём репертуаре.

Второй раз Серёга снова начал со сводки со своих-наших финансовых фронтов, которую я теперь слушал гораздо внимательнее, потому что понимал уже значительно больше. А ещё рассказал про некоторые бизнесы, предположительно имеющие непосредственное отношение к Михаилу Ивановичу, и рекомендовал, если о том зайдет речь, не отказываться в них поучаствовать. А то, сказал, какой-то однобокий я получался инвестор. Недостаточно диверсифицированный. На этом словосочетании я отпустил вожжи внутреннего фаталиста, который, кроме того, что снова проголодался, так ещё и проявил на свою беду интерес к этой беседе. Слушая про ставки, индексы и доли он бледнел и отдувался. На словах про какие-то дивергенты, диклофенаки или деривативы, я не запомнил — вообще чуть лаять не начал. Упрёк в недодиверсифицированности он, да и я, впрочем, восприняли как личное оскорбление, притом откровенно матерного свойства, отреагировав, как нам казалось, вполне симметрично. По крайней мере, проходивший мимо Антон сбавил шаг, а в середине реплики, когда мы прервались на долгий вдох, показал большой палец. Короче, Серёга понял, что зря начал грузить меня на отдыхе, но последние слова оставил всё равно за собой, по-ихнему, по-лондонски. Ими были «сам пошёл ты!», которые он с смехом прокричал в явно докрасна раскалившуюся трубку, которую тут же и повесил. Ну, то есть отключился.

Так вот на третий день, когда Михаил Иванович вернулся в семью, как всегда внешне расслабленный и невозмутимый, как здешний маяк, мы снова зашли поужинать к дону Сальваторе, чей ресторанчик облюбовали Второвы с первого визита в эти края. Я не раз ловил себя на желании назвать хозяина Самвелом, потому что очень уж он был похож — носатый, в теле, с усами и мудрыми глазами в обрамлении хитрых морщин. В бокалах, похожих на крупные тюльпаны, у нас золотился прекрасный местный херес, который внутренний фаталист, видимо, знакомый с творчеством Пикуля, пренебрежительно называл «мадерцей». Солнце почти зашло за черепичные крыши домов возле громадной колонны морского ориентира.

— Напомни-ка, Дима, как ты относишься к старинным кладам? — с хитрым прищуром спросил он, когда мы встали к перильцам, я — покурить, а он за компанию. А я-то было подумал, что это он просто против солнца сощурился. Внутренний скептик, взвыв бранно, саданул по лбу, да не до звона, а аж до хруста. Кажется, даже у меня в ушах зазвенело.

— Ну как вам сказать, — начал я плавно и издалека, пережидая, пока скептик проорётся, опасаясь случайно повторить один из его перлов, бывший бы явно некстати, — пожалуй, всё с той же настороженностью. Но уже чуть получше. Если только их не придется потом раздаривать под шаурму у Абрагима. То есть Сулеймана.

Второв начал улыбаться с первых моих слов. К середине уже смеялся тихо. А под конец подставил мне правую ладонь, по которой я с удовольствием хлопнул.

— Кажется, Надь, наши мужья опять затеяли какую-то, как мой говорит, каверзу, — раздался совсем рядом заинтересованный голос Лены. Она подошла и обняла Михаила Ивановича сзади.

— Везёт тебе, Лен. Мой вот ничего не говорит обычно. Только потом каждый раз обещает никогда и ни за что так больше не делать, — с наигранной сердитостью в голосе ответила Надежда, хотя глаза улыбались двумя радугами.

Глава 2

Игра вдолгую, по-кардинальски. Очередной сон нечаянного богача

На мои немедленные попытки выяснить детали надвигавшегося приключения Михаил Иванович только загадочно улыбнулся и предложил поговорить об этом завтра. Видимо, тоже знал эту старую хохму:

— Знаешь, как гарантированно заинтриговать человека?

— Как?

— Завтра расскажу!

Я выдохнул дым, вдохнул и выдохнул приятный аромат напитка из бокала-тюльпана, обнял Надю и, казалось бы, полностью переключился на другие разговоры. Но внутренняя банда продолжала наперебой предполагать, что же могло заинтересовать всесильного Второва в этой части планеты. Вряд ли тут могли быть какие-нибудь источники или следы древнего Гостомысла, от которого, как я предполагал, и вёл свой род мощный старик. Скептик уверял, что от деда всего можно ожидать, а наши вполне могли и до края Европы прогуляться. Скандинавам-викингам же ничего не мешало регулярно грабить эти благостные края? Святослав Игоревич вон тоже в своё время в Константинополь на корабликах удачно скатался. Реалист спорил, уверяя, что досюда славянам добираться было слишком уж затруднительно и долго, а уж тем более возвращаться потом обратно, в родные заснеженные края, если вполне можно было развернуться и здесь. А вот слова гида про лежавшие где-то неподалёку испанские галеоны и очень вероятное, неизбежное практически золото в их трюмах, с его точки зрения заслуживали внимания более пристального.

Мы закончили семейный ужин, когда окончательно стемнело. Здесь ночь, казалось, падала ещё быстрее, чем, например, на побережье Чёрного моря: ласковый пастельно-бежевый вечер становился на два-три удара сердца предзакатными интригующими сумерками, которые тут же внезапно накрывались черно-синим бархатом ночного неба с россыпью звёзд. Знакомые созвездия находились с гораздо большим трудом и в совершенно неположенных местах. Мы со Второвым едва не поспорили, пытаясь найти Полярную звезду и научить этому непременному навыку сыновей: берёшь внешнюю, дальнюю от ручки, стенку ковша Большой Медведицы, продолжаешь вверх, отмеряя пять равных стенке отрезков — и вот она, Стелла Полярис. Дочери, сидя на плечах, измеряли небо пальцами, пытаясь отложить нужное расстояние между большим и указательным. До дома шли пешком, наслаждаясь относительной тишиной портового города. Но сам порт был значительно правее, а набережная — чуть дальше вперёд, поэтому на «нашей» улице было спокойно и тихо. И охраны, соответствующей статусу серого кардинала, я не наблюдал, хоть и старался. Видимо, их навыки не попадаться на глаза были значительно лучше моих поисковых.

Наутро решил заняться кулинарией. Не то, чтобы местная кухарка сломала руку или изначально готовила одну бурду — ни коем случае. Но иногда бывает такое: накатывает жажда приготовить что-то собственными руками, чтобы потом это немедленно уничтожить в кругу семьи. Оставив Надю досматривать утренние сны, я вышел в коридор и заметил, что дверь Аниной комнаты приоткрыта. Как и комнаты Антона. Это насторожило. Неслышным шагом подобрался к дочкиной спальне, заглянул — никого. Из комнаты сына раздались негромкие голоса и смех. Пошёл туда.

Под тихую, но ритмичную музыку брат и сестра делали утреннюю гимнастику. В семь утра, в комнате с видом на Атлантический океан. Солнце здесь в окна заглядывало только после полудня и вечером, чтобы окрасить всё сперва в яркое золото, а после — в оттенки от розового до багряного, поэтому сейчас, утром, большого света не было. Аня сидела у Антошки на вытянутых худых ногах, держа на уровне груди раскрытые ладошки. Он делал упражнения на пресс, и, поднимая корпус, «пробивал двоечку» по маленьким мишеням, едва обозначая удары. Мы с дочкой частенько так баловались, но в ежедневную полезную привычку это, к сожалению, не переросло. Эти же забавлялись в полный рост. И, судя по красной потной физиономии сына, без шуток, по-настоящему, с полной самоотдачей. На моей памяти это был первый случай, когда они бы так весело и без скандалов проводили время без нас с Надей. Надо же, чего только не приносит таёжная охота на кабана.

— Доброе утро, братцы-кролики! — негромко проговорил я, заходя.

— Папа, привет! — крикнула Аня, не оборачиваясь, на что брат сделал строгое лицо и зашипел, прижав к губам палец. Но упражнение делать не прекратил. Видимо, на счёт повторы выполнял.

— А как насчёт до рынка пробежаться и организовать завтрак или, к примеру, обед? — вкатил я предложение в группу физкультурников.

— Можно, — сдержанно пропыхтел Антон. Дочка же быстро вскинула вверх большие пальцы на обеих руках, но уже молча. Сработались детки.

— Тогда так: доделывайте зарядку, ты в душ, Аня вниз, на кухню. Дожидаемся тебя — и вперёд. Ты хоть немного по-ихнему понимаешь, я только и умею, что хмуриться и пальцем показывать, — дети тихонько засмеялись, вспомнив как я позавчера пытался на пляже купить фрукты и мороженое, решительно не понимая ничего из того, что вываливала на меня местная работница уличной торговли. Она частила, как швейная машинка, а я только грустнел лицом, чувствуя, что даже примерную тематику беседы уловить не могу.

Сын справился рекордно, мы даже на часы с Аней второй раз посмотреть не успели, как он стоял в дверях, одетый и причёсанный, едва не стуча копытом. Я, видят Боги, впервые в жизни видел в нём подобный энтузиазм в это время суток. Хотя нет, вру, второй. Первый раз был в день его рождения несколько лет назад, когда в подарок был обещан свежевыпущенный хитроумными зарубежными маркетологами очередной шедевр дизайна, юзабилити и научно-технической мысли с откусанным яблоком на корпусе. Но тогда он, кажется, и вовсе спать не ложился на нервной почве.

На улицах по раннему времени было малолюдно, не сказать — пустынно. Мы неторопливо шли вверх по улице, надеясь на мой нюх и топографическую удачу. Но больше, конечно, на Антошкины гугл-карты в телефоне. Все три помощника обещали нам рынок через пару кварталов. Чем ближе, тем сильнее я различал запахи лука, винограда, варёной кукурузы и всё забивающий, с железным привкусом — свежей рыбы. Мы вполголоса описывали доносящиеся ароматы друг другу. У Ани чутьё было значительно лучше, она различала их больше. Брат всё время сбивался на резкие волны свежезаваренного кофе, струящиеся, казалось, из каждого окна. Проходя мимо ресторанчика дона Сальваторе, мы тоже унюхали кофеёк, но к нему так душевно присоседился запах сдобных булочек с корицей и пончиков с сахарной пудрой, что сглотнули все трое одновременно. И согласились с тем, что рынок совершенно точно никуда не денется, а вот плюшки могут и остыть. На знакомой веранде провели почти полчаса, поблагодарили хозяина, лично подававшего завтрак, и пошли дальше к цели, хоть и значительно медленнее.

Рынок, конечно, не поражал размерами — в этом городке с населением тысяч десять человек из большого был, пожалуй, только маяк. Но всё нужное нашлось. Кажется, в маленьких населенных пунктах всё похоже, вне зависимости от того, в какой именно части глобуса они находятся. По крайней мере мне казалось, что вот точно такие же рынки я встречал или мог бы встретить в Талдоме, Шуе, Таганроге или Арзамасе, например. Те же южане, та же эмоциональная речь. Только русского не знал никто, и английский знали человека три-четыре. Но мы как-то справились. Поэтому на завтрак планировались сырники со свежими фруктами, а на обед — шашлыки и печёная картошка. Нам, по крайней мере на тот момент, захотелось именно этого. И что-то поистине волшебное было в возможности так далеко от дома купить простые продукты, пусть и с незнакомыми надписями, и приготовить что-то знакомое своими руками. Мама, помнится, рассказывала про то время, когда они с отцом работали в Афганистане. Каждая советская семья старалась пригласить гостей на какое-то своё, родное блюдо, отличающееся от давно надоевшего тамошнего местного халяльного колорита. Что сибирские пельмени, что казахские манты, что белорусские драники — всё шло на ура.

Дом Второва был вроде таунхауса, только дверей было не две, а одна, и в разные стороны семьи расходились из просторного прохладного холла. В него же и сходились утром, потому что кухня была следующей за ним. И когда в начале девятого все, кажется, помещения наполнились ароматами ванильных сырников — сразу начали хлопать двери на вторых этажах и звучать заспанные, но уже крайне заинтересованные голоса. Антон наварил кофе, Аня заканчивала украшать здоровенную миску готовых румяных красавцев клубникой, малиной и виноградом. Я нашёл в стенном шкафу пачку чаю и заварил себе самую большую кружку, какую только смог обнаружить. Вот это я называю «доброе утро».

Гроза мировых фондовых рынков, тайный повелитель всего и всего остального, Михаил Иванович Второв к завтраку изволили спуститься в затрапезных пижамных штанах, футболке с жёлтым смайликом на всю грудь, вытертых шлепанцах и неумытом лице. В них, в неумытых, было большинство, кстати — Надя, Лена и Машуня рассаживались за столом явно проснувшись не до конца. Но аромат настоящей ванили, а не ванилина из пакетика, был, кажется, лучшим будильником. Хотя и дома, надо сказать, тоже так же работало. Помнится, я в своё время здорово удивился, узнав, что ванилин делают из отходов деревообрабатывающей промышленности, и он, якобы, выходит вдвое душистее натурального. До тех пор был уверен, что у нас только водку гнали из опилок.

Воспользовавшись ситуацией и форой в бодрствовании, я насел на Второва с вопросами о будущем мероприятии, не дававшими мне покоя. Не хамски, конечно, не сразу. Дал прожевать и запить кофе два сырника. Третий уже не дал.

Выяснилось, что почти двадцать лет назад он, как сказал, «по случаю» приобрел компанию «Интрасил» из Флориды. Она прославилась тем, что в девяностых нашла один затонувший пиратский корабль и громко раструбила всем, что знает доподлинно места ещё нескольких подобных придонных кладов. Пара удачных телеэфиров, десяток статей в газетах — и акции заштатного штатовского ООО выстрелили. Ушлые ребята-собственники обогатились. И больше искать ничего не стали, тоже решив, видимо, что много хорошо плохо. Через год страждущие владельцы акций продавали их, плюясь, за несерьезные деньги. Пасьянс контрольного пакета чисто случайно собрался в руках господина в пижаме и с пятым сырником, сидевшего напротив меня.

Несколько, как он сказал, «выездных мероприятий» за пределами Родины удалось успешно провести при помощи этой компании. А что? Чистая, белая, пушистая, в штате сплошь ботаники, то есть гидрологи, геологи, архивариусы и прочая безобидная очкастая братия, с которой умилялись любые разрешительные организации и учреждения Европы, Азии и обеих Америк. То, что ботаники летали по всему миру на Ил-76 и на выездах не выходили в люди без «музыкального» сопровождения — дело десятое. А вот парадных реляций и прочих заявлений в средствах массовой информации о результатах работы «Интрасил» больше не было. Ну бывает же так: ищешь-ищешь — и ничегошеньки не находишь. Ни заброшенных серебряных рудников в Колумбии, ни набитой золотом и изумрудами каравеллы на Карибах, ни пиратского клада на безымянном острове возле Перцового берега — ни-че-го.

И вот тут его «ребятки» из группы анализа случайно набрели на некоторые спутниковые снимки залива возле западного побережья Испании, севернее Гибралтара. Причём именно что случайно — целью была технология обработки стандартных спутниковых снимков, дающая неожиданные результаты. В числе которых — способность различать объекты на глубинах до трехсот метров. Очень нужна способность. Вот друзья Миша и Саша и озаботились. Ну, точнее, сперва Сашу озаботили, по спецсвязи. Он, в свою очередь, озадачил Мишу. А тот предсказуемо с задачей справился, попутно получив ещё несколько профитов, как и привык работать всегда. Стал единственным в мире правообладателем разработки. Получил на неё тьму заказов, читая которые сотрудники товарища Директора аж руками всплёскивали. Ну и массу интереснейших фотокарточек со всего земного шара. Одну из которых и предстояло детально изучить компании «Интрасил». И мне.

Судя по справке, подготовленной аналитиками, судно было именно галеоном, и, исходя из примерных местоположения, глубины залегания и характера занесения придонными отложениями других объектов в этом заливе, что бы это всё ни означало, были все основания предполагать, что это «Сантьяго», последние данные о котором были датированы 1710 годом, когда он покинул Гавану с трюмами, набитыми сокровищами. В источниках появлялись осторожные предположения, что галеон повстречался по пути с одним удачливым голландцем, который дальше поплыл уже без испанского большого корабля, но со значительной бо́льшей осадкой всей своей флотилии. Была версия о том, что капитан «Сантьяги» решил покончить со скукой трансатлантических конвоев и ушёл в Манилу, где, якобы, позже опознали нескольких членов его команды, бывших к тому времени вполне благополучными и богатыми людьми, и по родной Испании не скучавшими вовсе. Словом, из десятка версий Второвская «группа анализа» остановилась на том, что триста лет как утерянный кораблик нашёлся совсем рядом от порта назначения. Но на дне. Зато почти целый.

После завтрака пошли на пляж, и даже Михаил Иванович направился с нами, хотя загорать и валяться был не любитель. Зато в волейбол, встав семьями трое на трое, они нас раскатали в блин на песке. Я, признаться, из игр с мячиком больше баскетболом в юности увлекался, а Антон — боулингом. Наде одной было не вывезти. Мы честно и самоотверженно бились как волки со львами, но продули. Зато набегались, напрыгались, а потом и наплавались. А ещё в тот день Аня научилась плавать. Как вышло — никто не понял, но вместо привычных визгов и требований «держи меня, не отпускай» она оттолкнулась ото дна, легла на воду и поплыла, загребая плавно, как пенсионерка в бассейне. Но глаза при этом были, конечно, запоминающиеся: когда во взгляде одновременно и панический испуг, и распирающая гордость — на лице пятилетнего ребёнка это выглядит оригинально.

А когда Солнце выбралось в зенит, разогнав всех аборигенов по домам, кофейням или тенистым патио, мы вернулись домой. Я проверил замаринованное мясо и порадовался, что обедать никто желания не проявил — луку положил явно мало, и лимон выдавить забыл, балбес. Исправив никем, хвала Богам, не замеченный промах, выбрался во дворик, где в тени перечных деревьев, с которых я повадился собирать горошины розового перца, душистые и не такие острые, как чёрные, висел гамак. Я его с первого дня заприметил, да как-то всё не добирался. А тут завалился — и уснул моментально.

Справа воды Атлантики уже наполовину утопили солнечный диск. Ого, как это я шашлыки-то проспал? Сроду такого за мной не водилось. Хотя я и на скалах с видом на океан сроду не сидел. И ветерок как-то не по-доброму разгулялся. И холодно, днём и вчера вечером было гораздо теплее. Что за ерунда?

— Земляк? Точно, земляк! Хвала Господу, вот удача! — раздался голос слева за спиной. Уверенный, звонкий, хоть и хрипловатый чуть, будто сорван был когда-то.

Я обернулся, не вставая с теплого камня. В эту сторону цепочки отрастали быстрее, чем по направлению организации безбедной и беспроблемной жизни — туда что-то ни в какую не хотели расти. А вот понять, что жизни в моём собеседнике в общепринятом понимании нет ни грамма, уже получилось гораздо быстрее. Высокий сероглазый шатен спешил ко мне, перепрыгивая с камня на камень. Что, интересно, он на этой скале посреди побережья позабыл? Ну, даст Бог, сам расскажет — вон как расскакался.

— Русский? Русский! Чудо-то какое! Думал — привиделось мне, в какой уж раз, ан нет, настоящий русак! Как попал сюда, земляк? — зачастил шатен, выдавая глубокую тоску по родной речи, которую вспоминал, наверное, только матерясь в голос, глядя на здешние шторма и штили.

— Ох, вовсе отвык от языка, да и манеры все растерял! Прошу извинить мою оплошность — счастье встречи едва с ума не свело. Позвольте отрекомендоваться: капитан Лейб-гвардии Семёновского полку Змицер Михайлович Волк-Ланевский — к Вашим услугам!

Рекомендацию встретили по-разному. Реалист традиционно молчал, лишь в самом финале сдержанно кивнув, будто поприветствовав дальнюю родню. Фаталист не отреагировал никак — он переживал за упущенный шашлык. Скептик, со свойственным недоверием начал было: «Ну да, ну да, капитан он. А я — Ричард Львиное сердце». Но стоило шатену представиться — схватился за сердце и притих.

— Рад знакомству, Дмитрий Михайлович! Так вышло, что мы — тёзки, и, по всему видно, дальняя родня. Дмитрий Михайлович Волков, из Волков-Леоновичей — к Вашим, — стараясь соблюсти древний политес, о котором имел самое отдаленное представление, сообщил я.

— Ох, да ещё и шляхтич, вот так удача, — воскликнул дальний предок Лорда, но при этом сбавил скорость и построжел лицом. — А на гербе Вашем не волчья ли голова, часом?

— На нашем — Трубы. Волчья голова, или «вилча глова», если не ошибаюсь — у Клейнов, — ответил я под спокойный подтверждающий кивок внутреннего реалиста.

— Уф-ф-ф, камень с души! Я было думал, что пан Бог решил под конец снова надо мной подшутить, прислав одного из этих прусских задавак! — Ланевский снова ускорился и остановился уже рядом со мной. Вроде было бы уместно пожать руки или обняться, как и подобает землякам на чужбине, что что-то мне говорило, что не стоит этого делать. В конце концов, чисто технически пан Змицер отличался от Волка Ушакова, ключника Андрея Старицкого, только тем, что выглядел по-другому, с нормальными глазами и ногами. Являясь при этом, как сказали бы мультгерои моего детства, те, что со шлангами, торчавшими из рюкзаков в компании зелёной капризной летающей сопли, не более чем сгустком эктоплазмы. Собеседник, видимо, тоже подумал о чём-то похожем и просто присел рядом на камень. И начал рассказывать.

За такую историю наверняка отдали бы последнее все любители и профессионалы. Писатели, авторы исторических романов, пожалуй, и в долги бы залезли с большой охотой. Я слушал Ланевского, изредка вспоминая, что сидеть с разинутым ртом на берегу океана против холодного ветра — опасно для здоровья. И тут же начисто забывал об этом.

Капитан Лейб-гвардии Семёновского полка, в ту пору будучи ещё поручиком, участвовал в памятной битве при Нарве. У меня при первом упоминании о ней в голове сразу зазвучала композиция Радио Тапок*. Змицер своими глазами видел, как убило подполковника Канингема, шотландца на русской службе, который сражался за чужую землю самозабвенно, как за свою родную. За несколько минут до разрыва шведского ядра подполковник лично зарубил капитана-малороса, требовавшего сдать знамёна Карлу XII. При этом рыча со своим неистребимым акцентом: «мьортвие сраму нье имут!», напоминая маловерным русским про их же великую историю. После его смерти под знаменем встал другой шотландец, Джон Чамберс, которого после крещения звали Иваном Ивановичем. Семёновцы и Преображенцы выстояли. Страшной ценой, но устояли, пусть кампания и считалась проигранной. Уже выдвигаясь к переправе, Ланевский получил приказ от полковника: найти и представить воинскому суду ротного капитана-артиллериста Якова Гуммерта. Проклятый чухонец перебежал к шведам и выдал им всю диспозицию русских как раз перед наступлением. В случае невозможности доставить предателя на суд, шотландец дозволял привести приговор в исполнение на месте. Четыре месяца Ланевский волком рыскал по вражьим тылам, но выследил-таки перебежчика. И исполнил приговор. Через полгода, на пути к Эрестферу, он добрался до командира и отчитался о выполненном задании, предъявив сундучок, где лежала, пересыпанная солью, правая кисть Гуммерта, с приметным пороховым ожогом и фамильным перстнем. За что был пожалован в капитаны, но из гренадёров переведен в другое ведомство.

По линии этого, другого, ведомства, его и занесло сперва в далекую Гишпанию, а затем и в Новый свет. Обратно он вёз не золото и брильянты, а докладную на высочайшее имя, какими силами и средствами можно было бы быстро занять доминирующие позиции в Южной Америке, с описанием всех портов и гарнизонов, виденных им лично. Но на любую разведку всегда есть контрразведка. И в те времена у западных партнёров она, бывало, работала лучше нашей, только набирающей обороты. Поэтому в Кадис из Гаваны Ланевский плыл в трюме и в цепях, а докладная его спешила на другом судне в другую сторону, в Амстердам. И попала-таки в Посольскую канцелярию, а оттуда — и во Дворец. Да только писана была уже другим человеком и не так, как условлено, без тайных слов и пометок. Потому и следовать «Проекту о завоевании зело великих и богатых земель» Пётр Алексеевич, к счастью, не стал. Чем весьма расстроил ушлых голландцев, планировавших оставить Россию на некоторое время без флота, направив его в другую часть света, а за время этого турне захватить основные порты. Тогда «Нижним землям» были ещё вполне по силам подобные геополитические шутки.

А при подходе к бухте налетел неожиданный шторм, и галеон с грузом и пленником пошёл ко дну…

— Скажи, Змитрок, как мне найти тебя на дне? Столько времени прошло, песком да илом затянуло твоего Сантьягу.

— Скалы да звёзды редко врут, Дима, как наш штурман говорил. Видишь вон ту? Ну, на собаку, что гадить села, похожую? — Ланевский показал вперед и чуть влево. Очертания каменной глыбы и вправду напоминали напряженную фигуру занятого важным делом пса. Именно пса — висячие уши и куцый хвостишко сомнений не оставляли, это не волк, не лиса и не кошка.

— Вижу. Толку-то? — недоверчиво ответил я.

— Станешь на якоре на прямой от той собаки на зюйд-зюйд-вест, в девяти кабельтовых от скалы. Саженях в двадцати внизу меня и найдешь. Ладанка на мне была, да спрела вся, а крест вот остался. Не смотри, что тонкий, словно женский. Коли выпадет удача — брось его в Святое озеро. Условились мы с Милой, что как вернусь — оженимся, да не довелось. Долго ждала меня она. Соседи сватов засылали, отец её всё терпел, не хотел неволить. Но когда уж все жданки вышли — согласился. А Мила лодочку отвязала от берега, доплыла до середины — да там и утопилась.

Никогда бы не подумал, что спецназовец, ветеран, шпион, диверсант и чёрт знает кто ещё, триста лет как мёртвый, может заплакать. И что его рассказ, похожий на сопливую сказку, проберёт меня вот так, до мурашек. Но, видимо, слишком многого я о себе не знал, и слишком часто в последнее время мне об этом напоминали.

— Слово даю тебе, Змитрок — если найдём крест, то передам Миле привет твой последний. А если получится и тебя на родную землю вернуть — глядишь, и свидитесь на небесах. У вас они должны быть одни на двоих.

И, забыв про всё на свете, я протянул духу руку.

* * *

* Гвардия Петра — Radio Tapok https://music.yandex.ru/album/25440228/track/112829394

Глава 3

Не влезай — убьет. Тайны океана

Очнулся я от удара по голове. Хорошего такого, плотного, аж зубы клацнули. Интересно, кто, а главное, за что решил мне так поднести? Судя по месту касания, над правой бровью, противник либо был левшой значительно выше ростом, либо я наклонил голову, чтобы поймать удар лбом, в надежде на то, что оппонент сломает кости кисти или запястья об мою буйную головушку. Открыв-таки глаза, понял, что не угадал ни в одном из вариантов. Потому что перед глазами обнаружил землю.

Попытки как-то идентифицироваться во времени и пространстве дали следующую информацию: дворик кардинальского дома в Чипионе, судя по тени от деревьев — давно перевалило за полдень, но ещё не вечер. Левая нога запуталась в гамаке и торчит вверх под неприятным углом, правая нога и верхняя половина туловища лежат на земле, над бровью начинает саднить, но крови, вроде бы нет. Попробовал выдернуть ступню из верёвок — не вышло. Какой чёрт их так перекрутил, когда, а главное — зачем?

— Ты больше колотиться не будешь, как рыба об лёд? — раздался за спиной спокойный голос эрудита и умницы Головина-старшего. Я извернул голову под опасным углом и убедился — да, точно он.

— Нет, не буду. А долго я так… зависаю?

— Не особо. Сперва припадок был, минуты три, не больше. Был бы на кафеле — убился бы, как пить дать. А так — только в сетке запутался да ногу чуть не вырвал сам себе. Ну и перца натряс с деревьев — хоть торгуй, — сообщил Фёдор, неторопливо подходя ко мне. На ходу он достал складной нож и щёлкнул выкидным лезвием. Хороший, кстати, ножик, я сам о таком одно время мечтал. Алексей, владелец онлайн-магазина с суровым названием и большой специалист по части всего режущего, воплотил мечту подросших мальчишек и выпустил советский складень «Белку», но с новым замком и новой сталью клинка.

— А потом спикировал, дюзнулся фасадом об грунт, как подбитый самолёт, и притих, вроде. Я всех, кто тебя искал, обратно разворачивал, пока тут на лесенке сидел, — он говорил ровно и спокойно, как о чём-то малозначительном. Это успокаивало. Вся картина и история в целом тревожила необычайно, только один он как-то умиротворял.

Срезав шнуры гамака, тёзка великого русского писателя освободил мне ногу, которая упала вниз так, будто весила не меньше пары центнеров. Затекла здорово. На лодыжке были видны полосы от трения, словно я рвался с привязи, как дикий мустанг. Фёдор протянул мне бинт, перекись и бальзам «Спасатель». Последний почему-то особенно поразил — вот уж где я в последнюю очередь ожидал его встретить, так это на Атлантическом побережье, в старинном испанском портовом городе. Приняв с благодарным кивком всю эту аптеку, я, морщась и шипя сквозь зубы, начал обрабатывать пострадавший голеностоп.

— Давно припадки начались? — светским тоном осведомился эрудит.

— Дебют, если я ничего не путаю. До сих пор как-то попроще было — помер, лёг, полежал, встал, дальше побежал. А чтоб так в силки попасть — прямо в первый раз со мной такое.

— А что тебе такого снилось, крейсер «Аврора», прежде чем ты лёжа в гамаке в пляс ударился? — не отставал он. Но с бинтом помог — резанул его на две ленты, скрутил их умело и со знанием дела завязал. Такие повязки долго не разбалтываются.

— Родственник. Дальний. Поболтали за жизнь, за погоду, — задумчиво ответил я, потирая одной рукой ногу, а другой — шею, которая, оказывается, тоже затекла. И в голове было как-то шумновато. Хотя чего я ожидал — так, с маху, да об утоптанный двор приложиться. Фёдор тем временем начал обрабатывать ссадину над бровью, поглядывая на меня выжидательно.

— Под стрелой встал, если без подробностей. Влез — и чуть не убило. Так себе из меня медиум, короче говоря, — резюмировал я, в первую очередь для себя самого. Головин старший просто кивнул, не став вдаваться в подробности, за что я был ему безмерно благодарен.

— Вы тут спарринг, что ли, затеяли по жаре? — раздался с лестницы голос Второва. Мощный старик стоял, прислонившись к колонне, и поглядывал на нас заинтересованно.

— С Фёдором Михайловичем я в спарринг встану, когда более простых способов самоубиться не найду, — ответил я недовольно, потому что ссадина на голове продолжала щипать. — Задремал в гамаке, Михаил Иванович, разморило. Да повернулся, знать, неудачно — вот и приземлился лбом. Хорошо, не носом.

Серый кардинал подошёл легкой походкой, которая совершенно не соответствовала его возрасту, присел на корточки рядом. Заглянул мне в глаза своим фирменным острым взглядом и спросил:

— Знаешь?

— Знаю, — вздохнув ответил я, предположив, что вряд ли его интересуют какие-то иные мои знания, кроме как о местоположении «Сантьяги».

— Что нужно? — дед поражал способностью собираться мгновенно. Вроде бы ничего особенного — сидит себе пенсионер на корточках рядом. Но энергия, клубившаяся в нём, была ощутима и только что не вспыхивала красными и желтыми пятнами вокруг фигуры, как на всяких шарлатанских фотографиях ауры.

— Карта побережья, компас и линейка для начала. И картинка береговой линии с воды. Есть там скала одна приметная, как она сверху выглядит — представления не имею, а если анфас увижу — не пропущу.

В тот вечер к дону Сальваторе мы не пошли. От него прибежали четверо шустрых и шумных пацанят, притащивших нам лепёшек, таз с паэльей, четыре коробки с пиццами и несколько бутылок его волшебного хереса. Мясо и картошку мы оформили сами, в жаровне напротив памятного гамака. Кто-то, видимо, продуманный Фёдор, уже повесил новый, поэтому о моём бездарном падении ничего не напоминало. Кроме ссадины, шишки и повязки на ноге, которую, впрочем, никто и не видел. Тот же самый эрудит и умница при помощи еще пары крепких ребят, появившихся из ниоткуда и туда же, видимо, пропавших потом, установил во дворе длинный стол, а на высокий забор закрепил экран для проектора. Сам же проектор висел тут, судя по всему, всегда, и использовался при необходимости. Сейчас у нас такая как раз и появилась.

Происходящее с одной стороны казалось чем-то вовсе нереальным, сродни просмотрам «Клуба кинопутешественников» или «Одиссеи команды Кусто» в детстве. А ещё было похоже на сцены фильма «Искатели приключений» с Аленом Делоном и Лино Вентурой. Но в то же время совершенно ясно и отчетливо было то, что эти чудеса происходили прямо сейчас и на самом деле. К просмотру картинок побережья как-то хитро подключились Второвские спецы-аналитики, и картинка на экране стала быстро наполняться деталями: координатами, глубинами, течениями, прогнозом погоды на ближайшие трое суток. Причём данные о погоде, судя по всему, спёрли из НАСА или Пентагона. Точнее, даже не спёрли, а крали в реальном времени — в углу закрепился маленький виджет, информация на котором менялась каждые пятнадцать секунд. Так, в азартных переговорах и обсуждении предложений и идей, прошёл вечер. А с утра мы все были на пирсе.

Яхта называлась «Кето». То есть олицетворяла сестру того самого «Нерея», который катал нас по Волге и каналу имени Москвы. Но сестрица была значительно крупнее, чуть ли не в два раза. Оно и понятно — на Атлантике шлюзоваться не нужно, да и берегов моряки, бывает, неделями не видят, так что и скромничать в размерах смысла нет. На борт поднялись обе наши семьи, непременный Фёдор и еще один господин, дожидавшийся нас у трапа. Всезнающий эрудит вполголоса пояснил мне, что это — представитель «Ассоциации спасения галеонов», самой крупной, именитой и влиятельной организации Испании, которая единолично решала, кого допускать к поискам и поднятию кладов с морских глубин, а кого помариновать подольше. Выглядел Хуан Мануэль, как его представил Михаил Иванович, натуральным старым пиратом, только серьги в ухе не хватало, попугая на плече не было, и ноги все были свои, не деревянные. Седая короткая борода, крючковатый нос, шрам на всю щеку и взгляд, о который, кажется, легко можно было споткнуться, поводов сомневаться в богатом прошлом испанца не давали. Говорил он хриплым каркающим голосом, а после отправился на нос, оперся локтями о борт и затянул какую-то протяжно-заунывную песню, словно планировал усыпить ей бдительных подводных тварей.

«Кето» ходко отошла от пирса, заложила вираж и вышла на нужный курс. Дамы и дети загорали на верхней палубе, мы с мужиками сидели в одной из кают и снова проговаривали детали. Меня во всей этой истории касалось только данное старому Ланевскому обещание добыть крестик. И это мы отдельно обсудили с кардиналом. Он посоветовался с кем-то по рации и получил подтверждение: если в указанном квадрате будет хотя бы грамм золота — его непременно поднимут. И если от тайного царского лазутчика осталось ещё хоть что-то — тоже не забудут. Уголок трюма, где довелось встретить свою смерть, Змицер нарисовал мне пальцем прямо на той скале, где мы сидели. Всё, что было сказано, показано и случилось в том сне, я запомнил накрепко. А в особенности то, что духов старых покойников не рекомендовалось трогать руками.

Ближе к точке выбрались на свет и свежий океанский ветерок и мы. Впереди на рейде качалось судно, на фоне которого «Кето» выглядела дюймовочкой, а «Нерей», надо полагать, вовсе потерялся бы. Настоящая баржа, какие я помнил с детства, только выше и ещё длиннее. На ней кипела суета и шло постоянное движение — тали и лебедки переставляли что-то с места на место, от борта опускались на воду одновременно два шлюпа или бота. Короче, два катера человек на десять каждый, которые, едва опустившись, взревели спаренными движками и отвалили в сторону. Там, в той самой стороне, ярко-оранжевыми буями было огорожено место, где, пожалуй, можно было сыграть в футбол, надумай вода Атлантики вдруг застыть. Вокруг этого футбольного поля, чуть заметно покачиваясь, стояло с десяток, наверное, судов поменьше баржи, но побольше тех катеров, что она спустила на воду. И на каждом народ был явно занят. Да, умел Михаил Иванович масштабно мыслить и организовывать процесс. Мы с полчаса где-то наблюдали одно из тех четырёх зрелищ, на которые можно смотреть вечно. Ну, в том смысле, что вечно можно смотреть на горящий огонь, бегущую воду, то, как другие работают, и как тебе из окошка кассы зарплату выдают. А потом вернулись в каюту.

На огромном экране там шла картинка с морского дна. Вокруг основательно почищенного от песка галеона были установлены какие-то леса, типа строительных, тянулись трубки, провода и даже двигались транспортерные ленты — никогда бы не подумал, что такую комсомольскую стройку можно меньше чем за сутки развернуть на дне океана. Но изображение говорило само за себя. По дну топали, поднимая дымные облачка, какие-то инопланетяне в неуклюжих скафандрах — тяжелые водолазы. Со всех сторон вокруг них порхали обычные, легкие. Это немое кино, иногда прерываемое шипящими докладами и кратким обменом данными по рации, завораживало. И ещё чем-то напомнило игру из детства — Электроника «Тайны океана». Там тоже суетились мелкие водолазики, пытаясь не попасться в щупальца огромному спруту. Оставалось надеяться, что за три столетия именно этот галеон не облюбовало какое-нибудь подводное страшилище. Ну, или облюбовало, но уснуло от заунывного пения Хуана Мануэля.

Вдруг картинка поменялась. Среди зеленых стен, покрытых водорослями и ракушками, плыли вперёд две руки, подсвеченные лучом фонаря, видимо, закреплённого на голове, рядом с камерой. Осматривая заросшие какой-то колышащейся тиной поверхности, я замер.

— Вот тут, справа, нужно счистить зелень, — подался я вперёд, к экрану. Фёдор повторил то же самое в рацию.

Одна рука плавно ушла за кадр и вернулась уже с приличных размеров ножом. Осторожно проводя лезвием возле досок борта, тот, у кого на голове была камера, «брил» зеленые нити. Интерактивность процесса была непередаваемая — из шести человек в каюте четверо пытались своими руками «помогать» процессу. Оставшиеся двое — испанский пират и какой-то сугубо научного вида русский мужичок — не принимали участия по разным причинам. Научник что-то бубнил в гарнитуру на шее и шерудил каким-то джойстиком, глядя на экран ноутбука строго прямо перед собой. А флибустьер дымил сигариллой и хлестал херес. В общем, по вполне объективным причинам господа не принимали участия в пантомиме «помоги водолазу».

Когда руки на экране, помахав перед собой, разогнали муть и водоросли, в каюте все ахнули. Ну, кроме занятых пирата и ботаника. Потому что на картинке увидели неровный, кривоватый, кое-где осыпавшийся, но вполне узнаваемый крест. Православный, восьмиконечный. Второв показал мне большой палец, улыбаясь так, будто Святой Грааль нашёл. А в телевизоре тем временем ушла за кадр левая чёрная перчатка, чтобы вернуться с яркой лопаткой металлоискателя. И буквально на третьей проводке правая перчатка ковырнула ножом под замершим на одном месте детектором. Во взлетевших частичках ила, грязи и ещё неизвестно чего, накопившегося там за три с лишним столетия, мы увидели крест. На сей раз нательный, тонкий, словно из трёхмилиметровой проволоки выкованный. Католический. Женский. Перчатки показали его ближе к камере, свободной рукой показав колечко из большого и указательного пальцев, дескать, всё Окей. И вот тут я с подводным пловцом согласился. Аж от сердца отлегло. Очень не хотелось подвести, обмануть ожидания дальнего родственника, рискового парня, авантюриста, но при этом настоящего дворянина и романтика.

Дальше смотреть за тем, как из кучи достают слитки разнообразной формы, обтирают чем-то вроде метёлки, поднимая облака мути, которые потом разгоняют большими подводными вентиляторами, стало скучно. Достали, протёрли, сдули, положили на транспортерную ленту, потянулись за следующим. Кто на картошке был — понимает, это работёнка та ещё, не на фантазию ни разу. Вот и мне надоело смотреть. Михаил Иванович тоже, кажется, заскучал. Мы поднялись на палубу и я прислонился к борту, где до этого тянул свою заунывную мелодию пират. Курить в каюте не счёл нужным, а тут, на ветерке, прямо захотелось. Второв встал справа, Фёдор слева. И снова дым шёл на него.

— Как думаешь, насколько богаче станешь сегодня? — с какой-то странной интонацией спросил серый кардинал.

— Не думаю, Михаил Иванович, — ответил я таким скучным голосом, что сам себе удивился.

— Отчего же? Не всем доводится вот так, с первой попытки, ткнув пальцем в карту попасть в тысячетонный галеон, — мне показалось, что он пытался на что-то вывести. То ли меня на мысль навести, то ли для себя что-то уяснить. Просто так, без дальнего прицела, как я понял, он мало что делал в жизни, и довольно давно, наверняка привык уже.

— Случайно повезло. Там на борту земляк оказался, шпион, правда, но человек честный, как мне показалось, — я вкратце изложил историю Змицера Волка-Ланевского, вставшего под русские знамёна на четверть века раньше официального перехода всего рода под руку Российской Империи.

— Мало того, что родня, пусть и очень дальняя, так ещё и мотивация у него была железная — крестик я к Могилёву обещал отвезти, родной земле поклониться. Не думаю, что на каждом затонувшем галеоне тут в трюме по шляхтичу сидело.

— То есть ты вроде экзорциста? — спросил Фёдор.

— Наверное, есть что-то общее, — согласился я. — Вы не подумайте, Михаил Иванович, что я ломаюсь, капризничаю или цену себе набиваю. Мы с Вами решили честь по чести дела вести, да и привычки у меня нет такой — друзьям врать. Как на духу скажу — очень боюсь подвести Вас, потому и не обещаю ничего. И кроме как везением это, — я обвёл всю суету на воде перед нами, — объяснить ничем не могу.

— Про везение и невезение мы, Дима, помнится, в самом начале говорили, в избе-читальне, — задумчиво проговорил мощный старик. — Опасения твои я понимаю и, поверь мне, очень разделяю. Если бы вместо этого галеона мы нашли какую-нибудь другую худую калошу — мне было бы очень сложно объяснять партнёрам и подрядчикам, чего ради в территориальные воды Испании за четыре часа зашло три десятка русских судов. Но ты везучий. А я давно живу, многое и многих знаю. Мне кажется, неплохой у нас тандем получается, что думаешь?

— Раз на раз не приходится, думаю. Но то, что сочетание везения и блестящего администрирования дают отличные результаты — это факт.

В это время одна из лодок отошла от огороженного оранжевыми буями футбольного поля и направилась в нашу сторону. Остальные же продолжали сновать туда-сюда, к барже и обратно. Подъемники на большом судне работали не переставая — каждую минуту огромная авоська вроде трала поднимала что-то из-под воды или с причаливших лодок. По обе стороны, вдоль обоих бортов, я насчитал десяток стрел с лебёдками. Работа кипела, как и, кажется, вода вокруг. То там, то тут со дна всплывали тучи пузырей.

Снова засмотревшись на то, как другие работают, я пропустил, когда лодка причалила к «Кето» и с неё сошёл подтянутый человек в гидрокостюме. Среагировал я только когда услышал, как по трапу поднимался кто-то, насвистывавший «Жил отважный капитан». Обернувшись, увидел высокого, сухого и жилистого, как стальной трос, мужика, поручусь, что военного, и вовсе не факт, что бывшего. Поверх черного неопренового рукава у него на левой руке красовались часы «Боевые пловцы», механика с автоподзаводом, водозащищенность до ста атмосфер, на сайте такие видел, когда себе присматривал. Русские, «Слава-Спецназ». Патриот, видимо.

— Знакомься, Дима — мой друг старинный, Николай. Он во всей этой подводной истории — самый авторитетный авторитет из всех, кого только представить можно.

Я посмотрел в водянистые, почти бесцветные за загорелом морщинистом лице глаза Николая и пожал руку, что он мне протянул. Надо думать, такими пальцами он легко мог плести макраме. Из арматуры.

— ПДСС? Север или Восток? — наивно спросил я, глядя на акулу с парашютом на циферблате его часов. Почему-то была твердая уверенность в том, что эмблему спецназа ВМФ он носил не потому, что просто рыбу любил или картинка понравилась.

— Интересная у тебя молодежь в знакомых, Миша, — с улыбкой той же самой акулы повернулся пловец ко Второву. И продолжил, уже обращаясь ко мне:

— Восток.

— База отдыха «Иртек»? — уточнил я, снова выудив из памяти сведения, о которых, казалось, давно и прочно позабыл. В конце девяностых книжный рынок наполнился кучей литературы, подавляющее большинство которой было даже не одноразовым, но истосковавшийся по новинками народ мёл с прилавков, что называется, сырое и варёное. Я тогда подсел на боевички и детективы, которые исправно выдавали отставные военные, причем многие — с реальным опытом. На память сроду не жаловался, вот и назапоминал тогда всякого, в полной уверенности, что абсолютно зря. А вот пригодилось неожиданно. Лоб военного собрался складками.

— Это чего за казачок, Миш? — напряженно поинтересовался он у кардинала, не сводя с меня глаз. Пожалуй, сойдись они с Фёдором Михайловичем — я сразу и не сообразил бы, на кого ставить.

— Не волнуйся, Коль, это правильный казачок, не засланный. Мне не веришь — Сашке поверь, тот поручился за него.

Внутренний реалист в это время вытаращился на мощного старика так, словно тот, спрыгнув с палубы за борт, принялся танцевать там джигу. Прямо на воде. Скептик повторил его мимику с завидной точностью. А фаталист задумчиво пробурчал: «Ну вот, теперь он и тебя посчитал».

— У него отец военврачом был, в Кабуле. Вы, правда, в то время в других водах ходили, — продолжил Второв спокойно. — Я говорил с несколькими ребятами из «Вымпела» и «Каскада», все в один голос боготворили доктора. А сын его, видишь, не пошёл в династию. Но тоже талантливый парень, точно тебе говорю. И Родину любит, хоть это сейчас и не модно.

Лица старых друзей одинаково мимолетно отразили их отношение к тем, кто любит Родину только тогда, когда это модно.

— А ещё, слышал, может, в ваших краях санаторий новый появился, где детишки с Северов отдыхают бесплатно с мамами? — Николай кивнул, и в глазах его появился интерес. Впервые в жизни на меня смотрела заинтересованная акула. Интересный, неоднозначный опыт. — Так это его санаторий. И ребятишек с Якутии он туда за свои отправляет.

— А где конкретно? — уточнил пловец.

— Мыс Посьета. Между заливами Суслова и Гамова, — ответил я.

— Хорошие места, знакомые. Деткам раздолье, вода прогревается рано, весь сезон хорошо там. И течений подлых нет. Сам бывал? — поинтересовался Ихтиандр-людоед, хотя при словах о детях и воде лицо его как-то разгладилось, а глаза подобрели.

— Не успел пока. На будущий год планировал выбраться, по весне.

— Лучше осенью. В сентябре там рай. Тепло, красиво, вода — сказка. Если в августе-сентябре прилетишь — найди меня, такую экскурсию устрою — закачаешься! — с улыбкой пообещал он.

— Лады, — кивнул я, стараясь, чтобы это не прозвучало чересчур облегченно.

— Так это для тебя, выходит, я крестик выкапывал? — поинтересовался Николай.

— Для меня. Там кроме него ничего не осталось от хозяина?

— Держи, — он отцепил от пояса какую-то торбу с отверстиями понизу, видимо, специальными, чтобы вода не задерживалась, когда на сушу выходишь, — и крестик тоже бери.

Левой рукой я принял подарок-памятку от Милы, две тонких золотых проволочки, квадратных в сечении, и тут же спрятал во внутренний карман. Правой взял мешок. Потянул в стороны завязки, заглянул внутрь.

— Ну здорово, Змитрок. Вот ты и на русском судне. Дай срок, вернемся на Родину, найду твоих, поминки справим честь по чести, — пообещал я желто-коричневым осколкам черепа под крайне озадаченными взорами пловца, кардинала и эрудита.

Глава 4

Семейные узы. Слово нужно держать

Минивэн, удобный и надежный, как и всё, что окружало Михаила Ивановича тогда, когда не было необходимости соответствовать обязывающему положению, докатил нас до кафе дона Сальваторе. День не так давно перевалил за середину, и жара навалилась густая, вязкая, лишающая воли и способности к действиям. Мы, хвала Богам, всё требуемое сегодня уже совершили, и дальше впахивать на жаре остались специально обученные люди. В буржуйстве были свои плюсы, конечно. А ещё мне пришла на ум мудрая мысль Зои Александровны Кузнецовой из Белой горы. Про то, что каждому своё. Я так и не определился, кому всё же отдать авторство — ей или Платону, но фраза от этого менее поучительной и бесспорной не стала. Каждый из нас своё дело сделал. Мощный старик стянул под берега́вероятного противника целую эскадру сугубо гражданских судов, битком набитых людьми, работавшими так слаженно, что их мирные профессии вызывали вопросы и обоснованные сомнения. При взгляде на их фигуры, стрижки и лица сомнения лишь крепли и наливались. Ещё серый кардинал уладил формальности с государственными и общественными организациями. Обеспечил всех всем необходимым. Ну и я — ткнул пальцем в мутное пятно на карте морского дна. И попал.

Дон Сальваторе встречал нас на крыльце, выглядя возбужденно-предвкушающим. С чего бы? Второв пообещал ему общий банкет на всю команду? Вряд ли. Испанский Врунгелян меньше всего был похож на торгаша, кабатчика и крохобора. Пожалуй, сильнее всего он походил на старика Джона Сильвера, если бы одноногий пират сохранил обе ноги и вовремя списался на берег, где своего героя дожидалась его старуха. Жену дона Сальваторе я видел. Ей одинаково шли и передник, и абордажная сабля с парой пистолетов за поясом, которые немедленно пририсовало воображение внутреннего скептика. Вышло очень эффектно. Донья Мария была в том неуловимом возрасте, когда тормозить коней и шляться по полыхающим гасиендам у женщин выходит лучше всего: помогают накопленные опыт и уверенность, и не отвлекают всякие мелочи и глупости, типа мечты и романтики. Длинноволосая брюнетка с едва заметными серебряными нитями седины в пышном хвосте волос, крепкая, ниже мужа головы на полторы. Когда она стояла за его плечом, он выглядел как-то особенно внушительно. Редчайший случай идеального совпадения мужа и жены. Я искренне любовался ими и пару раз ловил такие же взгляды Нади. Очень удачно, что дон Сальваторе сошёл на берег и попал в надёжные руки. При взгляде на них в голове начинала звучать песня про сокровище. Думаю, каждый мужчина дорого дал бы, чтобы услышать такое в свой адрес*.

Мы с семьёй расселись за столами на веранде, а Второв с хозяином заведения прошли внутрь. С собой занесли какой-то армейского вида сундук на защёлках. И старого корсара Хуана Мануэля, который с поистине пиратским азартом и бесстрашием накинулся на ящик халявного хереса в каюте. Весь не прибрал, но убавил изрядно. В связи с чем последние часа полтора тянул давешнюю заунывную мелодию, но из диапазона двух-трех нот не выходил, мелизмами и прочим вокальным разнообразием тоже не поражал. Так, подвывал себе, изредка икая. И походку приобрел рискованно-неустойчивую, как в двенадцатибалльный шторм.

Я только взялся за чай, как к нам на веранду вышла донья Мария и, махнув рукой, пригласила следовать за ней. Я потрепал по голове Аню, погладил за ушком улыбнувшуюся жену и пошёл вслед за пираткой-буфетчицей вглубь кафе, где никогда до этого не бывал. Мы прошли кухню насквозь, благо — там было пусто и относительно нежарко. За плитами, кастрюлями и прочими дуршлагами нашлась неприметная дверка, куда и нырнула моя провожатая. Я шагнул следом.

В комнатушке примерно четыре на четыре за круглым столом сидели Второв и дон Сальваторе, ещё два места пустовали. В кресле в углу гудел на одной ноте догорающим трансформатором Хуан Мануэль. Рядом с ним стояла полупустая бутылка и к уже привычному хересному выхлопу добавился аромат яблочного перегара. Судя по всему, господа за столом решили временно исключить его из обсуждения контрольным стаканом кальвадоса в голову. Михаил Иванович кивнул на стул рядом с собой, и я уселся на указанное место. Мария села рядом с мужем, и они, видимо, продолжили ранее начатую беседу. На испанском. На котором я знал уверенно только слова «херес», «Сервантес» и «Ювентус». Причем, насчет последнего были сомнения в национальной принадлежности. «Бесаме, бесаме мучо» — протянул внутренний фаталист, прозрачно намекнув, что даже он в языках значительно подкованнее меня. Оставалось сидеть, как ассенизатор в опере — ничего не понимая, но со значительным выражением на лице.

— Прости, Дим, некогда было в курс дела вводить, время оказалось ещё сильнее деньги, чем обычно, — закончив фразу, обратился наконец ко мне мощный старик.

— Да я, признаться, в курс дела особенно и не горел входить, я же и про само дело-то ничего не знаю, — пожал плечами я.

— Тут у нас образовалась своеобразная одновременная проверка на честность, нравственность и патриотизм, — улыбнулся он. — Кораблик с ворованным у индейцев добром стихия до пирса не допустила. Притопила и триста лет никому не отдавала. Но тут пришли мы с тобой, чтобы не ждать милости от Сциллы и Харибды, и галеон опустошили. При этом совершенно случайно в провожатые нам от курирующей организации достался этот Джузеппе.

Второв кивнул на спящего в углу пирата, который уже даже гудеть перестал. Наверное, батарейки сели. А я вспомнил, как старого столяра из сказки про Буратино прозвали за неуёмную тягу к спиртному — Сизый нос. Очень удачное и вместе с тем деликатное сравнение отвесил флибустьеру Михаил Иванович.

— Поднятие серебряных слитков он ещё, может, и вспомнит, а вот потом — уже вряд ли. Именно поэтому с серебра и начали, подняли полтораста тонн, — продолжал он. — И теперь, Дима, надо решить вот какой вопрос. Мы можем честно и благородно передать списки и отчёты испанской стороне, она всё внимательно изучит и, вполне возможно, выкупит у нас что-то через какой-то промежуток времени. Принимая во внимание местные правила «маньяна»**, до выкупа можем не дожить не то, что я, но и даже ты.

Это — да, потрясающая исполнительность, энтузиазм, трудовое и служебное рвения испанцев и других испаноязычных народов давно стали притчей во языцех. У нас же с ними успешно конкурировали некоторые жители краснодарского края, которых за те же свойства в Москве называли «кубаноидами». Тот самый случай, когда выполнение порученной задачи не гарантировала даже личная подпись в листе ознакомления. Я сам был свидетелем истории: начальник дал задание, получил подпись подчиненного. На листе, под текстом: я, такой-то, обязуюсь выполнить вот это, в такой-то срок. А в назначенное время подчиненный не просто поразил, а прямо-таки в ступор вверг руководителя:

— Ты вот это сделал?

— Нет.

— Почему?

— Я думал — не надо.

— Ты же расписался, что всё понял и сделаешь вовремя⁈

— И чего?

С такими репликами, вроде этого «и чего?» при мне во взрослых интеллигентных людях мгновенно отказывали разом такт, терпение, человеколюбие и прочие клиентоориентированности. А вместо них возникала стойкая уверенность, что всё же лучший метод взаимодействия с некоторыми — тактильно-импульсный. С особо злостно одаренными — даже ногами.

— А можем, — продолжил излагать варианты мощный старик, глядя на меня с прежним обсидиановым прицелом, — отчитаться о найденном в трюмах серебре. Только серебре. И возможно, в виде жеста доброй воли, даже передать его почти полностью местным властям. Что скажешь?

— Боюсь, местные не поверят, что тысячетонный галеон возвращался почти порожняком, с сотней-другой тонн серебра, — задумчиво потёр лоб я.

— Это меньшая из проблем. Тут два варианта. Первый: сказать, что золота мы не нашли в принципе. Либо течение замело, либо пираты обокрали, либо подъему не подлежит. Второй: заменить золото на серебро той же эпохи, — второй вариант мощный старик произнес едва ли не по слогам, будто бы имея обоснованные сомнения в моем уровне развития и скорости реакции.

— Мы сможем здесь, на чужой земле, быстро найти восемьсот тонн серебра? — недоверчиво посмотрел я на него.

— Ну, хаметь-то совсем не станем, — откинулся на спинку стула серый кардинал. — Там камешков приметных много. Медь тоже есть, и порядком. Золота на «Сантьяго» было при погрузке порядка шестисот тонн. Можно сто-сто пятьдесят сдать, а остальное поменять на серебро. Предвосхищая твой вопрос — да, пятьсот тонн серебра мы здесь найдём.

Сомневаться в честности Михаила Ивановича у меня до сих пор не было повода, а теперь не было ни времени, ни желания. И дело тут было не в страстном желании обогатиться — мне хватало. Это было чем-то принципиальным, сакральным и философским.

Демократические и толерантные западные страны, испокон веков несшие во тьму дремучей беспросветности ясный огонёк современных ценностей, каждый век разных, всегда забывали о том, как с ними за тот огонёк приходилось расплачиваться. Объёмы ценностей, «спасенных» от заокеанских дикарей конкистадорами и прочими пастырями веры, поражали. Изумляла жадность и ненасытность людей из просвещенной Европы, словно забывавших при виде чужих сокровищ верную истину о том, что в гробу карманов нет. Иди речь о англичанах или американцах, немцах или французах, японцах или поляках — я бы не сомневался ни секунды. Позитивных современных расслабленных лентяев-испанцев жалел секунды три-четыре.

— А свинца вместо серебра им отгрузить нельзя? — повторил я вопрос внутреннего фаталиста, который уже страсть как не хотел расставаться с сокровищами, которых ещё даже и не видел.

— Свинца тогда мало оттуда везли, — с видимым сожалением покачал головой Второв, — но мы добавим, можешь даже не сомневаться. Но в общем и целом ты по такому сценарию не против?

— Я только «за», Михаил Иванович, — решительно кивнул я.

— И не жалко возможных союзников? — хитро улыбнулся он.

— Как сказал как-то царь-батюшка Александр III Александрович, регулярно щёлкавший по носу англичан, «у России два союзника — армия и флот». Остальные — вероятные противники, а их не жалко вовсе.

— Ловко вывел. Но мне понравилось. Сам так же думаю. Чем больше у нас — тем меньше у них. И налогов платить некому, — очевидно, разговор прошёл именно так, как он и предполагал, и настроение серого кардинала явно было приподнятым.

— Хорошо, тогда меняемся, — он обратился к дону Сальваторе и что-то рассказывал некоторое время. Они даже посмеялись пару раз. В конце концов ударили по рукам.

— А как нам поможет с серебром уважаемый ресторатор? — вполголоса уточнил я у довольного деда.

— А он такой же ресторатор, как ты — сварщик, Дима, — мощный старик, кажется, начинал веселиться, как и всегда, когда успешно завершалось какое-то большое дело. — Уважаемый дон Сальваторе — президент той самой «Ассоциации спасения галеонов», что так удачно прислала нам этого пьяницу.

— У них же, если я ничего не путаю, цель деятельности и всей работы — спасти всё, украденное Испанией, для самой Испании, разве не так? — я ничего уже не понимал в происходящем.

— Совершенно верно, Дима. Но есть детали. Всегда есть детали, — неожиданно на чистом русском языке произнесла донья Мария. Внутренний скептик ойкнул и подскочил от неожиданности. Я чудом не последовал его примеру.

— Позволь представить тебе, Дима, Марию Сергеевну Сальваторе, в девичестве Второву, мою двоюродную сестру, — дед был явно доволен абсолютно всем: и моей реакцией, и изящным выходом из ситуации с местными властями, и доброй и спокойной улыбкой, осветившей лицо женщины.

— Очень рад знакомству, Мария Сергеевна, — я поднялся со стула и вежливо поклонился, даже не надеясь, что голос будет звучать ровно и уверенно. Он и не стал. Ну хоть петуха не дал, и то вперёд.

Вернувшись за столы, к семьям, мы с Михаилом Ивановичем выглядели сильно по-разному. Он шутил и балагурил, играл с дочерью и подтрунивал над сыном. Я сидел с лицом, на котором сражались недоумение, сомнение и некоторое недоверие. И постоянно напоминал себе, что не стоит смотреть на донью Марию дольше, чем того требуют приличия. Почему-то каждый её выход на веранду сбивал меня с мысли, или наоборот наводил на массу новых. В том числе о том, что относительно молодой купеческий род, но с возможными глубокими, теряющимися в седой древности, княжескими корнями, до которых пробовал добраться внук основателя династии Второвых, мыслил и действовал вполне себе государственно. Как ещё заручиться поддержкой и обрасти деловыми контактами в других странах, как не отправив туда десант ночных кукушек? Этим умело пользовались все известные мне великие фамилии, от Рюриковичей до прочих Бурбонов, Винздоров и всяких остальных, прости Господи, Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургов.

— С тобой всё в порядке? — на ухо спросила жена. В её глазах плескались беспокойство и непонимание.

— Со мной — в полном, — задумчиво ответил я, — а вот мир, похоже, долбанулся вкрай.

— Обычно так говорят как раз те, с кем всё решительно не в порядке. При погрузке в карету, перед отъездом в сумасшедший дом, — «обнадёжила» Надежда.

— Ну, это уж дудки! Весь мир спятил, а в лечебницу я поеду? Нет уж, — решительно ответил я. — Тем более мне позарез понадобилось в Могилёв, и до тех пор, пока не съезжу — никаких лагерей, ни лечебных, ни трудовых, ни профилактических!

Я поднял бокал белого сухого и легонько коснулся Надиного.

— Вот, так гораздо лучше. А то сидит надутый, выдумывает чёрт знает что сам себе, планы какие-то строит. Какие планы без картошки, Дим, ты чего, нерусский что ли? — хитро улыбнулась она.

А я посмотрел в отчаянно синее испанское небо и отсалютовал ему бокалом. И за то, что мне несказанно повезло с женой. И за то, что имперский диверсант Волк-Ланевский не утянул вчера за собой. И за то, что, судя по всему, скоро у нас выйдет натянуть нос гордым грандам на немыслимую кучу золота. Но в первую очередь, конечно, за жену, солнце моё ясное. В том, что предки услышат мою благодарность и под этим, ярко-синим безоблачным небом чужой страны, я ни капли не сомневался. Мои — услышат.

Вечером на веранду пришли двое — пожилой брюнет с гитарой и женщина, крашеная блондинка лет сорока, пожалуй. Умница Фёдор нашептал, что это какие-то местные звёзды. Причём, не в смысле Чипионы местные, а по всему этому краю Атлантики. Хотя на противоположном их тоже вроде как знали. Я уточнил, чего хоть поют музыканты, а то вдруг рэп какой? Но эрудит успокоил, что выступает дуэт в популярнейшем местном жанре фаду. Оказывается, ушлые португальцы придумали замысловатый микс цыганского и городского романсов, блюза, фламенко и чёрт его знает чего ещё. Но получалось у них вполне приятно — где-то задумчиво, где-то повеселее, но чаще всего грустно, конечно. Эдакая светлая интеллигентская грусть-печаль на португальском. Этот язык я тоже слышал впервые, и он меня здорово удивил сперва. Такое ощущение, что поляки с румынами ругаются: полно шипящих, свистящих и протяжных гласных, включая неожиданные, вроде «ы». Низкий и глубокий голос певицы и поистине виртуозное владение инструментом пожилого брюнета не оставили равнодушных — все хлопали, когда было весело, и задумывались, когда было грустно и проникновенно. Надя даже всплакнула на какой-то композиции, где блондинка выводила что-то уж вовсе неописуемое — так за душу брало.

Вечером, вернувшись домой, мы с Михаилом Ивановичем задержались в кухне — я зашел поставить в холодильник какие-то лотки, что передала нам к завтраку его кузина, а он — видимо, за компанию.

— Так ты, Дима, и не ответил — как думаешь, насколько стал богаче? — вроде как в шутку спросил кардинал.

— А я почему-то по-прежнему и не думаю, — растерянно развел я руками. Вот о чём о чём, а о деньгах как-то вообще мысли не проскакивало. Видимо, какое-то посттравматическое расстройство нечаянных богачей: как только они понимают, что деньги больше не вопрос — будто начисто вычеркивают их из предметов обсуждения. Зря, кстати. Наверное, поэтому подавляющее большинство и теряет всё в первый же год.

— Михаил Иванович, а Вы же не лично будете заниматься распределением и прочей сортировкой всех этих даров моря? — решил попытать удачу я.

— Ну конечно не лично. Зачем тогда я не мешаю, а то и помогаю зарабатывать мне деньги такому большому количеству разных профильных специалистов, чтоб самому за них пахать? Нет уж, это нелогично и нерационально, — кажется, он говорил без всяких шуток.

— А есть ли возможность к работе ваших профильных как-то присоседить моего? Сергей Ланевский, мой банкир, если помните. Он мне всю плешь проест, когда я вернусь, и наверняка будет прав — он-то в любом случае сможет распорядиться активами и рационально, и логично. Не то, что я, — вздох получился чуть более печальным, чем я планировал, но зато и более искренним.

— Хорошо, я поручу своему бухгалтеру связаться с твоим банкиром, — улыбнулся Второв. — А ты что делать планируешь дальше? Тут на побережье тебе наверняка будет, чем заняться. Может, погостите зиму? И сразу говорю — просто так предложил, без долгих прицелов, тайных схем и твоей любимой тёмной кладовки для парадного металлоискателя! — он в шуточном отрицании поднял обе ладони, не переставая улыбаться.

— Сперва мне надо слово данное сдержать, я почему-то чувствую, что это очень важно. На недельку мне точно нужно в Белоруссию. Потом в Москву — там народ уже почти неделю мне благосостояние растит, а я ещё ни разу им помешать мудрым советом не успел, — я вздохнул с наигранной досадой, отчего мощный старик улыбнулся ещё шире.

— А там, глядишь, удастся поблизости где-нибудь домик приобрести, будем к вам в гости ходить, чай пить с баранками, в дурачка дуться вечерами. — Я вспомнил, как в детстве, когда летом в деревне отключалось электричество, мы всей семьёй собирались за столом и при свечах играли в карты. Как самозабвенно мухлевал Петька, и как досадовал дядька, что с нами нельзя играть на деньги, а на щелбаны мы с ним сразу зареклись играть — ох и тяжелая была у него рука.

— И в лото? — неожиданно спросил Михаил Иванович, чуть задумавшись. Как будто тоже что-то из раннего вспомнил.

— И в лото, — согласно кивнул я, а перед глазами появился один из вечеров, когда в мешке гремели бочонки и все азартно ждали, когда же выпадет одиннадцатый номер, «барабанные палочки».

— Странный ты парень, Дима. Словно лет на тридцать-сорок позже, чем следовало, родился, — задумчиво произнес кардинал, глядя на меня.

— Это как минимум. Мне иногда кажется, что на триста, а то и на все пятьсот, — да, частенько думалось именно так.

— И ведь не врёшь опять, — с легким удивлением покачал он головой.

— Не вру, — вздохнул я.

— Давай завтра ещё погуляем по берегу, искупаемся, может и в волейбол вас вздуем, — он снова улыбнулся, — а послезавтра полетишь в Могилёв утром. Как раз завтра предупредишь друзей своих. Ланевскому-то, чувствую, нужно обязательно будет тебя там встретить, родня как-никак из загранкомандировки возвращается. Триста лет, это же надо…

— Хорошо, Михаил Иванович. Спасибо Вам большое за всё.

— Тебе спасибо, Дима. Я как-то с тобой чаще стал вспоминать, что не в деньгах счастье, — неожиданно вздохнул он, но тут же вернул свой обычный образ собранного и полностью уверенного в себе человека.

— Тогда доброй ночи. До завтра, — сказал я. И мы разошлись в разные крылья дома, который и вправду был и уютным, и тёплым, в самом лучшем смысле этого слова.

* * *

* Mary Gu — Сокровище https://music.yandex.ru/album/33510327

** «Маньяна» — исп. «завтра». Это не просто слово, а образ мышления и жизни, отражающий местный менталитет. Способ сказать, что то, о чем вы просите человека, он, может быть, сделает завтра, послезавтра, через неделю, а может быть, и не сделает никогда.

Глава 5

Полеты наяву. Старые сказки оживают

С утра зашли к дону Сальваторе с доньей Марией, жёны — кофейку утреннего испить, дети — молока с хлопьями и соку с сэндвичами, а мы с мощным стариком — и вот тут вполне могли бы проситься и пиво, и херес, и даже кальвадос, пожалуй — но мы взяли по стакану минералки с лимоном и встали возле перил. Второв с тайным президентом галеонных спасальщиков о чём-то вполголоса переговаривались, но судя по тону, проблем не было, просто рабочие вопросы какие-то обсудили.

Антон при помощи переводчика в телефоне пытался заказать у Марии Сергеевны булочек с корицей, которые так нам понравились в прошлый раз. О том, что кузина серого кардинала говорит по-русски лучше него, он не знал. И никто не знал, кажется. Мне Михаил Иванович дал понять, что не стоит нарушать инкогнито доньи Марии, и я не стал выяснять, зачем да почему. Поэтому наблюдал сценку «общение немого с глухим при помощи современных средств коммуникации» без каких бы то ни было эмоций на лице. Лишь вздрогнул, когда двоюродная сестра мощного старика хитро подмигнула мне, убедившись, что никто не смотрел на неё в это время.

А потом пошли на пляж. Волейбол удался чуть лучше — Второвы раскатали нас не с таким огромным отрывом по очкам, как раньше. Наверное, за недельку — две сборная Волковых поднатаскалась бы получше. Но планы были другие. И, как совершенно справедливо отметила Мария Сергеевна — детали. Всегда были детали.

День пролетал как из пушки — казалось бы, вот только что завтракали, а уже и ужин подкрался. Но сегодня он был не дома и не в кафе. Прямо на берегу стоял приличных размеров белый шатёр, как из сказок про Шамаханскую царицу, украшенный уютно горевшими тёплым оранжевым светом гирляндами. На двух стенах шатра красовались круги, разделённые на две половины. Внутри, вопреки ожиданиям, не стояли длинные белые столы, не высились над ними сложенные высокими конусами салфетки, и не ожидали возле входа предупредительно-вежливые официанты. Столы были, но вдоль стен, и уставлены были какими-то закусками. Стулья стояли в центре, полукругом, перед большим экраном для проектора. Видимо, ожидалось какое-то кино.

До шатра мы шли пешком — благо, до берега было минут десять неторопливой ходьбы. Такое расположение домов принято называть «второй линией». Дочки, сидя на плечах, распевали песни-джинглы каких-то новомодных корейских мультфильмов, которые тут крутили на детском канале. Их вовсе не смущало незнание ни испанского, ни корейского — главное погромче, чтоб у отцов начало звенеть в ушах. Мальчишки обсуждали завтрашний футбольный матч, и, вроде бы, даже планировали посмотреть его в одном из прибрежных баров. Том, где было полно шумных отдыхающих со всей Европы, возрастом ближе к ним, чем к нам. Жены говорили о какой-то выставке в Кадисе, куда планировали съездить на днях, а после неё — пройтись по тамошним магазинам. Молчали, кажется, только четверо — мы с Михаилом Ивановичем, Фёдор, бесшумно шагавший рядом, и Атлантический океан. Сегодня он был неожиданно тихим. Будто прощался с кем-то.

«Волков! Ты заколебал!» — рявкнул внутренний скептик голосом Тёмы Головина. «То тебе шумно, то тихо, то дует, то ещё чего-нибудь! Уймись уже!». Я был согласен с ним. Но в то же время не мог игнорировать странное чувство опасности, очень похожее на то, что одолевало перед визитом в проклятый особняк Толика.

— Пап, а ты скоро вернёшься? — неожиданно спросила сверху Аня, перестав петь на середине куплета.

— Да, Анют, скоро. Постараюсь за неделю обернуться — и к вам обратно. Ты, наверное, тогда меня вплавь обгонишь уже, у тебя же с каждым днём всё лучше и лучше получается, — нехитрая лесть заставила дочь гордо выпрямится и широко улыбнуться. Не знаю, как это произошло, но её улыбку я почуял затылком.

— А мне сегодня ночью дядя приснился, у него настоящий щит был и большая сабля! — вдруг вспомнила она.

— Рыцарь? — спросил я, изобразив интерес.

— Нет, лыцари все в доспехах, а он просто в каком-то пальто был и в сапогах. А щит красивый — красный такой, с тремя полосочками. А сверху там волк, тоже красный. Я запомнила потому, что ты же говорил, что волки нам родня, правда?

— Правда, родня, — ответил я, кажется, лишь чудом не сбившись с шага и сохранив спокойный тон в голосе. То, что Ане приснился кто-то из Волков-Ланевских, мягко говоря, обеспокоило. — И чего говорил тот дядя во сне?

— Сказал, что я красивая и умная! — и я снова почувствовал, как она завозилась на плечах, принимая, видимо, ещё более горделивую позу. — И ещё что-то про солёную землю.

— Шляхта — соль земли? — предположил я.

— Точно, точно! Пап, а шляхта — это кто?

— Раньше люди делились на несколько групп, — начал я, заметив, что Второв с Машей на плечах чуть сбавил шаг и, кажется, внимательно прислушивался. — Кто-то торговал — они были торговцами, торговый люд. Кто-то выращивал на земле рожь, пшеницу, овощи и скотину всякую — они были крестьяне, простой люд. А были такие, кто решал — чем торговать, что сажать, где пасти. Путь определял. Путь — значит шлях. Шляхта — служилый люд, так в книжках пишут. Раньше говорили, что они служили только царям и императорам. Но ещё раньше, оказывается, в совсем давние времена, службой считали заботу о тех, кто шёл за ними по их пути, по их шляху. Они были людьми чести, добрыми к друзьям и справедливыми к врагам, наши предки.

— Значит, мы тоже шляхта? — уточнила Аня, свесившись с плеча так, чтобы заглянуть мне если не в оба глаза, то хотя бы в один.

— Да, но только до тех пор, пока живем честно, — кивнул я.

— Дядя тоже так сказал. Слушайся родителей и живи честно. А ещё просил тебе кланяться зачем-то, — дочь попробовала поклониться сидя и ткнулась острым подбородком мне в макушку.

— Спасибо, что передала. Ничего больше не говорил он?

— Благодарить ещё велел за какого-то мытого… сбитого… — а теперь она явно нахмурилась, вспоминая правильное имя.

— Змицера? — подсказал я.

— Да, да, точно! За Змицера нашего благодарю батюшку твоего, — дословно передала она послание. — В гости жду северного соседа. Так и сказал. А почему ты северный сосед? Потому что на север ездил, да?

— Наверное потому, что наши с тобой предки жили километров на двести ближе к северу, чем тот дядя, что тебе приснился, — задумчиво предположил я.

Тем временем мы дошагали по пляжу до шатра, и я опустил дочь на песок. Она ойкнула, потирая отсиженное место, но вскоре уже сорвалась вслед за Машей, и от столов послышались их весёлые визг и смех.

— Секретаря растишь? — спросил Второв с задумчивым лицом, глядя вслед девчонкам.

— Да не хотелось бы. Сам не знаю, почему до меня «не дозвонились» и дочке приветы передали. Может, что-то показать хотели. Или предупредить. Или намекнуть. Пёс их разберёт, — я помял загривок. Своя ноша, конечно, не тянет, но отсидеть может вполне.

— Лететь не боишься? Чего может сделать этот, с гербом? — Второв выглядел озадаченным.

— Чингисхан, кажется, сказал: «Боишься — не делай. Делаешь — не бойся», — ответил я. — А сделать может многое. Сейчас всё равно не догадаться.

— Там ещё окончание было, все обычно опускают его: «не сделаешь — погибнешь», — мощный старик смотрел на меня своим обсидиановым взором, от которого мне раньше становилось так неуютно.

— Ага. Тем более какой смысл тогда бояться? — продолжение фразы я тоже знал. И мне очень не хотелось, чтобы именно оно определяло будущий визит в братскую республику.

А потом мы набрали со столов всяких вкусняшек и уселись перед экраном. Показывали ролик про поиски и обретение клада с «Сантьяго». Хотя роликом называть это произведение было как-то совестно. Не знаю, кто готовил кардиналу эти видео презентации, но он явно знал толк в своём деле. Как бы не ВГИКом отзывались кадры, монтаж и прочие, неизвестные мне, приемы и технологии кинопроизводства.

Сперва был краткий экскурс в историю, с демонстрацией жадных испанцев, разорявших индейские поселения, не щадя ни святынь, ни могильников. Потом были картины трансатлантического вояжа с инфографикой и спецэффектами. Потом картина ночного шторма — и тут же рухнула, надавив на уши, тишина зеленого дна залива, обнявшая галеон на три с лишним столетия. Но вот мимо проплыла подводная лодка. Спустились лёгкие водолазы. Разметили участок дна. Картинка ускорилась: с поверхности спускались материалы, из них вырастали строительные леса и еще какие-то охватившие остов судна конструкции. Потянулись ленты конвейеров, по ним к разложенным на дне тралам поползли первые находки. Скорость снова успокоилась, и все увидели кадры с камеры морского дьявола Николая — когда он очистил кусок переборки в трюме, и на этом участке оказался православный крест. Да, явно мастер обрабатывал и монтировал видео, драматургия была на высоте — захлопали все, даже мы с кардиналом. И уже в финале, кратенько, дали общий план находок, разложенных частью штабелями, а частью просто рядами на полу какого-то ярко освещенного ангара. И — да, золота в кадре было немного, и в глаза оно не бросалось огромными кучами, как тогда, на дне, когда разобрали обрушенные части трюма.

Кино понравилось всем. Как и в прошлый раз, на «Нерее», всем досталось по конверту с золотой монетой. Раскрасневшийся и заметно довольный Михаил Иванович рассказывал Антону с Ваней, что это были не пиастры, как предположили те, а колониальные испанские монеты достоинством в 8 реалов, ставшие прообразом и прототипом серебряного доллара, появившегося позднее. Такой валюты — пиастры — на самом деле вообще никогда не существовало.

В шатре играла музыка, разлетаясь над тёмным побережьем. Звёзды над океаном светили ярко, как в морозную ночь, когда небо чистое, глубокое, завораживающе-пугающее необъятной и непостижимой чернотой. Мы с Надей стояли на берегу, она впереди, я позади, обнимая и прикрывая своими руками её голые плечи от ветра с воды. Вдруг за спиной заиграла песня, которую я до сих пор никогда не слышал. Как много, оказывается, я упустил ещё и в современной эстраде. Парень с девушкой пели про тёплые волны цвета индиго*. И это был страйк, как говорят в боулинге. Сочеталось всё: голоса исполнителей, какой-то средиземно-латинский ритм, слова, образы и картинка вокруг. Надя обернулась ко мне и начала плавно двигаться в ритме музыки, которая манила и влекла за собой. С удивлением я заметил, что и сам стал покачиваться и переступать ногами в такт. Потом песня закончилась. Началась следующая. А мы стояли обнявшись, не отводя глаз друг от друга, словно летя над границей между пляжем и тёмной водой Атлантики.

— Прилетай скорее! — просительно протянула дочка, подкравшаяся так тихо, что жена вздрогнула от неожиданности. Я же слышал тихий шелест песчинок под лёгкими босыми ногами, поэтому вздрагивать не стал.

— Хорошо, солнышко.

— Живым и здоровым! — в голосе жены просьбы не было. Было требование. И мольба.

— Да, родная. Обещаю, — кивнул я.

Полёт снова прошёл штатно, и сообщил об этом тот же самый командир воздушного судна, или капитан, как там у них, летучих, правильно-то? Оказалось, что при наличии определённых факторов, как то персональный самолёт, наработанные связи и опыт, и, разумеется, богатства несчитанные, серый кардинал легко мог организовать мне прямой перелёт по маршруту «Кадис — Могилёв». По которому до меня, пожалуй, даже птицы не летали.

В воздухе я изучал отчёты Лорда, который вчера поведал мне в ответ на историю Змицера старинное семейное предание Ланевских. То есть, конечно же, Волков-Ланевских.

В незапамятные стародавние времена юноша из их рода полюбил девушку из рода Ворон. Чёрные как смоль волосы, ярко-синие глаза, тонкий стан и жар ланит — всё как полагается в древних легендах. Отец девушки был против союза с родовитым, красивым, но не шибко богатым Волчонком, поэтому выдал три испытания для проверки юношеских чувств и поправки личного финансового положения. По разным версиям, нужно было привести живого зубра, пригнать корабль и добыть у старого колдуна заветный сундук с сокровищами. По законам жанра, с зубром и судном всё прошло гладко, а при краже богатств ущемились интересы их владельца. Тот был, как гласило предание, из древнего, чуть ли не библейского рода Мордухаев, осевшего каким-то причудливым извивом истории под Могилёвым. Старый колдун пообещал помощь и поддержку молодому Волку, но взамен попросил изумруд чистой воды размером с его сердце. Ну, или с кулак, если кто менее романтично измерять привык. Юноша отправился в дальние страны в поисках камня, а генетически хитрый старик подкатил на шестёрке вороных свататься к отцу невесты. Молодая Ворона вылетела из замка — а дальше в точности, как говорил мне Змицер. Безлунная ночь — лодка — берег — тёмная вода — илистое дно. Потом Вороны долго воевали с Мордухаями, но проиграли, а молодого Волка никто так никогда больше и не видел. Финал сказки внутренний фаталист встретил предсказуемо-равнодушной фразой из известного фильма: «В общем, все умерли».

Отчеты Лорда были ничуть не менее интересными, чем семейное предание, только заканчивались исключительно на мажорных нотах. Кто бы мог подумать, что за пару недель в дальнем слабо обжитом уголке Родины один неуёмной энергии бывший банкир развернёт производство фигурок и скульптур из бивней мамонта? Да так, что за ними выстроится очередь из самых требовательных и дотошных коллекционеров. И рядом — ещё одна, в разы длиннее, из менее притязательных, но гораздо более многочисленных жителей Китайской народной республики. Открытие аэропорта значительно упростило логистику, и каждый рейс в Харбин, Шанхай или Пекин, оказывается, приносили ощутимую пользу посёлку и выгоду лично мне. А летали они трижды в неделю.

На берегу Индигирки заработала какая-то рыбная фабрика, при помощи Павла Ивановича Кузнецова как-то поразительно быстро получившая все согласования, квоты и лицензии. Выпускали какие-то люксовые экологически чистые полуфабрикаты и свежак, разлетавшийся по стране во мгновение ока, несмотря на стоимость.

Визжал фрезой и пах золотистой смолой цех деревообработки, где создавали элитные образцы мебели в стилях, название которых мне не говорило ровным счётом ничего. Но стоили они небывалых денег. И раскупались так, что лист заказов уже завершался концом следующего года. И попадали в тот лист только на условиях предоплаты не менее половины стоимости.

Из талантливой молодёжи собрали творческий коллектив, выступавший на стыке традиционных и ультрасовременных веяний. Каким-то боком удалось прислать их дебютные треки и клипы мировым звездам — и молодые саха теперь выступали на таких площадках, о которых до сих пор не подозревали ни они, ни я. Меня, признаться, аж перекосило, когда смотрел на сметы по сведению и прочему микшированию, а от цены съёмок клипа остро захотелось валидолу и втащить Ланевскому. Но на следующем слайде были выкладки по прибыльности проекта. И Лорд спасся. Потому что всё вложенное «отбилось» за неполный месяц, и, если верить приведённым цифрам, музыка уже побила показатели рыбной фабрики и пилорамы и вплотную приближалась к поделкам из бивня. Вот тебе и чукотские напевы.

В общем, летел я в Могилев, ощущая себя натуральным капиталистом. Выглядел же в лучшем случае как турист. Причём слабо подготовленный — в Белоруссии погоды стояли ни разу не испанские. До здания аэропорта было навскидку с километр. Стоя под мелким дождиком на бескрайнем асфальтовом поле, я почувствовал приземление в полной мере: и чисто технически, и психофизически, эмоционально: салют, буржуй! Дальше — пешочком. Внутренний скептик начал насвистывать песню «Свежий Ветер» группы BRUTTO, а фаталист затянул голосом Сергея Михалка: «Паникует трусливая контра, / Здравствуй, новый рассвет! / Королям золотого дисконта — / Пролетарский привет!»**. Почудились скрип кожанки и запах свежесмазанного маузера.

И тут как по заказу откуда-то справа на лётное поле вырулила черная «Волга» с мигалками на крыше. Пока выключенными. Я присмотрелся — точно «Волга», тридцать один-десять. Если в тайге чувствовалась вся глубина веков, то тут было значительно мельче. Будто в девяностые попал. Оставалось надеяться, что на этом автомобиле я не поеду ни в исполком, ни в милицию, ни в КГБ. Мне все эти места были решительно без надобности. Меня семья ждала на берегу Атлантического, на минуточку, океана. И всех дел-то было в братской Беларуси, что кинуть крестик в озеро да торжественно прикопать останки Змицера где-нибудь в симпатичном месте на его земле.

Чёрный автомобиль, свистнув при торможении не хуже УАЗика, замер в паре метров. Открылась передняя пассажирская дверь, оттуда выкатился мужичок на голову ниже меня, но плотненький, сытенький такой, и покатился в мою сторону, начав тараторить ещё издалека:

— Дмитрий Михайлович, дорогой, здравствуйте, здравствуйте! Рад, так сказать, приветствовать на землях предков, от имени и по поручению! Ага, по поручению, да. Да что ж Вы без предупреждения-то так нагрянули, как снег на голову прямо? Если бы не коллеги — так и не узнал бы никогда, спасибо, добрые люди подсказали — беги, мол, встречай!

Напор, простота и обильность речи, располагающие тон, жесты и мимика, свойские интонации в голосе. И при этом очень внимательные серые глазки на лице с ясной улыбкой. Которые в ней снова не принимали никакого участия. Запах маузера, похоже, не отменялся, а только откладывался.

— Здравствуйте, уважаемый… — начал было я вопросительно, но тут же был перебит.

— Григорий! Григорий я, Болтовский моя фамилия, смешная такая. По-здешнему — Рыгор можно звать, — колобок вцепился в ладонь пухлыми, но сухими и холодными руками и мелко затряс, не выходя из образа. Эдакий душа-человек, зампред колхоза или работник профкома, отряженный начальством встречать проверку из главка. И моросил ничуть не хуже местного мелкого дождика. Бабушка такой назвала бы «дрибнэ́нький».

— А по батюшке как Вас, Григорий? — я никак не мог понять, стоило ли с ним играть в его игры? По всему выходило, что не стоило — на его земле, по его правилам и с его козырями было кристально ясно, кто победит.

— Да ни к чему это, зачем по отчеству-то? Рыгор и Рыгор, я человек простой, без претензии.

— Привычка у меня, Григорий, к офицерам Вашего ведомства по имени-отчеству обращаться, ничего не могу с собой поделать, — и я старательно изобразил искреннюю улыбку, попытавшись тоже исключить из нее всё, что выше носа.

— Откуда информация о ведомстве? — и колобок мгновенно превратился в товарища Колоба. Суета ушла за доли секунды, спина выпрямилась, плечи расправились. Голос стал сухим и казённым, как авансовый отчёт десятилетней давности. Пожалуй, первая маска мне нравилась больше.

— Потому что аэропорт — режимный объект, и встретить на лётном поле я мог летчика, топливозаправщика, водителя автобуса, пограничника или сотрудника Вашего ведомства. Хотя, погранцы же тоже Ваши, точно. Автобуса нет, цистерны с керосином — тоже. На лётчика Вы, может, и похожи, но здесь они были бы по форме, а Вы — в штатском, — я развёл руками, словно говоря: «Ну что сложного? Тут и дурак бы догадался».

— Интересная выкладка, не лишена логики. Да, Вы правы, Дмитрий Михайлович, я — сотрудник Комитета государственной безопасности Республики, Болтовский Григорий Андреевич. Звание назвать, удостоверение предъявить? — ну вот, начинается. Не успел прилететь — а надо мной уже издеваются чекисты. Нет, влипать — это определённо мой талант. Интересно вот только, он излечим, или это пожизненно?

— Помилуйте, Григорий Андреевич, к чему это? Верить Вашим коллегам на слово — вторая моя привычка, — и я постарался улыбнуться по-человечески, и даже чуть-чуть, самую малость, виновато, прости, мол, дядя, перегнул на нервной почве, но не со зла.

— Ну и ладушки, вот и замечательно! — колобок вернулся ещё быстрее, чем пропал товарищ Колоб. Вот это чудеса мимикрии, вот это работа над о́бразами. Передо мной снова стоял товарищ из профкома в мятом сером костюме и широкой улыбке. Ну и артисты у них тут в органах служат!

— Какие планы, Дмитрий Михайлович? Обзорная экскурсия по городу? Могу рестораны порекомендовать на любой вкус, тут за последние лет пять общепит так развернулся, так шагнул — мама дорогая! Что угодно — суши, пицца, фуа гра, я извиняюсь, всякая. Местная кухня тоже на уровне, не отстаёт, — Рыгор частил, как из пулемета, ни дать ни взять — гостеприимный хозяин, знаток и любитель родного края. Но серые глаза на радушном лице остались от того, предыдущего образа.

— Меня должны встречать, Григорий Андреевич. Потом заедем в какую-нибудь гостиницу, потом прокатимся по городу. Ещё в библиотеку хотел заглянуть, какая побольше. Завтра, вероятно, прокатиться по округе, город посмотреть. И обратно, — я говорил предельно честно, и он это понял. Но из образа далеко не выходил:

— А покушать как же? Никак нельзя в Белоруссии голодному быть — у нас щедрая страна, — он сказал по-местному: «шчэдрая». И вообще речь его была вся наполнена местным колоритом: вместо «ря» — «ра», вместо «ре» — «рэ», вместо взрывной твердой «г» — мягкая «ґ». — Вы какую кухню любите, какие напитки?

— Я белорусскую кухню очень люблю, Григорий Андреевич. Драники со шкварками, мачанку, колдуны — у меня бабушка отсюда. А из напитков — как пойдет, от Лидского квасу до Зубровки и бальзама «Чародей», — я снова улыбнулся. — Но мечта моя — попробовать загадочный «трыс дзивинирыс», про который у Владимира Семёновича Короткевича в «Дикой охоте» читал. Нигде не встречал такого.

— Го! То добрый выбор, добрый! Соседи давно тот рецепт позабыли, а мы ещё помним! Двадцать семь трав, трижды девять — это не напиток, это праздник, ей-Богу! — он показал, что книжку тоже читал и помнил очень близко к тексту. Даже на одного из главных героев, кажется, стал похож. Беда была только в том, что тот главный герой оказался главным злодеем.

— Довезите меня до аэропорта, а вечером, часиков в семь-восемь — давайте встретимся и побеседуем без спешки и суеты, а? — предложил я.

— Да мы и до города доставить сможем, вон какая машина! Не машина — вихрь! Ураган! — неубедительно похвалил он основательно уставший транспорт.

— Спасибо большое, Григорий Андреевич, но меня друг встречает, и вряд ли пешком. Так что мне только до главного здания. И скажите, где ужинаем? Я угощаю — и не спорьте, мне, как гостю, отказывать нельзя! — видимо, его простовато-нахрапистая манера начала передаваться мне.

— Ну, до здания — так до здания, о чём разговор? Конечно довезём! — и он уже открывал с натугой скрипевшую заднюю дверь «Волги». Я уселся на диване, он обежал машину позади багажника и упал рядом. — А ужинать будем в «Васильках»! Там здорово, в «Васильках», Вам непременно понравится, никаких сомнений, никаких! И до библиотеки там буквально два шага, и гостиницы кругом сплошь приличные.

— Григорий Андреевич, если это не нарушит Ваших правил или инструкций — не могли бы Вы обращаться ко мне на «ты»? — еле вклинился я в плотный поток речи собеседника.

— На «ты» так на «ты», ты ж гость у нас, Дима, твоё желание — закон! — казалось, держать такой темп речи особист мог сколько угодно долго, вне зависимости от темы. — Но тогда уж и ты мне не «выкай», я же всего-то на восемь лет тебя старше буду. Лады?

И он быстро сунул мне ладонь, будто пытаясь чуть смазать почти вслух прозвучавшую фразу: «и личное дело твоё я наизусть знаю».

— Лады, Рыгор, — ответил я, поражаясь его навыкам и оперативности. Минут пятнадцать назад я вышел из самолёта чужим для него человеком, а теперь мы общались, как старые приятели. Каждый из которых, между тем, внимательно слушал и старался вдумчиво анализировать каждое слово из водопада ахинеи. И опасался ляпнуть лишнего.

«Волга» обогнула здание аэровокзала, миновав три кордона со шлагбаумами. Поднятыми, что было очень кстати. Рыгор уверил меня в полнейшем доверии, дружбе и уважении между нашими странами и нами лично, а на предложение предъявить к досмотру рюкзачок замахал руками, мол, какие глупости, прекрати, Дим! Внутренние скептик и фаталист, оледеневшие вмиг от моей фразы про багаж, в это время облегченно выдыхали, мелко крестясь. Реалист одобрительно улыбался.

— Где высадить-то, Дим? — уточнил чекист, выглядывая между передними сидениями в лобовое стекло, крепко привалившись ко мне на повороте. Не похоже было, чтобы «Волга» так заложила вираж. Надо будет карманы проверить потом, как расстанемся. Хоть и грубовато это как-то.

— Да вон, у пикапчика с русскими номерами, — попросил я, не сдержав искренней улыбки при виде Раджи. Красавец Серёга, продумал всё, да ещё и так удачно, чтоб на своей же машине можно было покататься всласть!

— Хороший аппарат у друга твоего, Дим! У нас тут из Калининграда много таких гоняет, и напрямую тоже, шикарные машины, — он, кажется, даже вполне честно говорил. Ну, или я опять перепутал желаемое с тем, вторым, которое настоящее.

— Это мой, — забыв всякую скромность разулыбался я уже гордо.

— Поздравляю! Классная машина, честно!

Мы остановились в паре-тройке метров впереди Раджи, и я вышел из машины, доставая следом рюкзак, что всё это время ехал на диване между мной и товарищем из Комитета. Вместе с контрабандным золотом и человеческими останками внутри.

С пассажирского сидения Хонды вылетел Серёга и едва ли не бегом направился в нашу сторону, поправляя на ходу пижонский светлый плащ. В это время из-за руля «Волги» вылез здоровенный водитель, чей рост внутри машины был неочевиден, зато снаружи заиграл яркими красками. Преимущественно тёмно-зелёной и иссиня-чёрной, в цвет полевой и парадной формы.

— Товарищи, уверяю вас, произошла какая-то ошибка! Мой друг вряд ли успел что-то нарушить за четверть часа пребывания в Белоруссии. Хотя он, конечно, весьма талантлив в этом плане, — глаза Лорда горели энтузиазмом в смысле помочь и праведным гневом по отношению к моим сверхспособностям.

— Серёга, привет! Пока ты не сказал лишнего — всё в порядке, товарищи просто любезно подвезли меня. Никого ни от кого спасать не надо, но твой порыв мне лестен и приятен, — я учтиво поклонился, пряча тревогу. Потому что продолжи Лорд фразу ожидаемым «давайте обсудим детали и цену вопроса» — ситуация могла пойти не туда, причём очень и надолго.

— Знакомься: это Григорий Андреевич Болтовский, он курирует моё пребывание на Родине предков. Рыгор, это мой друг и соратник Сергей Павлович Ланевский.

Мужчины пожали друг другу руки, причём чекист и не думал снова тараторить и мельтешить. Полностью соответствовал той роли, в которой я отрекомендовал его Серёге. Кажется, даже костюм стал менее мятым. Талант.

Мы попрощались с ним, обменявшись номерами и условившись встретиться в неизвестных мне пока «Васильках» в восемь вечера. На часах было около одиннадцати. И день обещал быть долгим.

* * *

* Gayana, PIZZA — Индиго https://music.yandex.ru/album/30093539

** Brutto — Свежий ветер https://music.yandex.ru/album/3271841/track/27334966

Глава 6

Родный край. Волки и Вороны

— От наших всех приветы, Дим, — начал Лорд, проводив пристальным взглядом ускрипевшую в сторону города «Волгу», — Тёма сказал, что Слава с ребятами где-то рядом будут, но я ни по пути, ни здесь никого из них не видел.

— Это нормально, у них работа такая — появляться, как шеф, в самый последний момент, — кивнул я.

— Кол тебе смотри какой кунг подогнал на Раджу! Он теперь с Кириллом работает, что-то у них там совместное и не вполне белое, я не вникал, — начал было он, но осекся, когда я прижал к губам палец, обвел себя ладонью и прижал руки к ушам, изобразив расхожую картинку, где двое в штатском с серьезными лицами кого-то внимательно слушают в наушниках. Ланевский понятливо кивнул и продолжил:

— Он сказал, что если такой тебе не понравится — то ты по-прежнему лошара и ничего в машинах не понимаешь.

— Понравился, пусть не переживает, — кунг и вправду был хорош. Плавный изгиб перехода от кабины к борту, казалось, добавил Радже стремительности и какой-то хищной грации.

— По северным делам посмотрел отчёты? Что скажешь?

— Скажу, что ты красавец и герой. Что хочешь — премию деньгами или долей?

— Доли у меня и так есть, ничего не надо, — отмахнулся банкир от денег, вызвав обвал челюсти у внутреннего скептика. Но видно было, что само предложение оценил.

— Главбух Второвский звонил вчера, встретились вечером. В той же пельменной опять, — судя по лицу, посещение снова оставило противоречивые ощущения. — Ты и вправду… так удачно понырял там?

— Я нечаянно, — отшутился я вслух, а сам в это время помахал ладонью над макушкой, показав, сколько примерно по моим подсчётам ништяков должно было прилететь с «Сан Сантьяго».

Лорд покачал головой отрицательно, поднял глаза к потолку и приложил ко лбу ладошку домиком, намекая, что я ещё слишком поскромничал.

— Он несколько рекомендаций выдал, неоценимых, мягко говоря. Подтвердил, в общем, первое впечатление. Выглядит — не взглянешь, но машина натуральная. Железный Феликс.

— Почему именно он? — насторожился я.

— Что? А, нет, не в том смысле! В Советском Союзе был такой арифмометр. Ну, калькулятор, — пояснил он для нечаянных и гуманитарно одарённых. — И как всё в Союзе — вечный, потому что механический и железный. Я видел в музее — серьёзный аппарат. На Главбуха похож вполне.

За спокойной беседой мы вырулили от аэропорта и покатили по непривычно узкой двухполосной дороге меж грустных мокрых пустых полей. В Вольфе мне всегда казалось, что для полноты образа не хватало капитанской фуражки, как у Врунгеляна: чтоб локоток в окошко — и плавно, как на корабле бороздить асфальтовые океаны. С Раджой было пока не понятно. Вроде и фуражка подходила — пикап был тот ещё корабль. В то же время вполне гармоничным был бы образ жителя южных штатов, типа Техаса: голубые джинсы, короткая куртка, шляпа «Стетсон» на сидении рядом и остроносые сапоги. Хотя, признаться, сапоги я носил или в раннем детстве, или на рыбалке. И только резиновые. Хотя, пожалуй, к сдержанным формам угловатого автомобиля вполне подошел бы и костюм в полоску, шляпа «Борсалино» и светлый плащ, как у Лорда. И чтоб под плащом — непременно автомат Томпсона. А я вдруг вспомнил, что одет совершенно не по погоде.

— Серёг, ты раз на месте штурмана сидишь — глянь, где тут военторг ближайший?

— Зачем тебе он? — удивился он.

— Да я околею тут во всём лёгком. И вообще непривычно мне и неудобно в светлом в наших широтах, бельмом на глазу себя ощущаю, — честно признался я.

— Ну так а чего сразу военторг-то? Давай продолжай нейронные связи развивать, соответствовать пора положению. А то оно всё обязывает-обязывает — а ты никак не поддаёшься, так и шляешься в «ноу нейм», — оживился он. — Я тут неплохой молл видел, сейчас заедем, освежим тебе гардероб по погоде.

— Ну давай, имидж-консультант, прости Господи, — я вздохнул и с недоверием покосился на его фасонный плащ.

Торговый центр был и вправду большой и богатый. И помимо «роднаго — годнаго» отечественного производителя полнился брендами с мировыми именами. Я сразу на входе автоматически надел скучное лицо, неизменно сопровождающее меня в подобных местах. Находить удовольствие в покупках шмоток у меня не получалось с раннего детства. То ли виной тому пресловутая картонка, стоя на которой на одной ноге представители моего поколения под ветром, дождём и снегом знакомились с модными новинками на вещевых рынках. То ли воспитанная тяга к экономии. То ли лень. Так или иначе — ходить за барахлом я не любил. Но тут увидел витрину известного старого бренда. И зашёл.

Через пятнадцать минут вышел. Ну, семнадцать максимум — там терминал на кассе что-то барахлил. Следом шёл Лорд с выражением полного непонимания и удивления.

— А я раньше думал, что поговорка «подлецу всё к лицу» неправильная, — пробормотал он.

Я хмыкнул и свернул в обувной рядом:

— Сейчас ещё еврейские сандалики куплю — и поедем. Я быстро!

— А почему еврейские? — поинтересовался Лорд, догоняя.

— Потому что если музыкант из Одессы по имени Натан открывает обувную фабрику — чьи сандалики он начинает выпускать? Французские? Нет, случаи, наверняка, бывают разные, соглашусь. И на Малой Арнаутской, говорят, шьют так, что Карден рыдает на плече у Лагерфельда, а мадам Шанель утирает им обоим слёзы батистовым платочком. Но вот эти вот я куплю, — сказал я, снимая с полки классические шестидюймовые ботинки. Разумеется, не самые распиаренные, жёлтые, а просто серо-чёрные.

А сам вдруг подумал, что острое нежелание ходить по магазинам раньше было вызвано перманентным безденежьем. Когда в голове крутилось, что если сейчас купить себе вот это, не особо-то, в принципе, и нужное — то скоро придётся экономить не на качестве, а уже на количестве еды. То есть выбирать не между котлеткой с пюрешкой и макаронами по-флотски, а между пятью и тремя картофелинами. И это энтузиазма не добавляло ничуть.

— Нет, ты объясни мне, — не унимался Ланевский, — как это вообще возможно, в принципе⁈ Ты зашёл в магазин, взял не глядя с полки джинсы, свитер и куртку, померил — и в них же ушёл! Через пятнадцать минут! Такого не бывает!

— Как это — не бывает? Ты путаешься в показаниях. То, что только что было при тебе — свершившийся факт, характеристика «не бывает» к нему не подходит точно, — попробовал я воззвать к логике и здравому смыслу, тем редким качествам, что так удачно отличали его от подавляющего большинства.

— Ну хорошо, исходим из фактов. Их я уже озвучил. Но как это возможно — всё равно понять не могу! — и он взмахнул руками, показывая, что точно не может.

— Да в чём проблема-то? Ты чего, штаны покупать не умеешь? Не пугай меня, — удивленно посмотрел я на франта и модника Серёгу. Он-то явно одевался элегантнее меня, и в стиле понимал больше.

— Так — нет, точно не умею! Ты как будто точно знал, зачем шёл, и в этом магазине раньше бывал.

— Да нифига! Они же одинаковые все, тут не потеряешься. Джинсы мужские всегда слева. Те, что со скидкой — всегда дальше и ниже. Куртки правее, ближе к примерочным, чтоб не таскаться с ними по всему залу. Текстиль в проходе на вешалках висит, и скидочный — тоже к углам ближе, чтоб сразу не найти. Тебе ругательное слово «мерчендайзинг» вообще знакомо?

— Ну да, — смутился Лорд. Мой рассказ показался ему до обидного простым.

— На русский оно переводится: «бедный и хитрый дольше ходит и больше нагибается». Ну или «как потопаешь — так и полопаешь», но это вольный перевод, широкий. А дальше всё просто: на штанах три цифры, на куртке и свитере — по одной букве. Тут сложно ошибиться.

— Какие цифры с буквами? — удивлённо спросил он.

— Я точно не знаю, что они означают, просто запомнил. Вот джинсы: пятьсот один, двадцать девять и тридцать два. Мне пробовали объяснить, что это что-то, связанное с моделью, ростом и шириной, но я не понял, что к чему относится. Одежда выше пояса — летом «М», зимой «L». И всех делов-то.

— Действительно, несложно. Век живи, как говорится, — он придирчиво оглядел меня. И, видимо, остался доволен увиденным. — А теперь куда?

— А теперь мы пополним запасы белков, жиров и углеводов. Потому что нам ещё в краеведческий музей идти, а там натощак делать нечего — мозги быстро устанут.

Мы перекусили демократично, в забегаловке полковника Сандерса, оперативно набив животы чем-то вкусным, но вредным, и отчалили. Оказалось, что гостиница, где нам предстояло ночевать, была буквально в двух шагах. Заехали, я вселился, по-прежнему получая удовольствие от самого этого слова, и снова вышли на улицу. Дождик почти не ощущался, хотя по-прежнему моросил. Но плотные джинсы, утепленная куртка и шикарные непромокаемые скороходы делали жизнь значительно приятнее без оглядки на погоду.

Раджа довез нас до краеведческого музея, где мы провели полтора часа в обществе милейшей женщины, словно сошедшей с экрана, где показывали старый советский фильм. Звали её Ядвига Брониславовна. На ней было коричневое платье с кружевным воротником, судя по всему — самодельным. На плечах шаль, на груди — очки на цепочке. А на ногах — войлочные боты фасона «прощай, молодость», такие, с молнией наверху. Ничего подобного лет тридцать не видел. Но специалистом она была высококлассным. На сбивчивые вопросы двух неожиданных гостей совершенно пустого по буднему дню музея она нашла все ответы, да как! Мы с Лордом хором словили когнитивный диссонанс, когда получили какие-то архивные материалы по землям Волков-Ланевских в Могилевской губернии восемнадцатого века. Я запросил у служительницы музея листок бумаги с карандашом и принялся было схематично набрасывать план и основные ориентиры. Но Ядвига Брониславовна решительно пресекла весь мой слабохудожественный порыв на корню. Она подкатила к столу какую-то хреновину на колёсиках, навела на лист со старинной картой что-то типа перископной трубы и торжественно нажала несколько кнопок. Аппарат солидно погудел и выдал нам тёплый лист с хорошо читаемой копией. Мы едва не заапплодировали такому торжеству прогресса в этой юдоли древних тайн. С помощью чудо-машины и не менее чудесной женщины мы получили выписки из старинных описей и книг, рассказавших нам и про Волков, и про Ворон, и про Мордухаев. Новость про то, полная фамилия звучала: «Мордухай-Болтовские» насторожила нас с Лордом обоих. У меня перед глазами тут же предстала недавняя памятная метаморфоза задушевного колобка в товарища Колоба. Вряд ли в Белоруссии мало Болтовских, конечно. Но и не особенно много их — наверняка.

Ушлый Ланевский отскочил на пару минут, пока я слушал рассказы Ядвиги Брониславовны о славном прошлом могилёвщины, начиная, казалось, ещё от неандертальцев. Потрясающей эрудированности дама оказалась. Лорд вернулся с цветами и тортом, закрепив наши намечавшиеся взаимовыгодные отношения. Служительница музея мило смутилась, покраснела и пробовала отказаться от подарков. Но плохо она знала нас с Серёгой, мы и по отдельности могли быть крайне убедительными, а уж хором-то — без шансов. Условились, что сможем посещать архив при необходимости и заручились полной поддержкой его хозяйки. Она даже номер телефона нам дала, на случай, если у нас вдруг возникнут, как сама сказала «безотлагательные вопросы касательно истории родной земли и родов, населявших её». Мы раскланялись уже на крыльце, докуда чудесная женщина проводила нас. Да, определённо: пока есть такие искренние энтузиасты — любому делу ничего не грозит.

Я откинул задний борт Раджи, мы разложили на нем полученные от доброй хозяйки музея листки. На те, которые не хватило наших четырёх ладоней, положил лопатку — ветерок разгулялся. Путём синтеза, анализа и тыканья пальцем, что было более продуктивно, мы пришли к выводу, что поедем завтра на юго-восток, туда, где сходились владения, вотчины, уделы или как их правильно называли тогда, всех трёх родов. И между деревеньками Ланевичи, Благовичи и Темнолесье был небольшой аккуратненький островок леса. Почему-то нам обоим одновременно резко показалось, что бесстрашный путешественник Змицер должен найти покой именно там. Но это — завтра. Сегодня же ещё предстояло утопить раритетную историческую ценность в озере и встретиться после этого с Болтовским, как и договаривались. Хотя после историй музейной Ядвиги Брониславовны про семейные предания Мордухаев — не хотелось вовсе.

От краеведческого музея до озера добрались минут за двадцать пять. Можно было и быстрее, но мы с Серёгой специально «тошнили» в правом ряду, разглядывая с разинутыми ртами незнакомый город. Наверное, летом он красивее, но нам и осени хватило — причудливое сочетание истории нескольких эпох, разная архитектура и даже церкви разные, и православные, и католические. И добрые, улыбающиеся, несмотря на не самую удачную погоду, люди на улицах.

— В Москве если взрослого с улыбкой вижу, то точно уверен — либо соль, либо шмаль, либо что-то подобное, — хмуро пробурчал Лорд.

— Либо сумасшедший. Либо что-то спёр, и пока не поймали, — не менее хмуро поддержал я. Даже детей улыбающихся не смог навскидку вспомнить на улицах столицы. Детские площадки и магазины — не в счёт. Казалось, что злые и уставшие они выходят сразу из детских садиков, и дальше спешно следуют, не меняя выражения лиц, прямо в могилу. Бр-р-р.

— Видимо, радость, как и разум, имеет фиксированное значение на определённом пространстве, — вспомнил я позабавившую когда-то мысль. — А народ валит в большие города, как крысы под дудочку. Вот и размазывает Вселенная всё хорошее по ним тонким слоем. И с каждым новым человеком слой всё тоньше. Честное слово, сам заметил: где людей меньше — там они счастливее выглядят.

Я вспомнил богатыря Степана из-под Читы, и даже кивнул, согласившись сам с собой. А потом спросил, глянув на посерьезневшего Серёгу:

— Не боишься в семейную легенду-то лезть? Тут по-европейски суровые они, в Беларуси-то. Не такие, как русские народные сказки, конечно, но всё-таки.

— Боишься — не делай. Делаешь — не бойся, — задумчиво начал Ланевский.

— Не сделаешь — погибнешь, — закончили мысль потрясателя Земли и Небес мы одновременно, хором.

— Веришь, нет — но я прям спинным мозгом чувствую, что не просто должен, а обязан это сделать, — просто сказал он. Я кивнул. Дальше ехали молча.

Оставив Раджу возле какого-то здания со спинными плавниками или парусами на крыше, решили пройти вдоль берега и присмотреть лодочку. Судя по карте, вокруг озера располагались пляжи, значит, и лодки могли быть, хотя бы спасательные. Валютой местной я хотел было разжиться ещё в аэропорту, но бывший банкир на пальцах и доходчиво объяснил мне, почему именно он управляет моими деньгами. Потому что я ими по-прежнему совершенно пользоваться не умел. Кто ж в аэропортах меняет? Там же курс грабительский, на туристов рассчитан. Так что дензнаками меня снабдил он сам, вынув из внутреннего кармана пачку толщиной чуть более сантиметра. Так что решить полюбовно вопрос с арендой лодки я вполне мог. Пожалуй, и купить её, приди нужда. Но пришла не она.

Пройдя неторопливо метров триста вдоль берега по тротуару, вглядываясь направо сквозь деревья в песчаный пляж в поисках плавсредства, мы вдруг услышали слева женский плачущий крик. И обернулись мгновенно, рывком, по-волчьи, всем телом на звук, ещё не успевший закончиться.

Из парка через дорогу бежала тонкая фигурка. Тёмные волосы развевались за спиной, кроме тех, что налипли на мокрое лицо. С обеих сторон от неё из-за кустов и деревьев выскакивали на открытое пространство парни. Видимо, молодые, лет по двадцать. Они хохотали, орали и грязно шутили, пытаясь обложить девушку со всех сторон. А потом оттащить обратно за кусты. Тут один из них на бегу не то толкнул, не то пнул темноволосую, и она под общее восторженное гоготание свалилась на жухлую траву, не переставая судорожно плакать, как до смерти напуганный зверёк.

— Постарайся не дать мне их убить, — проговорил я Серёге ожидаемо глухим голосом.

— А ты — мне, — совершенно внезапно ответил он мне точно таким же, разве что чуть более высоким. Я повернулся к нему и увидел знакомый желтый блеск вместо серой стали вокруг его зрачков. Но страшно мне не стало. Уже некогда было бояться.

— За мной, Свен, — рыкнул я, и мы сорвались в намёт.

До девушки было метров сто, может, с небольшим. Не поручусь, что правда, но мне показалось, что долетели мы за два удара сердца. Негодяев расшвыряли, стараясь не калечить, но и не щадя особо. Здоровые лбы, возрастом помладше брата, но постарше сына. Крепкие, сытые, гладкие. Я поймал себя на мысли, что думал о них, как о добыче. Или еде.

Тех, кто упорствовал в заблуждении, пытаясь нападать второй раз, убеждали более доходчиво, внятно, следуя правилу, что если с первого раза в голову не доходит — мы повторим, мы не торопимся. На «разложить ромашку» ушло, пожалуй, ещё удара четыре сердца.

— Да вы знаете, кто его отец⁈ Да вам всем… — начал было один недобиток, но Серёга вежливо попросил его помолчать. Хорошим футбольным ударом прямо в источник звука. Брызнуло, хрустнуло и хрюкнуло. Потом завыло от боли. Лорд пнул в солнечное сплетение, выключая звук. Так же, по-манчестер-юнайтедски, широко. Вот оно, воспитание островитян.

Я присел рядом с девушкой, что дрожала так, что за неё стало страшно — не припадок ли. Она держала зажмуренными глаза, ладонями зажала уши, и даже губы были стиснуты в тонкую белую полоску. Мне остро захотелось подняться и прямо сейчас же вколотить в землю всех лежавших на ней негодяев.

— Дим, что с ней? — взволнованно спросил Лорд. К нему одновременно вернулись серый цвет глаз и рассудительность.

— Испугалась очень. Видишь, как колотит её? Беги за машиной, у тебя дыхалка получше, гони сюда — вдруг в больничку надо? Я как раз тут по пути какую-то видел на карте, но всё быстрее, чем пешком, — и я кинул ему ключи от Раджи. Он поймал их как-то странно, уже на бегу, за спиной и вообще не глядя. Кажется, моё общество на него дурно влияет. Ну, или наоборот, это уж как посмотреть.

— Всё закончилось, всё в порядке, тебе никто и ничего не угрожает, — начал я говорить тем самым тоном, что наиболее подходил ситуации — как с маленькими детьми и животными.

Дрожь становилась слабее, но не утихала. Я изо всех сил боролся с желанием обнять ей, или потрясти покрепче. На судебной психиатрии нам рассказывали, что такое помогало не всегда. И лишь когда она попробовала сесть, не открывая по-прежнему глаз, я осторожно поддержал её под локоть. Он дрогнул, но не вырвался.

Девушка открыла один глаз. Он был непередаваемо-сапифрового оттенка. Такой глубокой синевы летнего вечернего неба я не видел никогда прежде. Чёрные волосы, спутанные и забитые ветками и травой, смотрелись вокруг бледного лица грозовым облаком или воронкой смерча. Кожа была светлая, щеки и шея покрыты румянцем от недавнего бега и испуга, на щеке царапина, видимо, от ветки. Открылся и второй глаз, точно такой же, но вместе они выглядели совершенно нереально, словно океан и небеса одновременно.

— Всё хорошо, больше некого бояться, тебя никто не обидит, — повторил я, заметив, что её ладони уже не так сильно притиснуты к ушам, и вдруг, неожиданно для себя самого, закончил:

— Людмила.

Спасенная вздрогнула, хоть это и сложно было заметить — дрожала она не переставая.

— Вы меня знаете? — спросила она, и, клянусь Богами, этот голос подошёл бы ангелу, если бы была уверенность в том, что ангел — женщина.

В это время с дороги, перелетев двойную сплошную и бордюр, прискакал Раджа, развернувшись с юзом так, чтобы закрыть нас бортом от дороги. Я аж онемел. Про навыки Ланевского в части экстремального вождения разговор как-то не заходил, ну да Бог с ними, с навыками. Поражал сам факт того, что полноприводный пикап так в принципе может, потому как не вязался с моими, скромными, правда, познаниями в физике.

Лорд обежал машину спереди, как дикого коня. Кажется, он тоже был слегка обескуражен. На ходу сорвал с себя плащ и бережно опустил на девушку, не коснувшись её руками. Мы сидели вокруг неё, не сводя глаз. Она поправила плащ величаво, будто это была императорская мантия, но вместе с тем таким лёгким и естественным движением, словно этот предмет гардероба был ей привычен до полной незначительности. И сказала:

— Благодарю вас, ясновельможные панове, за моё спасение от разбойников. Я Людочка Коровина, и мне нужно к бабушке.

Грация княгини. Голос ангела. Глаза Небес. И полное, остро очевидное, пугающее до бессильной злобы, отсутствие мысли во всём этом. Она была сумасшедшая. На Серёгу было до боли грустно смотреть. Он словно обрёл внезапно веру в человечество — и тут же потерял её.

— Людмила, мы отвезем тебя к бабушке прямо сейчас. Ты помнишь адрес? — тщательно сдерживая голос и лишние слова, спросил я.

— Да, мы живём с бабушкой возле школы, — кивнула девушка, распахнув чудесные глаза. Я почувствовал, что Ланевский сейчас завоет и пойдет грызть лежачих. Потому что сам хотел того же.

— А номер школы знаешь? — без особой надежды, но стараясь не показать этого, спросил я.

— А там два номера, — прозвенел ангельский колокольчик, — три и четыре! — Цифры она показывала на пальцах обеих рук. Пальцы были тонкие и изящные, любая пианистка, скрипачка или арфистка убила бы за такие.

— А какой из них первый? — включился со своей логикой Ланевский.

— Три! — звонко ответила девушка, показав на левой руке четыре пальца.

— Разрешите ли помочь Вам пройти в экипаж, прекрасная пани? — а вот от него такого голоса я точно не ожидал. И выглядел он так, будто воочию увидел Богородицу.

— Окажите честь, ясновельможный пан.

Ланевский осторожно обернул свой плащ вокруг спасенной, бережно и легко поднял её на руки и развернулся. Я еле успел подхватиться и открыть им заднюю дверь. Лорд бережно усадил внутрь барышню, втянулся, по-другому не скажешь, следом в салон сам и закрыл дверь. Я остался один в мокром парке, в полной тишине, перемежаемой стонами и всхлипами рассыпанных вокруг тварей. И тут услышал звук движков по меньшей мере двух машин.

Шерсть, едва улегшаяся было на загривке, начала подниматься снова. Отшагнув назад, я опустил задний борт, на котором мы не так давно изучали историю родного края, и сжал пальцы на черенке малой саперной лопатки. Кто бы там не ехал — моих я им не отдам. И я почему-то был совершенно твёрдо уверен, что неожиданно выпавшая из лесу Людочка Коровина теперь тоже моя.

Глава 7

Старая-старая сказка. В жизни все страшнее

Двери остановившихся машин открывались тихо, тише, чем работали двигатели. Но я был уверен — вышло пять человек. Крупных, тяжелых, судя по звуку проминаемого ими дёрна. Никогда не задумывался, что при нажатии ногой дёрн мог издавать различные звуки, в зависимости от веса, температуры и влажности. А он, оказывается, мог. Я просто не знал, как слушать.

— Дмитрий Михайлович? — голос был знакомым, хоть и звучал напряженно. Я слышал его не так давно. Он ещё про концерт шутил, вроде бы.

— Слава? — не выходя из-за Раджи, и уж, ясное дело, не выпуская из руки лопатку, спросил я.

— Так точно, я. Со мной четверо и ещё двое в машинах. Разрешите подойти?

— Валяйте, — не по Уставу ответил я, внезапно почувствовав, что слишком устал для Устава.

Из-за капота Раджи, держа руки на виду, вышел здоровенный Слава, тот, что целый Вячеслав. Следом за ним так же без резких движений вышли ещё четверо. По плавной походке и грации было ясно — спецы.

— Командуйте, — коротко пробасил громила, обводя взглядом рассыпанные в разных позах лепестки ромашки.

— Нужно помещение за городом, неприметное. Это говно — туда. Оказать помощь, но только чтобы не сдохли. Врачами можно пренебречь. Один борт за мной, так же скрытно — нам ещё поездить придется. И связь обеспечь, — говорил, вроде бы, я, но, кажется, кто-то совершенно другой, лишенный эмоций и вовсе не уставший от перелёта, кучи информации и этой, финальной, надеюсь, заварухи.

— Долго хранить? — Слава легким кивком обозначил, кого касался вопрос.

— Сутки. Двое — потолок, — отозвался я. Внутренний реалист явно рассчитывал что-то своё, временами используя мои голосовые связки для подачи сигналов вовне.

— Может, сразу? — уточнил один из парней, с худым костистым лицом, неоднократно ломанным носом и глазами цвета простого карандаша, кивнув назад, на озеро. От «ромашки» послышался тихий скулёж.

— Нет. Пока нужны, к сожалению. Слава, есть чем на прослушку проверить? — в кармане после того, как колобок привалился ко мне в «Волге», я нашёл какую-то явно шпионского вида приблуду. Шмотки вместе с ней, понятно дело, лежали в номере отеля, но, как говорится «не бережёного конвой стережёт». А не хотелось бы.

— Есть. Что смотрим? — красавец, ничего лишнего.

— Меня, машину и пассажиров. Их- очень бережно, там девушка в постстрессе, от насильников спасли.

— Раджу проверяли, пока Вы были в музее, больше никто не подходил. Повторим. Планы дальше? — он сделал два коротких движения рукой, и часть парней начала собирать и оттаскивать убоину с земли, а один побежал к их машинам, видимо, за прибором обнаружения прослушки.

— Я еду на два-три адреса по городу, потом в ресторан ужинать с чекистом — обещал, — повёл я плечами. Думаю, слова «я заболел, давайте в другой раз» Болтовского никак не устроят.

— Гражданка Коровина проживает по адресу улица Габровская, дом четырнадцать, — проговорил Слава, прижав указательный палец к правому уху. Видимо, незабываемые приключенцы передо мной стояли не всем составом, кто-то и за инженерно-техническую часть отвечал, оставаясь за кадром.

— Что за школа там рядом? — уточнил я.

— Тридцать четвертая, — чуть выждав, ответил здоровяк, не сводя с меня глаз.

— Сходится. Тогда всего одна точка на маршруте, потом — ужин.

— Добро. Работаем, — и он тоже схватил кого-то из оставшихся лежачих за ногу.

Панельная девятиэтажка в окружении старых, высоких, до четвертого аж этажа, берёзок, ничего особенного из себя не представляла. Хотя после слов Люды: «за моё спасение дедушка непременно подарит вам за́мки и земли» ожидать можно было всякого. Но девушка, судя по всему, была не в себе не от пережитого сегодня, тут явно было что-то посерьёзнее. Платье и плащик на ней были старыми, хотя и чистыми, во многих местах старательно зашитыми. Обувь была сродни давешней музейной. Но если на ногах Ядвиги Брониславовны «прощай, молодость» смотрелась вполне гармонично, то вид стройных хрупких лодыжек в объятиях этих пыльных войлочных гробов на молнии вызывал зубовный скрежет. На таких ногах не место подобной обуви, конечно.

— Как зовут бабушку, Люда? — спросил Ланевский, бережно держа её под локоть. Мы поднимались пешком — лифт не работал, зависнув между первым и вторым этажом, судорожно пытаясь моргнуть незакрывающимися дверями.

— Баба Дага, — сразу же ответил хрустальный колокольчик, а я едва не хихикнул нервно. Вот только дагов мне и не хватало опять.

— Пани Дагмара Казимировна Коровина, — расшифровала она, будто почуяв спиной мой невысказанный вопрос.

На пятом этаже было всё то же самое, что и на предыдущих: вытертая плитка на площадке, гнутые перила, лестничные пролёты, по краям выкрашенные стандартной красно-коричневой краской. Только надписи на стенах приобрели более чётко выраженную направленность. Самыми часто попадавшимися словами в наскальных надписях были «отродье», «ведьма» и «сжечь» на русском и польском. Внутренний фаталист долго и прерывисто вздохнул. Для того, чтобы начать долго и беспрерывно ругаться последними словами. И был крайне убедителен.

Мы вошли в тёмную узкую прихожую, ремонт в которой, кажется, помнил ещё Константина Устиновича Черненко. Пахло в доме тревожно и скорбно. Ароматы восковых свечей, троксевазина, корвалола, пыли и опустошённости словно подчеркивали старый, давний запах большой беды, и заставляли прижать уши, сощуриться и приготовиться к плохому. Хотя сильнее всего хотелось сбежать, конечно.

— Бабуля, я дома! — звонко крикнула девушка, и я нипочём бы не подумал по голосу, что её не так давно загоняла в лесу банда ублюдков. Неужели забыла?

— Кто с тобой, Мила? — голос, звучавший из кухни, был хриплым, старым и каким-то каркающим.

— Ясновельможные панове спасли меня от Мишки Мордухая в парке и проводили домой. У них большая карета и войско! — не забыла, значит. Интересная трактовка. А вот Мишкину фамилию я предпочёл бы не слышать никогда.

— Прошу вас, панове, проходите без стеснения и опаски! — в голосе бабки слышалась скорбная усмешка и какая-то отрешенная усталость. Что за хренотень тут творилась? Судя по Лорду — его терзал ровно тот же вопрос.

Мы вошли вслед за Людой на кухню. Стол с отслаивающимся шпоном был уставлен пузырьками и завален блистерами таблеток. На подоконнике тоже лежала груда каких-то лекарств, небулайзер и тонометр. Справа от двери задергался холодильник, заставив вздрогнуть Ланевского, остановившегося рядом. Раковина со стёртой и проржавевшей эмалью, старая газовая плита с двумя отломанными ручками из пяти. Покосившиеся дверки на кухонных шкафах. И ободранное кресло на колесах возле стола. И старуха на нём.

Она сидела лицом к окну, будто вглядываясь в узкую полоску неба над крышей соседнего дома. Волосы, когда-то давно, очень давно, чёрные, как у внучки, цветом напоминали позапрошлогодний пепел в пыльной пепельнице в тёмном углу заброшенного дома. Болезненная худоба и явно нездоровый цвет рук, подбородка и щеки, которые было видно с моей стороны. Узловатые артритные пальцы перебирали какую-то пожелтевшую от времени оборку на платье.

Внутренний реалист замер, а затем отвесил бабке глубокий поклон, исполненный уважения. Меня будто током дёрнуло. Я опустился на одно колено прямо на линолеум с глубокой колеёй от колес коляски, напугав, кажется, Лорда похлеще, чем местный эпилептик-холодильник:

— Здравствуй, мать Воро́на! — прозвучал голос, снова вызвав сомнения — мой ли.

Старуха взялась за блестящие обода и одним движением развернула свою ступу к нам передом. Серёга дёрнулся было назад, но напоролся плечом на дверной косяк. Синие губы. Пигментные пятна. Глубокие морщины. И отвратительный шрам на месте глаз. Изуродованные веки выглядели страшно. Из правой глазницы сочились то ли слёзы, то ли ещё что-то, оставляя полосу на щеке. Люда кинулась было к ней, на ходу доставая из кармана плаща чистый бело-голубой платочек.

— Сядь, Людмила! — каркнула бабка так, что я сразу вспомнил товарища Директора. Он тоже умел говорить таким голосом, который «работал по площадям». Тогда, услышав: «два шага назад, Толя!», тоже едва не отскочил, хоть и твёрдо знал, что я — Дима. Вот и тут, пожалуй, сел бы, если не стоял уже на одном колене посреди маленькой кухни.

Пани Дагмара втянула воздух расширившимися ноздрями со звуком, от которого остро захотелось домой, а лучше — с головой под одеяло. Ланевский сглотнул, но, кажется, у него враз высохла вся слюна во рту, и звук получился сухим, шуршащим, вполне в унисон со свистом и шипением ведьминого носа.

— Два молодых Волка в моём доме, — задумчиво проговорила она. А я, продолжая стоять, как и стоял, восхитился про себя: это тебе не «фу-фу-фу, русским духом пахнет!». Это практически ДНК-анализ без научно-технических средств. Вот это да!

— Что вам нужно от меня? — каркнула она так, что дёрнулись все, даже Люда, сидевшая рядом со столом в позе примерной школьницы.

— Я пришёл в твой дом без угрозы и без злобы в сердце, мать Воро́на, — заговорил реалист моим голосом. — Мы отбили твою внучку у какой-то мрази в лесу. Если я могу чем-то помочь тебе — только скажи.

— Чем⁈ — голос старухи наполнился слезами и неожиданным злым сарказмом. — Чем ещё вы мне поможете, Волки⁈ Что ещё хотите у меня отнять?

— Мой род не причинял тебе зла, Дагмара. Расскажи, что случилось? — попросил я, и бабку как прорвало. Эта семейная легенда была страшнее, чем у Ланевских.

На род Воро́н триста лет назад словно порчу навели. Корабли, с которыми по Днепру ходили нанятые команды, начали тонуть и гореть. Поля било градом и морозом каждый год. Скот подыхал от непонятной заразы. Люди расходились, сбегали, не страшась каторги, потому что свято верили — ничего хорошего от Ворон ждать не стоило. Двенадцать колен старого рода бились и цеплялись за жизнь когтями. К началу двадцать первого века у последней из оставшихся в живых семьи начала гаснуть надежда. И как ей было не погаснуть?

Муж Дагмары, Витольд Коровин, занимался грузоперевозками и немного контрабандой. Его расстреляли белым днём прямо возле дома в девяносто седьмом. Убийц не нашли. Словам полоумной старухи никто не верил — пуля, летевшая в висок, чуть отклонилась и выбила ей оба глаза, жутко разворотив лицо. Все попытки и мольбы сделать фоторобот по памяти не нашли понимания у органов. Какая там память, если ей голову чудом собрали обратно?

Через восемь лет во дворе взорвалась машина с её сыном и невесткой. И тоже никто никого не искал. На руках у слепой старухи осталась грудная девочка, которую то ли взрывной волной выбросило наружу, то ли мать успела. Соседи услышали громкое карканье в кустах возле догорающей машины, подбежали и увидели синеглазого младенца в окружении стаи ворон. Но птицы не нападали, а наоборот отгоняли всех от девочки, пока на коляске не прикатили обезумевшую от горя Дагмару. Тогда чёрная стая встала на крыло и кружила над воющей старухой с розовым свёртком в руках, пока напуганные соседи катили коляску в подъезд.

Слушая историю детства Людочки, которую Дагмара рассказывала уже без эмоций, сухо, как протокол, я сжимал зубы и кулаки до хруста. Пару раз позади раздавался то ли всхлип, то ли стон Ланевского. Девушка сидела, сложив руки на подоле платья, как фарфоровая, без движения, словно речь шла вовсе не о ней. В сухом остатке получалось, что род должен был пресечься сегодня. Старуха точно не пережила бы случившегося. Потому что внучку наверняка утопили бы в озере. Либо тоже «просто не нашли». И по давним бумагам, всё немногое, оставшееся от родителей и предков, перешло бы Станиславу Мордухаю, отец которого вёл дела с Витольдом. На фурах и судах которого теперь издевательски красовались гербы Мордухаев с тремя башнями. Их регулярно подновляли, потому что прежний логотип с вороном так и норовил проявиться из-под плёнки или краски.

— А началось всё, как говорили, со старой ведьмы Гореславы. Она тогда ещё в наших землях лютовала, про Россию или Европу и не задумывалась. Силы набиралась, крепко прижали её Волки когда-то давно. Но и на них, знать, нашла слова да зелья, — горько закончила слепая старуха.

— Нет больше Гореславы, — сказал я.

— Ты? — помолчав, словно не веря ни мне, ни себе спросила она.

— Предки помогли, — я кивнул согласно, забыв, что она не видит.

— Безруким да безголовым предки не помогают. Знать, есть в тебе кровь и сила старая, Волк. Чей ты? — безобразный шрам смотрел на меня и шевелился, будто старался открыть давно потерянные глаза.

— Волк-Леонович, — вдруг ей это важно, или что-то значит.

— Жаль, не Ланевский, — вздохнула она. — Повинились бы перед ним. Не помогло бы, да хоть тяжесть с души сняли.

— Я Сергей Ланевский-Волк, — хрипло проговорил Лорд, вставая на колено рядом со мной. Вместе мы заняли всю кухню. — Передо мной нет вашей вины.

— Мордухаи тогда, триста лет назад, много заплатили Гореславе. И деньгами, и душами, чужими и своими. Говорили старики, что молодая Мила будто сама отдала силу и удачу храброму Волку. А тот на чужбине где-то сгинул. Никто не знал, ни как звали его, ни где могилка, чтоб поклониться да прощения вымолить. Были предания, что дала она ему в дорогу то ли ленту шёлковую, то ли серёжку самоцветную, да кто ж теперь правду найдёт? — и старуха горько вздохнула. — Встаньте, Волки. Нечего попусту брюки пачкать. Не убрано нынче у нас.

У неё дрожали пальцы, плечи, колени, губы и подбородок. Но слёз не было. За столько лет и бед она наверняка все их досуха выплакала.

«Ты долго будешь тупить, Волков⁈» — гаркнул внутренний скептик, и снова голосом Головина. Видимо, этот тон единственный оказывал на меня правильное воздействие. Я поднялся, сунул руку во внутренний карман и вытащил свернутый носовой платок. Развернул его на ладони бережно и протянул Ланевскому. Тот, казалось, и дышать перестал. Взял двумя руками маленький золотой крестик с древней мрачной историей. Посмотрел на него внимательно, перевёл взгляд на замершую воробушком Людочку. И вновь опустился на колено перед старухой, чуть оттеснив меня назад.

— Дагмара Казимировна. Я, Сергей Ланевский-Волк, отдаю Вам дар Милы, её нательный крест, что передала она в дорогу на добрую память своему жениху, Змицеру Волк-Ланевскому. Научите, что сделать?

Бабку как громом разбило. Она вытянула вперёд пляшущие сморщенные ладони с изуродованными пальцами. Лорд осторожно вложил в них крестик. Подпрыгнувший холодильник словно подчеркнул судьбоносность момента, но меня, гад, напугал.

— Подожди, подожди, сынок, — рука Дагмары потянулась куда-то к шее, пытаясь нащупать что-то под волосами сзади. — Помоги мне. Надень на Людочку, надень!

Серёга поднялся, присмотрелся внимательно и снял у неё с шеи цепочку, на которой висел кружок с каким-то рисунком.

— Раскрой, там замочек сбоку, — велела она.

Кругляш, размером с олимпийский рубль, негромко щёлкнул и раскрылся. Я заглянул через плечо Ланевскому, который удивлённо разглядывал фамильное украшение. Снаружи на обеих сторонах был выгравирован носатый ворон, сидевший на каком-то бревне. В клюве птица что-то держала. Внутри была надпись: «Semper immota fides»*. Но прочитать её было сложно, потому что крест-накрест она пересекалась линиями. В которых будто бы чего-то не хватало.

Лорд взял с ладони Дагмары крест и осторожно поместил его в медальон. Сомнений не было — это было место именно для него.

За окнами вдруг словно стемнело. Я на автомате обернулся включить свет, а повернувшись обратно увидел, как на улице между домами с пугающими и неожиданными тишиной и скоростью кружилась воронья стая. Будто бы птицы слетелись со всей области. Причём не городские, серопузые и серобокие, а самые настоящие, чёрные.

Сергей присел на корточки перед Людой. Она посмотрела на него по-детски доверчиво и подняла ладонями чёрные волосы, открыв шею, жестом, наполненным такими доверием и беззащитностью, что у меня дыхание перехватило. Ланевский осторожно застегнул замочек и отпустил медальон, не касаясь девушки.

Стая за окном гаркнула так, что, казалось, вот-вот вылетят стёкла. Людочка вскрикнула и наверняка упала бы, не подхвати Лорд её на руки. Входная дверь с хлопком о стену распахнулась и в коридоре появился Слава и тот, с перебитым носом, что предлагал утопить подонков в озере. Оба с оружием в руках. Они с удивлением смотрели на остолбеневшего и, казалось, по-прежнему не дышавшего Серёгу, и подозрительно изучали старуху с ужасным шрамом через всё лицо.

— Там птицы взбесились, Дмитрий Михайлович, — непонятно объяснил своё появление бритый здоровяк.

— Бывает, — спокойно ответил я. — Поорут и успокоются. Праздник у них сегодня. Семейный.

Они оба уставились на меня, как на сумасшедшего. Но тут вдруг старуха тоже издала какой-то звук, очень напоминавший карканье за окном, и начала сползать со своего кресла на пол.

*Semper immota fides — Верность непоколебима вечно.

Глава 8

Чудо. Сюрприз. Загадка старухи

— Прочь с дороги! — неслось по коридорам. Первым бежал Слава, распугивая персонал, пациентов и посетителей. Следом не отставал я с Дагмарой на руках. Она пока дышала. По крайней мере, когда из Раджи выскакивал — точно дышала. Наверное. За мной летел Лорд с лицом скорбного демона, встречаться с которым не пожелаешь и врагу. Люда начала захлебываться и синеть на подъезде к больнице.

Кажется, мы доехали без проблем, хотя несколько раз были все шансы улететь к ангелам, как говорил Головин, всем вместе. Незабываемые приключенцы водили, как в последний раз, но до кардиотерапии домчали за без малого пять минут. Здесь у них был тоже Тахо, но старый, ещё с двойными фарами, чёрный, и с белорусскими номерами. Он летел первым, с тем парнем, у которого глаза цвета простого карандаша, за рулём. Раджа мчал следом, позабыв начисто, что он пикап, а не болид «формулы-один». За рулём был Слава, и он выжал из Хонды всё. И всё остальное.

Шлагбаум подслеповатый Тахо не заметил и снёс вместе со столбиками. На крыльцо приемного покоя мы забежали секунд через десять, кажется.

То, что здоровяк рванул с нами, было чистой удачей или Божьим промыслом. Он как-то ориентировался в лечебнице, прокладывал путь. Мы бы с Ланевскиим наверняка насели бы на первого попавшегося в белом халате и заставили бы его спасать умирающих Ворон. И нам никакого дела бы не было, кто попался навстречу — хирург, анестезиолог, патологоанатом или буфетчица.

Под ногами заскользил кафель, вокруг стало светлее. Мы явно забежали в отделение, куда в верхней одежде проходить не следовало.

— Стоять! — голос раздался будто выстрел, но звучал он весомо, привычно-командно.

— Товарищ военврач! Спасайте, отходят! — крикнул Слава, явно признав во враче своего. И безо всяких там буржуйских «мы его теряем».

— За мной! — доктор сориентировался мгновенно, распахнув справа двери в какой-то небольшой зал, где стояло два стола. Мы с Ланевским сгрузили ношу на них. Руки уже не разгибались.

— Яна, Лида — ко мне! Где Петров? — врач начинал выполнять свой святой долг, ещё не дойдя до столов.

— Бегу! — послышался одышливый голос из коридора, и в зал вбежал ещё один в белом, невысокого роста и толстенький, с пухлыми руками. Но они запорхали возле наркозного аппарата или чего-то вроде него, как лопасти хвостового винта военного вертолёта.

— Доклад! — рявкнул врач, покосившись на нашу троицу.

— Сильное нервное потрясение. Сердечная и лёгочная недостаточность у обеих, у старой остановка дыхания и сердце вот-вот встанет, за пять минут пульс скакал он двухсот до пятидесяти. Доклад закончил, — выпалил я, и в конце даже сам растерялся.

— Остаются только медики, остальные — вон! — что-то много сегодня таких, с голосом товарища Директора, которым только полки́ на марше останавливать. Нас со Славой и Серёгой как вымело из зала. Навстречу бежали ещё какие-то люди в белом и зелёном, попутно, на бегу, требуя от нас покинуть помещение. Мы вышли за двойные двери с матовыми стеклами. Я обернулся и прочитал на одной из них нужную надпись «Реанимационное отделение». Значит, куда надо принесли, всё-таки.

Вышли на крыльцо, я закурил, сев прямо на ступеньки. Дождик, мелкий и занудный, моросил не переставая. Слева, метрах в ста от крыльца, громко собачились человек в форме охранника и один из приключенцев. Судя по его уверенному басу, охранник сам был виноват в том, что оцарапал своим дурацким шлагбаумом служебный автомобиль. Вахтёр отлаивался звонко, с фантазией, но без уверенности. На капоте Раджи стояли три ворона. Молча. Разительно отличаясь от бескрылых двуногих.

Ланевский сидел рядом, справа от меня. Слава направился к въезду, видимо, решив прекратить вялый, но громкий скандал над останками шлагбаума. В кармане защелкал крышкой от зажигалки привычной мелодией звонка телефон.

— Дима, день добрый, — прозвучало как «дзень», и голос простачка-колобка озаботился:

— Тут сигналы поступили, что автомобиль, на твой похожий, чуть полгорода нам не разнёс. Вот, звоню узнать — не стряслось ли чего? Может, машину угнали? — пропади я пропадом, если он не пытался показать мне вариант для ухода от возможной ответственности. Но врать мне не хотелось. Вот просто органическое отвращение какое-то испытывал.

— Беда у меня, Рыгор. Родню в больницу вёз. Довёз живыми, вроде. Жду, что врачи скажут, — размеренно, с паузами, проговорил я в трубку. — Штрафы все уплачу. И шлагбаум новый больнице куплю. Выжили бы только.

— Как зовут родных? — Болтовский выждал почти минуту перед вопросом. То ли обдумывал мои ответы, то ли команды кому-то раздавал за зажатым микрофоном.

— Дагмара Коровина с внучкой, — ответил я, склонив голову. Дождик нащупал голую шею и ложился на неё, чуть холодя.

— Баба Дага⁈ — вскрикнула трубка.

Я отодвинул телефон от уха и мы со внутренним скептиком вместе уставились на экран. Ошибки не было — звонил «Рыгор_Андр_Болтовский_КГБ_Могилев».

— Где вы⁈ — это был уже не колобок. Это вернулся товарищ Колоб, и он был очень, Очень напряжён.

— Областная больница, кардиотерапия. Улицу не запомнил, длинное название.

«В областную, быстро!» — раздалось в трубке куда-то в сторону, хлопнули двери и там вокруг стало значительно тише. Но тут же зазвучала сирена.

— Кто врач? — Колоб не терял времени, набирая информацию. Специалист.

— Не спросил, не до того было. Мужчина, выше среднего, за пятьдесят, шатен с сединой. Глаза голубые. Похож на полковника медицинской службы, — выложил я всё, что знал.

— Леванович Иван Иванович. Лучше и придумать нельзя, от Бога врач, зав. отделением там. Этот у костлявой в личных врагах ходит, — кого из нас успокаивал чекист, меня или себя? И откуда он знал слепую старуху?

— Это хорошо, — ну а чего ещё я мог сказать? Окурок обжёг пальцы, я поморщился, мизинцем стряхнул прилипший к фильтру уголёк и обернулся в поисках урны. Возле входа искомая обнаружилась, я поднялся и пошёл к ней. Дверь распахнулась и оттуда вылетела встревоженная медсестра. Мы с фаталистом первым делом внимательно изучили халат — не в крови ли.

— Это вы привезли Коровиных? — выпалила она.

— Да, — хором выдали мы с Лордом, я — сипло, он — каким-то странным громким шёпотом.

— Иван Иванович ждёт вас в терапии. Только халаты наденьте! — строго напомнила женщина. И добавила, глядя на наши лица: — Всё в порядке, не волнуйтесь.

Серёга выдохнул, казалось, весь воздух и рванул внутрь. А я нажал кнопку завершения вызова на телефоне, что-то невнятно кричавшем голосом Болтовского.

— Сможешь быстро убрать тех? — спросил я у появившегося рядом Славы, глядя ему в глаза очень внимательно.

— Да, — ответил он спокойно и без раздумий.

— Если чекисты нас примут — сделай. Сами не маячьте тут от греха, — я дождался его кивка и поспешил за Ланевским. Почему-то мне показалось, что добавлять к неосторожному вождению и порче имущества похищение и нанесение тяжких телесных было бы излишним. Притом никаких душевных страданий или метаний по поводу того, что восемь подонков перестанут жить, не было.

Накинув халат, догнал друга почти у дверей отделения. Вошли мы вместе, следом за медсестрой. Она проводила нас до того самого зала, где, вроде бы, совсем недавно остались лежать на столах умирающие. В этот раз мы входили гораздо осторожнее. И встали, не пройдя и двух шагов.

Возле Дагмары на какой-то белой крутящейся табуретке с колёсиками сидел Иван Иванович, держа старуху за руку и что-то говоря ей вполголоса. Она отвечала ему. Я расслышал слово «Ванечка». То, что я сперва с перепугу принял за операционные столы, оказалось какими-то специальными кроватями. На второй, полусидя, опираясь на поднятую спинку, лежала Людмила, переводя взгляд своих волшебных глаз с бабушки и врача на нас, замерших у дверей.

— Ну, чего оробели, герои? — спросил зав. отделением, нахмурившись, но, судя по голосу, сердился он не по-настоящему, — подходите ближе. Баба Дага велела не ругать вас, хотя и следовало бы. А если все начнут в реанимацию обутыми с пинка двери открывать?

— Не пугай мальчиков, Ванечка. Кажется, им сегодня и так досталось. За то, что они совершили, только хвалить можно, но никаких слов не хватит, — голос был тихим и слабым, но на умирающую она никак не походила — даже синева с губ ушла.

— Спасибо Вам большое за бабушку, Дмитрий Михайлович, — раздался хрустальный колокольчик с соседней кровати, — и за меня.

Я повернулся к ней так резко, что чуть шею не потянул. Лорд не сводил с неё глаз, едва только зашёл, и сейчас, если я не ослеп, выглядел восторженно и искренне счастливо.

— И Вам спасибо, Сергей. Простите, не знаю Вашего отчества, — чуть тише добавила Люда. Я крепко, до боли зажмурился и закинул голову назад. Она говорила и выглядела совершенно нормальной. Так не бывает.

— Без отчества, Мила. Просто Сергей, — выдохнул Лорд тем же голосом, каким предлагал ей помощь при посадке в экипаж. И покраснели они оба совершенно одинаково.

Вдруг из моего кармана раздались струнные звуки «Я люблю тебя — это здорово». Ланевский моргнул, да так, что это, казалось, было даже слышно. Да, песня была, что называется, в руку и как нельзя более кстати.

— Здравствуй, солнышко, — сказал я такой далекой от меня жене.

— Привет, милый! Ну как ты там? — прощебетала она беззаботно, вполне в духе отдыхающей на курорте.

— Нормально. Я в реанимации с двумя Воронами. Сейчас приедет КГБ и, если повезёт, повезёт меня есть драники, — ответил я таким же лёгким голосом.

Вокруг враз образовалась какая-то неожиданно напряженная тишина. Врач замер, старуха и внучка, казалось, пробовали начать улыбаться, но с непривычки у них сразу не получалось.

— Даниель, ты обкурился? — вернулся к Наде голос, и она вспомнила фразу из фильма «Такси». Очень к месту, как мне показалось. Я, по крайней мере, улыбнуться смог.

— Я попозже всё объясню, Надь. У вас там всё хорошо?

— По сравнению с тобой — наверняка. Полдня в стране, и уже с КГБ драники ест, видали? — с тревожной гордостью похвалилась она кому-то рядом. — Михаил Иванович привет передаёт, говорит, давно пора, как-то ты долго без проблем продержался. Растёт, точно. Это Фёдор тоже привет передал, — пояснила жена.

— Не волнуйся, радость моя. Серёга рядом, ребята Тёмы тоже неподалёку, не пропаду. Давай, попозже перезвоню, всем приветы, отдыхайте! Целуй детей, — и я положил трубку, потому что в коридоре уже раздавался топот нескольких пар ног.

Дверь за нашими спинами открылась и в зал широким шагом вошёл товарищ Колоб. Судя по напряженно-тревожному лицу Болтовского, напоминать ему про драники прямо сейчас решительно не стоило. Я и не стал. Он едва ли не бегом подбежал к старухе:

— Баба Дага, как Вы⁈ — и взял её за вторую руку, наклонившись с другой стороны от врача, тут же спросив и у него, — как она, Иван Иваныч?

— Всё хорошо, Рыгор, не волнуйся. Представляешь — Людочка поправилась! — в голосе старухи слышалось счастье и гордость.

— Угрозы нет, вовремя доставили, хоть и на секунды счёт шёл. Спасли парни пани Дагмару. А про Людочку не знаю, что и подумать. Жду Светлова, пусть он посмотрит. С научной точки зрения это невозможно, конечно, но факт. Чудо, — развёл руками доктор.

Я бы, признаться, тоже повторил его жест. Но интерес у меня был не в чудесном исцелении — таких ненаучных фактов я за последнее время навидался с избытком, а в некоторых и сам участие, к сожалению, принимал. А вот почему заведующий отделением областной больницы и комитетчик так по-родственному обращались к странной старухе — это был вопрос поважнее. Но сюрпризы не прекращались.

— Дагмара Казимировна! Я имею честь просить у Вас руки вашей внучки, Людмилы, — решительно выдал Ланевский.

Повисшую снова тишину можно было не то, что ножом резать — отбойным молотком колотить, такая плотная оказалась. У Левановича взлетели брови. У Болтовского отпала челюсть. Мои фаталист со скептиком повторили оба действия каждый. И лишь реалист удовлетворённо кивнул.

Серёгу пришлось оставить в больнице — пользы от него всё равно не было бы никакой. Синие глаза Людмилы явно были единственным, что он видел вокруг, отвечая невпопад на любые вопросы. Опустившись на колени возле её кровати и взяв в руки тонкую изящную кисть с длинными музыкальными пальцами, Лорд выпал из реальности окончательно и утонул в сапфировых небесах. Иван Иванович, прозрачно, по-военному намекнув нам, что женщинам нужен покой, и минимум сутки их отсюда никто не отпустит, а нам пора на воздух, его даже трогать не стал — оставил возле Милы. Когда мы с Болтовским выходили, деликатно подталкиваемые в спины военврачом, позади слышался тихий, но уверенный голос Дагмары. Со второго или третьего вопроса Ланевский начал что-то отвечать.

На крыльце было пусто. Я нашарил в кармане пачку и с удивлением заметил протянутую ладонь чекиста.

— Был уверен, что бросил, — кажется, даже чуть смущённо сказал он.

Я уселся на ступеньку, вытянув ноги. Протянул огонь зажигалки, прикрыв его по привычке от ветра левой рукой, опустившемуся рядом Рыгору. Он поддёрнул брючины. На резинках казалось бы форменных чёрных носков обнаружились вышитые бульдоги, похожие на того, из фильма «Люди в чёрном». Внутренний скептик не отреагировал и никак не прокомментировал увиденное. Ему за сегодня и так сюрпризов хватило, видимо.

— Когда коллеги из Москвы прислали материалы по тебе, я решил, что пошутили, хоть у нас и не принято, — высадив в две затяжки половину сигареты, задумчиво сообщил Болтовский. — А сейчас думаю — наверное, ещё и не всё передали. Ты умеешь удивлять, Дима.

— Это да, — глубоко затянувшись, подтвердил я.

— Думаю, нам есть, о чём поговорить. Даже не так — мне нужно очень много что тебе рассказать, — удивил он.

— «Васильки»? — уточнил я.

— Что? А, нет, «Васильки» — это для туристов. И «трижды девять» там не найдёшь. Давай-ка в «Корчму» лучше. И к гостинице твоей близко, и место нешумное, и кормят вкусно.

Мы дошли до Раджи, миновав давешнюю черную «Волгу» с мигалкой. Рыгор наклонился к водительскому окну, что-то коротко сообщив. Машина завелась, развернулась, покачиваясь, и отчалила. Воронов на капоте Хонды тоже уже не было.

От гостиницы, где мы оставили мою машину, до «Корчмы» было минут пять неспешным шагом. Темнело. По улицам шли по своим делам люди. Чаще попадались семейные, и почему-то с двумя-тремя детьми. Радостный смех, шутки родителей, несмотря на пасмурную погоду. Один парнишка, ехавший на плечах отца, показал мне большой палец и широко улыбнулся. Я плюнул на встревожившегося было скептика, решив, что это добрый знак.

Кафе было, как принято теперь говорить, аутентичным. Залы, по крайней мере те, что мы прошли, были с душой оформлены в традиционном белорусском стиле, и, кажется, разделены по сословиям — первый попроще, второй чуть побогаче, третий напоминал залу какого-то поместья, вполне приличного, надо сказать. Четвертый, в котором мы заняли столик в самом дальнем углу, был похож на картинки Несвижского замка. Шиты, гербы, оружие и трофеи на стенах, какие-то карты и грамоты в рамках, писаные ещё на латыни. Стол и стулья были, кажется, из дубового бруса — основательные и неподъемные. Кроме нас в зале не было ни души. Убежавшая официантка вернулась с кряжистым мужиком с длинными усами, как у Мулявина или Тышко из «Песняров» в восьмидесятых. Он и выглядел похоже, в замшевых штанах, сапогах, белой рубахе в вышивкой и какой-то свитке.

— Григорий Андреевич, вечер добрый, — сдержанно поклонился он Рыгору.

— Здравствуй, Василько. Мы с другом посидим у тебя, — спросил-предупредил он, судя по всему, хозяина заведения. Я только сейчас понял, что зверски устал. Потому что на слова «с другом» даже не удивился.

— О чём разговор, мы гостям всегда рады. Тем более таким, как господин Волков, — спокойно ответил владелец корчмы. И смог-таки победить мою усталость. Удивиться не получилось, но зато прищуриться на него удалось почти по-головински.

— Давай так, Василь: сперва поснедать и выпить нам. Пан Волков, оказывается, про трыс дзивинирыс знает, да, вот беда, ни разу попробовать не довелось. Надо помочь хорошему человеку, — казалось, отпускало и комитетчика, в словах всё чаще проявлялся тот свойский колобок, что встретил меня в аэропорту.

— Добро, — кивнул усатый.

— И поставь музыку свою негромко, пожалуйста. День был долгий, а с песней отдыхать легче, — добавил Болтовский.

Мы едва успели прикурить, как стол начал заполняться тарелками, горшочками и прочими ёмкостями с едой. Я с детства знал, что белорусы — очень гостеприимный народ, но не подозревал, что настолько. Хотя в книгах того же Короткевича читал об этом. Василь лично принес литровую бутыль старинного вида, без каких-либо опознавательных знаков, с чем-то, напоминавшим по цвету граппу, внутри. На стол ставил с торжественным и каким-то даже благоговейным выражением лица.

Мы в молчании смолотили по паре колдунов, каждый с ладонь размером, и Рыгор взялся за бутылку. В стандартные гранёные стаканы налил по половине, объяснив, что больше с устатку опасно, а меньше — смысла нет и неуважение по отношению к легендарному напитку. Я не спорил.

Это было сильно. Перцовки, зубровки и всё прочее, что довелось пробовать раньше, не шли ни в какое сравнение. Казалось, это был чистый огонь, только жидкий, и пах он не гарью или бензином, а каким-то невероятным сочетанием лесных и луговых трав, напоённых жарким солнцем в безветренный день. Аж пот прошиб. А потом Болтовский начал свой рассказ.

Глава 9

Сын за отцом. Новый поворот

Никогда даже представить не мог себе ничего подобного. В зале, в интерьере, вполне похожем на средневековый, за столом сидели трое. Под негромкое пение «Песняров», «Сябров», «Верасов» и «Мрои» в полумраке, разгоняемом пламенем свечей, что принес в двух старинных подсвечниках Василь, открывались старые городские тайны. Реалист слушал внимательно, с нарастающим интересом. Скептик охрип оравши, что он на такое не подпишется никогда. Эту фразу он повторил раз триста за вечер. Фаталист умолял не прекращать работать челюстями на вход, а не на выход, в смысле — есть, а не беседовать.

История выходила — ни в сказке сказать, ни в суде оправдаться. Старый Витольд, муж пани Дагмары, оказалось, был в меньшей степени бизнесменом, торговцем и грузоперевозчиком. Основные его интересы были значительно шире и крайне порицались уголовным законодательством. Но отличие его от коллег было в том, что он в самую последнюю очередь думал о личном прибытке.

Фраза «Могилёвский Робин Гуд» звучала по-детски и по-дурацки, но подходила идеально. Витольд построил в области больше больниц и детских площадок, отремонтировал больше дорог и общественных зданий, чем сама область. Он был последней надеждой для любого обездоленного, и надеждой яркой, живой, настоящей. А главное — всегда результативной. Доходило до курьезов, вроде последней бабкиной козы, которую сбил какой-то ухарь, с шиком и ветерком пролетая через деревеньку. Потом он же, уже без шика, но с нарядным бланшем под глазом, вежливо извинялся и вручал бабушке двух коз, а к ним впридачу воз сена в новый свежепостроенный бабушкин сарай. Под внимательными взглядами ребят в форме с вороном на шевроне.

Рыгор показывал фото и сканы газетных статей. Записи каких-то местных передач с логотипами каналов, которые я не знал. На них был крепкий мужик с короткими курчавыми волосами, чёрными, с проседью на висках. Чем-то похожий на артиста Николая Ерёменко, младшего, и многим — на моего отца.

На одном из видео он выслушивал мольбу какой-то женщины, сына которой избили так, что требовалось серьёзное лечение. Она поднимала его одна, в беспокойную и тревожную пору, отказывая себе во всём. А теперь её единственная надежда, опора и свет в окошке лежал в коме, без каких-либо благоприятных прогнозов. По глубокой двойной складке между бровей, гуляющим по скулам желвакам и цепко сжатым зубам Витольда, сквозь которые сперва еле выбрались отрывистые команды куда-то за кадр, а потом, совершенно другим тоном, слова утешения несчастной матери, я понял — этот просто не мог по-другому. И он наверняка помог пареньку. И нашёл тех, кто его искалечил. Нашли ли их потом — очень сомневаюсь. Но, глядя на эти записи, появилось и окрепло чувство, что старый Ворон Витольд был правильный мужик, наш, настоящий.

Ясно, что при таком подходе он был неудобен почти всем, а для многих попросту опасен. Хоть и жил просто, без особняков с батальонами охраны — в той самой панельной девятиэтажке, берёзы возле которой в ту пору были пониже. Растил с любимой женой сына, гулял на его свадьбе, вместе со всем, кажется, городом. А потом навсегда застыл со спокойной улыбкой с лёгким прищуром на черном диком камне. Не было ни статуи, ни крестов, ни вычурной ограды, цветочницы размером с бассейн и скамейки с сидящим на ней безутешным ангелом. Ничего такого. Просто кусок скалы, отполированный с одной стороны. Фото, имя, даты жизни. И ворон с кольцом в клюве внизу, в уголке. С родовым девизом на латыни о том, что верность непоколебима вечно. Я вспомнил свои слова в ответ на вопрос дочери о шляхте. Служба, честная служба своей земле и своим людям в моём понимании выглядела именно так. На том фото на памятнике сидел нахохлившийся большой ворон, глядя прямо в объектив злым желтым глазом.

Доминик Мордухай, которого я тоже часто видел на снимках и кадрах видео рядом с Витольдом, был его вернейшим другом и помощником. По крайней мере, при жизни Коровина все были уверены в этом. Но после его гибели все доступные активы как-то поразительно быстро перешли к безутешному, одетому во всё чёрное Доминику, везде появлявшемуся с таким постным лицом, что невозможно было смотреть без изжоги. Он, казалось, оказывал всю посильную помощь и поддержку вдове Витольда. Дагмара по-прежнему продолжала заниматься благотворительностью и помощью жителям области. Несмотря на его настойчивые уговоры думать больше о себе и сыне.

Завещание Витольда, составленное за полгода до подлого убийства в собственном дворе, хранившееся в трёх заверенных экземплярах, искали долго. Нашли только один подлинник, при очень странных обстоятельствах, через восемь лет после трагедии. По воле покойного, земли рода, два поместья, а главное — контрольные пакеты двух основных предприятий, жемчужин его империи, могли принадлежать лишь родственникам: жене, детям и внукам. Станислав Мордухай, сын Доминика, уже отошедшего тогда от дел, с фамильной постной мордой, скрепя сердце, принял на себя обязательства по управлению предприятиями и землями отцовского друга, вроде как благородно придя на помощь Георгию, сыну Дагмары и отцу Милы. Который разрывался на части, стараясь удержать на плаву эту гигантскую махину. Слабо представляя её реальные размеры. Легко подписывая любые документы. Безоговорочно доверяя сыну старого отцовского друга.

Через два дня после того, как подписал, не читая, отказ от владения контрольными пакетами, он взорвался вместе с молодой женой во дворе того самого дома, где чуть подросли берёзы, помнившие смерть его отца.

Земли, на которых стояли склады и производства империи Коровиных, стали Мордухаям костью в горле. Но получить их от сумасшедшей старухи и её не менее сумасшедшей внучки они не могли. Дагмара не вступала ни в какие переговоры, позволяя себе тратить силы лишь на то, чтобы с отвращением плюнуть в очередного посланца, осыпав бессильными проклятиями. Дружба между родами сошла на нет окончательно. Потому что стало предельно ясно, что её никогда и не было. Вдова, которую многие годы вся область знала, как бабу Дагу, замкнулась окончательно и перестала принимать помощь даже от друзей, потому что никому больше не доверяла. Запрещала Миле брать хоть крошку чужого, хотя товарищи Витольда и те, кому он помог, а их было очень много, умоляли старуху одуматься. Корзины с едой, доставляемые раз в три дня к дверям квартиры, разбирали соседи.

Рыгор рассказывал это ровным тоном, без тени эмоций, и я будто читал эту историю в книге. В страшной и отвратительно честной книге о людской жадности и подлости. И меня переполняла та самая багровая ярость, заставляя кровь внутри кипеть и без всяких настоек. Кончилось тем, что я сломал между пальцами столовый нож, который крутил в правой руке, не давая ей слишком уж очевидно сжиматься в кулак.

Мы выпили, помянув Витольда и Георгия. И я задал вопрос, беспокоивший всё сильнее. Долго думал, как подойти, и не придумал ничего лучше, чем опять садануть прямо в лоб:

— Скажи, Рыгор, а ты какое отношение имеешь к роду Мордухаев-Болтовских? — спросил я, отложив осторожно обломки ножа под задумчивым взглядом Василя.

— Историко-архивное, — спокойно ответил он, и пояснил, — мою ветвь лет двести назад признали бастардской, лишив всех прав и привилегий. У Мордухаев это в порядке вещей — они не верят никому и не заботятся ни о ком, кроме себя. Поэтому когда семья начинает разрастаться — рубят боковые побеги. Чтобы ни с кем не делиться ни деньгами, ни властью.

Я кивнул, показывая, что объяснение услышал и, вероятно, даже понял. Хотя подобный подход к отношениям в семье и к понятию о чести понимания во мне явно не находил. Болтовский рассказал, как Витольд помог ему устроиться в комитет, воплотив детскую мечту о честной службе народу и стране. Да, мне повезло нарваться на чекиста-идеалиста, в духе самых первых представителей профессии. А в том, что Рыгор говорил правду, сомнений не было даже у внутреннего скептика. И они с Василем искренне переживали за судьбу Дагмары и Милы.

Василь, владелец «Корчмы» и ещё нескольких заведений в Могилёве и за его пределами, тоже считал себя обязанным Коровину и его семье. Когда-то давно Витольд организовал и оплатил операцию его матери, подарив той еще десяток лет жизни и возможность понянчить внуков. Такое не забывают и о таком не врут. А ещё добрый корчмарь оказался представителем совершенно противоположной Болтовскому социальной среды. Об этом вышел интересный и довольно странный разговор.

— Дима, а кто за тебя может слово сказать? — не сводя с меня внимательных голубых глаз, спросил он, крутя в руках две половинки от сломанного мной ножа.

— Петя Глыба, — подумав, ответил я. И добавил, — Аркадий Бере, если знаешь такого. Саша Колесо и Слава Могила.

— Если я сейчас Аркадию позвоню — он подтвердит мне, что знает тебя? — в этот раз на лице кроме усов зашевелились и брови, подскочив наверх.

— Да. Там, правда, утро раннее сейчас, разбудишь, наверное — предупредил я и полез вилкой за квашеной капустой, которую здесь делали как-то вовсе особенно. На ржаной соломе, наверное. Но вкусно было очень.

— Скажи, Рыгор, а твое ведомство не планировало как-то вмешаться в это паскудство, что Мордухаи творят столько времени? — прожевав, поднял я глаза на комитетчика.

— Они постоянно в разработке, Дим. Смотрим, слушаем, следим — да всё без толку. Хитрые они и опасливые, не оставляют концов, за что потянуть можно хорошо. А на одном мотиве далеко не уедешь — трактовать всё можно очень по-разному, сам понимаешь. Тем более в областном суде в прошлом году один из них окопался плотно. Словно сам чёрт им ворожит! — и он вскинул было руку, чтоб треснуть по столу кулаком, но задержал уже над самой столешницей и, дотянувшись, взял бутылку и разлил нам остатки настойки.

— Один-единственный раз за полтора десятка лет ошиблись, недели две назад, да только там тоже не выедешь особенно никуда, — закончил он мысль.

А я подумал, что раз пару недель назад чёрт перестал им ворожить — значит, этим совершенно точно надо воспользоваться. Пока ещё какую-нибудь старую ведьму из Преисподней не вызвонили. Внутренний скептик повторил, что он на это не подпишется. Громко. Панически. И снова не был услышан.

— А скажи мне, Рыгор, вот что: такой персонаж как Мишка Мордухай известен ли тебе? — начал я неторопливо.

— А как же, — они с Василем синхронно поморщились, словно я спросил о какой-то гнилой раздавленной жабе под ногами. — Сын Стаса, единственный и любимый. Гнида редкостная, но постоянно под присмотром у старших, иначе давно бы упорол что-нибудь такое, за что мы бы схватились двумя руками с нескрываемым нетерпением и всем нашим служебным рвением. Вокруг него адвокаты днём и ночью вместе с телохранителями кружат.

— А если бы внезапно, чисто гипотетически, нашлись свидетели и потерпевшая, готовые дать показания на него и, предположим, ещё семерых его друзей, достаточные для того, чтобы Миша пошёл, для начала, подозреваемым по очень плохой статье? — поинтересовался я у него.

Рыгор замер, глядя на меня очень пристально. Корчмарь нахмурился.

— А эти семеро и младший Мордухай сами смогут дать показания? — товарищ Колоб взял след.

— Смогут, — уверенно кивнул я.

«Да! Да! Вот так! У Бога нет других рук, кроме твоих!» — завопил внутренний фаталист. «И ног, кроме Серёгиных» — кисло поддержал его скептик. Реалист гордо вскинул голову, казалось, радуясь моей запоздалой догадливости.

— Почти все, — смутившись, добавил я после реплики скептика. Да, тот, которому Ланевский прописал пенальти, явно смог бы давать показания в ближайший месяц только письменно.

— Это может быть довольно опасным для свидетелей и потерпевшей, — весомо сказал Василь. — Особенно сейчас, когда весь город на ушах и ищет Мишку несколько часов кряду.

— А вот интересно, но тоже чисто гипотетически, может ли получиться обмен со Станиславом? Он Дагмаре возвращает бизнес. А она ему — сына. Живого и почти целого.

Вор с чекистом посмотрели на меня по-новому. Это был рискованный ход, конечно. И оставались примерно равные шансы выйти отсюда в наручниках куда-нибудь в казематы. Или не выйти вообще. Или уехать, например, к Станиславу Мордухаю, рассказывать, кто, где и когда видел его сына последний раз, и причём здесь я. Скептик продолжал накидывать варианты, один хуже другого. Но я почему-то снова был уверен, что не ошибся в этих двоих. Глупость, конечно. Но эти люди знали и ценили одного из моих самых любимых писателей, с удовольствием слушали музыку, что нравилась мне, любили свой город и свою страну. Если обманут эти — будет очень обидно, конечно. Но недолго, наверное. А своё завещание я с прошлого раза не переписывал.

— Ты что-то знаешь о том, где могут находиться Мишка с его кодлой? — медленно спросил Рыгор. В глазах его сейчас не было и тени настойки на двадцати семи травах. Василь тоже не выглядел как тот, кто очень помог нам с литром исторического достояния. А во мне бились страх с азартом. И азарт побеждал.

Я вытащил телефон и набрал Наде. По видеосвязи, чего в принципе старался никогда не делать без особой надобности. Она ответила на втором гудке:

— Дима, как ты? Всё хорошо? — глаза большие, голос взволнованный, за спиной знакомая веранда дона Сальваторе, вокруг визг и топот маленьких ног. Соскучился я по семье, оказывается.

— Да, милая, всё хорошо. Мы с друзьями ужинаем. Смотри, какое классное заведение, — и я отвел камеру так, чтобы было видно интерьер и стены с картинами за спиной. Там ещё очень удачно стояло чучело средневекового рыцаря. Ну, то есть латный доспех в сборе.

— Красиво там, как в зачарованном замке, — подтвердила жена.

— Папа, папа, привет! А мы с Машей начали испанский учить! Я уже знаю «Ола» — это значит «Привет!», — от энтузиазма Ани трубка едва из рук не выскочила. — А ты правда в заколдованном замке?

— Нет, солнышко, не в замке. Это такое кафе, в старое время их называли «корчма». Смотри, тут даже есть одежда настоящего рыцаря! — показал и ей.

— Ух ты-ы-ы! Возьми меня с собой в следующий раз, я никогда рыцарей не видела! — заканючила дочь.

— И меня тоже. Рыцарей-то я навидалась, но к своему хочу быть поближе. Мне так спокойнее, — добавила Надя, посадив Аню на колени.

Тут мужики встали одновременно из-за стола, обошли меня и остановились за моей спиной, попав в кадр.

— Здравствуйте, Надя! Меня зовут Григорий, а это Василь. Мы приглашаем вас всей семьей в любое время погостить в Беларусь. Знаете, как у нас на Рождество гуляют? Красота, сказка! Город весь в огнях, салюты, народу толпы, на санках с берега Днепра гоняют! А как гуся готовят рождественского — словами не передать, — частил он, на ходу перекинувшись в того самого уютного и общительного колобка.

— А кафе это моё, и я вам обещаю всё самое лучшее и самое вкусное. Княжна, а ты любишь хворост с сахарной пудрой? — включился Василь.

— Я… я у папы спрошу. Но сахарную пудру люблю, — смущенно ответила Аня, прижимаясь к Надиной груди, видимо, стесняясь незнакомых дяденек вокруг меня.

— Рада знакомству, Григорий, Василь, — Надя кивнула каждому по очереди. — Вы мне путешественника этого обратно пришлите, а мы уж с ним разберёмся, может, и на Новый год прилетим, да, Дим?

— Да, родная. Договорились. Ладно, передавай опять там всем приветы. Мы ещё немного посидим — и в гостиницу пойду, тут недалеко, — закруглил я разговор, искренне радуясь, что жена не вспомнила ни про Серёгу, ни про, главное, Тёминых бойцов. Не ко времени было бы.

Рыгор вернулся на своё место. Василь вышел из зала и вскоре вернулся со здоровенным самоваром. Да, чайку сейчас попить — самое время.

— Мы поняли, что тебе есть, что терять, Дима. Зачем тебе это? — прищурился на меня Болтовский.

— Недавно книжку читал хорошую. Земляк ваш, кстати, написал, с-под Гомеля. Во, с Речицы, точно! — я поднял повыше рекламную подставку под специи, салфетки и зубочистки, на которой был логотип местного пива, красным бантиком с надписью «Рэчицкае». — Так вот там главный герой — орк, и зовут его Бабай. Но целеустремленный очень. И цель у него — наносить добро и причинять справедливость. Или наоборот, не суть. Он тоже не мог мимо подлости пройти. Вот и я не могу.

— Лок’тар огар! — удивил меня знанием предмета Василь, широко улыбнувшись и подняв вверх большие пальцы на обеих руках.

— Ага. А теперь давайте придумаем, как бы нам сложить из восьми недобитков слово «счастье».

Глава 10

Трудный разговор. Нежданное соглашение

Сложнее всего было договориться с самим собой, и только потом — с окружающими. Предложения прямого шантажа и вымогательства разной степени изощрённости, от прямого в лоб до хитроумного, с тройным дном двойного смысла, отмёл сразу. Вспомнил свою реакцию на слова одного самонадеянного и амбициозного дагестанца. И то, как его голова теперь всегда внимательно и чуть отрешённо смотрела вокруг из своей колбы у меня в подвале. И решительно отказался от идей действовать через угрозы семье. Да, мы, интеллигенты, лёгких путей не ищем и всех судим по себе, потому и живём обычно плохо, нервно и недолго. Ну, если только не занимаемся каким-нибудь любимым делом, минимально связанным с социумом. Мне почему-то вспомнилась замечательная музейная хранительница Ядвига Брониславовна.

План был простым до идиотизма, прямым и искренним, как топор или моя жена по утрам. Встретиться со Станиславом. Объясниться. Разойтись. Очередность из трёх действий выглядела на этапе разработки несложно и нестрашно. Только вот скептик с фаталистом набили здоровенные лиловые синяки, колотя себе по лбам с криками: «Нет, ну вы гляньте на него⁈ Тебя жизнь-то вообще ничему не учит, что ли⁈».

Рыгор и Василь, кстати, чем-то напоминали тех, внутренних, только по головам не стучали. Но определенное сожаление и тоска в их глазах проглядывали точно. Чекист грозился отнять у меня недоносков и сделать всё самостоятельно, раз уж мне, чистоплюю, претило мараться в подобном. На это я спокойно ответил, что если из корчмы поеду не в гостиницу и не по своей воле — этих восьмерых никто никогда не найдёт точно. И отхлебнул чаю. Вкусный был, хотя я и не люблю с чабрецом. Но там, видимо, не так много его было, а вот черносмородинового листа и мяты — в самую пропорцию. С настоящим сотовым мёдом.

Василь посмотрел на меня задумчиво, пошевелил усами, видимо, подбирая слова. Но не подобрал. Болтовский открывал и закрывал рот, тоже не находя аргументов, способных призвать меня к порядку, повиновению или хотя бы напомнить о том, что инстинкт самосохранения у разумных особей являлся одним из базовых. Должен был являться, по крайней мере.

— Вот что, Григорий Андреевич, — начал корчмарь, видимо, решив что-то для себя. — давай-ка так. Этому хлопчику явно Бог помогает. И нам, раз его сюда прислал. Не дело Бога гневить, коли он про нас вспомнил. Звони своим чёрным лисам с Марьиной Горки, «ашкам» и прочим «академикам», до кого дотянешься. Ставь в ружьё, рисуй задачу. Я по нашим пробегусь. Помнишь, как в пятом году хотели, когда Жорку взорвали?

— Помню, — хмуро ответил Рыгор. — Меня тогда чуть со службы не выперли.

— Зато Мордухаи притихли хоть ненадолго, спокойно было в городе.

— А чего тогда было, в две тысячи пятом? — поинтересовался я.

— Народ со всей области на похоронах Георгия разошёлся. Очень им хотелось Мордухаев за морды пощупать фатально, — с кислым лицом ответил Болтовский. — И вышло так, что поднялись вместе и наши, и ихние, — кивнул он на Василя.

— И чем дело закончилось? — интерес не проходил.

— Известно чем. Перевернули несколько фур, сожгли пару офисов. И разошлись по домам, — ответил вместо Рыгора хозяин корчмы. По лицу было очевидно, что подобное завершение его лично совершенно не устроило.

— Ага. А бардак потом месяцами разгребали, — подтвердил комитетчик.

— Мне тут давеча историю одну рассказали интересную. Анекдотец. Про то, как можно из проблемы преимущество сделать, — начал я загадочно.

— Ну давай, не томи, — насторожились и заинтересовались оба товарища с разных сторон стола и уголовного кодекса.

— Пришел, говорят, как-то к Сталину начальник ГУЛАГа, и давай жаловаться: «Сил никаких нет, отец родной, извели меня подопечные мои! Сидят вот в одной зоне у меня и наши, и ихние. „Синие“ работать не хотят — им, видите ли понятия не велят. „Красные“ с „синими“ в одном строю стоять отказываются, честь утраченного мундира берегут. А у меня план! Показатели у меня! Научи, батюшка, что делать, дай ума мне, горемыке!» — начал я задушевно-протяжно.

— И чего сделал Сталин? — спросили мужики хором.

— А Сталин сделал ЦСКА, — медленно и задумчиво ответил я, оглядывая каждого из них. — Он мастер был людям мотивацию находить. И «красным», и «синим». Да так, что ни одного спортивного рекорда небитым не осталось.

На следующий день по Правонабережной улице, вдоль днепровского берега мимо парка неторопливо шли двое. Высокий мужчина в длинном чёрном пальто опирался на трость с набалдашником в форме трёх башен, расположенных так, что рука лежала между центральной и нижней. Башни были серебряные. Под ногами мужчины похрустывал ледок, чуть припорошенный снегом. Наголо обритая голова, крючковатый нос, большие или, скорее, вытянутые в длину уши, плотно прижатые к черепу. Узкие сероватые губы и скучные глаза усталого старого убийцы, с заметной сеткой полопавшихся капилляров вокруг радужки. Видимо, он не спал этой ночью, но по осанке, походке и речи это было не заметно. Выдавали только глаза.

Вторым, в теплой джинсовой куртке и новых американо-еврейских скороходах, был я. От гостиницы хотел пройти пешком, навигатор показал всего двадцать минут, но решил, что нечего мёрзнуть заранее. Доехал на Радже, оставив его на парковке возле странного памятника колонке с питьевой водой. Меня обыскали на выходе из машины, потом при спуске к парку, тщательно, с детекторами, но без грубостей. Я тоже не нарывался — какой смысл? Люди делали свою работу.

Тяжелые чёрные тонированные внедорожники занимали, казалось, всё свободное место вокруг. Пары бойцов в чёрном камуфляже стояли так, чтобы одна видела другую, между ними было не больше ста метров. Место встречи выбрал собеседник, и явно ко встрече подготовился обстоятельно. Не то, что я — выхлебал с утра в суете чашку чаю из пакетика. И сделал пару-тройку звонков.

Мы шли неспешным прогулочным шагом вдоль великой Реки, воспитавшей столько поколений разных, очень разных людей. Вокруг было по-белорусски чисто и аккуратно. Слева покачивались на зябком осеннем ветру деревца, справа по берегу Днепра, изогнувшегося в этом месте зигзагом, тянулись тропинки и, вроде бы, пляж. Именно он, пустынный и совершенно лишний в этой холодной картине, навевал, почему-то, самые тоскливые мысли. «На небе только и разговоров, что о море» — подтвердил фаталист. «В такую собачью погоду — только и помирать» — согласился скептик. Мы с реалистом молчали. Нам прежде смерти помирать Небеса не велели.

— Как тебе город? — внезапно осведомился Станислав Мордухай, в ряде виденных мной документов обозначенный как Стас Вупыр*.

— Красивый. Мне нравится Белоруссия, у меня предки отсюда, — ответил я, продолжая неторопливо шагать между ним и Днепром.

— Надолго к нам? — голос был сух и безжизненен, как лысина говорившего. Какая-то короста на ней, замазанная то ли гримом, то ли чем-то ещё, наводила на мысли о болезни и беде. Возможно, он и не брил голову.

— Думал, на пару дней. Но, видимо, придётся задержаться, — интересно, сколько нужно пройти, чтоб он перешёл к делу? Неторопливый какой. Наверняка, какая-нибудь жмудь с чухонью в роду была.

— А сто́ит ли? — так же спокойно спросил он. Прозвучала фраза вполне обычно, но заставила насторожиться. Внутри начинало разгораться пламя. Пока только начинало.

— Да. Сто́ит. Давай я тебе историю расскажу, а ты мне посоветуешь потом, как быть?

Лысый кивнул, не глядя на меня.

— Иду я с товарищем повдоль озера старинного. Было у меня дело там, одно из тех двух, что и привело в ваши края. Тут из лесу восемь хлопцев, не детей уже, взрослых, с паспортами, выгоняют пинками и криками девушку. И раскладывают её на сырой холодной лужайке.

По Станиславу нельзя было сказать, что он хотя бы слышал то, что я рассказывал. Ни единого мускула на лице не шевельнулось. Лишь мизинец на правой руке начал вдруг мелко дрожать возле нижней башни рукояти трости. Но недолго.

— Мы с товарищем девушку спасли. Не дело обижать убогих, а она умом скорбная оказалась. Таких трогать — Бога гневить, — мой голос стал глуше. Воспоминания вчерашнего дня спокойствию и умиротворению не способствовали никак.

— Живы мальчики? — спросил Мордухай абсолютно, казалось бы, не заинтересованным тоном. Только мизинец снова затанцевал вокруг башни.

— А мальчиков там не было, Стас. Там были насильники и в самом скором будущем — убийцы, потому что даже в их головы пришло бы, что оставлять Милу в живых опасно. И озеро рядом удобное, памятное.

— Это друзья моего сына, я каждого из них знаю с детства. Для меня они всё равно мальчики, — спокойно пояснил он. А мне не ко времени вспомнился старый анекдот про «говно мальчик, надо нового делать».

— Я не Макаренко, Стас. Молодежная культура и прочая педагогика — это не ко мне. И переучивать их тоже, хвала Богам, не мне, — качнул я головой. На упоминании Богов его трость чуть скользнула в сторону, под ноги. Камешек, наверное, попался.

— Чего ты хочешь? — наконец-то. Я начал уж думать, что мы так по бережку до самой Орши будем идти, пока он созреет. Или какой там город следующий выше по течению.

— Мира во всём мире я хочу. Но это к делу не относится. Верни Дагмаре бизнес. И забирай сына.

— А как же эти пошлости, вроде: «не вернёшь старухе бизнес — получишь сына по частям»? — язвительно спросил он. Вот и первые эмоции стали проявляться.

— Ты хочешь получить частями? — в моём же голосе оттенки исчезли. Мне разговор с самого начала не нравился, а тут и вовсе перестал. И шутить не было ни малейшего настроения. Он сбился с шага.

— Ты можешь убить человека, Дима? — ну что за бестактные вопросы? Или это от того, что на микрофоны и передатчики обыскали-прозвонили из нас двоих только меня одного?

— Мне не нравятся игры в вопросы, Стас. Мы говорим не обо мне, а о том, как выйти из неприятной ситуации с наименьшими потерями.

— Ты хочешь создать мне проблемы и угрожаешь потерями в моём городе? — он остановился, и ветер, как нанятый, распахнул и поднял полы его пальто. Под ним был безукоризненный костюм-тройка и белая рубашка с чёрным узким галстуком. Убийца-гробовщик с развевающимися чёрными крыльями смотрел на меня, не отрывая красных глаз.

«Дракула херова» — презрительно бросил внутренний скептик голосом Нины Усатовой из сериала «Next». Да, я смотрел и его. И ничуть не жалею. И едва сдержался, чтобы не фыркнуть в лицо могилёвскому носферату — очень уж удалась скептику его реплика.

— Я, Стас, не угрожаю, а предупреждаю, — спокойно начал я, проходя мимо не меняя темпа. Страшный и ужасный Мордухай проводил меня недоумевающим взглядом. — И проблем тебе создавать я не хочу. Но могу.

Чтобы не вынуждать его ускоряться и семенить за мной, догоняя, я остановился и прикурил. Он подошёл не спеша, и мы продолжили шагать вдоль Днепра дальше. Пару раз краем глаза замечал его внимательный взгляд искоса, словно он оценивал меня или пытался понять, не вру ли я.

— Какой ты видишь самый плохой расклад? — ну что за люди такие эти злодеи? Может, ему ещё сценарий с раскадровкой выдать?

— Смотря для кого. Для меня — ты станешь пробовать навредить моим близким. Хотя, это, пожалуй, для тебя хуже будет. Пробовал вон один не так давно. Мне потом его хозяин его же голову подарил и культурно извинился. Куда деть теперь — ума не приложу. Пока в подвал поставил, чтоб дети не пугались.

— Я слышал эту историю про Мурадова. Думал — байка, — лысый смотрел испытующе.

— Ага. Абдусалам тоже думал. Теперь не думает, — кивнул я.

— А второй вариант? — не унимался Мордухай.

— Второй вариант, где тебе ещё хуже? Или нормальный? — уточнил я.

— Давай оба, — предложил он. Тянул время? Но зачем?

Мы свернули вместе с Днепром, скрывшись от верхней части Могилёва за деревьями. За рекой виднелось какое-то длинное одноэтажное белое здание с неожиданным торцом двускатной голубой крыши «домиком» посередине.

— Держи оба, — кивнул и я. — Где ещё хуже — вы, Мордухаи, теряете всё, что копили годами и веками. Предприятия, деньги, власть. Некоторые — жизнь. Многие — свободу. И все — надежду на продолжение именно этой ветви рода.

Он чуть замедлил шаг, глядя на меня не мигая, а я продолжил, затянувшись и выдохнув дым, тут же подхваченный зябким ветерком с реки:

— Нормальный — вы возвращаете Коровиным то, что взяли в две тысячи пятом. Миша приезжает домой. Как-то так, — пожал я плечами.

— А если я сейчас прикажу тебя начать медленно резать? Прямо тут, на ветру? Ногти вырвут пассатижами, пальцы раздробят. И дочку ты больше по головке не погладишь никогда? — в этот раз обошлось без ветра и чёрных крыльев. Хватило и его голоса, в котором начало проскальзывать шелестящее безумие.

— Умрёшь первым, — бросил я, будто речь шла о чём-то вовсе незначительном. А сам вдруг моргнул, и, открыв глаза, понял, что снова вижу всю картинку целиком. И его людей вдоль дорожки на всем её протяжении. Их тут под сотню набралось, если не больше. Но видел я не только их.

— Как? — он словно не поверил услышанному. Наверное, так хамски и наплевательски с собственной смертью при нём ещё никто не общался. Ну так он и меня встретил впервые.

— Насмерть. Если повезёт, — тем же равнодушным тоном ответил я.

— Да кто ты такой⁈ — он всё-таки заорал. Хрипло, нервно, так, что дёрнулась ближайшая пара бойцов. Но осталась на месте. Пока.

— Внук божий — огонь под кожей, — предсказуемо ответил я. Он вдруг встал, как вкопанный, и вперился в меня своими красными глазами, начисто забыв моргать. А потом ссутулился, словно постарев разом лет на двадцать. Казалось, на лысом затылке на глазах проявлялись новые морщины.

— У нас есть семейное предание. Восемнадцатого, что ли, века. О том, что однажды придёт внук древнего рода с севера. Скажет эти слова. И мы все умрём. Знать о нём ты точно не мог. Кто твои предки, Волков?

— Давным-давно за две сотни вёрст отсюда жил князь, что великому Хорсу волком путь перерыскаше, как в «Слове о полку Игореве» сказано, — проговорил я.

— Так и написано у нас. «Не след вставать поперёк Всеславичей», — кивнул резко постаревший ночной хозяин города. — Говорят, тогда, в те годы, старая сильная ведьма нам на удачу ворожила. От всего обещала уберечь. Кроме Волков, которых, кажется, сама боялась больше смерти. Почему бы это? Странные дела творятся в мире, да? — содрогнувшись всем телом, спросил он. Продрог, наверное.

«А ты руку к нам протяни — сам у неё и спросишь тут же» — самонадеянно хмыкнул внутренний фаталист.

— Какие гарантии дашь, что Миша жив? — мы стояли на ветру, глядя друг другу в глаза. Какая там очередность принятия дурных новостей? Отрицание, гнев, торг? Вот, он, видимо, уже как раз на этом этапе.

— Моё слово. Ты отдаёшь — и тут же получаешь.

— Откуда ты только взялся такой, Волк… Ладно, это я так, риторически. Где и когда?

— Готовь бумаги. Как будут готовы — у Василя в «Корчме».

— Сегодня в семь вечера.

Он развернулся молча и пошёл обратно, покрутив над головой поднятым указательным пальцем левой руки. Двойки в чёрном снялись с мест и потрусили наверх, к машинам. Часть бойцов осталась сопровождать босса, внимательно глядя по сторонам.

Я посмотрел им вслед. Повернулся к Реке и пошёл к ней — благо до берега было метров двадцать. Наклонился, зачерпнул студёной днепровской воды и с наслаждением умылся, словно смывая грязь и нервотрёпку от этого долгого разговора. За спиной еле слышно, словно ветерком подуло, зашуршал песок.

— Здоро́во, Тём. Прости, что с места сорвал, — сказал я, не оборачиваясь.

— Да тьфу на тебя, колдун проклятый! Ты каким местом меня разглядел, я стесняюсь спросить? — раздался досадливый голос главы незабываемых приключенцев.

— Я друзей сердцем чую! — я обернулся и, вытерев мокрые руки и лицо носовым платком, обнял Головина.

— Тогда нехрен и извиняться. Не мог же я пропустить, как полоумный буржуй отжимает себе целый город в братской республике? — с улыбкой ответил он. — Рад тебя видеть.

— И я тебя. Только мне город без надобности, мне и так есть, чем заняться.

— Например? Ещё где-нибудь кимберлитовую трубку найти? И нефть с никелем?

— Ты что, не в курсе что ли? У Ланевского Серёги свадьба на носу! Тут с подарком всю башку сломать можно.

— Так а чего думать-то? На поверхности решение, чего ты усложняешь? — обвёл днепровскую гладь рукой он.

— Поясни? У меня, пока с этим лысым препирались, вовсе, видать, мозги замёрзли, — попросил я.

— А-а-а! Признал-таки⁈ А я всегда говорил, что ты простуженный на всю голову! — Головин самодовольно задрал нос.

— Да-да-да, ты умница и красавчик, и вообще «все тупые кроме ты». Не томи уже! — если не остановить его, он будет издеваться до тех пор, пока не начнет повторяться. Но всё равно нипочём не остановится.

— Если дарить что-то конкретно ему — это будет скучно и неинтересно. На свадьбу подарок должен быть для двоих. Я поэтому и не люблю свадьбы.

— Непонятно пояснил. Давай как для своих, военных, а? — протянул я жалобно.

— Приданое, олень! Ты, пожалуй, единственный человек, ну, кроме Батьки, ясное дело, — он опасливо ткнул пальцем в серое небо, — кто может подарить молодожёнам область!

— Какую область? — спросил я, решительно не понимая, что он имел в виду.

— Да Могилёвскую же! — снова повёл он руками вокруг.

* * *

* Вупыр (бел.) — упырь, вампир.

Глава 11

Выход на сделку с упырем

Мы вернулись на дорожку, по которой прогуливались с Мордухаем, и Тёма поразил меня в очередной раз. Чуть склонив голову вниз и вправо, он спокойно сообщил себе куда-то в нагрудный карман:

— Группы с первой по третью — уход к точке высадки, открыто, — и добавил, подмигнув мне, — сегодня танцев не будет!

Это было похлеще, чем в кино. Пейзаж, говоря избитыми клише, ожил. Но такого оживления хмурой осенней лесопарковой зоны наверняка не ожидал бы ни один завзятый натуралист. Вздымалась припорошенная снегом трава с землёй. Падали кусты. И вместо них появлялись бойцы в лесном камуфляже, слабо различимые даже стоя. Один, почти напротив меня, вышел, казалось, прямо из дерева, которое было как бы не в два раза у́же него. Они сворачивали какие-то покрывала из фольги и что-то, похожее на туристические пенки, крепили сзади под рюкзаками и лёгкой трусцой убегали в сторону, противоположную от города. Я насчитал десятка три, но фигуры сливались одна с другой и уверенно сосчитать их смог бы, пожалуй, только сам Головин, донельзя самодовольно наблюдавший за моим ошалелым лицом.

— Скажи ещё, что с воды меня прикрывала рота боевых пловцов дяди Коли с Тихоокеанского ПДСС — и тащи мне корвалолу, — обессиленно выдохнул я.

— Откуда знаешь про прикрытие с воды⁈ — строго и резко спросил он. Но не выдержал моего идиотского выражения лица, вытянувшегося ещё сильнее, и раскололся — заржал, от души, до слёз, хлопая меня по плечу, а себя по коленке и всхлипывая: «ты б себя видел, Дим!».

— Ага, а с воздуха нас прикрывали чайки, — кивнул он, отдышавшись было, но тут же сложился от хохота обратно.

Мы ввалились в «Корчму», продолжая разговор, начатый ещё в машине. Я на ходу кивнул вчерашней официантке и прошёл дальше, в тот зал, где сидели вчера вечером. За тем же самым столиком нас ждали Рыгор и Василь, глядя в стоявшие перед ними мониторы ноутбуков.

— Как прошло? — чуть обеспокоенно спросил нас Болтовский.

— Штатно, — ответил я и пожал руки им обоим, представив Артёма.

— Лосвидо, девятнадцатый? — неожиданно спросил у Головина Василь, указав тому куда-то на грудь.

— Да, примерно в тех краях, — ответил он своей привычной поговоркой, но на корчмаря смотрел теперь гораздо внимательнее, словно пытаясь вспомнить, где его видел раньше, хоть и стараясь не подавать виду.

Я пригляделся. Над левым нагрудным карманом у него висел какой-то значок, вроде как грифон с топором. Стоял он на двух скрещенных ножах разведчика, а на левой лапе держал щит с эмблемой военной разведки — силуэтом летучей мыши. Понизу шла лента с надписью «Доблесть и мастерство». Приключенец не переставал удивлять.

— Какие планы? — спросил Василь, усевшись обратно.

— Пожрать бы не мешало, — оживлённо потер руки Головин.

— Это само собой. Дальше что? — хозяин зашептал что-то на ухо неслышно подбежавшей официантке. Она кивнула и пулей вылетела за дверь.

— Дальше — в больницу надо, проведать Коровиных, — выдохнул я, садясь напротив него.

— Тьфу, не мог раньше сказать, — досадливо сморщился Василь, и, поднявшись, вышел следом за убежавшей сотрудницей.

— Какие новости, Рыгор? — обратился я к сидевшему слева чекисту, не сводившему глаз с экрана.

— Хрен их разберёт, Дим, — он устало потёр переносицу и красные с недосыпа глаза. — Часть их людей растворяется по стране и отваливает за кордон. Некоторые — с семьями и роднёй. Другая часть наоборот стягивается в город. Эти как раз без семей.

— Видимо, танцы всё-таки будут, — хмуро проворчал Головин и спросил у него, кивнув на монитор, — разрешите?

Рыгор отогнул повыше экран и чуть повернул ноутбук к подошедшему Артёму. Минут пять они обсуждали что-то, видимое ими одними, словами, понятными только им. Я же навалился на принесённые харчи, запивая их горячим местным сбитнем.

Василь вернулся тогда, когда засекреченные коллеги-смежники закончили непонятное обсуждение-брифинг и тоже кинулись догонять меня в плане еды. В руках у него были две одинаковые корзинки, только у одной на ручке была красная ленточка.

— Смотри, Волк: это для бабы Даги, а это для Милы. Не перепутаешь? — улыбаясь в усы, спросил он.

— Постараюсь, — улыбнулся я, потрогав пальцем ленту на корзинке для Людочки, — а что там?

— Для Бабы Даги — куриный суп по старинному жемайтскому рецепту, гусятина разварная с печёной тыквой и брокколи. Ну и сладкое, она венский штрудель очень любила в своё время, — он помрачнел.

— А для внучки? — видно было, что о еде он мог говорить долго и профессионально, с любовью и интересом, вот пусть про неё и рассказывает, нечего про плохое вспоминать.

— Миле ушица свежая, зразы, свининка с гарниром и фруктов много. И печева всякого мои положили от души — всегда жалели сиротку. Она последний год ходила — в чём душа держалась только? Одни глазищи на лице. Ну да Бог даст — наладится у них всё теперь.

И мы одновременно, все вчетвером, поплевали через плечо и постучали по столу. Интересно, всё-таки, и во многом одинаково ведут себя в определенных обстоятельствах католики, православные, агностики, двоеверы и прочие атеисты. Хотя, как в песне поётся: «не бывает атеистов в окопах под огнём».

На крыльце отделения стоял Иван Иванович Леванович и смолил «Беломор». Как и в случае с «Примой» при встрече со Славой Могилой в Шереметьево, я удивился — давно не видел в продаже этих папирос.

— Привет, герои, — хмуро поздоровался он.

Странно, в этот раз мы подошли культурно, даже шлагбаум не снесли, Раджа остался стоять за забором. Надо бы, кстати, узнать, кто подсуетился и восстановил ограждение так быстро, да ещё модное такое, с пультом, который гордо крутил на пальце с независимым видом повелителя Вселенной местный охранник.

— Здравия желаю, товарищ военврач! — Головин вытянулся и только что воинское приветствие не отдал заведующему отделения.

— Здоро́во, — Иван Иванович протянул ему руку. Если я правильно понимал, он вряд ли узнал Артёма. У врачей с богатым опытом, а Леванович явно был из таких, число благодарных пациентов измерялось даже не сотнями — тысячами. Поди упомни каждого. Зато тех, кого спасти не удалось, они обычно запоминали. Суровые издержки трудной, но такой почётной профессии. Поэтому на их юмор и цинизм я никогда не обижался — это уже мои персональные издержки или, скорее, преимущества воспитания в семье медработников.

— Случилось что-то, Иван Иванович? Может, помочь чем? — осторожно уточнил я.

— Это кардиореанимация, тут регулярно что-то случается. Помочь — только если мёртвых поднимать умеешь, — буркнул он. Значит, угадал я.

— Это — нет. Но если оборудование какое-то нужно, инвентарь, лекарства — только дайте знать.

— Богатый, что ли? — короткий взгляд из-под бровей был по-прежнему суров, но уже с зарождающимся интересом.

— Нечаянно, само как-то так вышло, — привычно ответил я, — а предложение в силе, и с решением можно не торопиться, оно бессрочное. Как там наши?

— Хорошо с вашими всё, домой надо отправлять. Только неврологи, боюсь, Люду не отпустят, а Дагмару — все остальные. К ней тут такой крестный ход каждый день — кошмар. Я их в ближний бокс перевёл, ко входу, а то прут все по мытому. Не уважают труд уборщиц, — хмыкнул он, видимо, чуть подобрев.

Мы взяли халаты и натянули бахилы, опасаясь спугнуть призрак хорошего настроения заведующего отделением. Он проводил нас до палаты лично, отмахнувшись от подбежавших было медсестёр, открыл нам дверь и поспешил по коридору дальше.

Бокс был небольшой, но уютный, насколько это определение могло быть применимым к больнице. И вполне современным — не просто две койки и две тумбочки при них. И кровати были хорошие, удобные, и кресла, и столик между ними. Без изысков, но аккуратно и миленько. Ланевский сидел на половине табуретки возле Милы, держа её за руку. Они о чём-то тихо переговаривались, и на нас не обратили ни малейшего внимания. Зато удивила пани Дагмара. На ней был белый махровый халат типа гостиничного, а на голове, поверх тщательно расчёсанных и убранных в элегантную прическу волос, какая-то серебристо-бежевая шляпка с плотной вуалью, закрывавшей жуткий шрам. Она повернула голову в нашу сторону и потянула носом:

— Никак Волк зашёл в гости? Да с гостинцами. От Васи́лько? — голос у неё был гораздо приятнее, чем при первой нашей встрече, а вот нюх всё тот же, феноменальный. Прямо служебно-розыскная бабка.

— Здравствуйте, милые дамы! — опомнился я. — Прошу угоститься перед дорогой, пора освобождать палату для больных, нечего тут здоровым и красивым место занимать. А как про Василя узнала, пани Дагмара?

— Зови уж меня баба Дага, Дима, как и все. А как мне не узнать по запаху наш жемайтский суп? Я же маму Василя рецепту сама научила. Только он, как и Лида-покойница, тмину лишку кладёт.

Вот это номер! Через всю палату, в корзине, в банке, завёрнутой в какой-то плотный плед. С первого вдоха.

— Баба Дага, давайте так: вы покушайте, соберитесь без спешки, мы часика через два заедем и заберём вас с Милой. Есть важное дело вечером, и без вас никак не решить, — старательно избегая подробностей, предложил я.

— Дело, говоришь? А я-то думаю, что за вонь такая знакомая, могильной гнилью отдаёт. Неужто и тебя Вупыр обработал? — старуха выпрямила спину, наклонилась вперед, чуть опустила голову и развела руки. Выглядела она настороженно и яростно. Как ворона, защищавшая гнездо. — Тоже будешь советовать отдать земли наши этой твари⁈

— Не обижай меня, Дагмара Казимировна, не заслужил, — ответил внутренний реалист с достоинством, но неожиданно сухо. Бабка вздрогнула и словно повела глазами, которых не было, по палате, будто ища того, кто говорил с ней моими словами. — Я встречался со Стасом. И встречусь ещё раз. Надеюсь, последний. Уговор у нас с ним получился. Меняться станем.

— Ну так и меняйся, мы-то вам на что? Я от них, мразей, достаточно натерпелась, мне с ними ни делить, ни менять нечего, — она вскинула подбородок. Гордая. Слабая, бедная, измученная, но не побеждённая. Вот так выглядит подлинный шляхетский гонор, дворянская честь по-здешнему, а не все эти современные глупости и лишние бестолковые понты.

— Он вернёт тебе всё, что обманом забрал у Георгия, — твёрдо сказал я.

— С чего бы ему? Осовестился на старости лет? — недоверчиво-язвительно спросила она.

— А ты отдашь ему сына, — закончил я.

Дагмара прижала руки к щекам. На соседней кровати завозилась Мила, порываясь то ли встать, то ли что-то сказать, но Лорд прошептал ей что-то на ухо и она замерла.

— Ты… — тихо прошептала старуха.

— Я. Отвели Боги сразу удавить подонков, хотя и хотелось очень. И сейчас хочется. Но если можно поменять это дерьмо на ваш покой — я поменяю. А там уж как получится.

— Не верь ему, Дима. Гнилая душа у Мордухаев, слишком долго безнаказанными ходили, ничего святого не осталось в них, — она говорила тихо, встревоженно.

— Я очень мало кому верю, баба Дага. Но мы встретимся сегодня со Стасом. И сына ты ему отдашь. А там — как пойдёт. Кушайте, собирайтесь, мы приедем через два часа. День будет долгим. Серёга, по коням, — обратился я к Ланевскому.

— А я-то вам зачем? — растерянно спросил он.

— Нам ты за всем, — ответил Тёма, опередив меня. — Ты тут вторые сутки без душа и смены белья, а это — моветон! И, наверное, нужно кому-то кольцо купить, правда?

— А? — ум не спешил возвращаться в бывшего банкира.

— Война! — выдержав паузу, заставившую меня напрячься, тонко и по-военному смешно пошутил Головин. — Оставь невесту в покое, тут периметр под охраной, это я тебе говорю. И пошли с нами — дел прорва.

Раджа вёз нас в гостиницу. Впереди и позади ехали тонированные внедорожники с российскими номерами. Головин, сидевший рядом, постоянно что-то писал и кому-то звонил, проверяя какие-то посты и связки, что бы это ни означало.

— Дим, а почему она Коровина, а не Воронина или там Воронова? — впервые открыл рот Сергей.

— Наверное, по тому же, почему я Волков, а ты — Ланевский. Двойные фамилии в советское время мало кто решался оставить, как буржуазный пережиток или что-то вроде того. Бонч-Бруевичей и прочих Лебедевых-Кумачей по пальцам можно было пересчитать. Наверное, тогда и Корвин-Литвицких «переписали». Ворон по латыни — Corvinus. Вот и показалось, скорее всего, кому-то, что народный Коровин гораздо лучше непонятного Корвина. А род древний, с историей. Какой-то центурион был в Римской империи, что сражался с вороном на шлеме. Правда, по некоторым данным, до получения римского подданства он наемником был. Из этих мест родом.

— С ума сойти, — в зеркале было видно, как он трёт лицо ладонями, пытаясь собраться с мыслями. — Никогда такого не бывало со мной. Я с ней рядом будто тону — ничего вокруг не вижу и не соображаю. Как будто колдовство какое-то.

— Насчёт колдовства — это вон к Волкову, он у нас колдун первостатейный. На минуту отвернуться нельзя, как вокруг него сразу то шаманы, то ведьмы, то привидения. Теперь вот упыря нашёл. И чего тебе только на океане не сиделось? — хмуро бубнил Головин, не отрываясь от телефона. — А тебе, Серёг, я вот что скажу. Я в семейных делах советчик никакой, конечно, но если ты продолжишь ей в глаза смотреть и слюни пускать — ничего путного у вас не сложится. Младенчик со слюнями потом по сценарию должен появиться. А мужик должен быть хозяином и защитником, опорой, а не «позвольте ручку облобызать». Хотя глаза красивые, конечно. А-а-а, хотя кому я это говорю — нас же один хрен постреляют или взорвут сегодня…

— Стоп, как это — постреляют или взорвут? — вскинулся Лорд.

— Как? Пиф-паф или бабах, как обычно. Да ты ж всё проспал там, в больнице! Волков тут у местного крестного отца активы отжимает, ну так, немножко, по-волковски: город и область. Похитил сына у него и принуждает к невыгодному обмену, шантажист и вымогатель. Так что если не ляжем — то уж наверняка сядем. Вы, господа, какую баланду предпочитаете? — нет, с чувством юмора ему точно надо что-то делать. Хотя эффект был, пусть и шоковый — Серёга отмер и начал сыпать вопросами. И, когда мы подъезжали к гостинице, уже орал в трубку на Валентина, чтоб тот бросал все, хватал задницу в горсть и немедленно летел в Могилёв.

А я водил глазами по сторонам и всей шкурой чуял опасность. Хмурое небо, противный дождик, сырой асфальт, мокрые стены и подслеповатые тусклые окна на них — всё злило. И очень не хватало Буцефала.

Мытые, бритые и нарядные, мы сидели на фудкорте торгового центра. Ну, вернее, нарядным был Лорд, к которому наконец вернулась утраченная рассудительность. Мы с Головиным просто были во всем чистом, в связи с чем тот не переставал несмешно шутить. Будто бы рассчитывал, что обилие дурацких шуток про похороны и поминки как-то поднимут нам настроение и снизят градус напряжения. Но не помогало.

План, разработанный вчера мной в компании Рыгора и Василя, кардинальных изменений не претерпел. «Встретиться — объясниться — разойтись» приближалось к финалу с каждой минутой. Но с появлением Головина последняя часть обрастала какими-то сложностями и запутанными схемами, призванными сделать так, чтобы число участников с нашей стороны до встречи равнялось тому же числу после неё. Для, как он сказал, «осознанья и просветленья», Тёма показал нам фото, ролики и какие-то оперативные отчёты, по которым выходило, что с момента нашей со Стасом беседы в Могилёв потянулась тьма вооружённого народу. Коллеги Рыгора и смежные ведомства работали в поте лица, но гарантировать, что за незаконное хранение и ношение повязали на въезде всех, разумеется, не могли. С востока, севера и северо-запада в город можно было попасть и пешком через лес, минуя посты на основных трассах. Богатую историю партизанского движения страны никак нельзя было игнорировать.

— Что с Бадмой делать — ума не приложу, — задумчиво произнес Ланевский, держа обеими руками стаканчик с кофе, третий или четвёртый за час.

Внутренний скептик и внешний Головин посмотрели на него совершенно одинаково, исподлобья и с некоторым раздражением.

— Кто о чём — а голый всё о бабах, — не выдержал Артём. — Ты вечера дождись, может, и переживать не о чем будет. И некому.

— Дим, что посоветуешь? — начисто проигнорировав его, повернулся ко мне друг.

— Я, Серёг, нарочно, прям вот специально ничего советовать не буду. Личная жизнь — на то и личная, чтоб своей головой про неё думать, самому решения принимать. Ну и отвечать, соответственно, тоже самостоятельно. А то начинается всякое детство потом: «а мне мама не велела, а мне друг так подсказал».

— А думаешь что? — не унимался он.

— С Милой я, как ты понимаешь, мало знаком, про неё ничего сказать не могу. А Бадма Норсоновна твоя явно баба умная и хитрая. Если сразу не отравит или не зарежет — может, ещё семьями будете дружить, — да, говорить честно — это тяжкий крест.

Лорд глубоко и тяжко вздохнул и выдохнул, протянув длинно термин, определяющий даму с низкой социальной ответственностью.

— Да куда тебе ещё-то, в этих двух разберись сперва, — хмыкнул Головин, не отрывая глаз от смартфона. — Так, московские прилетели, через час где-то будут в Корчме. Поехали за вашей Красной Шапочкой, Волки — и он крепко хлопнул Ланевского по плечу, возвращая в реальность.

В дальнем зале Корчмы было довольно многолюдно, народ сновал туда-сюда, переговариваясь, перешучиваясь и тихонько матерясь. Спокойно сидели лишь считанные единицы.

Пани Дагмара, в длинном тёмном бархатном платье цвета венозной крови, как определил оттенок внутренний фаталист. На волосах новая шляпка в тон, и тоже с густой вуалью. На плечах какая-то безрукавка с меховой опушкой-оторочкой. С той старухой, что я увидел на разгромленной кухне панельного дома — ничего общего: прямая спина, твердый звонкий голос, гордая посадка головы, грациозная стать неспешных движений. Вдовствующая императрица во всей красе.

Люда Коровина сидела слева от бабушки, явно чувствуя себе не в своей тарелке посреди всей этой суеты и беготни вооруженных людей. В белом льняном платье с национальной вышивкой и редкой красоты красных сапожках на невысоком каблучке, и тоже в меховой душегрейке — настоящая невеста-княжна. Пыльные чёрные войлочные ботинки на молнии Ланевский лично с рычанием выкинул в мусорный бак ещё в больнице. На шее Милы тускло мерцал фамильный медальон, а на пальце, ярко — новое колечко с сапфиром. Она постоянно касалась его пальцами левой руки, будто проверяя — настоящее ли, не мерещится ли?

Дочь преррий Бадма Норсоновна заняла место рядом с невестой хозяина, да так, что бульдозером не сдвинуть. Услышав вкратце историю знакомства и семейную легенду, которые Лорд, к чести его, рассказал сдержанно, чётко, не мямля, как вполне мог бы любой другой на его месте, она поразила меня тем, что по совершенно спокойному и невозмутимому восточному лицу покатились слёзы. Промокнув их осторожно платком, очень личная помощница Сергея Павловича тоном, не допускающим сомнений, заявила, что продолжит работать на господина Ланевского и его семью, если тот не возражает. И добавила, что она отлично разбирается в моде, косметике, домашнем хозяйстве и воспитании детей, поэтому отказ от должности, разумеется, примет, но вряд ли поймёт. Изумленный Серёга не придумал ничего лучше, как поблагодарить её за службу и преданность, и познакомить с Милой, под пристальным взглядом моего внутреннего скептика, враз преисполнившегося самыми чёрными подозрениями о тонком деле Востока. Но Бадма поразила повторно, раскрывшись с новой стороны. Они с Людой о чём-то шептались, хихикали и смеялись, как лучшие подруги, которых у Коровиной никогда не было. Глядя на то, как легко и радостно улыбается его невеста, Ланевский, кажется, вполне смирился с мыслью о том, что цветок преррий его когда-нибудь отравит.

Юрист Валентин, прилетевший из столицы в компании Бадмы, сидел на левом краю. Причём меня не оставляло чувство, что она тащила его до самолёта за шиворот. Он, в принципе, всегда выглядел довольно оригинально, особенно на фоне блестящего Лорда, а тут уж вовсе сам себя превзошёл. Помимо мятых брюк, висящих сзади так, что даже Головин лишь сочувственно промолчал, на нём был пиджак фасона «как из задницы бегемота вынутый», рубашка с воротником, в котором не хватало ещё по меньшей мере двух таких же шей, как у него, и ботинки, которые он явно снял с какого-то спящего богатыря. Словом, выглядел юрист по-прежнему — душераздирающе. Он сидел с краешку, покачивая великанским башмаком размеров на пять-шесть больше необходимого, и время от времени снимал и протирал толстые очки. Если и волновался — то ничем этого не выдавал. Такому только в покер играть. С клоунами.

По правую руку от Дагмары на правах и по обязанности, что вернее, хозяина сидел Василь. Он что-то тихо отвечал время от времени на вопросы вдовствующей императрицы, глядя на неё то с удивлением, то в восторгом. Пару раз брался за телефон, как раз, когда я проходил мимо, и слышал краем уха что-то вроде: «баба Дага поклон передаёт, узнать велела…». Иногда говорил что-то старухе, и та, подумав, отвечала коротко, прикрывая губы ладонью.

За широкой спиной корчмаря, в небольшой нише, сидел, скособочившись, Мишка Мордухай. Выглядел, как та статуя — целенькая, только без весла. В том смысле, что от подельников, которых везти никто и не подумал, он выгодно отличался полным комплектом зубов и стандартной геометрией лица. Ну, почти стандартной — кто-то из нас, я или Лорд, не глядя отвесили ему хорошего леща открытой ладонью, поэтому одно ухо и щека у него были багровыми с синевой.

В половине седьмого мы высыпали на воздух, подышать чистым, свежим осенним белорусским… никотином, конечно. Как только приехали из больницы с Воронами — я купил в ближайшем магазинчике местных сигарет, запросив самые крепкие. Продавщица явно поняла меня буквально, выдав какой-то лютый самосад в криво заклеенной красной пачке. Такими сигаретами только дезинсекцию проводить. Хотя, пожалуй, даже дератизацию — зверей размером до кошки включительно этот дым, думаю, валил бы с гарантией. Учитывая то, что чадили мы вдвоём с Головиным. А магазинишко оказался закрытым, так что купить что-то более щадящее я не смог. На улице с этой и противоположной стороны вообще оставалось мало открытых окон и дверей. И народу для вечернего времени было подозрительно негусто. По тротуару напротив неспешно прогуливалась пара — мужчина что-то говорил на ухо даме, она заливисто смеялась. А когда, хохоча, закинула голову вверх и наклонилась назад — сбоку из-под курточки на спине на мгновение застенчиво выглянул толстый глушитель, похожий на те, которыми водили по сторонам бойцы Артёма, стоя за бронёй напротив кабака на Пятницкой улице.

— Едут, уходим, — толкнул меня Головин так, что сигарета вылетела из пальцев и обиженно пшикнула в луже, мгновенно напитавшись водой и рассыпавшись на части: белую бумажку гильзы, коричневые нити табака, фильтр, желтую обёртку фильтра и маленький черный уголёк.

В дальнем зале было уже значительно тише. Фигуры латных доспехов вдоль стен чередовались с такими же неподвижными, но современными и живыми бойцами-приключенцами. Хотя у нескольких я заметил незнакомые шевроны. На одном, кажется, был чёрный лис на фоне какой-то красной горы. Я встал перед длинным столом справа, со стороны Василя. Тёма стоял напротив меня, возле Валентина. На видеопанели рядом со мной шло изображение с уличных камер, очень неплохое, кстати, подробное, несмотря на дождь и сумерки.

Ко входу в Корчму подъехало четыре длинных внедорожника Шевроле, такие, кажется, называются Субурбанами. Свежие, если не новые, в Москве мне похожих видеть не доводилось. Из них стали выскакивать бойцы, формируя подобие коридора от второй с головы машины до входа. Дверь открыли, и из темноты машины медленно и тяжело выбрался Стас Вупыр. Провел ладонью по лысой голове, смахивая капли дождя. Посмотрел прямо в камеру. И неприятно улыбнулся, делая первый шаг.

Глава 12

Кому там веры нет? Три смерти

— Артём Михайлович, — неожиданно громко прозвучал в полной тишине спокойный голос Вали-юриста, — а о чём Вы думаете, когда становится страшно?

Надо обладать недюжинной смелостью и выдержкой, чтобы задать такой вопрос среди женщин и военных. Я бы, пожалуй, так не смог.

— Я, Валя, всегда вспоминаю завет своего незабвенного ротного, — задумчиво проговорил стальной Головин, не отводя взгляда от видеопанели, где копошились у машин десантировавшиеся возле нашей базы враги. — Он нам, молодым, на всю жизнь заповедал: если страшно — применяй музыкально-геометрический метод.

— Музыкально-геометрический? — переспросил Валентин, снова сняв и начав протирать очки.

— Ага, — кивнул Тёма. — Запоминай: «До-ре-ми-фа-соль-ля-си — всех вертел я на оси!».

Фыркнула Дагмара, разошлись в улыбке усы Василя и чуть потеплели глаза у бойцов вдоль стен. Валя опустил глаза, зашевелил губами, вроде бы проговаривая завет ротного про себя, чтобы не забыть, или пробуя на эффективность. И снова поинтересовался:

— Артём Михайлович, а если не помогает?

— Тогда остаётся только второй завет, — продолжил Тёма, внимательно глядя на улыбнувшегося в этот момент в камеру Стаса, — решительный, народно-фольклорный: «Ай-лю-лю, ай-лю-лю — всех вертел я…»

— Спасибо, господин Головин! — голос Дагмары прозвучал, не дожидаясь финала фразы, и был весёлым. Я впервые слышал его таким. — Никогда ещё народная военная мудрость не была так ко времени. Мой покойный муж тоже часто прибегал к ней. Только без «ай-лю-лю» — не терпел цыганщины.

Зал хохотал, забыв обо всех на свете упырях и смерти, что подъехала к порогу. Бойцы утирали слёзы, на все лады повторяя друг другу последнее слово императрицы, которое с местным колоритом звучало непередаваемо: «цыганшчыны». Только Мила улыбалась робко, чисто и светло, как летнее солнышко ранним воскресным утром.

Не знаю, что ожидал увидеть, войдя в корчму, Мордухай, но судя по его лицу — совсем не то, что увидел. Все встречали его широкими понимающими улыбками. Шестеро бойцов с шевронами, на которых были три башни, встали полукругом за спиной Стаса, один прошёл вместе с ним на центр зала, где стоял отдельный стол и три стула вокруг. На месте, где предполагалось быть Дагмаре, было пусто — она по-прежнему ездила в коляске.

— Где мой сын? — громко спросил страшный ночной хозяин города.

— Вон, у стены сидит. Помаши папе ручкой, — сказал я. Михаил сунулся было к отцу, но упёрся ключицей в ствол автомата и сел обратно, сморщившись от боли. Историю Милы и гнусной загонной охоты средь бела дня знали все, и сочувствия ему здесь ждать было не от кого.

— Пусть подойдёт ко мне! — требовательно повысил голос Стас.

— Ты видел его. Покажи документы, — Дагмара опередила меня. Я бы так сдержанно не ответил. И столько презрения и ненависти у меня в голосе бы точно не нашлось. Мордухая словно плетью перетянули. Он замер, а его человек поставил на стол кейс, раскрыл и начал выкладывать бумаги.

Валя, среагировав на мой кивок, подошёл к столу, на ходу протирая очки. Губы его шевелились, и я, кажется, угадывал слова. Он уселся на стул сбоку, слева от пустого места, и по-хозяйски повернул папки к себе.

— Кто это такой? Что за цирк⁈ — Стас явно не любил, когда что-то шло не по его сценарию.

— Это юрист пани Дагмары. Он изучит бумаги и одобрит сделку. Или откажет в одобрении, — спокойно произнес я.

— И что будет, если этот «юрист» «откажет»? — зло и язвительно спросил Мордухай, наливаясь какой-то даже не краснотой — желтизной с серым отливом. На лбу и висках у него вздулись вены.

— Сделки не будет. Ты уйдёшь отсюда без сына, — а вот теперь голос принадлежал реалисту. Или кому-то из предков. Тому, кто был готов убивать, и никаких сомнений по этому поводу не испытывал. И это слышалось и чувствовалось.

— Ты не доверяешь моему слову? — спросил Вупыр, сделав вид, что удивлён и даже обижен.

— Нет, — в один голос ответили мы с Дагмарой.

В полукольце за спиной Стаса началось было какое-то шевеление, но каждый из стоявших вдоль стен наших бойцов вскинул оружие, выцеливая свою мишень. Не знаю, как они умудрились разобрать цели, но было эффектно — в каждого из шестерых мордухаевцев смотрело по два ствола, с разных сторон. У Головина чуть поднялся уголок рта, изобразив что-то между ухмылкой и людоедским оскалом, с явным перевесом в пользу последнего.

— Здесь всё в порядке, Дмитрий Михайлович. Со стороны контрагента документы подписаны, наша очередь, — Валя педантично складывал листы с текстом в папки и выравнивал их стопку. Когда удовлетворился идеальностью линий, вышел из-за стола и вернулся обратно. Я видел капли пота у него на висках. Губы продолжали шевелиться, и шёл он в своих дурацких башмаках, как деревянный.

Я обошёл длинный стол, взялся за рукоятки кресла старой Вороны и чуть коснулся её плеча. Она едва заметно качнула головой, наверное, показывая, что узнала и помнит, что предстоит сделать. Подкатив коляску к столу в центре зала, начал переворачивать листы в папках, на которых очень удачно были приклеены тонкие полупрозрачные флажочки в тех местах, где требовалась подпись. Я клал своей рукой кисть Дагмары с ручкой на нужное место, а она выводила изящный сложный автограф с каллиграфическими петлями и штрихами. Когда последняя черта была подведена, я махнул, не оборачиваясь, правой рукой. Василь подвёл к столу дрожащего Михаила.

— Я подтверждаю своим словом, что обмен проведён честно. У Ворон и Мордухаев нет споров и претензий друг к другу, — прозвучали мои слова, снова словно не мной произнесённые. — Род Ворон с этого дня стерегут Волки, Станислав. Знай это.

Его глаза с теми же красными прожилками округлились. Видимо, в них я снова выглядел не так, как он ожидал. Под правым нижним веком задрожала жилка. Тик усиливался, и за секунду перешёл на скулу и щёку. Мордухай-старший принялся тереть её рукой, стараясь унять судорогу, охватившую половину лица, при этом отступая назад, к выходу, и закрывая собой сына.

— Да будьте вы все прокляты! — хрипло крикнул он, когда перед ними раскрылась дверь. А у того, кто вынимал из кейса бумаги, дёрнулась рука.

Как это произошло — я не увидел и не понял. Раздался сухой звук, похожий на сдавленный кашель, и тот, с кейсом упал, подергивая ногами. Его кровь, мозги и осколки черепа заляпали остолбеневших Мордухаев. А у меня пронзило ледяной болью левую кисть. Я опустил глаза и увидел торчащий в ней узкий метательный нож. Когда и как я успел склониться и опустить её, чуть выведя вперёд — не было ни малейшего представления. Ладонь закрывала сердце сидевшей в кресле Дагмары, пробившее её остриё едва-едва не касалось безрукавки. По пальцам одна за другой стекали капли, теряясь на платье старухи, потому что были одного с ним цвета.

— Яд, Дима, — растерянно и, кажется, испуганно, выдохнула баба Дага.

Я вспомнил этот жгучий могильный холод, заставлявший цепенеть мышцы. Левой руки уже не чувствовал почти до плеча и знал, что до сердца отравленной крови оставалось совсем немного.

Вокруг слышался какой-то шум, крики, ругань, но доносились они до меня словно через толщу воды. Или земли. А потом пол ударил в спину. Кто-то рывками затягивал у самого плеча жгут, больно прищемив кожу. Другой кто-то в это же время втыкал в бёдра шприц-тюбики, по два в каждое. И я услышал вороний грай. Громкий, протяжный, страшный и горький.

На невысоком холме, у подножия которого бежал, журча, веселый ручеёк, рос огромный старый дуб. Рядом стоял камень высотой в два человеческих роста. Он был из красновато-серого гранита, и на нём, если присмотреться, можно было различить какие-то черты, линии, полосы, ямки. На чуть скругленной вершине камня сидел, нахохлившись и раздувшись, здоровенный чёрный ворон.

Возле ручья сидела в траве девушка, показавшаяся смутно знакомой: длинные густые чёрные волосы, белая кожа и синие глаза. Она время от времени оборачивалась и смотрела на птицу. Ворон, замечая её взгляд, начинал водить клювом по камню, наклоняя голову из стороны в сторону, с отвратительно мерзким звуком. Девушка морщилась и снова возвращалась к наблюдению за бегущим куда-то ручейком.

Поле, холм, дуб и камень начали отдаляться, становясь меньше. Первым перестал различаться ворон, будто слившись на таком расстоянии с гранитной глыбой. Хотя гадкий костяной скрежет ещё продолжал долетать. Внизу проплывали поля, леса и болота. Лесов и болот было больше. Некоторое время полёт шёл над широкой рекой, что текла гордо и размеренно, ровно, не в пример памятной северной Уяндине. Потом река свернула к востоку, а картинка внизу продолжала смещаться, переносясь на северо-запад. Земля стала приближаться, и вот уже появились очертания знакомой дубравы, со старым дубом-великаном посредине поляны. Тот, что рос на холме возле ручья, был меньше как бы не вдвое.

— Зачастил гостевать, внучок, — в голосе Вселенной слышались шутливые нотки, хотя такого, конечно, не могло быть. Наверное. — Никак зажился на земле? Все дела приделал, да заскучал?

— Что ты, дедушка, и в мыслях не было! — так себе шуточки, вполне в духе Головина.

— Так чего ж тогда суёшься то в омут, то в петлю, то под топор, лабидуда*⁈ — прогремел другой голос, заставив покачнуться, казалось, все деревья внизу. Я, по-моему, даже слышал, как посыпались на траву жёлуди. С веток поднялись и закружились с заполошным криком вороны.

Видимо, допёк я предков своими плясками по граблям. Ишь как расшумелись-то. Внизу стали собираться серо-лиловые тучи, и что-то посверкивало. Словно начиналась неожиданная осенняя гроза.

— Я не мог по-другому, — твёрдо ответил я.

Честно попытался себе представить, как топлю в океане кости Змицера, а крест Милы несу в ломбард. Как мы с Ланевским проходим мимо непотребства по берегу Днепра, уткнувшись в телефоны, делая вид, что нас это вовсе не касается. Как мы с ним же, крадучись, выходим из пустой чужой квартиры, где тяжко пахло бедой и переставали дышать бабушка и внучка, тихонько притворив за собой входную дверь. Попытался — и не смог.

— Добрый ответ, — грохотнуло вокруг, а блеск молний, словно в невероятном фильме, осветил огромный дуб на поляне внизу. Там разгулялся настоящий шквал, и великан водил ветвями, будто руками, пытаясь обуздать ветер.

— Честь, чадо, марать нельзя. Ты ладно всё сделал. Да только помни: живых врагов за спиной оставлять не след! Не все, ой не все в мире про честь помнят. Да что — помнят, знают и то уже не все. Но на них смотреть нечего — у них свой путь, сами выбрали. А у тебя — свой. Помни крепко о том!

Гроза закончилась внезапно, как и началась. Я не был уверен, что её вообще хоть кто-то кроме меня заметил. Успокоившийся дуб стоял недвижимо, как и все столетия до этих пор. Мне показалось, что справа от него под корнями что-то блеснуло. А потом всё вокруг разом поглотила тьма.

Страха не было, как и сожаления. Незыблемо-твёрдая вера в то, что я всё сделал правильно, дарила покой. Слова Голоса с Небес лишь подтвердили это. Если ценой своей жизни я спас старуху с внучкой — значит, нужно было именно так. Зачем, кому и для чего — глупые и бесполезные вопросы, которые приходят от лени и безверия. И я был одинаково готов раствориться в своих Небесах, как и сотни моих предков до меня. И очнуться опять без штанов в больнице. Перед глазами вдруг появилась картина, на которой за одним столом сидели Змицер Ланевский, Витольд Корвин. И мой отец в центре. Они что-то оживлённо обсуждали, с улыбками и хохотом. Как старинные друзья, встретившиеся после долгой разлуки. Потом двое по краям склонили головы, словно благодаря кого-то, а батя поднял глаза на меня. И в них была любовь и гордость. Будь у меня здесь сердце — наверняка забилось бы чаще. И слёзы навернулись бы на глаза. Но у меня тут ничего не было. И сам я, кажется, был уже где-то не здесь.

— Отойди от него со своим мешком, Рыгор, а то ногу прострелю, я серьезно тебе говорю! — рычал, кажется, Головин.

— Да вы взбесились тут все, что ли⁈ Ладно — Ланевский, он гражданский, но ты-то должен понимать, что всё уже, Артём, всё! — голос товарища Колоба звенел, но не только казённой воронёной сталью. Он словно тоже о чём-то переживал и чувствовал вину — это было слышно.

— Это Волков! Он не может быть «всё»! — о, и Серёга тут. А от него такой тон я слышал один раз всего — перед тем, как мы рванули спасать Милу. Как она, интересно? И Дагмара — живы ли?

— Пустите, — о, как по заказу, надо же! Хрустальный колокольчик ангельского голоса будто ведром ледяной воды окатил оравших друг на друга злых мужиков, они разом замолчали и, судя по звукам, расступились без колебаний.

— Дай мне руку, Мила, левую — и бабка жива, слава Богу. — Закрой глаза. Слушай внимательно. Что слышишь, расскажи?

— Воды много, волна плещет. Песок на берегу, ветер над ним, песчинки шуршат.

— Хорошо, умница. Глаза не открывай. Что видишь? — старуха бредит, что ли? Как можно видеть с закрытыми глазами?

— Солнце большое, тёплое. Садится. Не здесь. Вода до горизонта. Закат. Как красиво! — восхищённо шептала Мила.

— Умница моя! Дальше смотри, что вокруг тебя? — голос Дагмары одновременно и завораживал, и направлял.

— Пляж песчаный. Справа башня высокая, до неба. Светится что-то наверху. Сзади домики стоят, крыши красные, черепичные. Зелёное всё, цветов много. Как летом, бабушка, — колокольчик звенел тихо, но уверенно.

— Людей видишь?

— Женщина с ребёнком на берегу. Тревожит их что-то, — голос Милы напрягся.

— Ближе подойди. Кто они? Что за беда у них?

— Женщина дочку успокаивает, а сама тоже чуть не плачет. Муж… Папа наш… Папа улетел. Она почуяла что-то, и теперь страшно ей. И молчит… Телефон молчит, — голос ангела прерывался.

— Тише, милая, тише, не рвись, просто смотри и слушай. Дыши глубоко, воздух на море хороший, тёплый, правда? Говори, что видишь? — голос Дагмары окружал, опутывал, обволакивал.

— Девочка плачет. Игрушку потеряла. Уплыл. Волчонок уплыл. Папа подарил волчонка. Л… Лобо уплыл. Девочка боится, что не увидит больше Лобо. И папу. Она волчонку колыбельную поёт. Нашу, бабушка! Как ты пела! — и ангел тихонько, задыхаясь от слёз, запел:

— Купалинка, купалинка, темная ночка, / Тёмная ночка, а де ж твоя дочка**.

Аниным голосом.

Моя дочь плачет⁈ Плачет и зовёт меня, а я лежу тут, на полу корчмы⁈

Резко подняться не удалось. Болели все мышцы разом, и не просто болели — казалось, выли от злой боли, рвущей каждую клеточку. Из горла пробился хрип, перешедший в глухой, низкий рык. Подтянув непослушные, словно чужие, ноги к животу я с третьей попытки опёрся на дрожащий локоть и раскрыл глаза. Это было очень, очень тяжело.

Передо мной, за спиной Рыгора и тройки вооружённых бойцов в шлемах и брониках, стояли на коленях Мордухаи, отец и сын, покрытые чужой кровью. И в глазах у них полыхал ужас.

— Дима! Дима, ты слышишь меня? — настойчиво кричали сзади. Но мне было не до них.

— Мррразь! Сучье племя! — руки и ноги отказывались слушаться, взрываясь парализующей болью, кажется, даже при намёке на любое движение. Но я полз к двум трясущимся фигурам, не глядя на направленные на меня стволы автоматов.

— Прочь с дороги у него! Всем! Встать к стенам! Женщин назад! — это точно Головин. Его голос.

— Жидовиново отродье! Всё-то вам мало? Всё надо отнять? Детей сиротами оставить⁈ — со стороны я, пожалуй, выглядел страшно. Рваные, дёрганные движения, расползающиеся в стороны руки и ноги. Хрипло-свистящий глухой рык. И жёлтое пламя в глазах.

Через несколько движений боль стала терпимее. Вряд ли меньше — просто я к ней, видимо, привык. Сел на корточки. Утвердил на полу ступни. Расставил ноги чуть шире. Оторвал ладони от каменного пола корчмы и выпрямился. Не сразу. Шатаясь, как одинокая осина на болоте на ветру. Но встал на ноги. Тяжко было так, будто на плечах висело штук пять умниц и эрудитов, и каждый весил, как танк. И больно так, что снова прокусил губу, чтоб не завыть. Не помогло.

— Рыгор, отойди от него — потом спасибо скажешь!

— Да он же загрызёт их!

— Да и пёс с ними, гнидами! Тебе же легче!

Я не разбирал, кто там собачился вокруг — мне было всё равно. Мир сжался до мелкого, слабо расцвеченного кадра с двумя врагами. Пока живыми. Которых ни в коем случае нельзя было оставлять за спиной.

— Я предупреждал, что Воро́н сторожат Волки. Давал шанс по чести всё сделать. Зря надеялся, что вы помните о ней. Нет вам больше места на земле, Мордухаи! Пропадите пропадом!

Хлопать, как с Толиком, не стал — не было никакой уверенности в том, что удержу равновесие, разведя руки. И переживу резкое движение. Ногой топать не стал по той же причине. Просто плюнул красным в сторону скулящих тварей, едва не осиротивших моих детей.

Они повалились в разные стороны, навзничь, прямо с колен, и замерли без звука и движения.

— А где?.. — спросил за спиной недовольно-удивлённо-обиженный голос Головина.

В ответ на этот вопрос со стороны тел раздались звуки, наводившие на мысли о резком диссонансе свежего молока и солёных огурцов. И потянуло дерьмом.

— А, вот! Всё по схеме, как часики. Плюс два. Валя, запиши! — Артём был в своём репертуаре.

* Лабидуда — нечто молодое, здоровое и нескладное (бел.)

** Песняры — Купалинка — https://music.yandex.ru/album/1719370/track/45159233

Глава 13

Благоприятный сценарий

Мешок, в который меня планировал упаковать Рыгор, пригодился тому, что так ловко швырял ножи. Поскуливающие туловища поверженных Мордухаев вынесли, досадливо морщась, крепкие ребята в чёрном камуфляже. В зале творился форменный проходной двор — постоянно кто-то входил, кто-то входил, кого-то выносили. В углу, весело поглядывая на меня, Головин рассказывал Валентину, Василю и товарищу Колобу про троих в Якутии и двоих в Москве — ему явно нравилась его же придумка про фирменный стиль Димы Волкова. И энтузиазма было — на троих, я впервые видел и слышал, чтобы трезвый человек сам себя перебивал.

Баба Дага, Мила и Серёга окружили меня, едва я доковылял до лавки у стены. Дорогу мне мгновенно освободили бойцы, стоявшие с той стороны, и глядевшие на меня из-под масок едва ли не с восхищением. Привалившись к плохо отёсанному камню, из которого была сложена стена, я почувствовал, как меня обнял, придерживая, Ланевский, усевшийся справа, а слева подпёрла тонким плечиком Людочка.

— Прости, что не поверила тебе сразу, Дима, — Бадма остановила кресло Дагмары прямо передо мной. Царственная осанка, уверенный голос, жесты и одежда старой Вороны не давали повода сомневаться — хозяйка вернулась. От полоумной умирающей старухи не осталось и следа.

— Брось, баба Дага. На тебя я точно зла не держу, — медленно выговорил я. Хотел было ляпнуть про «кто старое помянет — тому глаз вон», но вовремя сообразил, что говорить такое слепой старухе было бы не самой лучшей идеей.

— Расскажи, что это был за сеанс односторонней международной видеосвязи? — этот вопрос меня беспокоил, почему-то, сильнее всего.

— Дар наш такой, Вороний, герба Слеповран. Через поколение, говорят, проявляется, и то не всегда, и только у женщин. Первые истории о нём то ли тринадцатым, то ли четырнадцатым веком датированы. Редкий он. Настоящее видеть, оказывается, куда сложнее, чем прошлое или будущее.

Я кивнул, едва не свалившись с лавки — хорошо, Серёга поддержал. Да, многие предпочитают лучше знать прошлое или угадывать всеми способами будущее вместо того, чтобы делать нормальным настоящее.

Подошедший Головин протянул развернутую до половины плитку шоколада и большую кружку чего-то горячего, от которой долетали запахи мёда, корицы, аниса и, кажется, коньяку. Я благодарно кивнул и начал грызть «Коммунарку» с хрустом, как свежий огурец. И с такой же примерно скоростью. По крайней мере, мне показалось, что закончилась она подозрительно быстро. Вернув посуду и фантик Тёме, я нашарил во внутреннем кармане телефон и тут же набрал Наде. На этот раз без видео — не был уверен, что смогу предъявить ей что-то, не напугавшее бы её. Опаски и тревоги по отношению к моему внешнему виду не выражала, пожалуй, лишь баба Дага. По объективным причинам.

— Дима, что с тобой⁈ — крикнула трубка мне в ухо голосом жены, когда я только настроился прослушать второй гудок.

— Всё хорошо, родная, волноваться не о чем, — я старался быть максимально убедительным. Забыл про суперспособности Нади читать нашу семью, как открытую книгу. К очень крупным шрифтом.

— Уже не о чем? — уточнила она, надавив на «уже». Фраза оригинально сочетала волнение, граничащее с паникой, и вызывающую язвительность. Но именно в такой последовательности.

— «Просто приходил Серёжка — поиграли мы немножко», — виновато ответил я фразой из детства, трогая пальцем прокушенную губу. Крови почти не было.

— За него пусть его семья переживает! — но проявившиеся было в голосе скандальные нотки пропали внезапно. — Ты же всех победил и спас, правда?

— Да, — сперва я покаянно кивнул, но вспомнил, что через телефон этого не увидать, и произнёс вслух.

— А мы и не сомневались. Ты у нас самый лучший муж и папа. Возвращайся скорее, мы скучаем, — мягко сказала она под непрекращающееся громкое поддакивание Ани на заднем фоне.

— Дня три дай — и прилечу. Осталось два дела сделать. Нет, три, — почесал я бровь.

— Всего-то? — я словно воочию увидел, как взлетают Надины брови над смеющимися глазами-радугами. — Ты нашёл в Белоруссии золото, алмазы и Всеславову могилу? Ну так это тебе до обеда только, куда три-то дня?

Было слышно, как отпускает её тревога, и ей на смену приходит то, что в неакадемических кругах называют адреналиновыми отходняками.

— Лучше, Надь. Дороже. Друзей нашёл, хорошим людям помог, плохим — помешал, — я говорил спокойно, глядя на то, как закатывает глаза, сложив руки на груди, Головин, словно актёр Роберт Дауни-младший с известной картинки. И как расходятся в синхронных улыбках губы Дагмары и усы Василя.

— Нужна помощь твоя в важном деле, Надюш, — добавил я в голос деловых ноток, меняя тему.

— Говори! — мгновенно собралась жена. Видимо, наглядный пример и общество Михаила Ивановича и Фёдора благотворно на неё влияли.

— Завтра нужно будет съездить на три адреса неподалёку от тебя. Возьми детей и кого-нибудь, кто испанский понимает, у Фёдора Михайловича спроси. Там будет три дома. Выбери один, и мне пришли фотку с адресом — там снаружи на заборчиках таблички такие зеленоватые, под бронзу.

— Я знаю, где тут адреса на домах пишут. Что ты задумал, Волков? — подозрительно поинтересовалась она.

— Да говорили как-то с Михаилом Ивановичем, что неплохо было бы по соседству жить. И детям раздолье, и вам с Леной на мобильной связи сплошная экономия. И нам с ним вечерами в картишки перекинуться, — я старался говорить легко, как о давно решённом, потому что споров с женой сейчас бы не вынес — в сон клонило со страшной силой. Рубило прямо.

— Дим, я громкую связь включу, Ане тоже расскажи, а то у меня слов что-то не хватает, — ого, не припомню навскидку ни единого раза, чтобы у Надежды кончился вокабуляр.

— Папа, папа, привет! — слышно, что недавно плакала, в нос говорила.

— Здравствуй, солнышко. Вы завтра с мамой и Антошей поедете домики смотреть, помоги маме выбрать красивый и уютный, хорошо? — я улыбнулся и на душе потеплело.

— Как у деды Миши, такой же? — с восторгом закричала в трубку дочь.

— Ну, нам, наверное, такой же большой не нужен, но ты посмотри сама внимательно, чтобы всё на месте было — и комната твоя, и мангал во дворе, чтобы было где хлеб и сосиски жарить. Смотри, дело серьёзное. Справишься?

— Да, пап. Мне брат поможет, он совсем взрослый стал, почти как ты, — я будто наяву видел, как она кивает, тряхнув косичками.

— Умницы вы у нас с мамой. Спасибо. А за Лобо не переживай — он ко мне приплыл, мне помощь его нужна была. Привет тебе передаёт, мы с ним вместе прилетим скоро, не скучай.

В трубке повисло молчание, и лишь по дальним крикам чаек было понятно, что связь не прервалась. Видимо, девочки смотрели друг на друга, пытаясь понять, как и откуда я узнал про волчонка, которого недавно в океан унесла волна. В трёх с половиной тысячах километров от меня.

— Колдун? — неуверенно спросила Аня. Наверное, у мамы.

— Колдун, — с совершенно той же самой неуверенностью в голосе ответила Надя дочке.

— Но добрый! И наш! — тут в голосе Анюты сомнений уже не было.

— Точно. Наш и добрый, — подтвердила жена.

Головин снова принял позу и выражение лица американского актёра, загнав глаза под самый лоб, дескать, видали мы таких добрых — только успевай тела оттаскивать за ними.

— Не сидите на берегу долго, холодает и ветер поднимается, — не удержался я от очередной фразы, которую тоже вполне можно было считать сверхъестественной. Если не думать о том, что на побережье вечером всегда становится холоднее, когда темнеет, и усиливается бриз с океана.

— Ой, иди уже, советчик, своими делами занимайся! — Надя явно махнула руками.

— А мы пойдем к дяде Сальваторе, у него сегодня юб… буй… ябус… уха у него, короче, сегодня! — ловко обошла Аня незнакомое трудное слово «буйабес».

— Приятного аппетита, девочки мои! Передавайте всем привет, — сказал я и отключился. И в смысле звонка, и в смысле — вообще.

Проснулся от покалывания во всём теле, словно всего Диму отлежал. За окном висела осенняя хмарь, а в комнате было тепло и уютно. И о том, где я и как сюда попал — ни мыслишки, ни воспоминаньица. Комната была похожа на гостиничный номер, но какая-то более живая, что ли. Особенно, почему-то, запомнилась батарея — здоровенная гармонь чугунного радиатора, явно старинного. Захотелось подойти и прислониться к горячим рёбрам спиной, которая ныла так, будто вчера три машины с цементом разгрузил.

Стянул с себя клетчатый плед, опустил с кровати ноги, сразу удачно попав в ботинок. Но неудачно левой ногой в правый. Наклоняться, разбираться в обуви, соотнося её с нужными ногами, и зашнуровывать было тяжко. Хотелось завалиться на спину и затянуть памятное: «Заха-а-ар!». Буржуй я или нет, в конце-то концов? Но воспитание снова пресекло все попытки нытья. С детства мы так приучены: жив? Ходить можешь? Ну вот и ходи.

Вспомнилось, после одной заварухи отец присмотрелся к моей скособоченной фигуре и походке и отправил делать снимки. Только перчаток велел не снимать, чтоб сбитыми костяшками коллегам поводов для слухов не давать. Ругаясь про себя последними словами, я добрёл до больницы, радуясь, что рентгенкабинет находился на первом этаже горбольницы. Здоровяк-доктор, батин товарищ, помог залезть на отвратительно холодный стол и вышел, накрыв меня свинцовым фартучком. Откуда-то прозвучал его хриплый голос «Не шевелись», а потом «всё, слезай». Пока я корячился со шнурками, он вернулся со снимками, ещё сырыми, и прилепил их к подсвеченной рамке на стене. Поизучал внимательно. Обернулся и спросил:

— А ты как сюда добрался?

— Спасибо, хорошо, — вежливость к медработникам у меня была в крови с детства, что называется, с молоком матери и ремнём отца. — А что такое?

— Ничего, просто у тебя обе ноги сломаны, — легко, как о чём-то незначительном, ответил рентгенолог. А я тогда подумал — как же я теперь до дома-то дойду, с этим ненужным знанием?

Оказалось всё проще и безопаснее, чем я с перепугу решил: сломаны были берцовые кости, притом малые. И оказалось, что трещина — это тоже перелом, только какой-то не то партикулярный, не то что-то вроде того. И отдельно запомнилась фраза, звучавшая весомо, политически: «в состоянии консолидации». Проще говоря, кости уже срастались сами, без присмотра и надзора, как хотели. Тогда я понял, что множественные переломы ног тоже могу переносить «на ногах», как и рёбер, и прочей мелочи, типа пальцев.

Поэтому, проверив, что стоять могу вполне уверенно, и даже ходить получается, я заправил постель, расстелив поровнее плед в красную и коричневую клетки, и вышел в коридор. Он был довольно длинным, тёмным, с одной стороны заканчивался лестничным пролётом, а с другой — куда-то поворачивал. О том, где я нахожусь, мыслей по-прежнему не было ни единой. Ну, кроме того, что это точно не гостиница, и не больница.

— Дмитрий Михайлович! — тихий хрустальный колокольчик за спиной в тишине и полумраке прозвучал как выстрел. Но я не упал, как убитый, а только подскочил. И развернулся, кажется, ещё в воздухе. Из-за приоткрытой двери выглядывала Мила Коровина. Надо бы попросить Лорда не затягивать со свадьбой, кстати — эта фамилия ей совсем не шла.

— Можно просто «Дима», мы ведь почти родня, — ответил я, пытаясь скрыть смущение за свой идиотский подскок с поворотом. Тоже мне, Авербух недоделанный нашёлся.

— Бабушка просит зайти, — она открыла дверь пошире и повела рукой. Это было так грациозно и величественно, что внутренний скептик сделал книксен. И тут же выхватил пинка от фаталиста. Затем они оба внутри, а я снаружи, щелкнули каблуками, склонив голову.

Комната Воро́н была в точности такая же, как та, из которой я только что вышел. Дагмара сидела в кресле возле батареи, протянув к чугунным рёбрам ладони. Мила притворила дверь, прошла и устроилась в кресле напротив бабушки, забравшись на него с ногами, как маленькая.

— Доброе утро, Дима! Силён ты поспать, — добродушно сказала старуха, приветственно склонив голову. Платье на ней было синего бархата, цветом напоминавшее глаза внучки. Наверное, и у неё самой раньше были такие же. На голове была серебристо-бежевая шляпка, та же, что я уже видел в больнице. Вуаль скрывала глаза, но будто подчеркивала прямой острый нос, крылья которого шевелились, словно Ворона собирала информацию единственным доступным ей способом.

— Здравствуй, баба Дага. Видать, наконец-то никому не нужен оказался, раз выспаться дали. Расскажи, что тут было, и где мы вообще? — Я заметил справа в углу ещё одно кресло и упал в него.

Оказалось, что два нижних жилых этажа над «Корчмой» полностью принадлежали Василю и иногда использовались, как отельный номерной фонд. Только для своих, разумеется — ни на каких Трипэдвайзерах и прочих профильных ресурсах информации и отзывов об этом месте не было. Добрый корчмарь распорядился поселить дорогих гостей тут, потому что вокруг здания началась такая свистопляска, что хоть святых выноси. Вслед за виденными на камерах машинами Мордухаев на площадь стали стягиваться другие, не только легковые — были и автобусы, и крытые грузовики. Силовой вариант переговоров враги планировали заранее. И очень удивились, когда все въезды-выезды в секунду оказались перекрыты тяжелой техникой при крупных калибрах. На зданиях и в окнах появились силуэты вооруженных людей, а по приехавшим заплясали красные точки лазерных целеуказателей. И их было много, гораздо больше, чем вооруженных людей на виду.

Такие детали рассказывала Мила, будто позволяя бабушке перевести дух. Изложение фактов памятного вечера, казалось, доставляло им обеим настоящее удовольствие. И я вполне понимал их. Наблюдать полный, катастрофический разгром многолетнего заклятого врага — это ли не счастье?

На площади стало тесно от народу. Обошлось почти без эксцессов. Пять-шесть простреленных шаловливых рук, выхвативших было оружие — не в счёт. Они лишь помогли остальным сделать правильный выбор. Под командованием Болтовского всю толпу распихали по машинам и куда-то увезли. Как сказала Мила, прежде чем уехать, Рыгор долго обсуждал что-то с Головиным, причём тот время от времени становился в позу Ленина на памятнике — левая рука за лацканом, правая устремлена в светлую даль. Они хохотали и хлопали друг друга по плечам и ладоням. И, вроде бы, речь шла о каком-то фильме или кино.

Я улыбнулся, догадавшись, что хитрый Тёма продолжил использовать готовые наработки уже в международном формате. Наверняка и вся операция целиком окажется тщательно спланированной ведомством. Профильным, само собой.

Когда площадь опустела, из «Корчмы» вынесли столы и подогнали «автолавки с едой», как Мила назвала фудтраки. Никто из участников мероприятия голодным не ушёл. Отцы-командиры всех мастей, преимущественно красной, синей и зеленой, заняли места за столами во внутренних залах, прозорливо рассаженные хозяином так, чтобы не портить друг другу аппетит и кардиограмму. Но спасение бабы Даги и её внучки, которую, кажется, весь город любил как родную, сблизило противоборствующие по службе лагеря. Белорусы вообще народ неконфликтный и отходчивый. В общем, праздник никто не испортил.

Валя с Серёгой насели на бедную старуху так, что чуть душу не вынули. Вечер затянулся до глубокой ночи, но к финалу город уже знал, что Сергей Ланевский-Волк, будущий зять бабы Даги, не просто какой-то там хрен с горы. Он познакомился и профильно подружился с такой кучей важных людей, что я и представить себе не мог. Дагмара сразу сказала, что в торговлю, производство и логистику лезть не будет, потому как ровным счётом ничего в этом не смыслит, и велела Вале оформить всё необходимое для передачи прав Миле. Разумеется, под управлением и чутким руководством Лорда. Дольше всего спорили над тем, под какой фамилией указывать в документах Людмилу, чтоб потом два раза не переделывать.

Баба Дага, оказывается, вела свой род от Зеновичей. На их гербе ворон сидел не на бревне, а на короне, под которой был крест на радуге — эта информация, тоже не имевшая никакого практического применения долгие года, всплыла у меня в памяти в процессе рассказа о минувшем дне. Интересно всё-таки тасуется колода, прав был бессметрный классик.

Знатоки истории и геральдики до хрипа, хоть и предельно вежливо, убеждали друг друга, пока вдруг не вмешалась Мила, сказав, что берёт фамилию мужа, ибо так правильно и так верно. Единственному старичку, возмущавшемуся тем, что род Корвинов с древней историей иссякнет, и его последнее колено станет «просто Ланевской», Василь очень вовремя поднёс братину с настойкой. Потому что иначе поднёс бы Лорд, у которого вся эта свара архивариусов дожгла, кажется, последнее уважение к сединам. А так дедок принял горизонтальное положение на столе сам, тихо и мирно, без рукоприкладства.

В сухом остатке выходило, что империя Витольда Корвина вернулась в руки законной наследницы. Меня касалось лишь то, что Мила и Серёга, посовещавшись с Дагмарой, насели на Валю и придумали какую-то очередную хитроумную схему, в которую как родные вливались мои активы в России. А я получал какую-то долю в их империи. Но обсуждать это со мной дамы наотрез отказались, боясь напутать что-то. Людмила вообще заняла крайне патриархальную, домостроевскую даже, позицию: все вопросы к мужу. И это тоже было правильно и верно.

Насытив меня информацией до маковки, пани Дагмара соблаговолила позволить помочь ей проследовать к обеду, на который уже дважды прибегала звать давешняя официанточка. Её последний приход мой организм встретил печальным урчанием голодного брюха, которое и убедило бабу Дагу прервать рассказ. Мы спустились в зал на вполне современном блестящем лифте с музыкой и зеркалами внутри. Внизу нас встретили сам Василь, Тёма с Валей, который следовал за приключенцем по пятам, ловя каждое слово, и цветок преррий Бадма Норсоновна. Она тут же ухватила Милу и повлекла куда-то «причесаться и переодеться», ибо с минуты на минуту ожидалось прибытие Сергея Павловича, который, видимо, спать вовсе не ложился.

Едва расселись за столами, как в зал вбежал Рыгор Болтовский. Судя по нему — он тоже не спал, причём дня три, не меньше. Ажиотаж и энтузиазм в нём били через край, но отдавали какой-то опасной военной химией, после которой отсыпаться надо неделю.

— Ну что, Волков, готовь дырку! — приказал он.

Глава 14

Уход от раздачи слонов не удался

Химическая искренность чекиста сразила в самое сердце, судя по всему, каждого в зале. Дагмара прижала руки к губам, утратив царственность и превратившись в напуганную бабульку. Валя отшагнул за спину Головина, наступив самому себе на ботинки и чудом не упав. Дважды. Василь, стоявший возле стола, невзначай положил руку на лежавший на столешнице нож. А они у него, я с первого визита отметил, были не те, стандартные, столовские, которыми только масло намазывать. Основательно подтаявшее. Головин поступил проще и незаметнее. Он перенёс вес тела на дальнюю от комитетчика ногу и повернул корпус так, чтобы впереди оказалось левое плечо, а правая рука была практически незаметна.

Я, услышав реплику Рыгора, закашлялся, потому что в момент как раз откусил и вдумчиво жевал что-то. Одновременно пытаясь не расплескать чай из большой кружки в левой руке. То есть ни говорить, ни жестикулировать обеими верхними конечностями не мог. Пожалуй, к счастью. Поэтому на неоднозначное предложение Болтовского отреагировал довольно сдержанно — скрутил и сунул в его сторону шиш. Он же — дуля или фига. Забытый стародавний жест, конкретно в данном случае обозначавший решительный отказ.

Не сводя глаз с замершего комитетчика, отметил боковым зрением, как из коридорчика, где помещались уборные, вышли Мила и Бадма. Цветок преррий оценил ситуацию во мгновение ока. Кажется, ей вполне хватило одной стойки Головина, чтобы понять — опасность! Она одним движением, каким-то удивительно скупым и эффективным, будто бы айкидошным, сместилась на шаг назад, закрыла ладонью рот будущей невесте и убрала её обратно в дамскую комнату. Что-то, вроде бы, даже шепнув попутно на ухо. Вернулась через три-четыре секунды, босая. Бесшумно сняв с ближнего к ней стола тяжелый старинный графин, отшагнула за спину к Рыгору, перехватывая на ходу ёмкость поудобнее, поухватистее, для одного молниеносного удара.

То есть на тот момент, когда я прокашлялся и отдышался, Тёма, Василь и Бадма были готовы убить сотрудника комитета государственной безопасности братского сопредельного государства. Господи Боже ты мой, с кем приходится иметь дело нечаянным богачам, бедняжкам. Уголовники. Висельники.

— Так, замерли все! — гавкнул я, не успев продышаться до конца, — Бадма — нет! Тёма, Василь, убрали руки! Он сейчас всё нам объяснит нормально, человеческим голосом и без суеты.

Я поднялся из-за стола и шагнул в сторону Рыгора, который, кажется, только сейчас окинул взглядом зал и понял, что ситуация свернула куда-то не в ту сторону.

— Из Минска приказ пришёл, тебя к награде представили! Орден Отечества!

— Да тьфу ты, твою-то мать, — крайне неожиданно для него отреагировал я на эту важную новость. — Не мог по-людски сказать? Отбой всем, дядя пошутил, мы не так его поняли.

Василь с видимым усилием разжал пальцы, выпустив нож, причем последние два разгибал, помогая себе левой рукой. Головин развернулся в полный профиль, ничуть не скрывая того, что прятал в кобуру подмышкой. Я было выдохнул. Но поторопился.

— Артём Михайлович, а как её выключить? — своим спокойным и чуть отстраненным голосом спросил Валя у Головина. Показывая зажатую в правой руке гранату. Ф-1. Без кольца.

Сердце стукнуло дважды, уверенно наращивая ритм. За эти два удара произошло многое.

Мы с Василем одновременно, не сговариваясь, единым движением кувырнули неподъёмно тяжелый дубовый стол перед Дагмарой так, чтобы столешница скрыла её. Судя по весу мебели — эта должна была держать прямую наводку из гаубицы, чуть локоть не вывернул.

Бадма, выронив утративший актуальность в связи с гранатой графин, метнулась за стенку, к Миле. А Головин, обернувшийся на Валин голос со скоростью Роя Джонса-младшего в его лучшие годы, обхватил двумя ладонями руку с побелевшими пальцами.

— Ты где нашёл «эфку», болезный? — с непередаваемым сочувствием спросил он.

— Вчера один военный рюкзак разбирал, у него много было. Я взял одну. Я не нарочно, Артём Михайлович! — как на духу ответил юрист.

— Ты мне того военного потом опишешь подробно, — судя по тону Артёма, последнее, о чём должен был бы мечтать растеряша — это о хорошей Валиной памяти.

— А где колечко, Валя? Кругленькое такое, из проволочки? Ты его дёрнул и оно отлетело — куда?.. — долготерпению Головина позавидовали бы великомученики.

— Под тот стол. Вроде бы, — они же явно позавидовали бы и библейскому спокойствию Валентина.

Рыгор, стоявший ближе всех, и не привязанный к месту всякими условностями, вроде тяжеленного дубового стола или пионера с гранатой, в два прыжка достиг нужного места и в секунду нашел там искомое. Каким-то специальным неуловимым движением он выкатился из-под столешницы, подставив свою левую ладонь под Тёмины, а пальцами правой осторожно закрепил усики чеки в отверстии запала или чего-то там, что торчало из гранаты наверх.

Стол обратно ставили вчетвером. Ну, точнее, впятером, но Валей в плане помощи можно было пренебречь — он только галошами своими шлёпал и под руки всем лез. Видимо, чувствовал, что где-то ошибся. Головин, обернувшись на него после того, как закрепил Ф-1 себе на разгрузку, снова меня шокировал. Я был готов к военно-морскому монологу с такими петровскими загибами, от которых покраснели бы даже древние рыцарские латы. И к тому, что он поднесёт юристу такого подзатыльника, что с него разом слетят и очки, и обувь, да так, что не найдём. Но вождь приключенцев просто похлопал замершего Валю по плечу со словами: «не надо так больше делать, Валентин».

Лорд, вошедший в момент, когда мы, кряхтя, ставили дубовую махину на место, замер в дверях:

— А чего это вы тут делаете? Уборку затеяли? — удивленно спросил он.

— Нет, приданое вам готовим. Вот столик в спальню присмотрели, — просипел Головин, двигая стол, весивший, казалось, как КАМАЗ.

— Только в спальню на первом этаже — на второй не попрём, — прошипел я сквозь зубы. Наверное, корчму строили вокруг этого гроба, а он тут всё время стоял, как Рогволдовы камни.

Потом мы обедали и строили планы на вечер. И их постоянно ломал Рыгор.

— Какие поездки, вы о чём говорите⁈ — кричал он.

— О том, что мне, Серёге и Миле нужно съездить до Темнолесья и обратно. И мы съездим. И, наверное, Тёма с нами захочет, потому что он всегда за любой кипеш, да, Тём? — спросил я.

— Непременно, Дим. Тебя, да и всех вас одних оставлять — примета плохая. Геополитически, я бы даже сказал, — с умным видом ответил Головин.

— Про «геополитически» — очень правильно ты сказал, Артём, — кивнул Болтовский. — Я вам, конечно, не имею права об этом рассказывать, но вот в это примерно время из Минска вылетает вертолёт. И через час будет здесь. И я вас всех очень прошу перенести поездку на завтра. Темнолесье сотни лет стоит на одном месте, а такие события, как сегодня, бывают в жизни раз, и то не у каждого.

— Поясни для военных, этот вертолёт привезёт того, о ком я подумал? — напрягся Артём.

Рыгор тяжело вздохнул и согласно кивнул.

— То есть государственную награду Волкову будет вручать Сам⁈ — очнулся и Серёга.

Комитетчик вздохнул ещё тяжелее и кивнул ещё раз. Третий раз переспрашивать никто не стал.

— А можно как-нибудь сделать так, чтобы я где-нибудь в неприметном кабинетике медальку получил? — осторожно спросил я.

— Это орден, Дима. Зачем тебе кабинетик? У нас тут, на минуточку, сложнейшая, тщательнейшим образом спланированная межведомственная операция. Тут скорее стадиончик будет, а не кабинетик, — с недоумением посмотрел на меня Рыгор.

Внутренний скептик прищурился и весомо произнес фразу Марвина из фильма «Рэд», про отставных шпионов и спецагентов: «Мне нельзя светиться!». И я почему-то был с ним полностью согласен.

— Я скромный по натуре. И открытых пространств пугаюсь. И на камеры с микрофонами у меня аллергия с детства, — начал я. — Со стороны силовых ведомств России операцию курировал полковник Головин. С финансово-экономической — Сергей Павлович. Нафига я вам там? Для массовки?

— Ох как сложно с вами, буржуями, — закрыл глаза ладонью Артём. — Ну вот чего ты ломаешься? Уважаемый человек летит, всё бросил, схватил коробку с орденом — и в Могилёв. А тут, видите ли, награждаемому шлея под хвост попала, и он включил Надюху⁈

— Какую Надюху? — насторожился я.

— Из кино «Любовь и голуби». Глядел? Вот и ты так же: «Не пойду!» да «Не пойду!».

— Я уверена, что тебе лучше пойти, Дима, — раздался голос Дагмары. А внутренний скептик повторил жест Головина, закрыв лицо ладонью. Зная её прозорливость и вес в здешнем истеблишменте по обе стороны уголовного права — к ней не просто можно, а нужно было прислушаться. И я обреченно кивнул.

Но всё прошло на удивление оперативно, хотя и с размахом, конечно. Награждались, казалось, все: первые лица города и области, военные и милиционеры, руководство областного Комитета. Для каждого нашлись персональные напутственные слова. Телевизионщики крутились вокруг акулами, прицеливаясь круглыми глазами камер в каждого из присутствовавших.

Мероприятие по вручению государственных наград особо отличившимся гражданам Беларуси и братской России, судя по всему, с чьей-то лёгкой руки и головы как родное интегрировалось в предвыборную кампанию, которые в республике проходили регулярно, в соответствии с действующим законодательством. Оно, в свою очередь, никак не могло помешать гражданам волеизъявиться и делом доказать любовь и преданность национальному лидеру. Про которого, наверное, можно было рассказать много плохого, с сарказмом или злой иронией. Не знаю, я ничего подобного не заметил.

«Политика, мать её!» — со значением сплюнул внутренний фаталист. «Ближе к князьям — ближе к смерти!» — вспомнил старинную поговорку скептик. Поддерживали, как могли, в общем.

Статный и, кажется, вечный Батька вблизи внушал, конечно. Рыгору учиться и учиться. Он со своими двумя амплуа колобка и товарища Колоба здесь и рядом не стоял. Говоря на одном и том же языке с разными людьми политик обязан преображаться, но такого мастер-класса я сроду не видал. С чиновниками — сложные деепричастные обороты и канцелярские фразы, весом с давешний дубовый стол в корчме. С военными — родная речь в её лучших цветистых проявлениях, которые вгоняли в тоску даже ко всему привычных журналистов и операторов из «Пула Первого». Им же всё потом монтировать. С простыми людьми — натурально отец родной. При этом чувствовалось, по крайней мере мне, что тут не было фальши или наигранности — человек ответственно делал свою работу. И у него получалось.

Подойдя к нашей стайке из диверсантов, банкиров, нечаянных богачей, чекистов и слепой бабки, он, казалось, чуть призадумался. И было от чего. Наш кагал невыгодно отличался индивидуальностями. До нас впереди был ряд чиновников: одинаковые плащи, полосатые костюмы, блестящие ботинки, на животах стоят полулёжа, или лежат полустоя, галстуки, как большая внешняя дуга золотого сечения. За ними — силовые начальники: выправка, стать, суровая сдержанность и готовность немедля выполнить долг всеми имеющимися силами и средствами. Красота и порядок. И тут мы.

Головин в черном камуфляже, из которого он при входе на стадион равнодушно вынул и передал совершенно обалдевшему сотруднику службы охраны Валин сувенир — гранату. Я-то наивно понадеялся, что нас тут же погонят пинками оттуда за безалаберное отношение к взрывоопасному инвентарю и значимости момента, но ошибся. Подбежавший, видимо, начальник вытянулся перед приключенцем, что-то вполголоса проговорил на ухо, прослушал краткий ответ. Забрал из рук подчиненного гранату, спокойно положил к себе в карман и ушёл.

Ланевский в своём светлом плаще, который я бы на его месте давно угваздал так, что и не взглянешь. На нём же одежда не только сохраняла товарный вид, но и, кажется, прибавляла в стоимости. А ещё про меня говорил, что подлецу всё к лицу. Он в нашей команде выглядел, пожалуй, лучше и дороже всех. Ну, среди мужиков — точно.

Баба Дага в сапфировом бархатном платье и шляпке с вуалью в тон. Кресло ей Лорд прикатил какое-то новое, модное, чуть ли не с голосовым управлением и гидромассажем, но пани Дагмара настояла, чтобы извозчиком у неё выступил я. И это было мудрое решение, потому что в своих рабочих ботинках, джинсах и куртке нараспашку я даже из нашей сборной компании выделялся особо наплевательским по отношению к протоколу видом. А за коляской со слепой императрицей это не так сильно бросалось в глаза.

С нами долгих бесед и сложных словарных оборотов не было. Видимо, наше участие в операции как-то удачно ушло на самый дальний план, за которым только занавес и темнота кулис. Тёме достался хлопо́к по плечу и одобрительное «Орёл!», сопровождённое многозначительным кивком на его грифона на груди. Лорд, глядевший на легенду мировой политики, как дети — на дедушку Мороза, получил одобрение за решительные действия и пожелание «Совет да любовь!». А на вопрос «На свадьбу-то пригласите?», прозвучавший тепло и с добрым прищуром только кивнул, онемев. К Дагмаре Казимировне легенда склонилась, положив руку на плечо и проговорив что-то на самое ухо. По непроницаемому подбородку бабы Даги невозможно было догадаться, о чём шла речь, но судя по тому, что в финале она позволила себе чуть улыбнуться — вряд ли о чём-то плохом. Правда, улыбка вышла какая-то горьковатая. Ну, или это просто так показалось.

Мне досталась награда, коробочка с орденской книжкой и неожиданно крепкое рукопожатие в полной тишине. И кивок, означавший приглашение пройти следом. Я не придумал ничего умнее, как всучить коробку Серёге, выглядевшему так гордо, словно он получил минимум «Оскара», и ускориться следом.

— Что делать думаешь со всем этим добром? — да, видимо, долго запрягать тут было некому и некого.

— Жить, — общение с фигурами планетарного масштаба вело к симметричным ответам. Ну, или к мозговому параличу. Внутренний скептик запрокинул голову и заскулил, наповал сраженный моей репликой в ответ на вежливый вопрос очень уважаемого человека.

— В каком смысле? — кажется, мой навык поражать тупизной и неожиданными импровизациями расширился и приобрёл новый размах.

— Ну, как в той песне — «следует жить, шить сарафаны и лёгкие платья из ситца», — невозмутимо продолжал я, сделав вид, что не заметил, как мы остановились. И его пристальный взгляд, которым одним можно было не только прожечь насквозь, но и понизить на три-четыре звания.

— Ты полагаешь, что всё это будет носиться? — ответно сразил он меня знанием песен из старых кинофильмов.

— Наверняка! — улыбнувшись, ответил я. И получил в ответ такую же улыбку. Как будто два старых знакомых говорили о чём-то из их общего прошлого, давно прошедшего, но от этого не менее приятного.

— Интересный ты хлопец, Дима. Неожиданный. И честный, каких мало, — задумчиво произнес он, поворачиваясь и продолжая шагать уже медленнее. «О-о-о, это да! Этого у нас — хоть торгуй!» провыл прямо из предынсультного состояния внутренний скептик. Я покаянно развёл руками, дескать, «что есть — то есть».

— Думается мне, на лад пойдут дела в Могилёвщине. И у бабы Даги, и вообще. Витольда я знал, он мужик справный был, и хозяин хороший. Не подведите только Коровиных, им и так досталось — не приведи Господь, — и он погрозил мне пальцем. — А Михаилу Ивановичу при случае передай, что по Гомельщине можно начинать.

Внутренний реалист еле успел подхватить осевших в обморок фаталиста и скептика. Я, пожалуй, тоже узорами интеллекта на челе не блистал, потому что масштабный собеседник хмыкнул иронично, поглядев на меня, хлопнул по плечу и широким размашистым шагом направился к вертолёту, над которым начинал раскручиваться винт. Пригибаясь, за легендой спешили люди в форме и без формы. Наверное, охрана, пресс-служба и протокол. Я как в каком-то старом фильме стоял, будто прибитый к земле, наблюдая, как задраили люк, и вертушка в бело-красно-зелёно-золотой ливрее с гербами солидно набрала высоту, опустила нос и ушла в сторону Минска.

— Смотрел старое кино давно когда-то. «Профессионал» называется, там Бельмондо снимался. Похоже вышло, только ты опять, гад, выжил, — сообщил задумчиво Головин, выходя из-за спины справа.

— Тьфу, ну и шуточки у тебя, Тём… Дим, о чём хоть говорили-то? — спросил Серёга слева.

— Та таких обешчаний щчедрых надавау, шо цяпер лопатой не адгрэбсци, — ответил я почему-то хрипловатым голосом с характерным местным акцентом.

— Он тебя укусил, что ли⁈ — хором воскликнули два этих клоуна.

Глава 15

Новые планы. Волчьи сказки. Изящная рокировка

Со стадиона пришлось уходить быстро, почти бегом. Всем журналистам, кому не нашлось места в вертолёте, враз стало очень интересно, что же это за овощ такой нарисовался на мероприятии, чтобы с ним Сам лично говорил, да не при всех, а по пути, приватно. Овощ — потому что на фрукта я был точно не похож. Не придумав ничего умнее, как симулировать, вполне убедительно, кстати, глухонемого, я спешно покинул спортивный объект, позорно бросив на произвол судьбы Лорда с его будущей тёщей. В общем, ушёл по-английски.

Обратно мы собрались снова у Василя, в том же, будто родном уже зале с латными доспехами и дьявольски тяжелой мебелью. Когда на той самой видеопанели, что транслировала картинку с крыльца, и которую, видимо, руки не дошли убрать, показался минивэн с вороном во весь борт, возивший теперь вдовствующую императрицу бабу Дагу с внучкой и присными, телефон в кармане заиграл струнным проигрышем Носкова. Значит, Надя.

— Привет, радость моя, — поприветствовал я жену.

— Волков, объясни мне две вещи, — начала было она угрожающим голосом, и я сразу сыграл на опережение:

— Объясняю: замуж ты за меня вышла потому, что я умный, красивый и очень скромный, а не развелась до сих пор потому, что любишь меня безумно!

— Тьфу, балбес, такой скандал мне испортил! — засмеялась Надя в ответ. Судя по тому, что на заднем фоне раздавалось частое Анино «что там, что там, что там?», почти сливавшееся в один непрерывный писк, громкую связь жена не включала.

— Не надо скандалить, милая. День был длинный, и всё никак, гад, не закончится. И народ вон только подтягиваться начал, а я за стол без них не садился, ждал, как приличный, — пожаловался я, махнув приветственно входившим друзьям. Команда была вся в сборе: Тёма, Серёга с Милой и Дагмара, которую снова везла Бадма.

— Тут Ленка мне ссылку прислала на ролик, где ты с первым лицом соседнего государства обнимаешься. Объяснишь? Это какое было по счёту из тех трех дел, что тебе оставалось сделать, чтобы вернуться уже обниматься к тоскующей жене? — нет, определенно, заинтересованную женщину остановить невозможно. Падёт всё — логика, правила, законы и даже гравитация, но она непременно добьётся своего. По крайней мере моя так точно.

— Это дип фэйк и каскадёры! Не было такого, вон парни не дадут соврать. Руку пожал мне и по плечу похлопал, а обнимашки — это уже происки оппозиционно настроенных к здравому смыслу журналистов, — решительно отмёл беспочвенные обвинения я.

— Ладно, допустим. А зачем, скажи мне, ты меня отправил дом выбирать, если ты их все три уже купил? — так, ну с этим попроще должно быть.

— Как — зачем? Во-первых, их там, оказывается, разметают, как горячие пирожки. Стоит появиться дому — тут же выкупает какая-нибудь зараза, чтоб потом втридорога продать. Вы, кстати, какой выбрали? — да, моя любимая игра в переключение внимания. И — да, всегда работает.

— Тот, что к океану поближе, и от маяка подальше. Там Аня с Антошкой как только сад увидели — всё, все вопросы пропали. Ну, правда дочь ответственно пошла и проверила наличие мангала, как ты и велел, — вот и в этот раз сработало. Надя так воодушевлённо рассказывала о событиях сегодняшнего дня, что перебить при всём желании не получилось бы. Хотя я и не планировал.

— Там и яблоки, и лимоны, и виноград! А ещё черимойя — ты такого и не пробовал, наверное?

— Чери — кто я? — чего это они там нашли такого оригинального?

— Фрукт такой местный, на вкус — как ананасово-персиковый пломбир! Я теперь только поняла, чем там в будущем Коля угощался в книжке у Булычева, — ого, вот это экскурс. Не помню, чтобы она про эту книгу рассказывала раньше. Видимо, тёплый климат благотворно повлиял.

— Но ты мне всё равно объясни, куда нам три дома-то? — я говорил уже про то, что даже у гравитации шансов нет? Вот.

— А это подарки друзьям, родная. У одного свадьба на носу, а невеста бледненькая, и на море давно не было. А второй моими стараниями не то, что поседеет до срока, а как бы вообще все волосья не повылазили. Так что готовься встречать расширенный состав, — честно объяснил и предупредил я.

— А… А! Понятно, — через некоторое время проговорила Надя тоном, который никак не соответствовал ответу. И я её прекрасно понимал. Скажи мне кто полгода назад, что я куплю переулок в Испании — я бы тоже, мягко говоря, удивился.

— А дел осталось — сущие пустяки: доехать до одной деревни, тут минут сорок в одну сторону, а потом ещё в одно место заскочить, но туда часа два пилить минимум. И всё, накрывай стол, дон Сальваторе! — уверенно сказал я. Очень хотелось, чтобы именно так всё и произошло. Хотя бы для разнообразия.

— Папа, папа! — Аня, видимо, вырвала трубку у мамы, не вытерпев очереди в переговорную кабину. — Прилетай скорее, тут мороженое прям на деревьях растёт! И беседка вся в винограде, он вкусный! А лимоны из кухни можно рукой достать и в чай порезать! Ну, маме с Антошей можно, а я не достаю. Я зато их могу метлой сшибать!

Я не смог, да и не старался сдержать улыбку, слушая восторженный щебет дочки. Очень захотелось к ним поскорее.

— Солнышко, это очень здорово! И я очень рад, что вам там так понравилось. Нам с Лобо осталось в два места съездить к родне — и я прилечу, честно. С дядей Серёжей и дядей Артёмом. Отдыхайте там, и проследи, чтобы брат все эти чармандеры не стрескал!

— Черимойи, пап! И Антоша их только одну съел, а больше не стал, сказал — сладкие они, детские. Зато тут спортплощадка рядом, и мы каждый вечер ходим! У него уже шесть кубиков и у меня тоже шесть! — гордость её просто распирала.

— Вы у нас с мамой такие молодцы! — предельно искренне признался я дочери. — Помогайте маме обустроиться в новом доме. Нужно, наверное, будет съездить в Кадис, в большой магазин, купить много нужного — полотенца, мебель, посуду. А ты сможешь игрушки себе выбрать, любые и даже целых три! — это неожиданно проявился осмотрительный вследствие бедности предыдущий Дима. Тот, который нарочно бедный, а не нечаянный богач.

— Хорошо, Дим, — ответила уже Надя. — Мебель тут вся есть, как и сантехника. Мебель раритетная, с историей, но крепкая. А сантехника новая, шикарная. И джакузи даже есть. Ты прилетай скорее, вместе проверим. И ванну, и мебель, — она подпустила в голос манящей интриги. И мне тут же показалось, что в Темнолесье пора ехать вот прямо сейчас, на ночь глядя.

— Хорошо, милая. Ты умеешь намекать прозрачно, как один местный военврач — доходчиво, помогая себе руками, — чуть смутившись ответил я жене.

— Я много чего умею. Прилетай скорее, напомню, — многозначительно промурлыкала она и положила трубку. Ну как в таких условиях работать?

За столом мы обсуждали уже произошедшее и ещё только грядущее. Выходило пока вполне складно.

Серёга, поминутно кивая на Валю, рассказал про предприятия и доли, планы модернизации и масштабирования. Вплетал в разговор каких-то решительно неизвестных мне граждан с ремарками вроде «Андрусь поможет с транспортом» и «Гнат обещал проследить». В общем, сомнений в том, что Лорд основательно и крепко взялся за дело и, как говорится, «был очень плотно в материале» не возникало. Глядя на восхищённые сапфировые глаза Милы — оставалось только радоваться за них обоих. И молиться всем Богам, чтоб наши будущие покатушки никаких корректив не внесли.

Потом баба Дага рассказала давнюю историю, как в далёком 1994 году один грузоперевозчик из Могилёва поддержал одного депутата Верховного совета республики. И как потом все обязательства по этой поддержке ловко перехватили и значительно расширили Мордухаи.

— Прощения просил. Я и сама всё понимаю, тяжко ему, муторно, да и не мальчик уже. Добра пожелал, вас, Волко́в, держаться велел. Ну тут я, Дима, спорить не стану ни с тобой, ни с ним. Как Волки Воро́н сторожить взялись — я помню. С тех пор, как Витольд жив был, мне так спокойно не было. Спасибо вам, хлопчики, — казалось, ещё чуть-чуть — и зарыдает. Ну нет уж, хватит её слёз, отплакала своё.

— Так, милые дамы, хоро́ш сырость разводить. Когда будет надо — я скажу, или вон друзья мои, если я не смогу. А пока не надо! У нас на носу сплошь приятные хлопоты, так что нечего мочить дорогу слезами.

Я собрался с мыслями, а Василь в это время наполнил всем за столом бокалы и рюмки.

— Для начала поднимем тост за начало доброго пути! Я себе это так вижу: пока тут специально обученные люди организуют работу и будущую свадьбу — мы на месячишко отвалим в тёплые края. А к Новому году вернёмся и порадуемся. Есть возражения? — и, на всякий случай, не дожидаясь реплик с мест от удивленных лиц, выпил. Нанервничался сегодня. И вчера. И позавчера тоже.

— В Беларуси по осени свадьбы гуляют, Дима, — осторожно начала баба Дага, пригубив бокал с чем-то красным. Ей, Миле и Бадме Василь наливал что-то из отдельной бутылки тёмного стекла в изящной оплётке из ивовых прутьев. «Местное свекольное кьянти?» — предположил неуёмный скептик.

— Это те, кто весь год пахал как про́клятый, потом урожай собрал, продал, раздал долги и на сдачу свадьбу закатил. Традиционно, не спорю. Но мы, как говорил один, не к ночи будь помянут, деятель, пойдем другим путём. Или кто-нибудь станет со мной спорить, что белая шуба хуже белого платья? — поднял я левую бровь на притихших дам.

— Ай да хват! Будь я помоложе — не ушёл бы ты от меня, чёрт речистый! — старуха откинулась на кресле и рассмеялась весело, от души. Бадма втихаря показала мне большой палец. Мила только робко улыбалась, переводя взгляд с меня на Лорда.

— А как нам дела делать, если не отсюда? — начал было Серёга, но, судя по лицу, тут же понял, что и сам прекрасно знает, как именно.

— Так же, как и с Белой горой. Умно, современно и эффективно, как ты умеешь. Тебя учить — дураком быть, никакого желания не имею. Я и так много опрометчивых поступков совершаю регулярно, — добавил я под скорбное согласное кивание Головина. И продолжил, глядя на Милу:

— Скажи, ты на море была когда-нибудь?

— Да. На Минском. И на озёрах, — кивнула она и ответила своим неземным голосом.

— А за границей бывала? На самолёте летала хоть раз?

— Нет, никогда, — она потупилась смущённо.

— Вот и исправим оба момента. Как только все задачи выполним, все две — сразу и полетим. Тём, у тебя есть на кого дела твои скорбные перевесить на время отдыха? Ты, кстати, когда крайний раз в отпуске был?

— Перевесить — это я завсегда, это со всем нашим превеликим удовольствием. А про отпуск — веришь, нет, но ты первый и, кажется, единственный, кто мне этот вопрос задал в жизни. Я как-то на больничном больше, — посмурнел он.

— Вот и отлично. От лица… Да от своего, собственно, лица сообщаю: господа Ланевский и Головин сегодня стали обладателями симпатичных таких домишек на берегу Атлантического океана. Опускайте брови обратно — на нашем берегу, не на ихнем. И вот туда-то мы все и полетим. И до Нового года — никаких больше больниц, упырей и орденов, только солнце, море и еда. Или там было «воздух и вода»? Короче, каникулы объявляю!

Ответом была краткая тишина, которую прервал рёвом «Ура!» Артём. На втором повторе к нему уже присоединились все. И ангельский колокольчик Милы наконец-то звучал радостно и счастливо. Таким вещам цены нет, это уж как пить дать.

Посидели недолго и скоро разошлись по комнатам. Последними в зале оставались Василь с Головиным, которые, как несложно было догадаться, зная кипучую натуру и сверхсекретную личность Тёмы, нашли общих знакомых в самых разных странах, сферах и чинах, и теперь делились эмоциями и впечатлениями о некоторых событиях своих жизней. Полагаю, тот же товарищ Колоб, да и несколько ведущих мировых остросюжетных сценаристов, дорого дали бы за возможность послушать хоть немного. Под бутылочку «Зубровки» истории за столом набирали обороты с космической скоростью. По крайней мере, я уходил на фразе: «вот оказались мы на маленьком кусочке земли, а вокруг лезут крокодилы».

Сон навалился, будто только и ждал, когда в комнате с видом на «Площадь Звёзд» погаснет свет и моя голова коснётся подушки. Казалось, что не на постель лёг, а на воду, что разошлась под спиной и сомкнулась над лицом, оградив от звуков, света и всех прочих ощущений. Но не было ни холода, ни сырости, ни страха, и дышать я не прекращал, поэтому лишь замер и прислушался к полной тишине внутри и снаружи.

Неожиданно перед глазами стало светлеть и уже скоро стало возможно различать очертания предметов. Ими оказался холм с дубом на вершине, словно выходящий из стоявшего позади смешанного леса, и красновато-серый камень возле него. Послышалось журчание ручья.

— Ну здравствуй, родич! — прозвучало от камня. Когда ещё чуть просветлело, я увидел возле глыбы мужчину, одетого по старинной местной моде. На ум полезли всякие жупаны, кунтуши и прочие епанчи, о которых я читал в учебниках истории и после, в самых разных книгах, попадавшихся мне на пути. На поясе у него висела сабля в ножнах. Прислоненный к камню, стоял невысокий красный щит с волком и тремя полосками.

— Приветствую!, — поднял я руку. Странно — на «мои» Небеса поднимался только дух, а здесь я был, кажется, во плоти. Проверять, правда, очень не хотелось. И над тем, что сказать шляхтичу, тоже пришлось подумать: здравия ему явно желать было без толку, а мира по дороге — пока рановато.

— Ты прости, что дочку твою потревожил. Много грызни между Волками было в веках, решил с младшей начать знакомство. Были годы, когда с колыбели в детях ненависть воспитывали к чужим гербам и фамилиям. Твоя не такая. Чистая душа, — он мял в руках шапку с каким-то пером, и, кажется, испытывал неловкость. Никогда до сих пор не видел стеснявшегося привидения.

— Учим помаленьку, — сказал я только для того, чтобы заполнить повисшую паузу. Меня словно течением подносило всё ближе, и вот мы уже стояли у камня рядом. На расстоянии вытянутой руки. И сабли в ней. Только у меня сабли не было.

— Пока Волки промеж себя сварились — многие на том руки погрели. Землями приросли, народом, златом. Испокон веков так повелось: кто-то воюет, кто-то жирует.

— Ничего и не поменялось, — кивнул я.

— Не скажи. Многое поменялось, очень многое. Ты в своем роду последний. Видно, за то и решили тебя силой испытать. Кто ж знал, что совладаешь ты с ней? А в нашем — Сергей последний. Пока. Сплелись ваши судьбы на диво, нарочно такого не придумать. А теперь ещё и Ворона с вами. И тоже в роду последняя.

— Откуда ты?.. — спросил я у задумавшегося шляхтича. Ветер за спиной шумел листьями на дубе.

— Григорием зови. Вотчина наша под Городнёй была. Сюда, в эти края после уж перебрались.

— Душа у меня не на месте, Григорий, — сказал я сперва, и только потом понял, как по-идиотски это звучало. И в то же время было предельно честно и очевидно. — Змицер, твой родович, просил памятку о невесте его в озеро кинуть. А я не сделал, что обещал. Боюсь, беды бы на молодых не навести.

— Беды не будет, не тревожься. Всё ладно ты сделал. И душу молодой Вороны обратно вернул, и дрязги их с Мордухаями рассудил по чести. Вдруг и мою просьбу выполнишь? — он опёрся на рукоять сабли и посмотрел на меня выжидающе. Хищный нос, острый, хоть и кривой, ломаный не раз, и глаза серые, стальные, один в один как у Серёги. И Змицера.

— Чем смогу — помогу, Григорий, — вернул я ему взгляд. Он смотрел мне в глаза не мигая не меньше минуты. А потом улыбнулся, как сытый волк-сосед возле «бурого балагана» на озере, скрытом петлями и изгибами Уяндины-реки.

— Го! Этот и вправду сможет! Нашёлся в роду шляхтич, что ни живых, ни мёртвых не боится и свой карман чужими душами не закрывает. Добрая кровь в тебе. Предкам твоим — почтение, — он поднял серые глаза к такому же свинцовому небу. И мне показалось, что оно ответило дальним раскатом грома. Или не показалось. Потому что он чуть поклонился на звук, отведя в сторону шапку с длинным пером.

— В стародавние даже для меня времена обычай был. Откуда пошёл — не скажу, не знаю. Когда чуяли Волки беду — приходили к дубу, что на их землях всегда рос. Да передавали там силу и память. Как делалось то — тоже не знаю. И как забрать переданное — не ведаю. Но все Волки — и Ланевские, и Леоновичи, и Карачаевские, и Муромцевы — про то знали. Наш дуб — вот он, — и он повёл рукой вправо, словно представляя меня дереву. И пропади я пропадом, если дуб не махнул мне веткой размером, кажется, с моего Раджу. И в кроне кто-то задорно каркнул.

— Поутру станешь лицом на восход солнца, отмеришь от дерева дюжину аршин. Там наша памятка будет. Перстень мой найди да Сергею передай. Бог даст — в помощь ему будет. Пойдёт сила и слава Ланевских и дальше по Земле, под ласковым солнышком, — он запрокинул голову, а я увидел в глазах его такую смертную, звериную тоску, что враз поверил: этот солнышка не видал давно.

— Не будет ли обидой роду, если взамен схороню я на том месте останки Змицера, что с дальней стороны привёз? — меня подхватила манера речи собеседника. Но так даже лучше, складнее как-то выходило.

— Лишь честь будет. А ручеёк, что тут бежит, с Милой Вороной свяжет их. Покой будет им наконец-то, — кивнул Григорий.

— Что ещё могу сделать для тебя, родич? — внутренний фаталист корил меня за излишний альтруизм и велел скорее просыпаться, чтобы не опоздать на завтрак, но мне снова было совершенно не до его вечного голода.

— Отпусти меня, Волк. Тяжко мне. Устал я, — голос шляхтича стал ниже и глуше. Дуб за его спиной словно замер.

— Я благодарю тебя за науку и совет, Григорий Волк. Я сделаю то, что обещал тебе и твоему роду. Окончена твоя служба. Мир по дороге! — я поклонился ему до земли. А когда поднялся — рядом с камнем лежало только длинное чёрное перо. А далеко в лесу за дубом раздался торжествующий волчий вой в несколько глоток.

Кто-то щёлкал крышкой Зиппо, сидя прямо на моей кровати. Что там за нахал⁈ Нет, я, может, во сне и выгляжу умильно, как многие: ладошка под щёчкой, слюни на подушке, волосы во все стороны. Но нельзя же так⁈ Поднявшись с хриплым рыком разбуженного не вовремя, понял — бить некого. Звонил телефон. Мой.

— Слушаю, — прорычал я спросонок в трубку, найденную наощупь, не раскрывая глаз.

— Дима, привет! — раздался голос Второва, крайне неожиданно сработавший в сонном мозгу. Как будто кто-то ковшик холодной воды на голову вылил, а потом им же, контрольно, ещё и по лбу приложил.

— Здравствуйте, Михаил Иванович! — я сполз с кровати и прислонился к окну, за которым был явно не день.

— Разбудил, что ли? Тьфу ты, тут обед уже скоро, я и забыл — где ты! Прости Бога ради, совсем заработался, — где-то на фоне раздалось какое-то мяукающее чириканье неизвестного мне, но явно сильно не среднеазиатского языка. Где-то значительно дальше в Азии так говорят.

— Ничего страшного, я и сам вставать собирался, — кажется, фальшь в моём голосе уловил бы и глухой. Хотя я снова ни слова не соврал — и вправду собирался. Просто абсолютно точно не сейчас.

— Я тут новости смотрел, Дим, — поведал мне кардинал откуда-то с другого угла глобуса, сделав вид, что на моё «ничего страшного» не обратил внимания.

— Велено передать, что по Гомельщине можно начинать, — ну всё, вот и поспали. С такими собеседниками никакого чая-кофе не нужно — мозги и «на холодную» запускаются отлично, только искры во все стороны.

— Не хочешь узнать, что именно? — я прямо видел его обсидиановый прищур.

— Как сочтёте нужным, — ровно ответил я, махнув рукой, будто отгоняя внутреннего скептика, что опять требовал крепко прислониться к чужим деньгам. Ну как можно быть таким жадным?

— Я тебе пару файликов сейчас скину, там кое-где галочки будут. Ты банкиру своему покажи. Он, как ты говорил, точно придумает что-то логичнее и рациональнее, чем ты, — вулканическое стекло растаяло мягкой морской пеной, он явно улыбался. — Но больше никому, договорились?

— Конечно, Михаил Иванович! — ответил я, и вот тут точно не могло быть сомнений в моей искренности.

— Какие планы? — спросил он явно на прощание.

— Финишная прямая: две точки на маршруте — и к семье скорее.

— Соберётесь — пусть Артём Фёдору позвонит. Я лётчикам добро дал, доставят вас в тепло.

— Спасибо большое, Михаил Иванович! — от души выдохнул я.

— Пустяки. Лото, главное, не забудь! — напомнил он и отключился. Как, ну как он может столько всего в голове держать? Я и забыл сто раз про то лото. Наверное, поэтому он — серый кардинал, а я нечаянно мимо проходил.

К моему удивлению, в зале за столом уже сидел Головин, наворачивая из чугунной сковородки размером с канализационный люк великанскую яичницу на сале, с лучком и помидорками. Дух стоял такой, что внутренний фаталист едва наружу не вылез — биться с Артёмом за еду. Тот рубал так, что только уши ходуном ходили — и где успел настолько проголодаться? Я заметил на широкой шее за ухом полосу царапины, уходящей под футболку. А вчера её не было.

Тут со стороны кухни вышла Бадма Норсоновна, очень личный помощник… теперь уже и не поймешь, чей. Потому что на ней была куртка Головина с закатанными рукавами, внатяг сидевшая на четвёртом номере и свободно висевшая в остальных местах. На шее над воротником красовалась половина сочного синяка. Вторая явно скрывалась ниже. И глаза были крайне довольные, хотя и явно не выспавшиеся.

— Тут пахнет похотью, — поведя носом и сделав вид, что принюхиваюсь, сказал я.

— Мы мылись! — тут же вскинулся Тёма, выдав двоих с потрохами. Бадма лишь посмотрела на меня с оригинальным сочетанием легкой тревожности от столкновения со сверхъестественным обонянием и некоторым недовольством от не самого тактичного замечания.

— Чай будете, Дмитрий Михайлович? — а вот безэмоциональный тон степных каменных изваяний удавался ей по-прежнему.

— Давай уже на «ты» тогда, Бадма Норсоновна. Чувствую — уже можно, — вздохнул я, садясь рядом с Головиным. — И чай я буду.

— Я говорил тебе, Бадька, что он колдун? Редкий притом! — махнул на меня Тёма приличным ломтём ржаного, которым помогал себе управляться с глазуньей. Подумал, вздохнул и подвинул ко мне локтем вилку, кивнув, мол, налетай. Я капризничать тоже не стал.

— Под утро как завыли волки в голове, я думал — глюки. Но Бадька тоже говорит, слышала, — проговорил он как-то ловко проталкивая слова на противоходе мимо еды.

— А чего ты её Бадькой зовёшь? — запоздало удивился я.

— Ну а чего? У кого — Надька, у кого — Бадька. Нормальное имя, и она не возражает. Ты же не возражаешь? — повернулся он к цветку преррий, глядевшему на завтракавших мужиков с вечным женским умилением и нежностью, довольно неожиданными на её смуглом лице терракотовой статуи.

— Не возражаю, Тём. Ешь, не разговаривай с набитым ртом, — кивнула она, и, я клянусь, голос был ласковый.

— А попроще обмундирования не нашлось, что ли? — кивнул я на куртку с памятным грифоном, который теперь не висел, а самодовольно лежал.

— Там это, — и случилось чудо, какие в жизни бывают лишь раз — стальной Головин покраснел! — В негодность одежда пришла, короче.

— Совсем? — удивился я.

— Ага. Горсть пуговиц и какие-то нитки тонкие, как будто со стропы или паракорда рваного. Из чего ни попадя одежду шьют, жулики, — по-прежнему чуть смущённо пояснил он. — Мы думали у Милки чего-нибудь попросить. Но там, во-первых, бабку будить не хотелось, а во-вторых — калибр не тот совсем.

И он посмотрел на свой китель и грифона на нём так, как, я уверен, никогда прежде.

— А доставка тут пока не работает, мы звонили. Круглосуточных вообще нет, а откроются только в девять, — подтвердила Бадма. Или уже Бадька. А полное имя тогда какое — Бадежда? Так, рано я думать начал, надо чаю сперва, сладкого и покрепче.

Я глянул на часы — половина седьмого утра. Ладно, будем надеяться, что поговорка «кто рано встаёт — тому Бог даёт» в такую рань тоже работает. Тут послышались шаги на лестнице и в зал зашёл лохматый и зевающий Лорд, с закрытыми глазами озадачив всех вопросом:

— А ещё кому-нибудь волки сегодня выли?

— Да, — прозвучал в ответ трёхголосый хор. Ланевский замер, будто на стену налетел. Врагу не пожелаешь так резко просыпаться, конечно.

Он как-то неловко боком прошёл к столу и уселся рядом со мной, избегая, кажется, встречаться глазами с любым из нас. А когда Бадма подошла и наклонилась налить ему чаю, подвинув, кстати, молочник, едва не подскочил. Над столом осязаемо сгустились тучи и повисла тягостная недосказанность. Только внутренний скептик вполголоса что-то язвительно вещал фаталисту про восточную иезуитскую хитрость. Которой, кстати, не могло быть в природе ни технически, ни географически — орден придумали в Риме, а он точно находился не на Востоке.

— Так и будем сидеть, как будто незнакомые? — поинтересовался Головин, звучно отхлебнув чаю.

— А как же теперь… — начал было Лорд неуверенным голосом.

— Как большие мальчики и девочки, Серёг. Ты переживал, как быть с Бадькой? Больше не переживай, нормально с ней всё. Очень даже, — глаза приключенца снова замерли на грифоне и приобрели романтический блеск.

— Она же раньше… Ну… — Ланевский явно тоже старался срочно отрастить новые нервные цепочки, но те катастрофически запаздывали.

— Есть анекдот такой старый, Серёг. Дружат дядя с тётей. Месяц дружат, полгода, год. Она ему между делом так и говорит: «Как насчёт ЗАГС посетить, пока погода благоволит?». Он подумал и отвечает: «Я бы с радостью, но ты, прости за нескромность, не девушка». Она в ответ: «Скажи мне, я выгляжу хорошо?». Он врать не стал, «выше всяких похвал», говорит. «Готовлю вкусно?». «Не то слово, ум отъешь!». «А в интимном смысле?». Он смутился, но подтвердил, что и там вопросов — ни одного. «Так ты что думаешь, я всему этому на онлайн-курсах научилась⁈».

Бадма хмыкнула, обошла Головина и вполне по-хозяйски обняла его из-за спины, положив подбородок на широкое плечо. Без подтекстов, злорадства или превосходства — просто констатируя свершившийся факт. И демонстрируя наглядно преимущества лабильной психики.

— Ну да. Правильно. Куда мне две-то? — Лорд, кажется, пробовал договориться сам с собой. Но думать явно уже начал, притом вполне прагматично.

Я вспомнил про утренний разговор, достал телефон, нашёл сообщение Второва и толкнул трубку по столу Серёге.

— Это чего? — спросил он, вглядываясь в экран. И медленно поднимая брови.

— Это значит, что рефлексировать нам некогда — у нас дел за гланды. И выезжать надо скорее. Волки там уже час как воют, охрипли уж, поди. Грех так над роднёй издеваться, — окончательно перевёл стрелки я.

Глава 16

Ручей у холма. Наших прибыло

Раджа летел по двухполосному шоссе, которое совсем недавно было четырехполосным. Вокруг проносились перелески, поля и населённые пункты, названия которых ни о чем не говорили ни мне, ни Тёме, ни Серёге, ни даже Миле — она в этих краях не бывала никогда, хоть и прожила всю жизнь рядом. Полей было много, и все ухоженные — не то, что в Подмосковье, где за каждым кустом или коттеджный посёлок, или поле, заросшее такими чапыжами, что и на поле-то не похоже. Мы трепались по пути обо всём, поэтому выяснили, что даже всезнающий Головин ничего про здешние Романовичи, Горбовичи и Амхиничи не слышал. Зато, увидев указатель «Чаусы — 12 км», вспомнил, как однажды в госпитале попалась ему книжка про военврача, который куда-то в прошлое провалился. Врач тот, со слов Артёма, был какой-то заурядный, хотя вроде бы мужик хоть куда, а в целом книжка очень понравилась и запомнилась. Он даже про автора в сети поискал, чего бы ещё интересного почитать у него. Нашел целую серию про «попаданца» в Отечественную войну 1812 года — та тоже классная была, и про оружие там было интересно написано. Тогда он, как сам сказал, полтора месяца на больничных харчах отъедался, времени было — вагон, от души почитать удалось. Вот автор тот, Анатолий Фёдорович Дроздов, оказался родом из тех самых Чаус, до которых было рукой подать. Но мы до них всё равно не доехали.

Утром, доев общий завтрак и поприветствовав проснувшихся рано бабушку и внучку, разделились: Бадму с Дагмарой под присмотром Славы и его ребят направили по магазинам и ещё каким-то делам, а сами прыгнули в Раджу, едва только начало светать. Поэтому на место прибыли, когда солнце ещё не оторвало от горизонта нижний край. Навигатор упорно отказывался проводить нас поближе к лесу, убеждая то свернуть в ручей, то в чисто поле, то бросить машину и идти дальше пешком. Но мы лёгких путей не искали, а тяжелых не боялись, да и техника позволяла. Поэтому нашли какую-то стрёмного вида колею, видимо, от сельхозтехники, и прямо по ней выехали к холму, который будто бы выглядывал из леса. Или выходил, но остановился на самом краю.

Пока народ разминал спины, я осмотрелся. Именно это место мы и искали. Ручеёк журчал ровно так, как и положено, и дуб высматривал нас, казалось, от самой дороги, словно заждался. А на приметном камне возле него сидел тот самый ворон. Ну, или другой — по ним непонятно.

Мы забрались на холм, причём Милу Лорд занес на руках, привычно подхватив ношу, казавшуюся воздушно-невесомой, будто облачко, в своём нежно-голубом пуховичке. Она так радовалась любой обновке, что становилось даже немного неловко. Но, видимо, понять истинную ценность вещей дано только тем, кто был их лишён. А те, кто не ценил того, что имел, воспринимая как должное и обычное, начинали задумываться лишь глядя на искренний восторг, что излучала взрослая девушка по поводу новой одежды, обуви, телефона, простых украшений и косметики. Хотя, пожалуй, задумываться начали бы далеко не все.

На камень приземлился ещё один ворон, а за ним и третий. Из леса раздалось многоголосое карканье наперебой, а вслед за ним — и волчий вой, заставивший Люду испуганно вскрикнуть и прижаться к Ланевскому ещё крепче, а Головина — достать пистолет так быстро, что я и моргнуть не успел. Не обращая внимания на весь этот концерт с балетом, я подошёл к старому дереву и прижал к стволу ладони и лоб. Почему-то показалось, что здороваться с дубом нужно было именно так. И стало как-то легче. Будто даже удалось различить голоса волков, до этого звучавшие единым оперным фоном, а теперь распавшиеся на пять разных партий. И понять, что серые вокалисты не так далеко, как хотелось бы, и продолжают приближаться. А вот вороний грай разобрать не мог — слишком много черных птиц слетелось за пару минут.

Развернувшись к солнцу, прислонился к дубу спиной, испытав что-то похожее на то, когда маленьким привалишься к отцу или деду — покой, тепло, силу и заботу. Глянул на часы, пытаясь вспомнить, как там правильно надо ориентироваться по стрелкам и солнцу, чтобы найти юг. Но решил, что светило вряд ли конкретно сегодня решило из вредности подняться на небо с какой-то неожиданной стороны. Края далеких деревьев и крыши домов почти касались его, так что если не придираться к градусам и прочим секундам долготы и минутам широты, в которых я всё равно решительно ничего не понимал — восток был прямо передо мной. А дюжина аршин — всего двенадцать шагов, или даже меньше с моим ростом. Не сводя глаз с намеченной линии, прошёл неторопливо всё расстояние. И только остановившись увидел, как Головин, казалось, не отрывая ног от земли, перетёк вперёд, как фигурист по льду, и оказался между Ланевским с Милой на руках, и лесом, что шумел позади меня. И навёл ствол на ближайшего волка.

— Тёма, нет! — резко сказал я. Но шевелиться не стал. Не потому, что волков испугался, а потому что прямо подмётками ботинок чуял, что набрёл на нужное место.

— А вы хрена ли рычите? Своих не узнали? Сажай всех на хвосты, и пусть тишину мне устроят! — пальцем я ткнул в самого здорового, что стоял впереди всех, прижав уши к затылку и оскалившись. Пока я говорил, уши поднялись и зашевелились, а складки и морщины на морде разгладились, губы опустились, скрыв клыки.

— Другое дело! И всем своим объясни! Тём, у тебя совершенно случайно металлоискателя нет ли? — повернулся я к Головину, утратив к серой родне всякий интерес.

Тот стоял, словно бронзовая статуя чемпиона по стендовой стрельбе, и на вопрос не отреагировал никак.

— Серёг, поставь Милу на землю и пни его, что ли, чего он озяб-то? Нам до Полоцка ещё ехать сегодня, — обратился я к Лорду. Тот осторожно опустил невесту, но пинать Головина не стал — тот сам отмер:

— Ты так в них уверен, Дима? Это дикие звери, вообще-то, — сомнительно спросил он меня.

— На себя посмотри, — буркнул я в ответ. — Есть чем прозвонить земельку, или прям так рыть начинать?

Артём медленно опустил руки с пистолетом, но убирать его не стал. Подошел ко мне, но тоже хитро, не поворачиваясь к стае спиной, и протянул левой рукой лопатку чёрно-желтого металлоискателя, какими обычно в присутственных местах охрана водит вдоль туловищ посетителей.

— До метра вниз опознает драгметалл. Но на «чернину» надо перенастраивать. Чего искать будешь, Куклачёв? — хмуро спросил он, продолжая внимательно смотреть на лесную группу сопровождения.

— Сам ты Куклачёв! — обиделся я. — Он же кошек дрессирует. Дедушка Дуров тогда уж.

— Дедушка дурень, ага. Хорош трепаться, делом займись. Вон кнопка там зеленая сбоку. Цвета различаешь, циркач? — судя по интонации, ему было как-то некомфортно тут, на холме. Среди друзей, пяти волков и вороньего грая. Я же по их поводу отчего-то вовсе не переживал. Тем более, что звери уселись вокруг дуба и просто наблюдали за нами, вывалив алые языки между белых клыков. Довольно порядочных, кстати.

Детектор зазвонил почти сразу. Стоило мне провести широкой дугой над намеченным участком полтора на полтора шага, как у одного из углов, ближнего к красно-серой глыбе, раздались сигналы. Звонкие такие, уверенные. Один из волков взволнованно тявкнул, но крупный, сидевший в середине, негромко зарычал, и он притих. Молодой, видимо, нетерпеливый. Как я практически.

Вгрызшись в каменистую почву холма, я думал только о том, что, если Григорий не подвёл, то в дубраве под Полоцком меня ждет памятка и от моих предков. Вспоминая полеты над Полотой и Двиной, и тот громадный дуб, что был в каждом из видений — вполне вероятно, вполне. Рыл я, вроде бы, аккуратно, но когда штык лопатки лязгнул по чему-то железному — почти совсем остановился. Бережно, очень осторожно обкопав, подвёл снизу ладони и вытянул на поверхность сундучок размером с пятилитровую пластиковую бутылку незамерзайки — я как раз на заправке утром такую приобрёл. В России давно перешли на урезанные форматы в три и даже два с половиной литра, а в братской Беларуси традиции чтили: пять — значит, пять. Только весил сундучишко не в пример тяжелее баклажки с синей жижей.

Вороны подняли хай до небес, если можно так выразиться — стая начала хоровод над нашими головами, двигаясь странной и страшной каркающей чёрной воронкой, как в кино у Бекмамбетова. Радовало лишь то, что «бомбить» пока не начинали. Вот уж чего точно не хотелось бы. Помню, когда ещё один жил — думал вОрона себе завести в качестве домашнего животного. Да, с детства оригинальностью отличался. Так вот, поглядев в сети ролики с видами городских квартир, где держали умных чёрных птиц, передумал. И заводить, и считать их умными. Толковые — да, но гадить там, где живёшь? Да ещё масштабно так.

— Мила, скажи своим, чтоб солнце не загораживали. И вообще надоели орать! — крикнул я Люде.

— А как? — растерянно пискнула она в ответ, выглядывая из-за спины Лорда, который на пару с Головиным гипнотизировал волчью стаю.

— Не знаю, это твоя родня, а не моя. Мои меня послушались, — кивнул я на пятерых серых, замерших возле дуба.

Она зашевелила губами, но звука никакого не последовало. То ли слова подбирала, то ли тренировалась — не понятно. А чёрная малая авиация тем временем разошлась не на шутку — кто-то, видимо, кого-то зацепил в стае, и из хоровода полетели перья. Карканье слилось в один сплошной непрекращающийся звук не то воя, не то скрипа и скрежета, но звучало это всё просто отвратительно.

— Пр-р-рэ-э-эч*! — это было неожиданно, но поразительно эффективно. Причём, сработало не только по воронам.

Хрустальный колокольчик внезапно врезал по стае звуком наподобие циркулярной пилы приличного диаметра. Результат был схожим. Лорда пригнуло и он аж вперёд на шаг отступил, услышав за спиной такое. Я выронил сундучок, причём прямо на ногу, забыв внезапно все соответствующие моменту выражения — просто замер с открытым ртом. Молодой волк затявкал нервно, а остальные просто уставились на Милу с выражением непередаваемого удивления, смотревшегося на мордах очень необычно. Стальной Головин оказался крепче всех — он просто повернул голову к девушке. Рта не открывал, и это явно было очень правильным решением.

Стаю сдуло в лес. Будто какой-то великан скомкал смерч или торнадо и пнул его здоровенным сапожищем. Звук окончательно не стих, но тональность и громкость значительно снизились. Казалось, птицы расселись по веткам на деревьях и теперь обменивались мнениями по поводу произошедшего, вроде: «нет, вы видели?», «что это было?» и «ну надо же!». Но вполголоса, осторожно.

— Ты, Серёга, думай сам, конечно, но я б с ней спорить поостерёгся, — задумчиво выдал Головин.

В сундуке, который раскололся на две половины о продукт американо-еврейской обувной промышленности, нашлось немного золотых и серебряных монет разных эпох, стран и номиналов, три скрученных в трубку пергамента в медных, кажется, тубусах, и серебряная коробочка вроде табакерки или чего-то подобного. А ещё два пистолета, возраст которых не смог назвать даже Артём, ограничившись уважительным: «старинная вещь!». Пока все разглядывали клад, напоминавший тайник спецагента — документы, оружие и деньги — я достал из рюкзака свёрток. В красном бархате, который откуда-то раздобыл Лорд, лежали кости Змицера.

Уложив их в яму, засыпал землёй, пристроив сверху аккуратно прямоугольник дёрна, снятый и отложенный в сторону заранее. Выпрямился и посмотрел на солнце.

— Ну вот ты и дома, Змитрок! Родная земля лучше подводных глубин на чужбине. Закончено твоё долгое последнее путешествие. Пусть Боги помогут тебе найти Милу и обрести покой на ваших Небесах. Мир вам по дороге! — проговорил я, искренне желая двум душам доброй дороги. В это самое время Ланевский раскрыл табакерку, достал оттуда перстень и надел на палец правой руки.

Вороны и волки жахнули одновременно, хором. Вой и грай, но не заполошные или напуганные, угрожающие или скандальные, а непередаваемо торжественные, наполнили всё пространство вокруг нас. Зашумело старое войско леса с князем-дубом, стоявшим перед ним. Мне послышался далёкий отзвук грома с левой стороны. Я повернулся лицом на Север и поклонился, как недавно предок Лорда из моего сна.

Вдруг показалось, что в ответ на раскаты с неба вздрогнул весь холм. Я попробовал нашарить в памяти хоть что-то о землетрясениях в Белоруссии, но не смог. Но больше толчков, или что это такое случилось, не было. Зато примерно в метре от красновато-серой глыбы чуть просела почва, и раздался звук текущей воды. Подойдя ближе, мы увидели, что из-под камня начал бить небольшой, но довольно шустрый родничок, наполняя появившееся углубление. Вода быстро набралась по самый край и начала переливаться. Через минуту осела муть от земли и песка, и стало видно, что на дне этой природной раковины лежал камень. По центру которого оказались высечены три полосы разной длины. Ровно такие, как на гербе Ланевских-Волков. А под ними — что-то очень напоминавшее перстень, такой же, какой держал в клюве ворон на гербе Корвинов.

Я присел на корточки и набрал водицы в ладони, сложенные ковшиком, одна на другую. Попробовал и замер от смеси восторга и удивления. Вкусом она точь-в-точь напоминала ту, что была в «правом» ручье, возле «бурого балагана» под скалой с можжевельничком. И тоже будто насыщала и бодрила с двух-трёх глотков. Только у этой были какие-то особенные привкус и тонкий аромат. Будто бы свежескошенного сена. Или травы зубровки, они чем-то похожи, но её запах какой-то чуть более островатый, если можно так сказать.

Мила подошла к Серёге и взяла его за руку. Они смотрели на поднимающееся выше Солнце вместе. И я почему-то был полностью уверен, что это продлится долго. И что их дети, и дети их детей будут запоминать, учиться и стараться найти для себя в жизни такую же пару — человека, с которым смогут как можно дольше смотреть в одну сторону.

Они обернулись. В глазах обоих привычные цвета радужек — серо-стальной и сапфирово-синий — медленно занимали место уходящего золотого солнечного сияния. Или яркого огня.

— Ещё двое, — тоскливо протянул Головин. — Колдуны размножились.

А я подошёл к Серёге и протянул руку. Он посмотрел на мою ладонь, словно медленно приходя в себя, моргнул дважды, окончательно возвращая глазам привычный цвет, и крепко пожал. Но не ладонь, а предплечье. Так, как приветствовали друг друга и скрепляли договорённости наши далёкие предки.

— Как будто архив какой-то в голове распаковали, — сообщил он мне. А я вспомнил, как сама собой «узналась» история жизни банкира Толика — ощущения тогда были точно такие же. Интересно, чем одарили Ланевского? Хотя, захочет — сам расскажет. Нам же надо было отправляться к следующей точке.

— Давай, распускай гвардию по логовам — и поехали, по дороге поговорим! — качнул я головой направо.

Он непонимающе обернулся вслед за моим взглядом, увидев волков, которые начинали переминаться с лапы на лапу, но в лес не уходили. Словно команды ждали.

— Бегите, братья, — выдохнул он. И стая, поднявшись, потрусила в лес. Последним шёл вожак, шагом. Перед тем, как скрыться за дубом, он обернулся через плечо и отрывисто коротко рявкнул, будто прощаясь.

— Твою-то мать, такое и не расскажешь никому — враз в дурку определят, — подвёл итог Головин.

Раджа летел птицей, будто пряча под капот новые и новые километры белорусских дорог. Очень неплохих, кстати, даже по сравнению с испанскими. Мы задержались только на заправке на Могилёвской объездной, между какими-то Любужем и Константиновкой. Залились «под пробку» и загрузили в кузов свёрнутую надувную лодку, которую доставил по Тёминому звонку тот парень со сломанным носом и глазами, будто грифелем нарисованными. До Полоцка домчали меньше, чем за три часа. Перекусили в кафе «Дамиан», так запомнившемуся мне по первому визиту в этот чудный, чистый и тихий город, поднялись на холм к Софийскому собору и Рогволдову камню. Красавица-София и в стылом осеннем воздухе под холодным небом смотрелась летящим лебедем — очень красиво. Потом добирались до места, куда меня будто сердце звало, напрочь отказываясь верить в то, что поперёк стародавнего шляха балбесы-потомки понатыкали каких-то жилых кварталов, промзон и частного сектора, которые приходилось объезжать. И не раз, потому что сориентироваться в застройке незнакомого города, не имея ни малейшего представления о том, где же находится цель, оказалось крайне сложно. Я смотрел на экран навигатора, пытаясь понять, куда же меня тащит.

— По азимуту давай, — с умным видом заявил Головин.

— А я не умею, — прозвучало неловко и смущённо, не то, что недавние команды серым охотникам под дубом.

— А-а-а, дал же Бог друзей, всему учить надо, — с наигранным раздражением протянул он. — Возьми две точки, где уже был, да проведи прямую через них. По идее должен будешь в цель попасть. Гуманитарий.

Последнее слово прозвучало с оскорбительным сочувствием, но я не стал отвлекаться. Попробовал. Результат не очень обрадовал, но нужно было проверить. И мы поехали дальше.

Остановив Раджу на небольшой парковочке, вышел и потянул носом воздух. Долго. Несколько раз. И словно какая-то невидимая, но большая и очень сильная рука повернула мне голову в нужную сторону. И, не знаю уж чем, но совершенно точно почуялось, что до цели осталось совсем немного.

Команда вылезла из машины и принялась оглядываться, причём ожидаемый скепсис сквозил в глазах у каждого, Головин был не одинок.

— Айда за мной, — сказал я, захлопнув крышку багажника, откуда вытащил лодку, вёсла и насос-лягушку. Судно, напомнившее о «Плотве», оставленной у Самвела, прижал к себе, а остальное вручил Серёге.

— Ты прямо вот уверен? — очень настойчиво осведомился он.

— Абсолютно, — кивнул я.

— Ну а чего ты хотел, Серёг, это же Волков. Всё как положено, и инвентарь, и место. Ясно же как днём — где ещё на лодке кататься, как не тут? — если бы у прободной язвы был голос, то он был бы именно таким, каким сейчас говорил Артём, и не думая униматься:

— А где, я извиняюсь, факельщики? Барабанщицы где? Баянист? Люди в белых капюшонах? Где, мать их, обезьянки в красных колпачках, верхом на собаках⁈

Я ничего не стал ему отвечать. Просто глубоко вздохнул и пошёл вместе со сложенной пока лодкой прямо в ворота. С надписью: «кладбище 'Черёмушки».

* Прэч — прочь, вон (бел.)

Глава 17

Вечная память. Старик еще мощнее

Под недоверчивыми взглядами Ланевского и Милы, под беспрестанный бубнёж Головина мы прошли насквозь всё старое, но не очень большое кладбище. Народу не было ни души, и, казалось, уже очень давно. Всё выглядело по-осеннему грустно и запущенно. Ухоженных могил попалось штуки три от силы — на остальных, видимо, последний раз убирались несколько лет назад. Со стороны Полоты-реки, в которую территория погоста почти упиралась, на мою удачу не было ни заборов, ни обрывов, ни оврагов — обычный бережок неширокой речушки. А по северным меркам — и вовсе незначительного ручейка. Я положил на берег и расправил свёрнутую лодку, что оказалась побольше «Плотвы». Пожалуй, так и за одну ходку вчетвером переберёмся.

Реку в этом месте могла бы перебросить камнем даже Мила — если глаза мне не врали, тут было от силы метров десять до противоположной стороны. «Лягушку» качали все по очереди, даже молодая Ворона вызвалась попыхтеть насосом — ей вообще всё было в новинку и интересно. Только весу не хватало нормально выжимать воздух одной ногой, и она начала со смехом прыгать на помпе обеими, как маленькая. Тёма с Серёгой смотрели на неё с искренним, хоть и не свойственным для них умилением. Она была настоящим солнышком — весёлая, яркая, невообразимо тёплая и домашняя. От одной тени мысли о том, что мы с Лордом могли тогда чуть дольше просидеть на фудкорте или в музее Ядвиги Брониславовны меня начало чуть потряхивать. Не сводя глаз с живой и здоровой Люды, я совершенно не смотрел по сторонам. Поэтому дребезжащий голос, раздавшийся за спиной, едва не сделал меня заикой.

— Давненько не зарыскивали волки в эти края. Никак забыли чего, хлопчики? — в словах и тоне, вроде бы, не было угрозы, но лопатка будто сама выпорхнула из-за ремня мне в правую руку, а ноги на шаг перенесли в сторону ещё не успевшее полностью повернуться на звук тело.

Пригнувшись, и, кажется, прижав уши, я внимательно смотрел на странного собеседника. Отметив краем глаза, что Ланевский заслонил Милу, а в руках у него оказалось весло. Правда, лёгкое, дюралевое, которым не убить, а только помучать, и то с трудом, но важен был сам факт. И выглядел он монументально — отставной банкир с веслом. Головин смотрел с равным недоумением на нас обоих и на крайне оригинального дедка.

На том была серая дымчатая шапка-ушанка из искусственного меха с крупной проплешиной на месте бывшей кокарды. Одно ухо, левое, торчало вверх, второе висело вниз. Верёвочку, которой оно заканчивалось, дед держал во рту, пожёвывая время от времени. Пальто из тех, которые раньше называли «на рыбьем меху» было вытерто до блеска не только на локтях, рукавах и лацканах. Под ним пузырились на коленях полосатые брюки утраченной расцветки, давно и прочно забывшие об утюге. Да и стирке, пожалуй. На правой ноге был стоптанный кавалерийский валенок, забывший о том, что он когда-то был белым, ещё раньше, чем штаны — о глажке. На левой — сапог-дутик с пухлым синтетическим голенищем. Чёрный. Куцая редкая бородёнка на изрытом оспинами лице. И тяжёлая вонь, доносившаяся с надувавшим с его стороны ветром. И взгляд, охарактеризовать которые не смогли однозначно ни скептик, ни фаталист. Ну, точнее, эпитет они выдохнули в один голос один и тот же, вполне определенный и ёмкий. Но значения его могли быть очень разными.

Фигура могла казаться какой угодно: жалкой, странной, несуразной. Но что-то в ней не давало мне покоя.

— Уходим уже, дедушка. Вот только лодку надуем, — голос Головина, мирный и спокойный, в пейзаж вокруг для меня не вписывался никак.

— А чего ж так скоро, внучки́? А угостить дедушку? Дедушка тут давно все конфетки подъел, редко теперь сюда родственнички заходят. Живые, — последнее слово было произнесено таким тоном, что клянусь Богом, на месте Артёма я бы уже выстрелил. И стрелял бы до тех пор, пока не кончились патроны. Потом перезарядил бы — и продолжил.

— Ребят, а чего, угостить дедушку и вправду нечем? — Артём обернулся на нас. И я понял, что нам всем хана. Потому что вместо привычного прищура на меня смотрели с искренним интересом совершенно круглые глаза. Совершенно круглого идиота. Там, за ними, не было стального Головина. Как не было и понимания — куда и как он оттуда исчез, и когда вернется.

— Не шали, дед. Давай добром разойдёмся, — сказал я, глядя в плешь от кокарды на ушанке. Что-то мне подсказывало, что долго смотреть в глаза этому деятелю не было никакой надобности.

— А я, милок, добром-то давно не умею, — оскалился он. И человеческого в нём стало ещё меньше, чем было. То есть почти совсем не осталось.

— Мы уйдём отсюда. Ты не помешаешь нам, — встрял Лорд уверенным и хорошо поставленным голосом. Но, видно, не тем, каким надо было.

— Никуда вы, милки, не денетесь. Тут и останетесь все. Погуляли по миру — и будя, бу-у-удя! А дедушка из вас колбасок накрутит, пельмешек, рёбрышек накоптит, буженинки, — это было не просто страшно. Это выбивало землю из-под ног. Казалось, что дед говорит несколькими голосами, и они уже начинают дополнять и перебивать друг друга.

— А девку — так, сырую дедушка съест, пока тёплая ещё, жива-а-ая, — и он облизнулся пакостно. Язык был длинный и весь покрытый какими-то не то плёнками, не то струпьями.

И мне стало страшно так, как не бывало сроду. Все внутренние советчики молчали, будто покинули меня. А перед глазами маячили пустые бессмысленные зрачки Головина, который поднимал на меня ствол своего Стечкина.

— Сейчас, сейча-а-ас дружок ваш вас ко-о-ончит и дедушке помо-о-ожет с разде-е-елкой, — он уже едва не приплясывал от нетерпения.

Я задрал голову к зябкому равнодушному небу и взвыл. Но это был не вой запуганного и загнанного зверя. Он словно собирал силу из остывшего вязкого воздуха старого кладбища, возвещая о торжестве жизни этим, давно забывшим о ней, местам. Через полмига к моему вою присоединился второй — Лорд тоже молчать не стал. Головин моргнул и потёр лоб левой рукой.

— Скулите-скулите, серые. Заповедан для вас этот берег. Давно всех ваших тут повывели, негде теперь, не-е-егде жить вам, собаки лесные! И не придёт к тебе никто, дурень! Что один делать будешь? — с дурным, каким-то булькающим смехом спросил старик.

— Зубами тебя загрызу, сука пожилая, — спокойно ответил фаталист. И скептик. И я.

— Ой ли? Подавишься, стервь серая, дедушку кусать. Дедушка ста-а-арый, много ваших под лёд да под землю спустил. До-о-очиста, до косточек объеденных, — хотелось сказать, что его захлестнуло безумие. Но это всей картины не отображало. Он сам был им. Воплощённым и концентрированным.

— Матушка Гореслава эту землицу нам, верным людям оставила, и нету хода сюда серым тварям! — взвизгнул он, начиная раскачиваться. А я подумал о том, что шансы всё ещё оставались.

— А чёрным есть? — звонкий голос раздался неожиданно из-за спины Ланевского.

Мила бесстрашно вышла, отодвинув руку Серёги в сторону. Уперла кулачки в пояс. Притопнула красным каблучком по траве. И стала раскручиваться, будто дервиш, напевая таким звенящим весёлым голосом, какого эта земля и деревья совершенно точно не слышали никогда: «Ляцiць воран, воран маладзенькi, / Цераз зелен сад. / А у садзе размауляюць / Дзеука i казак».

С первыми нотами старой песни где-то вдали со стороны входа на кладбище раздалось яростное карканье. Из-за Полоты донёсся в ответ хриплый волчий вой. Дед вздрогнул и раскинул в стороны руки. Полы его засаленного пальто разошлись, под ними оказалась чёрная, лоснящаяся жилетка, поверх которой висело странное украшение — несколько десятков золотых и серебряных перстней и колец, на мужскую и женскую руки. Нанизанных на шнурок, сплетённый из жил. И я готов был поручиться — человеческих.

Вороны налетали на замершую фигуру отовсюду, но совершенно молча. Словно на подлёте ещё переговаривались, а едва завидев цель — обрывали связь и срывались в самоубийственное пике, норовя найти глаза или хотя бы голую кожу. Клювы и когти черных птиц были страшным оружием.

Мы с Серёгой рванули к лодке, стоило только первому ворону прочертить кровавую борозду на щеке жуткого деда. Он подхватил в охапку Милу, что ещё продолжала кружиться, притопывая каблучками, но тоже уже молча. Я сбил подсечкой и зацепил подмышки замершего столбом Тёму, каким-то чудом подтащил его и перевалил через зелёный борт, ещё не полностью надутый. Но на перфекционизм времени не было совсем. Зацепив за уключины и фал вдоль бортов, с надсадным рыком мы дёрнули кораблик с грузом к воде и сами не поняли, как оказались внутри. Лопасти вёсел в руках слились в серебристые круги, будто мы не гребли, а шли на двух моторах. Десять или чуть больше метров Полоты перелетели вмиг, опомнившись только тогда, когда заметили, что грести уже не получается — под нами земля.

Лорд на руках вынес Милу и бережно усадил под большой ивой, которых тут, вдоль берега, росло много, вернулся и помог мне с Головиным. Тот по-прежнему был словно деревянный, как фанерная фигура кинозвезды на пляже, с которыми так любят фотографироваться на морях дети и приезжие из дальних краёв. Его положили возле Вороны, начавшей, кажется, приходить в себя.

За рекой творилось побоище. Мерзкий старик выдернул прут из ближайшей ограды и с хриплым визгом колотил по нападавшим птицам. Чёрные тела отлетали, будто тряпки или чернильные кляксы, падая на кладбищенскую землю. Он скакал по ним ногами, давя и топча, добивая арматуриной, хохоча так, что дыхание перехватывало. Казалось, я слышал, как трещат под его сапогом и валенком хрупкие лёгкие кости крылатых спасителей, и видел, как разлетаются вокруг изуродованных тушек кровавые брызги. Хотя нет. Не казалось.

Ланевский за спиной шептал на ухо плачущей Миле, ласково и успокаивающе. Мне в правую руку уткнулось что-то мокрое и холодное. Я с трудом отвёл взгляд от жуткого месива за рекой и посмотрел вниз. Чёрный волк, крупный, матёрый, с сединой на морде, смотрел на меня жёлто-оранжевыми глазами. Я положил ладонь ему между ушей, выдохнув хрипло:

— Спасибо, что пришёл.

Он не дёрнулся и не отшатнулся. Просто повёл носом и уставился на противоположный берег, где остатки вороньей стаи улетали на восток, спася нас чудовищной ценой. Площадка, на которой мы разложились надувать лодку, была вся покрыта чёрными телами с раскинутыми в стороны изломанными крыльями. Я покосился за спину — два волка помоложе сидели возле Головина, ещё четверо были около ничего не замечавших вокруг Лорда и Милы: двое замерли чуть выше на берегу, и по одному улеглось на траве по обе стороны от пары. И тут мне прилетел подзатыльник, не особенно болезненный, но ощутимый, в сопровождении сурового гула:

— На халеру ты на той бераг полез, ёлупень⁈ — и волк под моей рукой гавкнул, будто присоединяясь к вопросу.

Я обернулся. За правым плечом стоял здоровенный старик, похожий на егеря. Или на пасечника. Или на деда Мороза. Словом, на любого, кого я в последнюю очередь ожидал бы здесь сейчас увидеть. Высокий, на полголовы выше меня, совершенно седой, с загаром человека, проводящего много времени на открытом воздухе, отчего голубые глаза на тёмном лице смотрелись очень ярко. И в них плескался гнев.

— Я не знал, что сюда есть другая дорога, деда, — обращение вырвалось само собой.

— А тебе куда надо-то, внучок? — поинтересовался ехидно он. — Ты ж, я гляжу, решил с друзьями Гореславича подкормить по доброте душевной? Никак зажился на земле? Все дела приделал да заскучал?

А я отчетливо вспомнил слова Голоса моих Небес в прошлую нашу встречу. Он спрашивал именно об этом. И ответил я так же, как и в прошлый раз:

— Что ты, дедушка, и в мыслях не было!

Старик отшагнул на полшага, дальнозорко прищурившись и нахмурив седые кустистые брови.

— Добрался-таки? Ну здравствуй, чадо! — и развёл руки, в одной из которых был зажат посох, длинный, выше него самого. С навершием в форме волчьей головы. Она будто внимательно изучала меня, пока мы стояли обнявшись. Силы седому было не занимать — сжал так, что аж в спине что-то хрустнуло.

— Ты б ему лучше, отец, оглоблей своей промеж ушей бы прописал. Чтоб не лез больше, куда ни попадя, — раздался из-за спины глухой голос Головина. Я резко обернулся. Кряхтя и охая, Тёма пытался принять частично вертикальное положение, хотя бы сидя. В поисках точки опоры наткнулся ладонью на что-то рядом. Упёрся. Что-то недовольно рыкнуло, но не отошло, поддержало. Отдёрнув руку, Артём уставился на волка, с чьей помощью ему удалось-таки сесть. И поприветствовал неожиданного помощника звонким междометием, помянув чью-то маму. Но глаза у него при этом были уже совершенно нормальные — стальной приключенец вернулся.

— Да вам бы всем хворостиной всыпать по первое число, — недовольно прогудел дед. — Кой бес вас на ту сторону занес? Хотя, могли и не знать, правда. Черёмушками это место только недавно стали звать. А до того времени называли то «Чернь», то «Червлень», то «Черем». А это тьма, кровь, смерть и запрет. Потом-то забывать стали, что слова на самом деле означают, да всё удивлялись — как же так случается, что на ровном месте беду находят? Плохо, когда памяти у народа нет.

— А он правда людоед? — Мила утирала последние слёзы, но голос звучал уже привычным колокольчиком. Хоть и грустным.

— Гореславич-то? Не только, внучка, не только. Редкой погани набралось за последние годы на том берегу. Да ни воины, ни стражи эти, как их? Милиция, во. Никто ничего сделать не может. Хитрый он, змей. А на вас вот поглядеть вылез, не утерпел. Хотел, знать, за хозяйку свою древнюю поквитаться с тобой, — дед толкнул меня в плечо так, что я едва не упал.

— А я управлюсь? — спросил я, обернувшись и глядя на него внимательно. Продолжая делать вид, что фаталиста со скептиком не слышу совершенно. Они же резко и категорично осудили мой вопрос в исключительно нецензурной форме.

— Ты-то? Пожалуй, и сдюжишь. Раз уж предки довели тебе саму ведьму в Пекло определить, то и с последышами её совладать можешь.

— А как-то поувереннее можно, отец? — нервно поинтересовался Головин, нашарив сигареты и собравшись уже было прикуривать. — «Можешь» — это вариативный расклад получается. Может — да, а может и нет. В гробу я видал ещё раз проверять такое, — и его всего передернуло, да так, что сигарета из рук выпала. Он чертыхнулся вполголоса и полез за второй, потому что на упавшую поставил переднюю левую лапу сидевший рядом волк.

— Давай-ка, чадо, прогуляемся, раз уж Боги всё равно привели тебя домой, — решительно пробасил дед и развернулся лицом к дальнему лесу. Он махнул рукой — и стая серых и чёрных сопровождающих разом махнула вперед, переходя на рысь.

Шаг у старика был широкий, как и спина. Весь он, в принципе, был какой-то монументально-основательный. Почему-то единственное прилагательное, что на мой взгляд подходило ему идеально, было «богатырский». Я поддерживал Тёму, хоть он и приходил в себя с каждым шагом. Мила ехала на руках у Ланевского, поминутно порываясь слезть и идти самостоятельно. Но Серёга уверял, что до леса точно донесёт, а там посмотрит. Мы миновали поле, два каких-то редких перелеска, и увидели клин густой дубравы, вытянувшийся в нашу сторону. Я успел заметить, как чёрный волк, тот самый, что первым встретил меня на правом берегу Полоты, пропал между деревьями.

Головин отлип-таки наконец-то от меня, встряхнувшись и подпрыгнув, слово пробуя и оценивая — насколько вернулись силы. Мила переминалась с ноги на ногу, опасливо поглядывая на смыкавшиеся впереди ветви, на которых оставалось уже совсем немного листвы. Основная её масса шуршала и хрустела под ногами золотыми и медными корабликами, в которые превращаются опадающие дубовые листья.

— Сам найдешь дорогу? — старик обернулся на меня через плечо. И глаза были какими-то хитрыми, озорными, молодыми.

— Найду, деда. Это заходил я домой в окно вместо двери, а уж тут-то не заблужусь, — уверенно ответил я и, махнув друзьям следовать за мной, нырнул в лес. Проходя мимо лесника-пасечника мне показалось, что он улыбнулся в бороду.

Никогда не мог понять людей, которые теряются в лесу. Мне всегда было проще заблудиться на незнакомой или даже слабо знакомой улице. В чужом городе — вообще не проблема. Если бы не навигаторы — я бы регулярно терялся в лабиринтах каменных одинаковых коробок и хитросплетении асфальтовых тропинок. Тем более никогда не мог понять, какой бес заставлял градоустроителей ставить в ряд, на одной стороне улицы, один за другим, дома с номерами, например, шесть, семь, девять, пятнадцать и двенадцать корпус три?

Бывали, конечно, забавные случаи и со мной. Однажды довелось заблудиться на болоте, куда поехали за клюквой. Ягоды было полно, почти сплошной красный ковёр на изумрудных кочках, перемежавшийся тёмно-коричневыми, почти чёрными омутами, по краям усыпанными бисером ряски. День начинался пасмурный, осенний, солнца почти не было видно за бледной сероватой хмарью. Да и глянуть на него, заходя на болото, я забыл, признаться. Поэтому через пару часов, набив ведро в рюкзаке и обе корзины, я озадачился вопросом: куда же дальше? Сперва решил испытать веру в прогресс и торжество справедливости Большого Брата. Набрал в телефоне номер экстренной связи, потому что никакая другая не ловилась. И пополнил личную копилку курьёзов.

— Слушаю вас! — сообщила сурово женщина с той стороны.

— Здравствуйте! Я тут в болоте заплутал. Здоровью ничего не угрожает, и компас у меня есть, только куда идти — понять не могу. Давайте я вам номер продиктую, вы от моего сигнала к тому номеру направление мне скажете — и я выйду.

— А у нас такого оборудования нету, — растерянно ответила она.

— А вы спасатели или, пардон, кто? — удивился я.

— Мы — пожарная охрана города Кашина, — представилась она вежливо, но на тот момент бесполезно. — Ой, я сейчас трубку начальнику передам, он всё объяснит!

— Здравия желаю! — сообщил телефон уверенным голосом минимум майора.

— Здравствуйте, — надежда ещё оставалась.

— Знач так! Лес поделён на квадраты. В углу каждого стоит столб, — начал вещать собеседник.

— Спасибо большое, про то, как в лесу по квартальному столбу найти дорогу, я знаю, — стараясь сохранять вежливость, перебил я уверенного. — У меня проблема в другом. Я не знаю, где лес. Я на болоте.

— А с какой стороны заходили? — помолчав, уточнил он.

— От деревни Воронцово, — с готовностью ответил я.

— А! Так это Битюковское болото! Там и местные по дня три-четыре выбраться не могут! — «обрадовал» меня невидимый майор.

— Большое спасибо, товарищ! Вы очень мне помогли и поддержали морально, — сообщил я в трубку с кислым фальшивым энтузиазмом.

— Ну… Можем наряд милиции к вам туда отправить, — неуверенно предложил он, видимо, поняв, что пользы мне с него вышло — как с козла молока.

— Нахрена? Чтоб тут три дня искали и меня, и их ещё? Не, спасибо большое. Сам тогда попробую, — вздохнул я.

— Ладно. Если что — звони! Удачи! — с прежней твердостью в голосе напутствовал меня минимум майор. И положил трубку, оставив меня снова один на один с болотом, размером с Бельгию.

Через минут сорок я набрёл на две хилых ёлочки, торчавших из мха метрах в полутора друг от друга. При помощи ремня и матюков вскарабкался на них обеих. Попадавшиеся до этого деревца не выдерживали ни критики, ни меня. Эти две как-то справились, хоть и с опасными скрипом и раскачкой. Достигнув предельной высоты, трёх с чем-то метров от земли, слева удалось заметить край леса, куда я и побрёл. Там нашлись и машины, и вся наша группа ягодных собирал, тревожно ожидавшая, пока я разблужусь обратно.

Но это — на болоте. В лесах, даже незнакомых, теряться не получалось никогда. Родители и друзья семьи с детства удивлялись — с закрытыми глазами, раскрученный несколько раз вокруг себя, я всегда уверенно и точно показывал пальцем направление, куда нужно идти, чтобы выйти.

Так и здесь: единственная проблема была в том, чтобы не перейти на лёгкую рысь, ныряя и пригибаясь под нависавшими ветвями дубов. Но это вряд ли понравилось бы остальным. Головин скользил по лесу неслышной тенью тренированного диверсанта, так, что я время от времени терял его из виду. Но точно знал, где именно он находился. Как-то чуялось. Серёга с Милой создавали значительно больше шума. Не как стадо лосей, конечно, но их потерять тоже не получилось бы ни за что. Удивил дед. Его космы и борода появлялись за кустами и деревьями, словно островок утреннего тумана, совершенно беззвучно. И где именно он появится — угадать я не мог при всём желании. И учуять старика я тоже не мог, как ни старался.

Дуб-великан появился передо мной совершенно неожиданно, внезапно даже. Словно когда выходишь из вестибюля метро на станции Кропоткинской, а перед тобой — храм Христа Спасителя. Или за дверями туристического трансфера-автобуса вдруг предстаёт громадина безносого Сфинкса. Или Гранд-Каньон, не знаю. Но что-то крайне значительное, весомое и масштабное.

Поляна была усыпана медью и золотом опавшей листвы, и каждый шаг по ней звучал так, будто сделан был по камням древней гулкой пещеры — с шелестом и шуршанием. Не знаю почему, но именно такое сравнение выплыло в голове. Связь времён и вечная память поколений, казалось, чувствовались всеми возможными способами, были видны, слышны и осязаемы. Гигантское — вчетвером не обхватишь — древо под серым мрачноватым небом, возвышавшееся над остальным лесом, притягивало и не отпускало.

— Можно? — спросил я и сам не понял, у кого. Вроде бы обращался к старику, но с дуба не сводил глаз.

— Ступай, чадо, — прогудел дед. Его низкий голос разнёсся над поляной торжественно и, кажется, довольно.

Глава 18

Вспомнить все. Ловушка. Я не мог по-другому

— Ты точно уверен, Дим? — в голосе Ланевского той веры, о которой он пытал меня, явно недоставало. Опасение — было. Сомнений — вагон. Тревоги — мешок. А вот с верой было значительно хуже.

— Не дави на мозг, Серёг. И не пугай — самому страшно. Было. Теперь — нет. Теперь злоба разбирает. Ты себе не представляешь, какая. Вот ведь гнида! — я не отрывал взгляда от дороги и говорил коротко.

Раджа взрыкнул и ускорился. Мы слишком долго стояли на переезде, свернув с улицы Суворова, а потом с трудом даже для героического пикапа преодолевали рельсы, которых там было чуть ли не с дюжину — то ли железнодорожный узел какой-то рядом, то ли полустанок, то ли ещё что-то. Едва не растеряв все пломбы, переехали-таки и свернули на Невельскую улицу. До про́клятого погоста оставалось совсем немного. Я выключил ближний свет и габариты. Мне света хватало вполне, и Лорду, надо так понимать, теперь тоже. Чёрная машина кралась со всей возможной осторожностью и замерла возле какой-то, судя по карте, не то ветеринарной лечебницы, не то аптеки. Здесь, в Беларуси, сохранилась старая традиция называть государственные учреждения так, чтобы ни понять, ни выговорить. Поэтому даже глядя на навигаторе на надпись «Полоцкзооветснаб» гарантировать, что именно это такое, я не мог.

Мы вышли из Хонды, закрыв двери так, будто только что купили машину на самые последние деньги, и ещё взяли кредит под ужасный процент: бережно и совершенно беззвучно. Я начинал испытывать мандраж. Лорд, кажется, и не прекращал. Одновременно накинули капюшоны лесного камуфляжа, которые Головин подобрал нам под сезон и время суток — где больше тёмного и коричневого. При этом он не переставал материться так, что продавец магазина «Охотничий» смотрел на него с уважением и затаённой завистью. Но переубедить меня не смог, как ни старался. Это была только наша охота. И она началась.

От старого Дуба мы выбрались на трассу Р-20, что одним концом уходила к Витебску, а вторым, через Новополоцк, к Латвии. Пешком, благо — там было-то всего пару километров. Удачно подвернувшаяся попутка докатила нас обратно до Черёмушкино, которое, как мы теперь точно знали, ничего общего с весенними душистыми веточками не имело. Молчаливый голубоглазый водитель, дядька в возрасте, лишнего спрашивать не стал, хотя явно был удивлён, посадив в машину троих мужиков и девушку с обочины посреди густого леса. Ни корзин, ни вёдер при нас не было, да и пора была не самая подходящая — начинал сыпать мелкий снежок, то сбиваясь на дождь, то возвращаясь обратно. Но на асфальте тут же таял. Зима была близко, но пока не вот-вот.

В Раджу заскочили так, как будто рядом кто-то улей перевернул — мгновенно, захлопнув сразу все четыре двери и резко, с пробуксовкой рванули с разворотом назад. Через четверть часа с небольшим уже сидели в давешнем кафе, под удивлёнными взглядами официантов занимаясь совершенно разными и порой взаимоисключающими делами: ели, пили, разговаривали друг с другом и по телефонам, искали что-то в планшетах, шутили и ругались. Мила после сегодняшней истории на кладбище словно преобразилась. То же белое платье, свитка, сапожки, тот же голос и те же сапфировые глаза. Но назвать её робким одуванчиком или ландышем уже не получалось. Казалось, что закрыв нас от смерти вороньей стаей, она повзрослела, притом заметно. Видимо, за сегодняшний день изменения не коснулись только Головина. Хотя, вспоминая тот его безумный взгляд на берегу, и в этом нельзя было оставаться полностью уверенным.

Седой старик на прощанье пожелал Миле с Ланевским традиционных совета да любви. Но в его устах это прозвучало даже не напутствием, а словно констатацией факта. Будто он совершенно точно знал, что их ждёт именно обещанное им. Артёму пожал руку, напомнив, что можно быть трижды специалистом и специально обученным — но против танка с голой пяткой делать нечего. Меня обнял и наказал беречь себя. Чадом больше не называл.

Мы зашли на территорию старого кладбища с разных сторон, но одновременно, по часам. И осторожно начали продвигаться в месту вороньего побоища. Я был уверен, что паскудный дед там, но вот где конкретно — ни понять, ни почуять не удавалось. Странно, мне казалось, что его острую сладковато-гнилостную вонь я запомнил на всю жизнь. Но то ли ветер поменялся, то ли старик помылся — сколько ни втягивал зябкий ночной воздух, пользы не было. Только, кажется, голова начала чуть кружиться. И сердце заколотилось быстрее. Я замедлился и велел себе не спешить. Потому что тут можно было так успеть, что потом торопиться уже стало бы некуда. И некому.

Впереди раздался дробный звук, будто кто-то водил железкой по батарее. Учитывая окружающий пейзаж — по прутьям могильных оград арматуриной. Не самый приятный звук в принципе, а для ночного пустого, вроде бы, кладбища — в особенности. Я держался так, чтобы не выпускать из виду поблёскивавшую справа Полоту. От Ланевского она была по левую руку, я шёл вдоль берега по течению, он — против. И, судя по всему, забыл, что мы условились не торопиться.

— Зря ты вернулся, пёс! — пронёсся над могилами визгливый крик. И я совершенно отчётливо понял две вещи: Лорд нашел людоеда. Хотя, скорее — наоборот. А мне следовало спешить изо всех сил.

Ланевский стоял спиной к реке, держа в руках какую-то палку. Судя по сжатым губам и прищуру — живым даваться он не планировал. Беда была в том, что живым он противнику и не был нужен. Старик в обтрёпанном пальто, которое потеряло всякое подобие человеческой одежды после битвы с во́ронами, держал в каждой руке по пожарному багру. Острые штыри и загнутые крючья были покрыты остатками краски и ржавчиной. И, кажется, не только ими. В руках у фигуры с неясными очертаниями, покрытой своей и вороньей кровью. Ночью, на заброшенном про́клятом кладбище посреди земли, на которой до сих пор лежало заклятие старой ведьмы.

— Добегался, милок! Как раз надо дедушке подкрепиться, порвали дедушку ваши твари летучие. Ну дай срок, и до них доберусь, и до хозяйки ихней. Она мягкая, тёплая, жива-а-ая, — продолжал завывать старик.

Лорд лишь крепче сжал палку. Она была чуть длиннее багров, но при таких раскладах я бы на него не поставил, конечно. Сумасшедший старик, потерявший где-то дурацкую ушанку, двигался так, как не положено живым. Он перемещался между могилами, словно проходил ограды насквозь, как призрак. Это тревожило и отвлекало. Мягко говоря.

— Брось веточку, серый. Иди к дедушке. Устал дедушка, оголодал, замёрз. Сейчас тобой и согреется, и повечеряет, — мерзкое хихиканье разносилось над водой и над крестами.

— Пра-а-авильно, клади, клади палочку-то. И иди ко мне, — я готов был спорить на что угодно — старая тварь снова облизывалась. А мне внезапно открылся секрет его быстрого и бесшумного перемещения. Часть оградок была повалена и за несколько лет покрылась слоями слежавшейся прелой травы. Вот почему шаги людоеда не были слышны. И это внезапное открытие было очень, очень кстати.

— А дружок-то твой где? Вы же к дедушке вместе пришли, правда? А он бросил тебя, милок. Одного оставил. Ай, как нехорошо, — фигура стала смещаться, двигаясь, казалось бы, совершенно хаотично. Но мне уже было видно, что дед проходил через те самые пустые участки, где не было оградок. И набирал скорость. Он хорошо знал все эти тропки.

Лорд стоял, опустив палку, глаза и плечи. Глядя на его понурый силуэт, было ясно — стержня в банкире больше нет. Проклятый старик подавил его волю, и теперь умница и красавец Ланевский полностью в его власти.

— А дружка твоего дедушка потом вытропит. Никуда он не денется. На «второе» пойдёт! — визгливое хихиканье продирало до костей. Шерсть не просто встала дыбом, а, кажется, начинала уже наклоняться в противоположную сторону.

— А вроде казалось, что будто рядом он. А теперь как сгинул. Где ты, волк? — заорал старик на весь погост. И вдруг зашёлся хрипом и бульканьем.

— Ку-ку, сука пожилая, — выдохнул я ему в ухо, в трёх местах будто надрезанное вороньими клювами, как ножницами.

Один багор вышиб ударом ноги в локоть. Там что-то хрустнуло. Второй на замахе перехватил Лорд, кинувшийся вперёд, едва стоило мне шагнуть к болтливому людоеду из-за тёмного раскидистого дерева. В четыре руки мы спеленали вонючего деда паракордом, закрепив концы удавки, которую я накинул на него сзади, на заломленных локтях и голенях, согнув в коленях ноги. Стреноженный паскудный старик лежал смирно — при любом движении трос впивался ему в шею над кадыком. Серёга рванул к берегу и свистнул. Где он наловчился так, в два пальца, я не знал. Наверное, тоже в Оксфорде — там, говорят, свистуны те ещё. С противоположного берега прилетел камень, крест-накрест обвязанный верёвкой. Несколько резких широких движений — и из темноты приплыла лодка, та самая, на которой мы чудом спаслись днём.

Я поднял врага за узлы, как запутавшуюся марионетку, не обращая никакого внимания на петлю, пережавшую ему горло так, что глаза начали вылезать из орбит, а изо рта показался синий язык. Беречь эту падаль у меня не было никакого желания. Но уговор надо было выполнить до конца. Старые заклятия, как сказал седой, не допускали промахов и оплошностей. Левый берег Полоты был заповедан Волкам до тех пор, пока слуга Гореславы не изойдет кровью на правом берегу. А они туда последние несколько веков и носу не совали.

Верёвка, привязанная к фалам вдоль бортов, выбрала слабину и потянула Харонову лодку во мрак. Старый богатырь ночью видел не хуже нас. И своей свиты. Я уселся на берег рядом с Серёгой, которого тоже ноги не держали. Закурил, пристально посмотрев на пальцы, которые предсказуемо подрагивали. Красный уголёк едва заметно танцевал во тьме. Положил кисть на колено. Стало ещё хуже.

Мы видели, как там, напротив, лесник-пасечник достал из лодки кладбищенского людоеда, так же, подняв за узлы за спиной. И слитным движением швырнул выше по берегу метра на два. И как загорелись жёлтым четырнадцать глаз вокруг упавшего и забившегося хрипящего тела. Звуки рвущейся ткани, мёртвой и живой, над рекой разносились отлично, далеко. А истошный визг, раздавшийся, когда кто-то в запале перекусил верёвку, освободив шею, слышали, наверное, в Верхнедвинске, Витебске и Невеле. Но звучал он очень недолго.

Я докурил, потушил окурок о подошву ботинка и по привычке спрятал в карман, как всегда делал в лесу. Поднялся, подошёл к берегу. Глубоко поклонился статной фигуре с посохом, стоявшей напротив. И принял ответный поклон. Теперь, как говорил старик, можно было считать, что «Черёмушки» и вправду названы в честь белых кисточек душистых цветов, которые всегда сулят заморозки по весне.

Протянув руку Ланевскому, я обхватил поднятое им предплечье и помог другу подняться.

— Спорим, я знаю, какая у тебя сейчас песня в голове крутится? — внезапно спросил он.

И мы одновременно хрипло пропели-продекламировали строки Ильи Леоновича Кнабенгофа, более известного как Илья Чёрт:

— Чёрный волк, / Он хозяин этих мест. / Провинишься — съест!*

Обратно в Могилёв за рулём ехал Головин. Они с Милой встречали нас, как вернувшихся с войны: недоверчиво оглядывая, ощупывая, заставляя повернуться вокруг и честно признаться, где болит. Мы с Ланевским выполнили всё требуемое. Но на этом силы кончились вовсе. Лорд привалился на колени невесты на заднем сиденьи и отключился моментально. Я пробовал отвечать на вопросы Артёма, но это удавалось из рук вон плохо — не с первого раза, невпопад, и вообще было так страшно лень ворочать языком, что даже его профессиональная настойчивость ничего не смогла с этим поделать. Опустив спинку кресла пониже, отрубился и я.

Сон был тревожным. Нервным и грустным, скорее даже так. Из темноты выходили люди, мужчины и женщины, и рассказывали мне свои истории. Когда и как занесло их на проклятый левый берег Полоты, и что случилось потом. И эти финальные части рассказов в большинстве своем совпадали до мелочей. И каждая всё сильнее и сильнее убеждала меня в том, что поступили мы, может, и жёстко, но это было правильно. Ни один суд, ни одна тюрьма, ни одна казнь даже близко не могли считаться справедливым воздаянием последнему из Гореславичей Черема. Именно так они гордо называли своё гнездо на левом берегу. Слово было взято то ли от бенедиктинцев, то ли от доминиканцев, и корнями уходило в ветхозаветные времена, когда означало отлучение от Божьей благодати за страшные преступления. Подвергнутых черему не могло ждать царство Божие, новое воплощение или загробная жизнь — только одиночество и вечные муки. И я искренне надеялся, что последний людоед этой своей участи не избежал. Люди благодарили нас за то, что зло постигла заслуженная кара, а им наконец-то достался покой. И пусть среди них были приверженцы разных конфессий и традиций, требовавших разных посмертных ритуалов. Почему-то всех их вполне удовлетворило то, что сила, лишившая их жизни, была справедливо наказана. Кто-то уходил под звуки латинских хоралов. Кого-то встречал колокольный перезвон. Но каждый напоследок с поклоном благодарил. И уходили они не во мрак.

— Здравствуй, княже, — склонил голову седой могучий старик, когда я оторвался от дуба. Сколько времени простоял так, прижавшись к старой, изрытой складками и морщинами коре ладонями и лбом — представления не имел.

— Здравствуй, пастырь, — ответил ему моим голосом реалист. А семеро волков, сидевших вокруг исполинского дерева полукругом, одновременно легли на брюхо.

Отойдя неровной походкой от ствола, я нашарил за поясом лопатку. Люди, звери и птицы не сводили с меня глаз. На самой ближней к земле ветке сидел здоровенный ворон, размером больше любого, виденного мной до сих пор. Приоткрытый клюв его был длиной, кажется, почти с ладонь. Перья на крыльях и хвосте отливали чёрно-синей тьмой, как ночное безлунное небо зимой, а на груди были словно подёрнуты серебром. Никогда не думал, что бывают седые птицы. Мила не сводила с него глаз, а он, поворачивая большую голову то одним, то другим боком, смотрел поочередно то на неё, то на меня.

Пройдя ту же дюжину шагов, я уселся на шуршащие дубовые листья, раздвинув их перед собой ладонями. И начал копать. В полной тишине. Через полчаса или около того раздался глухой звук, с каким сталкиваются два железных предмета, один из которых около вечности пролежал под землёй. Оставив лопату на краю ямы, я руками очистил крышку, выкинув наверх несколько горстей холодного и влажного суглинка. Вынимать ларь размером с обеденный стол мне было не нужно.

Крышка поднялась неожиданно легко, будто хорошо смазанная. Я достал лежавшую сверху на самом виду серебряную шкатулку, только эта была округлая, больше похожая на чашу без ручки или маленькую корчагу с круглой крышкой. Открыв её, достал старый перстень, сделанный как-то одновременно и грубо и тонко. Было ясно, что это вещица мужская и статусная. И с очень богатой историей. На печатке был вырезан узор, похожий не то на двух птиц, летящих навстречу друг другу, не то на стилизованную звезду, которая могла быть одновременно и пяти- и шестиконечной. На трезубец с треугольным основанием при определенной доле фантазии, тоже было похоже. О возрасте перстня можно было только догадываться. Если не знать точно, конечно. Я надел его на левую руку, повернув печаткой внутрь, и крепко сжал кулак. Шкатулку закрыл и убрал обратно в ларь, опустив крышку. И засыпал сырой землицей, хранившей свои тайны так долго и заботливо.

— Спасибо, Юрий, помог, — поклонился я старику. Почему-то был уверен, что звать по-другому его попросту не могли.

— Не на чем, княже. То долг мой — памятки ваши родовые хранить да чужим не давать. Что дальше будет? — пасечник-лесник смотрел на меня пристально.

— Дай вздохнуть малость. Не ждал я таких подарков от предков, — я поднялся, отряхнул джинсы от земли и жёлтых крошек дубовой листвы. И пошёл к дубу обратно.

Историки, энтузиасты и авантюристы искали княжью могилу на протяжение веков. Потомки Чародея иногда принимали участие в поисках, чаще финансовое, но без фанатизма. Будто поддерживали интерес у детишек, что копаются в песочнице, чтобы те не лезли туда, куда лезть не надо. Потом и вовсе решили, что усыпальница Всеслава находится в Софии Полоцкой, прекрасном храме на холме с историей, куда более богатой, чем можно себе представить. И с годами практически прекратились вопросы, почему усыпальница есть — а усопшего в ней нет.

Были версии — одна интереснее другой. И что схимником стал великий воин, отринув мирские тяготы и искушения. И что спалили его в ладье вместе с вороным конём, туром, вороном и волком тайные языческие жрецы. И даже будто бы увезла внучка мощи его на Святую землю за каким-то бесом, и похоронила чуть ли не на самой Голгофе, прежде чем отравили её там госпитальеры по приказу Амори Первого, графа Яффы.

Ранней весной да тёмной ночью, задолго до рассвета, выехали с подворья три подводы, и по пяти конных воинов при каждой. Одна двинулась на Литву. Вторая — ко Смоленску. А третья поскрипела себе стародавним шляхом на север, но путь её был куда как короче. По правому берегу Полоты-реки добралась она до границы вековой дубравы. Постояла чуть — да и поехала себе дальше. С одним возницей, без всадников и без груза. Растянув льняное полотно на пеньковых веревках меж четырёх коней, въехали молча они вслед за пятым в дубовую рощу. Едва-едва показалось в небе солнце ясное, когда добрались до поляны тайной вокруг дуба-великана. И встретил их старик в белой одежде, красным поясом опоясанный, да в безрукавке серым мехом наружу. С посохом в руке, на вершине которого волчья голова вырезана. Сняли верные люди полотнище, сложили особым образом. Да усадили стамившегося долгой жизнью князя в дупло в том дубе. Подсёк кору старик, сплёл хитро веточки, варом замазал, где нужно было. Отошли люди, поклонились великану-дереву, да и пропали с поляны. И старик пропал. Лишь приходил потом следить-доглядывать, как поднимается кора медленно вдоль тростинок-направляющих. Подреза́л, где следовало, слова нашёптывал, помогал расти дубу-исполину. А после и ученики его то же делали.

И пророс корнями легендарный князь-чародей в родную землю Полоцкую, раскинул руки-ветви над ней, храня и оберегая, как и при жизни земной.

— Привяжи верёвки к лодке, пастырь. С обеих сторон. На одном конце камень закрепи. Как свистнем с того берега — брось камешек. Покатаем Гореславича на лодочке напоследок, — проговорил я медленно, не открывая глаз, сидя у ног древнего предка, прислонившись спиной к его корням.

— Железа не бери с собой. Чуют они, паскуды, его как-то, — предупредил седой богатырь, нахмурившись.

— Знаю, — еще медленнее протянул я и открыл глаза. Судя по тому, как дёрнулся Головин — они опять были не серо-зелёные. А я теперь и вправду знал гораздо больше, чем сегодняшним утром.

— На берег не выводи своих вперёд него, — сказал я лежавшему под правой рукой чёрному волку, кивнув на пастыря.

Вожак обернулся на меня через плечо, тряхнул левым ухом и положил голову обратно на передние лапы, прикрыв такие же жёлтые глаза. И проворчал: «Ладно. А то без тебя бы не догадались». Или просто так громко подумал.

* Пилот — Волк: https://music.yandex.ru/album/2362661/track/20712573

Глава 19

И при луне мне нет покоя. Летят перелетные птицы

В корчму мы заходили, выглядя со стороны довольно неожиданно, надо полагать. Из вставшего прямо у крыльца Раджи выскочил Тёма, обошёл машину, извлёк с пассажирского сидения меня, закрыл дверцу и прислонил к ней моё спящее туловище. Пока он копался на заднем диване, пытаясь выковырять оттуда разомлевшего в тепле да на мягких невестиных коленках Лорда, я предсказуемо сполз, продолжив дремать сидя на корточках, опершись локтями на широкую подножку вдоль борта внизу. Ланевский, как опытным путём выяснил Головин, вертикальное положение мог держать только на вису. Ноги, мягкие, и неуверенные, как у новорожденного щенка или телёнка, брать на себя такую ответственность отказывались. Мила выбралась вслед за женихом и тоже едва не упала, потому что он отлежал ей все колени своей буйной головой. На стального приключенца смотреть без жалости и сочувствия было нельзя никак. Ситуация безвыходная: рук только две, а этих, рассыпающихся, как плохо обвязанные снопы, трое. И пинками их не погонишь — не за что, вроде бы, да и дама среди них, пусть и тоже шаткая.

Нам здорово повезло, что вокруг стояла глухая ночь, и на Площади Звёзд не было ни единой души, кроме нас. Будь дело днём, да в жилом дворе — непременно нашлась бы неравнодушная бабулька с трубным голосом, физиогномистка со стажем, из тех, что по осанке, походке или при́кусу влёт определяют проституток и наркоманов. А учитывая локацию, она бы ещё использовала местную белорусскую лаянку — особую разновидность матюков, которые звучат как народная песня, то легко и протяжно, а то срываясь в лихой пляс. Так что «каб трасца вас возьме» было бы милым и нежным интро, увертюрой, за которой развернулась бы крупная музыкальная форма. Но не сложилось.

Из корчмы выскочили Слава и тот, с перебитым носом. Надо бы уже познакомиться в конце концов, а то неудобно как-то. Но потом стало ещё неудобнее, потому что здоровяк подхватил расползавшихся во все стороны Ланевских подмышки, и, как мельник с двумя мешками, нырнул в заведение. Жилистый и Артём закинули на свои плечи мои руки и выпрямились, отчего я перестал доставать ногами до земли. И тревожно засучил ими в воздухе. В таком неприглядном виде я никогда прежде из кабаков не выходил, а уж о том, чтобы так заходить в них — и речи быть не могло.

В «нашем» дальнем зале полуночничали или, скорее, планировали очень ранний завтрак баба Дага с Бадмой Норсоновной в каких-то домашних махровых халатах. Хотя, подлетев чуть поближе, я приметил костяшки домино на столе между ними. Графиня с дочерью степей забивали предутреннего козла?

Цветок преррий не смог сдержать… да, в принципе, ничего не смог сдержать. На всегда невозмутимом медном скуластом лице отразились поочередно испуг, изумление и облегчение. Первый сопровождал установку Славой на пол зала молодых. Мила тут же охнула и вцепилась в спинку стула, чтобы не упасть. Обретший неожиданную опору под по-прежнему неуверенными ногами, Лорд заложил крутой вираж и на бреющем приземлился на лавку возле стены, где и засопел сразу же. Этим коротким полётом, а ещё мной, усевшимся прямо на пол, спиной к стоявшей рядом колонне в позе плюшевого мишки — ноги вразлёт, голова набок — было вызвано изумление. Облегчение, будто гора с плеч упала, на лице возникло, когда к столу, за которым они сидели, подошёл хмурый Головин. Правой рукой он погладил её по волосам, а левой в это самое время взвесил поочерёдно три стоявших на краю столешницы бутылки. Выбрав среднюю, в соломенной оплётке, зубами вырвал пробку, выплюнул некультурно на пол и присосался к горлышку, как упырь или измученный жаждой путник. Продолжая успокаивающе гладить по голове свою женщину. Уникальный человек. Амбидекстр, оказывается. Главное — ему это не сообщить случайно с близкой дистанции.

— Артём, что произошло? Почему Волки спят, как пшеницу продавши*? — напряжённо спросила баба Дага, поводя носом. Она выглядела явно обеспокоенной. Впервые в жизни отпустила от себя внучку-кровиночку с тремя слабо знакомыми мужиками — и вот вам, пожалуйста! Её с будущим женихом вносит четвёртый, знакомый не сказать чтобы сильнее. И та стоит, с трудом переводя дух, на трясущихся ногах. Тут было от чего обеспокоиться.

Головин с гулким судорожным звуком сделал последний глоток. Потряс бутылку над раскрытой настежь пастью, ловя оставшиеся редкие капли. Тяжело вздохнув, отставил досуха опустошённую ёмкость. И начал драматический монолог вполне в своём духе, типа нескольких предыдущих, очень похожий на тот, что звучал над лесотундрой, до икоты пугая соек, когда он с Самвелом, Валей и Лёхой встретил меня возле устья Уяндины.

Я и во сне искренне восхищался эмоциональностью подачи, владением словом и редким актёрским умением «держать зал». Разошедшийся к середине рассказа Головин гремел, крушил, поражал и завораживал, как величайшие артисты середины прошлого века, вроде Меркурьева, Кадочникова или Кторова. Словом, старая школа.

Мне в его монологе-обличении досталась почётная роль обличаемого. Артём Михайлович напомнил, едва не сорвавшись на разглашение сов.секретных данных, сколько ему лет и в каких именно передрягах он только ни побывал за это время «примерно в тех краях». Перечислил, без конкретики, континенты где довелось работать — все шесть, кстати. Кратко очертил ранее ставившиеся задачи, как то: заказные убийства, похищения, грабежи, массовые драки, устройства мятежей и государственных переворотов в ассортименте. Словом, он имел все основания считать себя взрослым и ответственным человеком, не боящимся практически ничего и готовым к любым испытаниям. Занялся условно спокойным, совершенно чистым и безопасным, казалось бы, туристическим бизнесом. Но тут Богам было угодно постучать мной в его гостеприимные двери. И понеслось.

Я сочетал в себе, по его ярко аргументированному мнению, практически все душевные болезни и пороки развития, включая внутриутробное, с дьявольской способностью находить самые пакостные из возможных вариантов в Зеландовом пространстве. Поразительные вещи откалывал. Вместо того, чтобы греть четыре задницы всей семьёй под тёплым солнышком, прилетел зачем-то в город, который даже одним своим названием намекал на могилу. Вместо ленивых звонков банкиру с целью уточнить, насколько богаче я, мироед, стал — потащил упомянутого банкира с молодой невестой сперва к чёрту на рога в сейсмоопасную зону, где волки воют и вороны каркают, а потом оттуда и вовсе на заброшенное кладбище через полстраны.

Но это было бы ещё полбеды! Я, низкий, подлый и коварный, помимо прочего умудрялся находить себе проблемы и врагов, притом так виртуозно, что это никак не укладывалось в рамки военной головы. Шаман, служитель чёрного культа забытых демонов крайнего Севера? Легко! Кодла террористов, к которым нормальные люди даже приближаться не станут? Да запросто! Древняя ведьма, подчинившая финансового воротилу? Пожалуйста! Организованная национальная группировка под предводительством успешного бизнесмена, под крышей куда более успешного бизнесмена? Да нате на лопате! Ну, вроде всё, правда? Кончилась у Боженьки фантазия, чем бы ещё попробовать убить Димульку? Хрен там! Знаете, кого нашёл Волков на старом погосте? Ни в жисть не догадаетесь! Людоеда-гипнотизёра! Каково, а⁈

Выступление явно близилось к апогею. Запыхавшийся и вспотевший, красный от натуги и возбуждения Головин схватил в запале со стола вторую бутылку и отхлебнул, давая себе передышку. Но, непередаваемо скривившись, тут же отставил её. Судя по аромату жареных семечек, стальной приключенец от души глотнул постного маслица.

Проклятый старик напугал бесстрашного воина до синих козявок, зелёных соплей и прочих ярких эпитетов, кроме, разумеется, полных штанов — это было исключено и по должности не положено. А эти два альтернативно одарённых господина — я и Лорд — переплыли реку, нашли там ещё одну стаю хищных диких зверей и полоумного старца вместе с ними, который на проверку оказался кем⁈

— Нет, вы попробуйте догадаться! Вы пробуйте, пробуйте, чего вы сидите, раскрыв рты и забывая дышать, как я тогда⁈ Волчьим пастырем он оказался!

Подошедший в процессе выступления Василь, поставив перед Головиным высокий стакан с чем-то прозрачным, на этих словах вздрогнул и попробовал было успокаивающе похлопать оратора по плечу. Но тот раздраженно дёрнулся, отпихнув его руку, и продолжил:

— Вырвались чудом! Чу-дом, иначе и не сказать! Вернулись к жилью, к людям. И куда, как вы думаете, наладились два этих полудурка? Домой? К морю? К семьям⁈ Хрен!!! К гипнотизёру-людоеду, тёмной ночью, обратно в лес, на кладбище!

Тёма схватил принесённый корчмарём стакан и методично осушил. Поставил на стол бережно, с уважением. Утёр высупившие слезы и перевёл дух, отпустив первую реплику не по теме доклада: «Ух, хороша, зараза. Будут деньги — надо будет ещё взять».

— Так что пусть они, баба Дага, спят себе, голуби, как можно дольше, — выдохнул Головин, подводя итог.

— Я слышала про Черёмушкинского людоеда. Давно. Долго, лет десять, тишина стояла. Только люди пропадать продолжали время от времени, — с тревогой в голосе проговорила старуха. И спросила обеспокоенно:

— Так что случилось-то с ним?

Лорд поёрзал боком на лавке, словно пытаясь улечься поудобнее на голом твердом дереве, и протянул, не открывая глаз, с подвывом:

— Сожра-а-али-и-и, — сопроводив слово широким и заразительным зевком во весь рот. И завершил его, громко клацнув зубами, вполне по-семейному, по-волчьи. И не проснулся, гад.

— Видали⁈ — со слезой в голосе воскликнул Головин. — Примчали в ночи, меня за руль, а сами — с копыт, как под барбитурой. Я отказываюсь работать в такой нервной обстановке!

— Натерпелись сегодня вы, ребята, это точно, — голос бабы Даги обрёл какую-то напевность и таинственность, будто чаруя. — Волки с Милой — те вовсе будто по три жизни прожили за один день. А Дима совсем другим стал. Словно не один человек, а семеро, и все разные. Ты дай отдохнуть им, Артём, и сам поспи — утро вечера мудренее.

Под конец её фразы у Головина даже лицо, кажется, расслабилось, а то до этого он выглядел в точности как трагическая маска из античных драм Эсхила.

— Тём, — пробормотал я, даже не стараясь открыть глаза, — Второв сказал, чтоб насчёт перелёта ты с братом согласовал. Звони Фёдору. Василь, ты ему больше водочки не приноси. Мы домой летим. Сегодня.

И на этом отрубился окончательно.

Я сидел на берегу озерца. Вытянутой формой с моей стороны оно напоминало чуть прищуренный глаз. Слева за ним тянулась болотистая низина, справа — поле с какими-то посадками. Напротив меня почти от самой воды начинались кусты, отступавшие назад и превращавшиеся в настоящий густой хвойный лес. Такой же стоял и за моей спиной, начинаясь у самого края озера, нависая над ним. В зеркале воды отражались далёкие белые кучевые облака, наползавшие с Запада. Кажется, собирался дождь — не было ожидаемых возле водоёма, тем более под деревьями, комаров. И не холодно было, будто май стоял.

Я спиной и затылком чувствовал взгляд из леса. Внимательный, напряжённый, но не злой и не напуганный. Словно кто-то пытался понять, что это за гость к нему пожаловал? С какой целью? В чём был смысл этого визита?

Крутившиеся в голове фразы будто пытались натолкнуть меня на что-то, дать ответ, но я, как водится, начисто игнорировал даже собственные мысли. Но только до поры. До той, пока ответ не вспыхнул в голове факелом.

— Поздорову, батюшка Гостомысл! Дозволишь ли зайти в твой лес без зла и угрозы? — вырвались слова, пролетев над озером. Оглядываться почему-то не хотелось.

Ветер совершенно неожиданно подул со спины, со стороны дремучего леса, а не от озера. На воду полетели пожухлые жёлтые травинки, несколько листов и иголок с деревьев. С продолговато-вытянутой стрелки рогоза упал большой зелёный клоп и механически зашевелил лапками, будто заводной, держась не поверхности. Но ветер был тёплым, как дыхание большого зверя. И не напугал.

Напугал здоровенный бурый медведь, которого я увидел, когда поднялся и обернулся. Но и он — не сильно. Тот, одноглазый с Севера, был значительно крупнее. Этот смотрелся гораздо моложе. И вообще выглядел больше удивлённым и заинтересованным, чем опасным. Он переступил с лапы на лапу, глядя на меня хитрыми медовыми глазами, развернулся, неловко переступая большущими лапищами, и покосолапил в чащу. Я проследовал за ним. Под привычный парный вой внутренних фаталиста со скептиком на предмет оценки моих умственных качеств. Не особо лестной, правда. И не сильно цензурной. Да что уж там, откровенно матерной.

Мы прошли от силы метров триста до поляны с дубом, не уступавшим размахом кроны и толщиной ствола тому, что остался на берегу Полоты. Мишка потрусил дальше и завалился в куст на краю обступавшего громадное дерево леса. Положил здоровую лобастую голову на лапы и замер, изредка поводя круглыми ушами и чёрным носом.

На большом корне, вздымавшемся над землёй замысловатой петлёй, сидел старик. Нет, не так. Старец. Тоже не то. К фигуре на корне дуба, в алом корзне, с золотой гривной на шее под длинной белой бородой, держащей в руках вместо посоха боевое копьё с длинным ратовищем, возраст будто не имел ни малейшего отношения. Тот, в чьем существовании сомневались и продолжали сомневаться историки и археологи, не сводил с меня суровых глаз под густыми бровями. Один был серо-зелёным. А второй, левый — зелёно-карим, будто разделённым по диагонали.

— И тебе здравствовать, Волк, — раздался голос. В нём не было эмоций. Будто говорили камень, земля или вода. — Зачем пришёл?

— Потомок твой дальний встречи искал. Поклониться хотел, — ответил я. И снова честно.

— Измельчали вы. Никакой охоты мне нет глядеть ни на кого. Пустое на уме, — хотя, пожалуй, поторопился я с выводами. Возраст был налицо.

— Не такой он. Княжья кровь, точно. С государями да князьями говорит, нашими и заморскими. Слушают его с почтением.

— Да вам что ни дай — слушать будете, что пёсий лай, что вороний грай, — поморщился он. — Тебе то зачем?

— За добро отдариться. Помог он мне.

— Думаешь, сюда приведёшь — ещё раз поможет? — поднял бровь князь.

— Нет. Думаю, теперь сам справлюсь. Просто добром на добро ответить, по чести, — качнул головой я.

— Правду говоришь. Честь понимаешь. Сквозь землю видишь. От меня чего хочешь? — говорил — как гвозди забивал.

— Коли позволишь — перстень твой передам ему, что под тем вон корнем лежит, — указал я.

— А не позволю — не передашь? — улыбнулся он.

— Не передам, — подтвердил я. — И место это искать не стану. Твоя воля — закон, — я склонил голову. Спорить с вечностью не было ни малейшего желания.

— И опять порадовал, — отозвался Гостомысл, не скрывая улыбки, — вежество знаешь, смысленные речи ведёшь. Приводи, пожалуй, внука. И перстень дай. Озеро то ране звалось Горним. Теперь Горийским зовут, на ромейский лад. Дальше сам найдёшь. Ступай, Волк. Мир тебе, — качнулось копьё, склонив перо в мою сторону.

Я распахнул глаза, вперившись в трёхрожковую люстру над головой. Резко, со свистом втянул воздух, закашлявшись. Повернул голову вправо — и увидел свет и тусклое серое небо в окне, выходившем на Площадь Звёзд. Том самом, под которым была старинная тёплая большая батарея, так манившая прильнуть к ней с самого первого дня, как только её увидел. Продолжая кашлять, но дышать с такой скоростью, как будто воздух должны были с минуты на минуту сделать платным, повернулся налево. И увидел сперва пляшущие ноздри бабы Даги под вуалью, а потом огромные сапфировые глаза Милы на бледном лице, сейчас казавшиеся серыми — всё вокруг было каким-то бесцветным, медленно окрашиваясь в привычные оттенки.

— Видишь, Людмила? Чуешь? — спросила негромко старуха. Девушка кивнула, а потом и вслух подтвердила:

— Вижу, бабушка. Появился. Как такое возможно?

— Сама не знаю, милая. Не было среди живых его, вдвоём-то мы уж наверняка почувствовали бы. Никак с Богами беседовал, Дима? — вопрос прозвучал без издёвки, зато с опаской.

— Почти, — цвета вокруг почти пришли в норму, и дыхание практически восстановилось. Воздух был таким неожиданно вкусным, будто я его не купил, а украл. — Двенадцатое колено Славеново, родич дальний. На рыбалку приглашал. Лопату теперь главное не забыть.

— Зря ты боялась, Мила, что раз дышать перестал — то мозг погибнет, — улыбнулась баба Дага, — видишь — всё работает. По-Волковски, правда. Никому, кроме него, нипочём не понять, ни что задумал, ни о чём речь ведёт. Лишь бы твой Серёжа понятнее оказался. Как тебя только жена терпит, Дима? — в шутку грозно спросила она меня.

— Сам диву даюсь, мать Воро́на, — притворно-тяжко вздохнул я. — Любит разве что?

— Ну только разве что, — улыбнулась княгиня, а вслед за ней и княжна. — Иди собирайся скорее, выезжать уже через час нам. Артём будить не велел, хоть Надежда и оборвала тебе весь телефон. Он очень убедительно ей говорил, что с тобой всё хорошо, просто ты спишь — ни в какую не верит! Говорит, ты наверняка или уже в реанимации, или какому-нибудь дракону глаз на… эмм… на хвост натягиваешь, чтоб поскорее туда загреметь. Хорошо, видать, тебя супруга знает?

— А то! — гордо приосанился я, — лучше всех! Познакомлю вас сегодня, она наверняка общий ужин нам придумала, чтоб разом и новости все узнать, и гостей голодом не морить. Она самая лучшая, добрая, гостеприимная и общительная у меня, не то, что я, пень, — закончил я под смех Ворон.

* Спаць як пшаницу прадауши — спать крепко, «без задних ног» (бел.).

Глава 20

Радости встреч. Музыкальная пауза

Синеокая Белоруссия провожала нас со слезами — дождик шёл с неожиданно чистого голубого неба. Я думал, так только летом бывает, когда начинает моросить грибной, а на небе ни туч, ни облаков. Оказалось, поздней осенью тоже случается. Главное, что вылету это никак не мешало. Коровины волновались, что будет ветер, осадки, облачность и всё остальное, заметно боясь лететь. Успокоить их удалось, уверенно сообщив, что отправляться в дорогу в дождь — добрая примета. Почему-то во всём, что нельзя было аргументированно подвергнуть сомнению и требовалось принимать на веру, я оказывался бесспорным авторитетом. Главное — говорить твёрдо, не допуская и тени сомнений ни в голосе, ни на лице. «Воля, чадо. Вот тот пламень, что огонь под кожей разжигает» — вспомнились слова далекого предка. Видимо, именно так оно и работало всегда: тот, кто может поделиться своим огнем — за тем и идут. Данко не даст соврать. Не тот, что «Пасадоваму кольцу я лечу» и «Мой малыш растет не по годам». А тот, что ярко, бодро и с огоньком прогулялся по лесам и болотам. Насмерть.

В салоне самолёта всем нашлось место и дело. Дагмара и Ланевский обсуждали что-то вполголоса, с искренней радостью глядя на Милу, которая не отходила от иллюминатора. Там ей было интересно всё, хоть и немного страшновато. Особенно когда мы поднялись над облаками. Но вид был настолько удачный и величественный, что засмотрелись все. Потом Головин взял Бадму за руку и потянул куда-то в хвост, загадочно пообещав показать, где лежат настоящие парашюты. Из-за едва закрывшейся за ними двери выскочила стюардесса, покачивая головой в неискреннем осуждении, в котором отчетливо читалась искренняя зависть. Я попросил у нее ножик поострее, потому что моя финка осталась в Чипионе, а разжиться чем-то в Могилёве некогда было — то одно, то другое. Еле-еле про лото вспомнил, хорошо, что магазинчик оказался на углу дома, аккурат через площадь перейти, полсотни метров всего. А вот про ножик как-то не подумал.

Стюардесса принесла складной нож известной швейцарской марки, с приметной красной ручкой и крестиком на ней, на блюдце. Видимо, им по правилам не полагалось пассажирам режущие предметы из рук в руки передавать, от греха. Я поблагодарил вежливо и полностью отключился от внешних раздражителей.

Обломок дубовой ветки я поднял аккурат с того места, на котором лежал чёрный вожак стаи тогда, когда мы с пастырем планировали детали убойной вечеринки на кладбище. Как он перекочевал мне в карман — не знаю, не запомнил. И потом как-то тоже не до него было. А стоило оторваться от земли — кольнул, будто в руки попросился. Ножик был под стать бортпроводнице — небольшой, симпатичный, но туповатый. Под её пристальным взглядом я перевернул тарелку, порадовавшись тому, что тут они нормальные, не пластиковые, и подправил-подточил лезвие на круглом бортике дна. Давным-давно бабушка-покойница научила — круглый кант днища не покрыт то ли глазурью, то ли в чём там посуду запекают, поэтому вполне нормально точит, на скорую руку вполне сгодится.

Волчонок получился похожим, но другим — покрупнее и постарше, судя по форме. Первый Лобо был забавный, лобастый и коротколапый. У этого тело и лапы были более вытянутые, и сам он вышел побольше. Поза была та же — сидел на задних лапах, только хвост вроде загибался в другую сторону, если я ничего не путал. Изо всех сил пытался вспомнить в деталях таёжного волчонка, но поручиться за достоверность не мог. Решил, что Аня вряд ли обратит на это внимание. Кольнув палец на левой руке, выдавил красную кляксу на морду фигурке, и оставил стоять на тарелке, посреди стружек, сохнуть. Не покидало ощущение, что годовалый волчонок радостно облизывался.

Стюардесса предложила напитки и закуски, и мы с Ланевскими и бабой Дагой решили попить чаю с пирожными. Подошедшие растрёпанные, но непередаваемо довольные Головины дополнили наш заказ, кажется, всем остальным меню. Ну, раза четыре по крайней мере столик точно приезжал полным, а уезжал пустым. На то, как Бадма накинулась на еду, мы с мужиками смотрели с одинаковой доброжелательностью, только у Лорда в ней проскальзывала неявная опаска, а у Тёмы — стойко держалась явная гордость.

У трапа нас встречал тот же Раулито, что и при первой посадке в Херес-де-ла-Фронтера. За коммуникацию с ним отвечал Головин, который, судя по интонации, был испанцу лучшим другом и близким родственником. Он хохотал, шутил и хлопал аэропорченного работника, и тот отвечал ему полнейшей взаимностью. А когда к разговору подключилась Бадма — это стало напоминать одновременно птичий базар и карнавал в Рио, которых я ни разу не видел. Но наверняка было очень похоже.

Такой же космолёт, на котором мы катались по Москве и Подмосковью, встречал и здесь, только из заднего борта выехали не ступеньки, а пандус, по которому мы вкатили в нутро микроавтобуса кресло бабы Даги. На звёздное небо потолка и экраны на стене со стороны водителя Мила, турист из братской Беларуси, смотрела в точности так, как и моя семья в первый раз — с восторгом, близким к панике, шёпотом рассказывая об увиденном бабушке. Тёма что-то тихо обсуждал с цветком преррий, Ланевский строчил кому-то письма с телефона, я кемарил, сидя ближе всех к выходу.

Дом, у которого нас высадил футуристический транспорт, был мне не знаком. Я закрутил было головой, пытаясь сориентироваться по маяку, насколько далеко нас занесло от гасиенды дона Второва или ресторанчика дона Сальваторе, как вдруг калитка распахнулась, и из нее вылетела Аня, с визгом бросившись ко мне на руки. Технология встречи не менялась: «подхватил — подкинул — поймал — повторил». Вышедший следом Антоша кивнул мне серьёзно, пожал руки Головину и Ланевскому, представился дамам и уточнил, какие вещи тащить в дом в первую очередь. Только что не закурил, а в остальном — вовсе неожиданно по-взрослому выглядел. К тому времени, как дочери надоело болтаться между небом и землей, цепляя косичками длинные иголки пинии, местной разновидности сосны, выгрузились уже все, и машина сдала назад — переулок заканчивался тупичком и был таким узким, что и на легковой-то машине не особенно развернёшься.

Ссадив дочь на землю, я пожал руку и обнял сына. В это время из калитки вышла Надя. Помнится, увидев её, вернувшись с Белой горы, я поразился, как изумительно красиво может выглядеть счастливая любимая женщина. Так вот тогда она, кажется, была ещё не в самой лучшей форме. Бело-голубой сарафан в узорах из каких-то цветов и листьев, босоножки — больше одежды не было, значит, красила жену не она. Наверное, дело опять было в смеющихся радугах глаз и том, что я очень сильно по ней соскучился. Ну и лучи заходящего солнца добавляли романтики, хотя, казалось, куда уж больше. Обняв и поцеловав жену, я понял — наконец-то вернулся.

Во дворе перед домом было какое-то буйство зелени: тропинка трижды огибала стволы приличных деревьев, два из которых были то ли лимонные, то ли апельсиновые, а третье я и вовсе не узнал. Под сводчатыми окнами раскинулись клумбы, выглядевшие так, будто кто-то подорвал цех готовой продукции на лако-красочной фабрике: красные, оранжевые, фиолетовые, желтые и синие цветы густо осыпали кусты. Возле крылечка приютилась сиротского вида грядочка, на которой были вдавлены в бороздки пакетики из-под семян. Я разглядел нарисованные на них укроп, кинзу и петрушку. Ого! Надежда пускала корни с устрашающей скоростью!

Сама хозяйка гордой поступью провела нас вдоль дома, под зелеными арками, опутанными не то плющом, не то диким или даже вполне себе домашним виноградом. Обойдя уютного вида беседочку, украшенную зелеными и фиолетовыми кистями спелых ягод, подошли к столу. Да, жена не подвела. Подвел, вероятно, глазомер. Или неистребимая пока привычка экономить. За тем столом могло усесться, кажется, человек тридцать, а если не растопыривать локти — то и все полсотни. И продовольствием он был заставлен едва ли не полностью.

— Ты как всё это успела, мать? — недоверчиво посмотрел я на Надю.

— В каком смысле? Муж прилетает с друзьями, заранее предупредил, а у меня времени было — вагон, полночи и целый день! — возмущённо обернулась она.

— Нет, я понимаю все эти местные разносолы, но картошка с салом печёная! Буженина! Оливье и селёдка в шубе! «Наполеон» твой я от калитки ещё учуял! Ты вообще не спала, что ли⁈

— Так у меня помощников — полный дом! Аня чистит, Антошка режет. Я сама не заметила, как всё получилось. Не нарадуюсь на них, — и по глазам было видно, что это именно так. Молодцы, дети.

— Ты, Надь, не злись на него! Его опять в командировке контузило, вот и стал заговариваться… Ай! — и стальной Головин натурально айкнул и подскочил, как студентка, потирая бок со стороны Бадмы.

— Бадь, ну ты чего, больно же! — обиженно протянул он.

— Ты про свои контузии помни, а не чужие считай. Забыл, что ли? Муж вернулся живым — дома праздник! Трепло ты, — ответила дочь степного вождя со строгой лаской.

— Я⁈ Да я — самый честный человек в мире! — взвился Тёма. — Мне просто многое рассказывать пока нельзя. Вот сроки выйдут, стану постарше, остепенюсь, перееду в маленький тихий город — и как начну ро́маны писать один за другим буквально!

— Садись за стол, ро́ман! — подтолкнул его ближе к еде Серёга. Что-то и вправду он и разговорился, и про пожрать забыл в запале — уж не приболел ли?

Пока рассаживались, на портовый город как всегда внезапно рухнула южная ночь. Но над столом загорелись жёлто-оранжевые фонари, напоминавшие формой наши керосинки «Летучая мышь», и стало уютно, как в сказке. И в дом пришли друзья. Первым нагрянул дон Сальваторе с доньей Марией. Они, оказывается, поднаторели общаться через телефонного переводчика, поэтому вполне сдружились с Надей. Темп речи «через посредника» был, конечно, непривычен для испанца и Марии Сергеевны, хранившей инкогнито, но как-то справлялись. И, ясное дело, не позвать их на праздник жена не могла. Потом пришли Лена, Ваня и Маша Второвы. Супруга Михаила Ивановича поздравила меня с новосельем и подключилась переводчиком к семье Сальваторе. Маша с Аней подозрительно быстро скрылись, и, судя по звукам, явно сшибали что-то с деревьев палками. Я покосился на Надю, но та лишь махнула рукой, мол, «не бери в голову, новые созреют».

Следом пришла чета испанцев, которых я видел впервые. Жена объяснила, что это соседи, Санчесы, Мигель и Марианна. Они неплохо говорили по-английски, так что с ними было попроще. Муж, крепкий, будто отлитый из бронзы брюнет возрастом хорошо за сорок, служил на маяке. Но, судя по глазам и шрамам на руках и лице, к этой отчаянно мирной профессии он подобрался далеко не сразу. Когда он по-испански спросил что-то у Головина, и тот ответил непонятными словами, но с крайне знакомой интонацией «да, примерно в тех краях», я в подозрениях укрепился, но с вопросами не лез. Его жена оказалась хозяйкой двух неожиданных бизнесов — книжного магазинчика и салона красоты. Глядя на её глаза, осанку и характерные мозоли на костяшках, внутренний скептик предположил, что она такая же Марианна, как я — Хуанито, пардон, книжки у неё в магазине как минимум девятизарядные, а в салон красоты к ней без жены заходить не стоит. Мало ли, какие там услуги оказывают, при такой-то хозяйке.

Через час или около того пришёл и Михаил Иванович в компании неизменного эрудита и умницы Фёдора. И я приступил к раздаче гостинцев. Помню, отец, возвращаясь с дежурства или, тем более, учёбы или командировки, обязательно вручал нам с Петькой что-нибудь. Это, как в рассказе Пришвина «Лисичкин хлеб», могло быть ерундой типа забытого бутерброда, который казался необъяснимо вкусным, побывав в портфеле бати. Могло быть пакетом пряников, которые в пору моего, а не Петькиного детства, почему-то были дефицитнее чёрной икры. Или что-то памятное, вроде блокнота, ручки, магнитика или коробка спичек с картинкой неизвестного города или достопримечательности. Эти детские сокровища тогда были для меня дороже всего.

Наде достался народный костюм: платье, свитка и сапожки, похожие на те, в которых Мила провела вчерашний день. Кроме шмоток — сувенирный набор настоек и шмат копчёного на ольхе сала. Я тоже такое люблю. И жена. Да, у нас много общего и кроме детей, и — да, мне очень повезло с ней.

Антошка получил книгу по истории Белоруссии и кофейный набор: небольшой термос и термокружку с аккуратными гербами Могилева, на которых были три башни и в воротах — маленький, еле различимый на таком масштабе, рыцарь. Выбирая подарки, мы с Ланевским решили, что это уходит из города последний Мордухай.

Аня взяла в руки плюшевого льва в майке с тем же самым гербом и подняла не меня глаза, опасно быстро наполнявшиеся слезами. «Семён Семё-о-оныч!» — заорал внутренний фаталист, и я тут же исправился — вытащил из кармана фигурку волчонка. Лёва из Могилёва улетел в кусты. Аня схватила нового Лобо, прижала к груди, поцеловала в спину, а потом обняла меня так, как могут только пятилетние девочки: искренне, от всего сердца.

— Пап, а он что, вырос? — раздался удивлённый голос.

— Ну да. Ты же выросла? Вот и он вырос, — да, иногда уверенность помогает убедить в совершенно идиотских вещах даже взрослых.

— А! Я поняла! Он же переплыл океан! Поэтому и силы набрался. И хвост поэтому в другую сторону завернул. И язык направо высунул, а не налево, — зря я сомневался в её наблюдательности. Но на этом сомнения развеялись, а Лобо получил строжайший наказ — ни за что не подходить к воде ближе, чем на два метра.

Супругам Сальваторе достались профильные подарки — наборы традиционных белорусских трав и специй. Себе вёз, но, думаю, при необходимости решим вопрос с поставками. Незапланированной чете Санчес ушли два набора конфет «Беловежская пуща» и два банных полотенца, которые фаталист оплакивал так, будто ему ногу по колено отняли. Любимую.

Дошёл черед подарков и для семьи серого кардинала с ним во главе. Морочиться я, признаться, поленился: жене набор белорусской косметики, дочке и сыну –то же, что и моим. Фёдору, без которого я не мог себе представить семью Второвых, досталась банка мёда и бутылочка той самой настойки на двадцати семи травах. Уж не знаю, насколько это принято в богемных кругах — баловать чужую свиту. Я тут недавно и нечаянно. Но мне показалось, что всё понравилось и эрудиту, и эрудитскому начальнику.

— А это — Вам, Михаил Иванович, как договаривались, — и я протянул ему картонную коробку с лото. Увидев в магазинчике на углу, аж замер. Потом отмер. И взял две. Тёмно-красная коробка. Холщовый мешок с бело-розовой тесёмкой. Деревянные бочоночки с красными цифрами на обоих донышках. Карточки и пакет с кружочками из плотной неотбеленной бумаги. Именно такой набор был в детстве у меня. И, судя по неожиданному лицу мощного старика, он тоже сталкивался с подобным дизайном.

— Угодил, Дима. Не ожидал я такого. Как Бог за руку подвёл тебя к этому лото, — голос Второва очень подходил к мимике. Если бы я не знал, кто именно передо мной, то решил бы, что старик расчувствовался почти до слёз. Хотя, кажется, от правды оказался бы не очень далеко.

Он развязал мешок, запустил внутрь руку, прислушиваясь к постукиванию-перекатыванию бочонков. Потом резко встал из-за стола и скрылся за беседкой. Я проследил за спешно уходящей спиной и понял, что и сам за ним не пойду, как только что собирался, и не пущу никого. Бывают моменты, когда алмазной крепости людям стоит не мешать побыть одним.

Братья Головины как по команде навели над столом суету с обеих сторон, действуя слаженно, по-военно-семейному, любо-дорого посмотреть. За считанные секунды дело нашлось каждому: кто-то подкладывал в тарелки новые порции, кто-то разливал, кого-то отправили за лимонами и виноградом. Не на рынок — к беседке и дереву в трех шагах от стола. В гудящем улье озадаченных людей пропажу Второва, а вслед за ним и Фёдора, отметили не все. Мы с Тёмой, Мария Сергеевна. И, пожалуй, семья Санчес, к которой внутренний скептик в этой связи стал присматриваться ещё пристальнее, хотя, казалось, дальше было уже некуда.

Сидели, что называется, душевно, в самом лучшем смысле этого слова. Над столом звучали взрывы хохота и речь на трёх языках, но никаких проблем с пониманием собеседника не возникало. Казалось, все как-то настроились на ту общую волну, которая обеспечивает обмен данными на более высоком, невербальном уровне, и говорили все исключительно по привычке, хотя могли бы и без слов обойтись.

А потом дон Сальваторе отошёл с телефоном к жаровне, на которой Аня и Маша под присмотром старших братьев готовили овощи на гриле. Вернувшись, он порадовал всех, что смог договориться с тем дуэтом, что так нам запомнился в прошлый раз — крашенная блондинка и пожилой испанец, гитарист-виртуоз, что исполняли протяжно-искреннее фаду.

Их встретили овациями даже те, что ни разу не слышал выступлений — зашли красиво: сперва раздались струнные переборы из-за беседки, потом низковатый женский голос с хрипотцой. Все наши за столом затихли, словно в цирке после барабанной дроби. Певица вышла неспешно, в длинном платье с пышной юбкой и с красной розой в руках. Дошла, не прерывая мелодии, до жаровни и продолжила петь, протянув руку к углям. Гитарист устроился рядом на пеньке, выдавая такие переливы, что и представить себе невозможно. В финале блондинка бросила розу на алый жар, и та вспыхнула, будто бумажная. Хотя, может, бумажная и была — впотьмах-то поди разгляди?

Разговоры за столом поугасли, все слушали пение и звуки испанской гитары под чёрным небом, от которого отделяли лишь «летучие мыши», висевшие над головами, даря такой тёплый, уютный и домашний свет. Артисты сидели рядом с нами, пробуя незнакомые для них блюда и переводя дух, когда Головин поинтересовался о чём-то у музыканта. Тот отпил глоток белого сухого, присмотрелся к Артёму, подумал и кивнул. И протянул ему свой инструмент, бережно, будто ребёнка на руки передал.

Тёма посмотрел на пламя в жаровне, куда кто-то подкинул пару полен какого-то пока неизвестного мне дерева. Они были не в пример короче наших, русских, но жару давали с избытком и горели долго и ярко. В глазах Головина огонь отражался как-то странно. Со стороны казалось, что бликов вовсе не было, словно между ресницами сухо, как в пустыне. А чёрные дула зрачков будто втягивали жёлто-красное отражение куда-то внутрь. И он запел.

Я слышал, как Головин подпевал на нескольких азартных мероприятиях, что у меня на заднем дворе, что у Самвела в кафе-музее «Арарат». Ну и, разумеется, на той нашумевшей караоке-вечеринке в пабе у Гарика, которую вся Москва обсуждала целую неделю. Но солировал он при мне впервые. И это было что-то совершенно другое. И очень личное.

Солдатская песня может нравиться, может не нравиться. Но глубину и искренность её вряд ли кто-то возьмётся оспаривать. Люди, смотревшие в глаза смерти, начинают складывать слова по-другому. Этим строкам нельзя не верить. И слушать их равнодушно не могли, кажется даже деревья в нашем дворе.

Эту песню я точно раньше не слышал. Но были другие, настолько же честные и страшные, от которых скрипели зубы и сжимались кулаки. О том, как русские воины боролись и побеждали, не взирая ни на цену этих побед, ни на что-то ещё. Это было не про «выполнить приказ командира». Это было про честь и про волю. И я замер, слушая про бой у села Чабан-Махи*. После слов «Там земля под Игорьком на дыбы вдруг встала» почувствовал, как Надя положила обе ладони на мою, до боли, до судороги сжатую. С трудом распрямив пальцы, увидел под ними пять борозд на столешнице.

Фёдор смотрел на брата со сложным выражением лица, на котором были и гордость, и любовь, и тревога, и горечь, и даже страх. Словно он когда-то уже терял его, и очень боялся того, что это повторится. Хотя и вполне допускал эту возможность. Казалось, в его глазах я тоже видел взрывы, пунктирные линии трассирующих пуль в чёрном небе, пламя и воющую смерть. И выла она потому, что знала — тут её не боятся.

Когда песня закончилась, никто не то, чтобы не шевелился — даже не дышал. Дочки прижались к матерям, слабо понимая смысл текста, но остро, по-детски эмоционально чувствуя напряжение и горечь всей истории целиком. Женщины, вне зависимости от национальности, утирали слёзы салфетками. Мужики сморкались или делали вид, будто в глаз что-то попало.

Музыкант, не скрывавший слёз со второго или третьего куплета, что-то сбивчиво говорил Артёму. Тот кивал в ответ, но вряд ли слышал и понимал, о чём шла речь — не было похоже, чтобы песня отпустила его. И тут запела пани Дагмара.

Я был уверен, что сегодня меня точно ничем уже невозможно удивить. Рвущий сердце Головин — это апофеоз вечера, выдыхайте, расходимся. Но не тут-то было.

Эту песню я тоже, кажется, никогда не слышал до сих пор. Поэтому когда начала подтягивать Надя — удивился. Она не особо отличалась любовью к русским народным напевам. Поэтому в прошлый раз прямо-таки сразила на таёжной заимке, когда они с мамой и Аней пели «За окном черёмуха колышется». Сегодня же, этим тёмным тёплым вечером, было и вовсе что-то неописуемое.

Женщины вставали, подходили к бабе Даге, замирая у неё за спиной, и пели так, будто репетировали годами. Каждый новый голос вплетался в поразительный узор мелодии. Когда послышались звуки гитары — я аж вздрогнул. Седой испанец, по щекам которого снова текли слёзы, выдавал что-то невообразимое, но настолько идеально подходящее к голосам, что становилось совершенно ясно: у красоты, у чувств, у эмоций национальности нет. Они общие для всех, что под ярким Солнцем, что под непроглядно-чёрным небом.

Старуха пела про «Тихий омут**» так, будто делилась чем-то сокровенным, очень личным. А когда прерывалась вдохнуть воздуха, остальные поддерживали её, словно это было так и задумано. Чистые голоса Лены и Нади — один повыше, второй пониже — переплетались, как виноград на беседке позади. Ангельский хрустальный колокольчик Милы звучал нежно и трогательно, так, что у Серёги заблестели глаза. Бадма, певшая глуховатым низким голосом, контральто, вроде, это называется, вернула к жизни Тёму, что смотрел на неё с восхищением. Подошедшая на середине второго куплета блондинка, мастерица фаду, подпевала без слов, но с поразительным чувством. Последней встала и подошла к женщинам донья Мария. Её голос был чем-то очень похож на Дагмарин. И пела она со словами. Наплевав на инкогнито. Да и на всё на свете, как и каждый из присутствовавших — кроме этой песни во всём мире словно ничего не осталось.

После финала, жизнеутверждающего и безальтернативного, «всё равно до счастья доплыву!», повисла мёртвая тишина. Секунды на две-три. И стол взорвался аплодисментами и восторженными криками. Мужчины разбирали своих дам из хора, целуя и обнимая, подхватывая на руки. И каждый благодарил бабу Дагу от всего сердца. Которое будто омылось чистой родниковой водой. С лёгким, чуть пряным ароматом свежескошенной травы.

* ЛИМИТ-ARMY — Я косынку завяжу: https://music.yandex.ru/album/26530055

** Виктория Барс — Тихий омут:

https://music.yandex.ru/album/33908335/track/132665173

Глава 21

История с географией и экономикой по-кардинальски

Расходились, ясное дело, крепко за полночь. Лена Второва увела Машу пораньше, оставив мужа и сына отдуваться за всю семью. Надя в это же время ушла с Аней — девочки, как и следовало ожидать, устали и начали капризничать уже после десяти. Но жена вернулась буквально через несколько минут — дочь отрубилась, едва дошла до кровати. День был долгим и насыщенным настолько, что даже новые, почти без пробегов, нервные системы уставали, что уж говорить о тех, кто постарше. Поэтому, видимо, и песен больше не пели — вряд ли получилось бы что-то более яркое и потрясающее.

Наутро, как и условились, встречались за кофе у дона Сальваторе. На его открытой веранде места было — аккурат под нашу расширенную компанию. Мне, памятуя мои необычные для этих мест, но вполне родные для русских, предпочтения, донья Мария принесла френч-пресс с крепким чёрным чаем и блюдце с нарезанным лимоном. Тут они росли какие-то не похожие на те, что продавались в Москве — тонкокожие и с потрясающим ароматом. Когда мы с Михаилом Ивановичем, тоже предпочитавшим чай, разлили душистый напиток по кружкам, пришли Санчесы, не забыв захватить одну из подаренных вчера коробок конфет, где в большой нарядной картонной упаковке скрывались несколько маленьких, с изображениями зубров, аистов и других белорусских животных и птиц. И в каждой из них был вкуснейший шоколад фабрики «Коммунарка», который одинаково успешно «залетал» что под чай, что под кофе. Он бы и под коньяк с кальвадосом тоже вполне подошёл, но ввиду раннего времени проверять никто и не планировал, конечно.

После завтрака отправились на берег. Там, оказывается, теперь устроили раздолье для отдыхающих — и шезлонги, и большие зонтики, и детский парк аттракционов с батутной сеткой, куда, как мухи, тут же влипли наши дочки. Я постоял рядом некоторое время, потому что, как тревожный отец, постоянно ожидал от Ани чего-нибудь опасно-неожиданного. Отошёл лишь убедившись, что скачут они с Машей, сохраняя дистанцию. Видимо, кто-то не менее тревожный, чем я, уже успел объяснить девочкам, что родителям очень не нравятся звуки, с которыми соприкасаются с разгону детские головы, и следующие вслед за этим плач и беготня по больницам.

Мы, кажется, заняли половину пляжа. Хотя, он тут и был-то не очень просторный. Ну, или нас привалило значительно больше, хотя новых-то было — по пальцам одной руки пересчитать: Ланевские, Головины и баба Дага, которую зять и внучка заботливо переложили на шезлонг в теньке, снабдив водичкой и блюдом с ягодами и фруктами. Осторожно вкушавшая душистую дыню пани Дагмара выглядела так, будто при жизни очутилась в раю. А я вдруг задумался над тем, кто же ей всё-таки будет Лорд? Если она Миле не мама, а бабушка, то ему — двоюродная тёща? Или он ей — внучатый зять? Да, все эти хитросплетения золовок и свояченников с деверями никогда не были моим сильным местом.

— Чего с лицом, Дим? — спросила Надя, обняв за плечи.

— Да вот, понимаешь, генеалогически озадачился, — ответил я.

— Ка-а-ак? — изумлённо протянула жена.

Я поделился с ней мыслями, и она, сдерживая смех, разъяснила мне, подкованному в истории и геральдике, что бабушка жены, как иногда водится у сторонников Зямы Фрейда — это просто бабушка жены, без всяких сложностей, которые нечаянные богачи склонны выдумывать себе на ровном месте.

Десяток дней пролетели, похожие друг на друга, как две капли воды, с той только разницей, что ужинали мы то у Санчесов, то у Второвых, то у Головиных. Первые удивляли местной кухней, которую не успел донести до нас дон Сальваторе — всяческие закуски-тапас, жареная рыба и разные морские гады. Меня же больше всего поразила помидорная тюря — суп сальморехо, в котором из супа, как по мне, было только то, что разливали его из супницы. А так — протёртые помидоры с хлебом, маслом и чесноком. Но вкусно, хоть и неожиданно, и в жару — самое то.

Второвы ничем особо не удивляли — Лена традиционно заказывала еду из ресторана и пиццерии. Запомнился только потрясающий шашлык, который Михаил Иванович лично и мариновал, и готовил на шампурах, разложенных в форме веера. Получилось очень вкусно — испанцы, русские и белорусы оценили.

Головины покорили всех — такого точно никто не ел ни из нас, ни из местных. Бадма, которая уже совершенно привыкла отзываться на Бадьку, устроила вечер кухни кочевников, где преобладала баранина. Гордый донельзя Тёма в лицах рассказывал, как мясник утром пытался всучить ей крайне пожилого барана, выдавая его за юную невинную овечку — есть такая распространённая порода торговцев, что считают каждого, прошедшего мимо не обвешенным и не обжуленным, пятном на деловой репутации. Если же ушёл необутым турист — это и вовсе плевок в душу. Делом доказывая недюжинные актёрские навыки, Головин изложил всю мизансцену: и как они с восторгом прогуливались по рынку, не замечая хищного взгляда из мясного ряда. И как подошли, обсуждая по-русски меню на вечер. И как приценялись к половине барана, висевшей над одним из прилавков, когда на них коршуном налетел коварный мясник. Рискуя жизнью, он подхватил туристов под руки и спрутом затянул к себе в лавку, где и принялся выдавать старого самца за юную самочку.

— И тут Бадька, — Артём аж глаза прикрыл от удовольствия и гордости, — ка-а-ак обложит его на чистейшем испанском! Да вдоль и поперёк, да до седьмого колена, да по всем ветвям родословной, белочкой — туда-сюда и обратно! Я клянусь Богом, нам аплодировал стоя весь мясной ряд, весь! А барашка вообще даром хотели отдать, в награду за шоу. Этот Педро, я не побоюсь этого слова, оказывается, давно там у всех в печёнках сидел, а тут у всего рынка на глазах — да так опарафиниться!

Предварённые такой историей блюда не могли не вызвать восторга, конечно. И кулинарный талант Бадмы тоже не подвёл — испанцы восхищались бурно и активно, словами и жестами, необъяснимым образом не отставая в скорости поедания от менее общительных за столом гостей из Белоруссии и России. А рецепт буузов, которые, как по мне, так были просто мантами, Надя даже записала. Хотя что там писать — пельмени как пельмени, только большие. И фарш надо не в мясорубке крутить, а тяпкой рубить специальной.

А под занавес вечера, когда все уже закончили удивляться традиционному солёному чаю с молоком с какими-то сладкими мини-пончиками без дырки, которые назывались «боорзак», Второв подошёл ко мне, стоявшему возле погасшего мангала.

— Ну, как тебе отдыхается, Дима? — поинтересовался серый кардинал. И что-то в его тоне помешало мне ответить не обдуманно, «на отстань», мол, спасибо, хорошо.

— Скучно, Михаил Иванович. Для разнообразия — очень неожиданно, конечно: никто ни на кого не охотится и не норовит сожрать, ни стрельбы, ни поножовщины. Живи да радуйся, вроде бы. Но скучно — не передать, — снова честно ответил я.

— Не ожидал другого ответа, признаюсь. Когда знаешь, как может быть по-другому, бодро и интересно — очень трудно мириться с чем-то другим, по себе знаю. Кто-то из знающих людей рассказывал мне, что адреналиновая зависимость гораздо хуже остальных-прочих. Потому что те губят планомерно, в течение какого-то времени. А тут есть все шансы завершить существование одномоментно. Но зато уж точно не скучно, — задумчиво проговорил он.

— Никогда не понимал этих, адреналиновых. Ну, что то с парашютом прыгают, то на парапете крыши сальто крутят. И сейчас, кажется, не понимаю. Да и не стремлюсь, откровенно говоря. Но вот, например, мысль о том, что древний князь, от пращура Славена на дюжину колен отошедший, готов с далёким внуком встретиться да вещицу памятную ему передать, никак мне покоя не дает. Это ведь не одно и то же? — посмотрел я в глаза, мгновенно ставшие теми самыми, обсидианово-острыми. Особенно левый, зелено-карий, разделённый по диагонали.

— Знаешь? — привычно спросил меня кардинал.

— Знаю, — кивнул я.

— Где? — лаконичность мощного старика подкупала. Но, уверен, под его забавной панамкой курортника наверняка уже закручивалось торнадо.

— Километров двадцать с небольшим от Новгородского кремля. На северо-запад, — зачем-то уточнил я. Где находится Горнее озеро, мне стало катастрофически интересно, стоило только проснуться и отдышаться в комнате над корчмой. И очень удачно оказалось, что оно такое в России одно-единственное, не то, что Круглые или Глубокие, которых в каждой области по паре штук как минимум.

— Отлично. Очень хорошая новость, Дима, — задумчиво проговорил Второв, хотя по лицу его я бы не рискнул предположить, что известия его порадовали. Кажется, будто только что ему стал известен очередной кусок сложной головоломки, от решения которой зависело слишком многое. Гораздо больше, чем жизнь или несколько жизней. И мне стало непередаваемо легко и приятно от того, что я тех ребусов не видел, играть в них не начинал и не собирался.

— Давай-ка завтра на эту тему поговорим. Многое надо тебе рассказать, сразу и не придумаю, с чего начать, — огорошил меня мощный старик. Я не мог представить себе масштаб темы, на которую он не был бы готов поделиться информацией. Даже примерное направление не мог. Но то, что, помимо очень серьёзной озадаченности, он начинал загораться азартом, тоже было заметно. Просто люди его склада, как мне кажется, и загораются по-своему — не вспыхивают сразу, а набирают, догоняют жар до нужного градуса. И тогда уж — кто не спрятался…

После завтрака на следующий день мы вышли в теперь уже наш переулок. Точнее, наш с Санчесами. Предварительно созвонившись и посмотрев на Второва, который выглядел так, будто вряд ли ложился, обсудили планы. Ну, вернее, согласились с предложенным. Заключался он в том, что Бадма с Дагмарой и Надя с детьми собираются дома у серого кардинала с Леной, Ваней и Машей и проводят день в своё удовольствие. А мы, оставшиеся — сам Михаил Иванович, братья Головины, начинающая семья Ланевских и я — покатаемся на лодке по местной реке Гвадалквивир. Мощный старик был убедителен, хоть ничего для этого не предпринимал, кажется. Но от него даже через экран тянуло какой-то энергией и мощью. Это немного тревожило. Но очень интриговало.

В подъехавший к нам в проулок кормой космолёт едва не бегом забежали — так распалила загадка, с которой только предстояло познакомиться. Умница и эрудит Фёдор поинтересовался у Второва, может ли он ознакомить команду со вводными и разрешение в виде кивка получил. Транспорт тронулся, звёздное небо на крыше погасло, а на экранах, слившихся в один, начался фильм, сопровождаемый ровным голосом докладчика. Мы затихли, забывая дышать.

Нам коротко, тезисно, показали историю религий, начиная с самых первых, о которых сложно, а порой и невозможно было найти правдивую информацию. Подробнее осветили пять мировых, включая, разумеется, авраамистские, от самой старой, до самой молодой. По ним данных было предсказуемо больше. И практически мимоходом, вскользь упомянули фамилии основных мировых учёных-религиоведов. И русская там была всего одна. Потом начался предметный экскурс в историю и геополитику, и инфографика наглядно демонстрировала, как и с какой скоростью продвигались по земле вопросы веры. И с какими событиями это было связано. Второв смотрел на кадры без эмоций, видно, не в первый раз наблюдал. Мы же ошарашенно замерли. Все учились в школе, в вузах, тема была не сказать, чтобы совсем незнакомая. Но таких подробностей не ожидал никто. На кадрах с цифрами сокрушительных побед богоспасаемых воинов тихо, беззвучно заплакала Мила. На таких же про ислам начал сдавленно материться Головин. Равнодушными в салоне можно было назвать только мощного старика и его умницу-помощника. Но я был уверен, что и у них на тему этой видеолекции было свое мнение. Надо полагать, одинаковое. Оставалось только дождаться, когда оно будет озвучено.

Машина остановилась, но фильм не заканчивался, и мы по-прежнему сидели не шевелясь. Финал был посвящен новым, вернее, относительно новым методам борьбы за единоверцев и единомышленников. Мне запомнилась история о «чёрных легендах» — страшилках и байках, пра-прабабушках современного чёрного пиара, с помощью которых голландцы и англичане планомерно расшатали и уронили Испанскую империю. Не ими одними, конечно, но сам факт. А мне сразу пришла на ум история, как из Амстердама отправилась Петру Первому докладная якобы Змицера Волк-Ланевского. Которая, будь она поскладнее сделана, вполне могла спровоцировать Петра Алексеевича отправить флот к дальним берегам Атлантики. И какие флаги над русскими портами увидели бы вернувшиеся из плавания моряки — кто знает?

Из темного сумрачного нутра космолёта выходили в полной тишине. Мы с Тёмой тут же закурили, стоя молча, не решаясь делиться эмоциями. Перед нами раскинулась широкая, не на километр ли, река. Сине-зелёная вода, куча лодок и лодочек, яхты, баржи и даже, кажется, паром. Тут было очевидно, почему реки романтически называют водными артериями — движение по этой было очень похоже на кровь под микроскопом: суда разных форм и размеров сновали туда-сюда, как кровяные тельца.

— Что думаешь об увиденном, Дима? — спросил кардинал, спускаясь по ступенькам из машины последним.

— «Причём тут мы?» я думаю, Михаил Иванович, — ответил я, поворачиваясь к нему, словами внутреннего скептика, но сказанными без исходной надрывной экспрессии и бранных междометий. И заметил, как хором кивнули Тёма и Серёга, а Мила широко распахнула сапфировые глаза, ожидая ответа старика.

— Хороший ответ, хоть он и вопрос, — Второв улыбнулся. — А в целом история тебе как?

— Историю я люблю, ценю и уважаю. Эта, сегодняшняя, ещё вполне деликатная, как мне показалось. Хотя вообще-то историю обычно пишут все, кому не лень.

— Интересная версия. Я чаще слышал, что её пишут победители, — поднял бровь он.

— Так Димка так и сказал, — буркнул вдруг Головин, кивнув на меня. — Побеждённым и так есть чем заняться — еду искать, границы защищать, дома заново строить, детей растить. А победителям на всём готовом только и дел, что переписать всё так, как им хочется: чтоб они впереди и все в белом.

Фёдор искоса глянул на брата, и мне почудилась искра гордости в его взгляде.

— Именно, Артём. Они лишают побежденных истории. А народ без истории — это дерево без корней, — продолжал Второв.

— Так не бывает, — проговорил я, глядя на реку, мимо плеча мощного старика.

— Почему? — заинтересованно взглянул он на меня.

— Нас так в школе на природоведении учили. У дерева есть корни, ствол и крона. Если корней нет — это не дерево. Это дрова.

Второв пару раз хлопнул в ладоши, а на лице у Фёдора появилась довольная улыбка.

— Браво, Дима, именно так! Дрова! Опять ты умудрился в два слова вписать то, о чём другие люди болтали бы битый час. Поэтому и стараются все новые победители лишить корней тех, кого обыграли. А в современных и даже относительно современных реалиях они уже и победы не дожидаются — подсекают корни живого дерева, дожидаются, когда оно начнёт хиреть и вянуть. И жгут всё дотла, — в голосе старика звучали горечь и ненависть. И, кажется, я начинал понимать его.

— Есть очень мало людей, кто думает так же, как ты, Дима. И как я. Подавляющему большинству это не нужно и не интересно. Им бы брюхо набить, сериальчик глянуть да поспать послаще. И чтоб с работы не выгнали. Кругозором сейчас хвастаться не модно — он же не часы, не одежда, не смартфон. Его мало кто оценит.

Я кивнул согласно, потому что кардинал выразил мои собственные мысли, практически слово в слово.

— Методы борьбы за паству меняются, верно. Теперь царствием небесным, а уж тем более отпущением грехов, никого не прельстить — слишком дальняя и сложная перспектива, там думать надо, а это трудно с непривычки, — продолжал Второв. — И, веришь ли, борьба за ресурсы и могущество тоже стала попроще, без лозунгов и платформ, по крайней мере для широких народных масс. Кто больше денежек выручил — тот и молодец. А кто проще всего с деньгами расстаётся?

— Дураки, — хором ответили Ланевские и я, а Головин соригинальничал, выдав: «Буратины!».

— Верно, ребята, — вздохнул мощный старик. А внутренний скептик настойчиво повторил свою предыдущую реплику, пересыпав её матерком ещё гуще.

— Я рискну показаться нетерпеливым и невежливым, Михаил Иванович, — медленно начал я, оборачиваясь к кардиналу от суеты плавсредств на поверхности Гвадалквивира, — но вопрос «Причём тут мы?» никак не оставляет меня.

— Я вам сейчас притчу одну расскажу. Всё равно нам последнего участника экспедиции ещё ждать, немного времени есть, — владелец и властелин чёрт знает чего и многого другого, внезапно ставший ещё более загадочным за последние полчаса, элегантным движением поддёрнул брючины своих чинос и уселся на ступеньку того чёрно-серебристого крылечка, что не успел втянуть в себя доставивший нас на берег реки космолёт. Мы подошли чуть ближе. «Ну, щас Акелла со скалы-броневичка нам задвинет про рыжих собак!..» — потёр руки внутренний фаталист. Я едва сдержался, чтобы не хмыкнуть — сцена и впрямь была похожа на старый мультфильм про Маугли. Принимая во внимание наличие в аудитории двух Волков — тем более.

Глава 22

Глубина веков. Был ли Альфонсо мудрым?

Давным-давно, в незапамятные времена, когда люди, звери, птицы и прочие земноводные жили в мире и согласии, соблюдался исконный порядок. Никому и в голову не приходило его записывать и уж тем более потом продавать те записи — правила передавались из уст в уста, не меняясь веками. Это было хорошо и это было правильно. Каждый знал свое место в великой системе, свои права и обязанности перед семьей, родом и всем большим общим домом — планетой Земля. Хотя про гелиоцентризм и прочие астрономические условности знали считанные единицы, потому что остальным это было без надобности.

Потом, когда народу стало больше, начали появляться первые среди равных, которые по доисторическому праву сильных решили, что им можно больше, чем остальным. Кто-то из них принимал пропорциональное увеличение обязанностей при расширении прав. Но бо́льшая часть решала переложить неинтересные детали на окружающих рангом пониже. Со временем право сильного поменялось на право хитрого.

Древние вожди прошлого, жившие по старым законам и правилам, уходили, иногда не успевая передать свои знания. И всё меньше их покидало общий дом так, как велел их статус: оставляя часть себя в назидание потомкам. Те же, чьи души всё же хранили вековые дубы, заповедные ручьи, непролазные топи, бескрайние пески и пещеры высоких гор, теряли силы вместе с уходившей памятью о них. И их место занимали те, что были хитрее. Гораздо хитрее. Настолько, что ловко заменили в сознании миллионов тех настоящих, кто принимал на себя обязанности по защите своих людей и заботе о них, на яркие картинки вымышленных персонажей. Человеки-Пауки, Бэтмены и прочие Дракулы появились не на пустом месте. И придумано это было не в двадцатом или девятнадцатом веках, а гораздо раньше.

Редкие десятки из миллионов продолжали хранить древние предания. У них, как и прежде, не было ни цели, ни задачи навязывать никому что бы то ни было. И обеспечить преемственность знаний следующими поколениями в полной мере они тоже уже не могли. Поэтому делали, что до́лжно — просто хранили то немногое, что удалось сберечь. С каждой эпохой это становилось всё сложнее. Потому что исконное понятие о чести не позволяло им днём ходить на мессы или намазы, а вечером пить вино или варить козлят в чём ни попадя. Фраза «двум Богам служить нельзя» была придумана не Булгаковым.

Прогресс не стоял на месте, семимильно шагая во все стороны, без риска порваться в неожиданном месте. Появлялись новые учения и новые разновидности старых. Вспыхивали и гасли метеорами новые мессии и их пророки. Сохранялось лишь стойкое ощущение, что неизменны под Луной только корысть, алчность и эгоизм. Последователи новых и старых школ и движений продолжали успешно продавать книги и предметы культа, время и внимание его служителей. Некоторые, искренние кристально, вообще вводили на государственном уровне налоги на вероисповедание, отличное от генеральной линии. А те редкие единицы из миллиардов, в которых превратились со временем десятки из миллионов, по-прежнему хранили забытые и непопулярные представления о чести. Среди которых было: «я молюсь своим Богам и не восстаю на чужих».

Михаил Иванович рассказал довольно много интересного, но решительно непопулярного в канонических кругах. Полагаю, за такой монолог пару-тройку сотен лет назад нас прямо тут всей кучей сожгли бы на костре и «как звать?» не спросили. Меня же особенно насторожила пара моментов, где он расплывчато и без конкретики касался тех самых редких единиц, что хранили древние тайны. Причём, в рассуждениях на этот счёт, у него, казалось, начинали отказывать невозмутимость с дипломатичностью. И нас, ну меня — так точно, тоже начинали искренне тревожить и заботить некоторые моменты истории. Почему, например, в некоторых богохранимых государствах хранятся и оберегаются на законодательном уровне, как древние природные памятники, растущие с незапамятных времён дубы, грабы и буки? Почему в Алье, Невере, Бургундии, Мекленбурге, Ойтине и Шварцвальде нельзя их не то, что рубить — даже трогать? Как и подходить на моторных судах близко к определённым фьордам и шхерам Скандинавии и Соединенного Королевства? И, в то же время, почему вражеские армии, регулярно навещавшие Россию с самоубийственными визитами, часто совершали не вполне логичные и объяснимые маневры, особенно в зоне лесополос? А уж лесных пожаров учинили — не считано! Вот и считай теперь, что Роллинс всё придумал в своей «Амазонии».

За беседой мы увлеклись настолько, что я, да что там я — сам Головин пропустил появление седьмого человека рядом с нами. Да так, что едва не подскочил, когда тот тихим голосом согласился с мыслью Второва о том, что многие новые веяния и знания не то, что упрощают человека, а даже оскотинивают его. Причём, согласие выразил на русском — я хоть и не специалист, но «си» от «да» отличал.

— Знакомьтесь, ребята: аббат Хулио, — представил подошедшего Михаил Иванович.

Мы начали представляться и по очереди жать святому отцу руку. Если бы кому-то пришло в голову спросить моего мнения — я бы сообщил, что, как по мне, так этот Хулио такой же аббат, как Головин — архиерей, а Мила — протодьякон. Одетый в песчаный камуфляж и трекинговые ботинки, с тактическим рюкзаком за спиной, он словно пришел к нам со страниц Андрея Круза, скинув где-то все стволы. Там герои, если я ничего не путал, с одной пушкой даже слабиться не ходили. Ростом местный батюшка был чуть выше Фёдора, но какой-то удивительно гармонично сложенный. С архитектурной точки зрения. Советской. Потому что формой напоминал очень правильный параллелепипед, установленный, при всём уважении к сану, на попа́. Короткая седая борода и характерный прищур делали его одновременно похожим на Хемингуэя и резко постаревшего Головина. Который, как я заметил, поздоровался с аббатом предельно вежливо и корректно. И, судя по глазам, мучительно пытался вспомнить, при каких же таких обстоятельствах они виделись последний раз. Тот же с суровой испанской грацией и харизмой поцеловал руку Миле, заставив меня окончательно разувериться в своих и без того небогатых познаниях о жизни зарубежных священнослужителей.

— Миша уже рассказал, куда и зачем мы идём? — поинтересовался аббат совершенно спокойно, будто не о сером кардинале речь вёл.

— Не успел, Юлик — заболтался опять по-стариковски, — повинился перед ним Второв, вызвав массовый падёж челюстей у присутствующих, а также внутренних скептика и фаталиста. Они, впрочем, упали целиком, по-киношному, как подрубленные. «Вы ещё скажите, что служили вместе!» — прохрипел один из них. Кажется, фаталист.

— Мы с Мишей служили вместе, — отозвался прозорливый аббат. А я моргнул и вроде бы даже вздрогнул от звука, с которым стукнулась о дорожное покрытие фаталистова голова.

— Не суть, — тотчас продолжил таинственный служитель культа. — Дима, ты, говорят, сквозь землю видишь?

— Случается иногда, — подтвердил я, пытаясь понять, что же задумал Второв и как лучше вести себя со странным падре. Но, как назло, не шло на ум ни единой мыслишки. Одна только трепыхалась, как бабочка в сачке. О том, что предыдущим эту фразу мне говорил, правда, не спрашивая, а утверждая, древний вождь, вросший в родную землю.

— Это очень хорошо, — согласно кивнул он. — Тут недалеко, на том берегу, может быть интересное место. Нашли недавно в одном монастыре манускрипт. А там — записи про поход местного правителя. Времени, правда, прилично минуло, ну так за спрос, говорят, денег не берут? Как насчёт глянуть?

Он говорил вроде бы просто, по-свойски, почти как Болтовский в маске колобка. Но что-то никак не давало проникнуться к нему ни иронией, ни симпатией. Если пробовать не творчески и с фантазией, а чисто математически сравнивать масштабы личностей, казалось, что аббат больше товарища Колоба в несколько порядков. Шутить с ним не хотелось совершенно, особенно глядя на Головина, который не сводил прищуренных глаз с рук отца Хулио.

— Глянем, раз надо, — ровно ответил я.

— Я чуть поясню, вдруг поможет? — легко и правильно считал и истолковал тщательно скрытый вопрос в моём тоне падре. — Там может быть что-то от старых времён. Перстенёк вроде твоего, нож или топор. Может быть даже острога — рыбалка тут всегда хорошая была. В общем, что-то связанное с мужчиной, что жил в том лесу примерно в тринадцатом веке. Злата-серебра и каменьев самоцветных, простите, парни, не обещаю, — и он виновато развёл руками.

— А мы как раз альтруисты по нечётным дням, — влез было Тёма, начавший, видимо, приходить в себя.

— Это замечательно, — ответил падре спокойно, казалось бы, но Головину тут же будто рот зашили. — Тогда айда к лодке.

Транспорт был сугубо утилитарным — с «Нереем» и тем более с «Кето» никакого сравнения. Длинная хреновина вроде индейской пироги со спаренными сидениями вдоль бортов и приличным свободным местом под груз, где можно было бы, наверное, три-четыре коровы перевезти. Судя по разнообразным пятнам на палубе — вполне вероятно, что до нас тут и крупный рогатый скот катался. Лодка отвалила от сходней, по международной традиции обвешанных старыми покрышками, и заложила вираж, выходя под углом против течения в сторону противоположного берега. Судя по двум очень приличным японским моторам на корме, ей течение помехой не было, а наискосок шли, чтоб волна не кувырнула нечаянно.

Под правым берегом, что был повыше левого, шли в обратную от устья сторону минут двадцать неспешным ходом. Какие-то дикие пляжики сменились кустами и деревьями. Хилые причалишки и сараи-развалюхи остались позади. Пройдя еще с километр, а может и больше, на воде мой глазомер работал ещё хуже обычного, пирога уткнулась носом в песок. Головин и, неожиданно, падре Хулио выскочили неотличимыми движениями за борт, приналегли и вытянули транспорт поближе, пока Фёдор поднимал винты, чтоб, видимо, не побить о дно. Тёма кинул аббату трос, который тот поймал словно на звук, не глядя, и в секунду изобразил на ближайшем дереве очень основательный узел, который внутренний фаталист сразу окрестил морским. Скептик начал было спорить, что это речной — мы же на реке. Но как-то очень быстро стало не до них.

Отойдя от берега на десяток шагов мы будто попали в сельву, ту самую, о которой я только в книжках читал и по телевизору видел. Тут не было воздушных корней мангровых деревьев. Наверное. Может, подальше где и были, или я просто не узнал их вблизи. Влажность стояла как в бане, и ни ветерка — даже от реки не доносило. Мы шли за пастором, втайне надеясь, что если он без лыж — то в Швейцарию завести не должен. Шагал аббат со знанием дела, как-то профессионально, скупо и экономно, как походник с большим, но очень специфичным стажем. Судя по тому, что Головин следом шёл след в след и совершенно так же.

В лесу, пусть и таком неожиданном, мне было попроще. Отвлекали только вопли незнакомых животных или птиц — вовсе непонятно было, кто там вопил из леса так, словно его на куски рвали. Видимо, горячо и гостеприимно приветствуя нашу группу туристов. В сельву мы углубились где-то километра на полтора, двигаясь перпендикулярно оставленному за спинами берегу. Потом свернули к северу, направо, и шли ещё около получаса. Пока не вышли на странного вида полянку. Хотя внутренний фаталист охарактеризовал её странным словом «прогал». А мне увиденное напомнило литературный термин «малярийные болота».

— Перекур! — объявил странный падре, достав настоящий портсигар. Оттуда он выудил самокрутку, похлопав по карманам, нашёл и зажигалку. Я удивился — никогда в жизни ни у кого не встречал в руках чёрную двести тридцать шестую Зиппо. Кроме как у себя. Аббат, кажется, тоже повёл бровью, когда я прикуривал. Вот так и рассыпаются представления о ярких индивидуальности и неповторимости.

— Добрались. Точного места стоянки нет, ближайший ориентир — вот этот валун, — ткнул самокруткой в еле заметный под травой камень Юлик-Хулио. Я подошёл ближе.

— Хороший табачок. Кавендиш? — мимоходом спросил у аббата, разгребая траву над серой поверхностью.

— Разбираешься? — удивлённо глянул он на меня, помогая. Потом достал из рюкзака аккуратную лопатку и протянул мне.

— Не особо. Но перик с латакией* не спутаю, — улыбнулся я, приняв инструмент и начав откидывать землю, стараясь не шкрябать по камню штыком.

Через несколько минут расчистил площадку примерно полметра на полметра. Поверхность валуна уходила резко вниз, образуя там, в яме, подобие не то чаши, не то раковины. И на спускавшемуся к ней от вершины склоне стали заметны какие-то символы, забитые грязью. С разных сторон ко мне протянулись охапка травы и литровая бутылка с водой, которые держали Мила и Лорд. В их глазах горел исследовательский интерес. И не только.

Отмыв камень, я отодвинулся и глубоко вздохнул. Символ Солнца слабо поменялся за тысячу лет. Как и серп Луны. И ромбики засеянных полей. И неожиданная руна с треугольным основанием, подобие которой я изучил наизусть — этот рисунок был на перстне чародея, что теперь жил на моей левой руке. Фёдор, с видимым усилием сохраняя невозмутимость, фотографировал пиктограммы или петроглифы — как там это правильно должно называться? Я дождался, пока он закончит и все столпятся возле его планшета, оживленно обсуждая картинки. И положил на камень ладони. Левой — к рисунку с треугольником.

Про распакованный архив Ланевский был прав. Сердце стукнуло раза три от силы, а я прожил пару лет с этим камнем, немым свидетелем хороших и плохих времён и событий. И только то, пожалуй, что рассказывал мне о них именно древний кусок гранита, неизвестно как попавший в эту сельву, спасло меня. Эмоции я вряд ли вынес бы. Здесь кругом было столько смерти и боли, что и камню было тяжело.

Руки отдернул, как от змеи или провода, хорошенько тряхнувшего током. Казалось, даже волосы дыбом встали. Поднявшись на ноги, удивившись попутно, что как-то неприятно кружится голова и под коленками тревожная неуверенность, повернулся к болоту и сделал первый шаг.

— Стой, Дима! Мы не знаем глубины! — окрикнул аббат.

— Не учи баушку, — пробурчал следом Головин. И оправдывающимся тоном продолжил, — Ну а Хулио… В смысле — чего он под руку-то говорит⁈

Прозвучало что-то очень похожее на звук затрещины, крепкой, братской. Судя по обиженному сопению Тёмы — это Фёдор вручную доходчиво призвал его к порядку.

А я тем временем шёл по незнакомому болоту в неизвестной мне сельве на краю чужой страны. Но шёл так, будто бывал тут много раз. Только тогда здесь не было болота с белыми соляными наростами по краям. Ноги будто сами вели меня. Судя по плеску сзади, кто-то шёл следом, но я не оборачивался, зная откуда-то, что если отведу взгляд — больше дорогу не найду. Некоторые вещи по два раза не показывают и не объясняют.

Движение было похоже на странную шахматную партию: прямо, вправо, влево под сорок пять градусов, снова прямо, снова направо. И наконец ноги будто прилипли, хотя под ногами было твёрдое дно. Нет, не дно. Это были останки дуба. Шага четыре в поперечнике, не меньше. Здорово подгнившего по краям, но сохранившего каменную крепость в середине. Хоть и простоявшего под соленой водой столько времени. Или именно солёная вода помогла не рассыпаться прахом и не расползтись болотной слизью? Не важно. Я плюхнулся на колени в мутную воду и опустил вниз руки, прижав ладони к невидимым останкам великого дерева. Как раз с обеих сторон от центрального круга, от которого веками расходились годовые кольца. И архив распаковался ещё раз. И в этот раз он был больше. И мёртвое дерево помнило гораздо больше боли, чем камень.

Дуб был живой. Листья, значительно меньше по размеру, чем наши, русские, тихо шептались между собой, хотя ветра не чувствовалось вовсе. В траве под ногами попадались жёлуди, тоже какие-то подозрительно мелкие. И кора была не похожа на дубовую. Но это совершенно точно был именно дуб. И у подножия его стоял, опершись на длинную кривоватую чёрную палку-посох мужчина. На глаз ему было под полтинник, но мог быть и моложе — истощённое будто после тяжкой болезни лицо ста́рило. И палка в руке, которую он явно использовал не только для красоты. И отсутствие второй руки выше локтя — культя была закрыта грубовато сшитым кожаным чехлом-колпаком, из середины которого торчало остриё багра, очень похожего на те пожарные, которыми не так давно Гореславич планировал разобрать на части Ланевского. Это воспоминание напрягло сильнее.

— Здравствуй, незнакомец, — певучим голосом проговорил пристально глядевший на меня мужчина. Хотя певучим был лишь один из голосов, прозвучавших в моей голове. Остальные звучали разноголосицей, напомнившей о старом шамане Откурае — эхо за ними тоже повторяло неожиданные слова, и сплошь разные. В одной из версий приветствие звучало как «добрых путей тебе, пришедший с полуночи». В другой полночь звучала как «сторона, где спят Боги».

— Здравствуй, Хранитель! — ответил я, не придумав ничего умнее и оригинальнее. Лицо мужчины накрыла тень и пересекла горькая усмешка.

— Не лучший я хранитель, раз придётся отдать всё чужаку.

— Не нам судить о замыслах Богов. Мы можем лишь с честью выполнять свой долг. Уверен, ты не марал чести ходя под Солнцем. И клянусь тебе, что сделаю всё необходимое, чтобы урона ей не было и впредь, — я склонил голову.

— Ты удивил меня, странник, — помолчав, ответил он. По-прежнему не сводя с меня настороженных глаз. — Твои слова звучат очень заманчиво. Я слышал много заманчивых речей.

— Один из мудрых людей на моей Родине сказал: «Нам не дано предугадать, / Как слово наше отзовется», — проговорил я, глядя на него с тем же вниманием. Но не вызывающе и не торопя. Мало ли, когда он в последний раз с живым общался. И чем это закончилось для его собеседника. Места тут, как я успел заметить, тоже были вполне себе глухие.

— Кажется, кантига** не закончена. Что там было дальше? — поднял он перебитую шрамом ровно посередине левую бровь, отчего она будто сломалась пополам.

— «И нам сочувствие дается, / Как нам дается благодать…», — произнес я последние строки.

— Красиво сказано. Бывает, что слова отзываются совсем по-другому. Сочувствие? Последний раз я видел его в глазах жены, которой отрубили голову люди Альфонсо. Голова лежала вон там, на песке, и смотрела на меня со страшным последним сочувствием. Потому что я оставался жить. Один. Без неё.

— За что? — хотя после утреннего кино от Второва вопрос звучал глуповато.

— За то, что мы не собирались кланяться другим Богам. Мы знали Урци и верили в него. Мы знали Ма́ри, Бегиско, Зугара, Басахуна и других. И всё было ладно и правильно, пока из-за моря не стали приплывать другие люди, чтобы убедить нас, что наших Богов нет и быть не может. Странно это. Одни верят в мудрого яростного воина под зеленым знаменем, другие — в вечного старца, властителя всего сущего. Какая им разница, как зовут Богов другие люди, не похожие на них? — в его глазах было отчаяние.

— Я не знаю, — оставалось только руками развести, — но они до сих пор в это играют, никак не наиграются.

— А благодать… Благодать была, когда солёная вода наполнила мне грудь и я перестал дышать и слышать крики своих людей, — отчаяние не пропадало. Но стала просыпаться ярость, как мне показалось.

— Прах твоих друзей и твоих врагов давно развеян ветром. Деревья растут по-прежнему, и Солнце всходит с той же самой стороны. Мне нечем утешить тебя, Хранитель.

— Меня звали Энеко, Энеко Ариц, странник, — помолчав, начал он. — Я прятал своих людей в лесах от мавров Юга, от черных колдунов Востока. И не смог уберечь от жрецов Белого Бога, которых было слишком много. Казалось, каждые уста вокруг меня начинали читать вслух Его книгу. Я отпускал тех, кто поверил в него душой — зачем мне они, и зачем я им? Но они привели людей короля. И сам он тоже вошёл под тень наших деревьев. Мы говорили. Я не смог убедить его, что от живущих вокруг дуба не будет зла и угрозы. Альфонсо Мудрый не верил никому.

Голоса продолжали звучать по-разному — кто-то шипел, кто-то выл, кто-то хрипел еле слышно. Энеко и вправду говорил от лица всех своих людей. Помнил и знал каждого. И каждый из них звучал в его истории.

— Он убил всех. Наши знаки сложил вместе со своими, сказав, лишь король что владеет всей этой землёй и всеми людьми на ней. И что всех, кто не верит в Белого Бога, он отправит к их старым демонам, чтобы не смущали живых своими глупыми старыми сказками. Я пообещал ему, что тех, кто продает старых Богов, предадут родные дети. Альфонсо рассмеялся мне в лицо. Через пятнадцать лет он похоронил старшего сына, а через двадцать — Санчо, второй сын, отнял у него престол. Выживший из ума старик проклял сына именем старых и новых Богов. И призвал мавров, которые начали грабить и убивать. Два десятка лет он ходил под Солнцем. И умер, проклинаемый детьми, внуками и всеми жителями страны, распавшейся на куски, которую так долго потом терзали распри.

Энеко смотрел сквозь меня, заново переживая то, что хранила пямять, его и его рода.

— Кто ты, странник? Как ты можешь говорить со мной и слышать меня? Сотни лет никто из моих соплеменников не мог этого, — проведя ладонью по лицу, древний жрец будто вернулся обратно.

— Меня зовут Дмитрий, Энеко. Моя Родина — Россия, страна далеко на севере, где зимой вода становится твёрдой, как камень, а с неба идет снег, — ответил я первое, что пришло на ум.

— Я знаю про дальние края, где с неба падают холодные звезды и укрывают землю до весны, — кивнул он.

— Мой давний предок говорил мне, что власть — как близкое Солнце. Мало кто находит в себе силы устоять перед её жаром. Она выжигает слабое нутро. В памяти моего народа тоже много историй, подобных твоей. И наверняка ещё больше их утеряно в веках или переписано другими словами, меняющими смысл.

— Да, предания умирают. Не тогда, когда в них перестают верить, а тогда, когда их забывают, — согласился он. — Я чувствую, что ты можешь прекратить мой путь. Он был слишком долгим. Помоги мне, Дмитрий!

Я посмотрел в глаза ещё одной душе, потерявшей всё, ради чего стоило жить. Тех, кому он служил, убили на его глазах. Тех, кто направлял его, забыли. Он остался совсем один, не принадлежа ни земеле, ни Небесам, оставшись ветром на пепелище родного дома, среди разорённых могил. Это было страшно.

— На твою долю выпало много бед, Энеко Ариц. Говорят, сильнее всего Боги испытывают тех, кто им дороже. Ты многое потерял, но сохранил веру. Моя Родина богата на поэтов. У вас их звали трубадурами. Один из них сказал: «Будем верить, а вера спасёт». Твой путь завершён, Хранитель. Ты свободен. Мир по дороге! — и я поклонился замершему однорукому жрецу.

Очнулся я на том же самом месте — упершись руками в древний пень под непроглядно-мутной водой, на котором стоял на коленях. Рядом со мной стояли Фёдор и аббат Хулио. С берега болота на нас напряженно смотрели Ланевские и Головин, сырой, как вода, и злой, как собака.

— Тём, а ты же хорошо плаваешь? — спросил я и искренне удивился, от чего прыснула и захихикала Мила и натуральным образом заржал Серёга.

— Ты ж не видел ничего, чего прикалываешься? — вскипел Артём. — Опять твои колдовские штуки⁈

— Никаких штук, и ничего не видел, всё ты правильно говоришь, — поднял я ладони в успокаивающем жесте, — просто вон там под корягой лежит бадья навроде амфоры. Метра два до неё. Я вниз-то плаваю отлично, а вот в остальные стороны — с трудом. А ты всё равно весь мокрый. Где успел-то, кстати?

Отсмеявшийся Ланевский, отойдя от греха в сторону от начавшего раздеваться Головина, рассказал, как тот рванул вслед за мной, но не пройдя и трёх шагов ахнул в болото, как говорили в детстве, с головкой, с ручками и с ножками. Молодая семья вытащила его, практически поймав на удочку — наклонили ближайшее деревце и возили им под водой, пока не показались сперва пузыри, а вслед за ними и кашляющий приключенец. Все очень удивились, узнав, что можно кашлять матерно.

Аббат склонился ко мне и, заглянув в глаза, спросил:

— Что ты видел, Дима?

Я коротко рассказал о беседе с Энеко и о методиках работы с контингентом в средние века со стороны просвещенных монархов. Про массовые казни он прослушал без энтузиазма — видимо, был знаком с предметом куда лучше, чем я. А вот про амфору и однорукого собеседника не пропускал ни слова, то и дело задавая уточняющие вопросы. Его явно что-то беспокоило.

Головин, слушая мои указания с пня, прошел к нам без новых купаний и сюрпризов, там мало где даже до колена вода доходила. Я как мог точно обрисовал рельеф дна, который видел ещё до того, как луг стал дном болота. Уходя с поляны, головорезы Альфонсо отвели в сторону два ручья и запрудили третий, чтобы утопить все следы. Зачем потом привезли несколько возов с солью и высыпали в воду с берегов — я не знал. Наверное, что-то магически-религиозное. Подумалось только, что в наших краях в те времена это было бы целым состоянием. Здесь, где достаточно было вскипятить таз морской водицы, соль стоила других денег, конечно.

Под корнем великанского дуба была спрятана амфора ростом с Аню, только потолще. На ней было две ручки, но как повела бы себя даже обожженная глина, проведя под водой семь с половиной веков, ни я, ни Головин не имели ни малейшего представления. Выручил падре, который выудил из рюкзака моток довольно тонкого, миллиметров пять толщиной, паракорда и с лёгкостью сплёл что-то похожее на гигантскую авоську. Будь я пауком — вытаращил бы все свои восемь глаз от страшной зависти, а потом тут же начисто утратил веру в себя.

Артём нырнул как-то странно — медленно шёл, будто ощупывая ногами дно, потом пару раз глубоко вздохнул и исчез, плавно скрывшись под водой без брызг и шума. Казалось, даже круги на воде почти не пошли. Специалист. Я смотрел на секундную стрелку, катавшую по кругу белый прямоугольничек над изумрудным циферблатом. За то, что купание могло повредить часам, я не переживал. Подвергать их давлению в десять атмосфер или топить на стометровой глубине я не собирался, а в режиме «помыть руки, искупаться и поплавать» они себя давно и отлично зарекомендовали. Когда стрелка пошла на третий круг — я занервничал. Подошёл в Хулио и спросил, с тревогой глядя на шнурок, что не шевелясь уходил в воду с его руки, на другом конце которого должен был находиться Головин:

— Клюёт, Сантьяго?

— Всё хорошо, Манолин. Сегодня я верю в удачу, — улыбнувшись, ответил он. Подкованный, книжки хорошие знал.

В этот момент из воды высунулась грязная рука, и ухватилась за берег. Я едва не отскочил, но увидел появляющуюся следом довольную рожу Тёмы, тоже грязную и в каких-то водрослях. Видимо, всплывать с посторонней помощью ему профессиональная гордость не позволяла.

— Вира помалу! — скомандовал он, усевшись на краю, отдирая от ноги вторую по счёту пиявку. Первую уже кинул в воду, брезгливо скривившись.

Сосуд оказался точно таким, как я видел — метр с лишним в высоту, горлышко такое, что голову, наверное, просунуть можно, а в талии — руками не обхватить. Вверх на верёвке амфора шла легко. По крайней мере по лицу пастора не было видно, чтобы он хоть сколько-нибудь напрягался. На суше же, как и полагается, находка существенно прибавила в весе. Аббат как-то хитро переплёл свою авоську — и получилось что-то вроде гамачка с четырьмя петлями по углам. Накинув первую на плечи, он выжидающе посмотрел на нас. Впряглись и мы. Навскидку оценить было сложно, но казалось, что весит древняя баночка полтонны, не меньше. Ноги с плеском и хлюпаньем уходили в топкое дно, проваливаясь уже по колено, а то и выше. До сухого берега мы дошли, прилично выдохшись и неприлично вспотев. Хотя другого вряд ли стоило ожидать в такой бане посреди сельвы.

Установив амфору вертикально, уселись передохнуть. Поднявшийся ни с того ни с сего ветер оказался неожиданно холодным. Или это просто на распаренное тело так ощущалось? Зашумели деревья вокруг, по только успокоившейся после нас глади воды побежала крупная рябь. И вдруг раздалось дикое, сумасшедшее воронье карканье. Тучи птиц, будто из ниоткуда появившиеся над болотом, закружились над нами, не переставая орать ни на миг.

*Кавендиш, перик, латакия — сорта трубочных табаков.

** Кантига (порт. cantiga, галис. cantiga) — испанская и португальская одноголосная песня XIII — XIV веков.

Глава 23

Тайна кардинала

Чёрная туча, не прекращая гвалта, раскручивалась против часовой стрелки метрах в пятнадцати над нашими головами. Мы, не сговариваясь, встали так, чтобы Мила оказалась за нашими спинами, в центре. В руках аббата и Фёдора появились пистолеты. Умница и эрудит держал Стечкина, видимо, это семейное у них. Хулио извлёк красивым, хотя и практически незаметным движением что-то импортное, но тоже солидное. Оба они смотрели в тёмное от птиц небо с одинаковым сомнением.

— Убирайте хлопушки, господа, — громко, чтобы перекричать ворон, сообщил Тёма. — Тут «Шилка» нужна, как минимум. Мы своим боезапасом их только разозлим.

— Варианты? — ровно, хоть и значительно громче обычного уточнил Фёдор. На абсолютно спокойного брата он покосился с интересом.

— Два, на выбор, — начальник приключенцев смахнул со лба присохшую тину и показал черчиллевскую «викторию», галочку из двух пальцев. — Под деревья рвать прямо сейчас. Но, рупь за сто, кинутся они, не успеем.

— Ну? — нетерпеливо рыкнул падре, видимо, в ожидании более удачного предложения.

— Как там ты, Дим, говорил? — весело глянул на меня Артём и повернулся к Миле. — Это твоя родня, а не наша. Скажи им, пусть летят нахрен отсюда!

И чуть присел, закрыв ладонями уши и раскрыв рот, будто в ожидании взрыва. Аббат, эрудит и кардинал посмотрели на него, как на идиота. А я увидел, что Люда едва не плачет, кусая губы.

— Что с тобой, Мила? — еле переорал я стаю, которая звучала не особо тише взлетающего самолёта, только гораздо противнее.

— Я же не знаю испанского! — в отчаянии крикнула в ответ она, а внутренний скептик опять залепил себе по лбу открытой ладонью.

— Ну так они — тоже! — махнул я наверх. — Ты — Воро́на, дочь Во́рона! Шугани канареек, да поехали домой!

Моя, напускная отчасти, уверенность помогла и сейчас. Слёзы будто испарились в её глазах, спина выпрямилась, плечи расправились. И мы с Лордом тоже спешно пригнулись, зажимая уши. Трио старших выглядело непередаваемо растерянно, смотря на нас уже с некоторой тревогой. Но скоро им всё стало ясно.

— Гэ-э-э-эть*!!! — пронеслось над головами ураганом, будто разорвав стаю почти напополам.

Враз притихшие чёрные птицы разворачивались, наплевав на законы физики, спеша исполнить приказ. Я клянусь, некоторые кувырнулись назад в воздухе, прямо через хвосты, и стали набирать скорость в положении «лёжа на спине»! В этот раз циркулярка, судя по звуку и эффекту, была диаметром ещё больше, чем в прошлый, на холме за Темнолесьем. А заключительное «эть!» прозвучало как слитный залп из СВД. Причём стреляло много народу. А ещё было похоже, будто какой-то пастух ростом с девятиэтажку щёлкнул кнутом сопоставимых размеров.

Падре широко разевал рот. Эрудит шерудил мизинцем в ухе, оказавшемся ближе к невесте брата. Кардинал в крайней задумчивости провожал взглядом улепётывающую, уже почти скрывшуюся за деревьями, стаю, повторяя оба движения сразу.

— Серёг, ты в детстве мультик про Перепилиху глядел? — спросил младший Головин, с опаской убирая ладони от ушей и оглядываясь на Милу. Та шутливо нахмурились, сложила руки рупором и сделала вид, что набирает воздуха побольше.

— Нет! Внял, понял, осознал, виноват, не повторится, только умоляю — не ори больше! — затараторил Тёма, выставив ладони перед собой, семеня от неё спиной вперёд. И, разумеется, сковырнулся с берега в болото, подняв в этот раз тучу брызг.

До берега шли гораздо дольше. Кувшинчик, чуть подсохший снаружи, кажется, только прибавлял в весе с каждым шагом. Чтобы не переть его в давешнем «гамаке», тонкие стропы которого нещадно резали плечи, Фёдор сладил что-то вроде саней-волокуш, увязав вместе несколько крупных ветвей в виде здоровенного веника, на мы котором и закрепили амфору, лёжа. Впряглись четвёркой, упряжь снова смастерил аббат. Где только наловчился так с верёвками управляться?

В пути было не до бесед: Головины пёрли носорогами через сельву, и нам с Серёгой никак нельзя было сбиваться с их темпа — переехали бы санями и не обернулись. Пот ел глаза, кровь стучала в ушах, шнуры наминали плечи и пальцы даже сквозь подложенные, свёрнутые подушками, куртки. Ползавшая по липкому голому телу кусачая местная мошкара культурному общению тоже никак не способствовала.

Дойдя до пироги и положив в её «грузовой отсек» амфору, не сговариваясь скинули одежду и полезли отмываться в Гвадалквивир. Вода оказалась вполне комфортной у берега, а плыть на середину или нырять никто и не собирался. На суше остались лишь смущённо отвернувшаяся Мила, по-прежнему задумчивый кардинал и таинственный аббат, что-то неторопливо рассказывавший им обоим. По примеру опытных братьев, мы с Лордом простирнули быстро все шмотки, включая носки и бельё. В сыром, но условно чистом, было гораздо приятнее, хоть и не особенно комфортно, но Артём уверенно заявил, что на теле, да при такой погоде, высохнет быстро. Отдельно радовало избавление от болотного запаха, к которому, вроде бы, вполне привыкли за время похода. Но его исчезновение все встретили с облегчением. Словом, грузились в лодку счастливые, будто после бани — как заново родились. Судно враз стало напоминать плавучие бедные дома азиатско-тихоокеанского региона: на натянутых верёвках висело бельё, на обоих бортах лежали босые ноги, шевелившие пальцами под встречным ветерком.

— Вот бы там, в амфоре, грамотку найти, типа: «Подателю сего выдать в вечное владение Майорку», — задумчиво проговорил Ланевский. — Тём, что бы сказал по этому поводу твой ротный?

— То, что сказал бы мой ротный, тебе бы не понравилось. И среди нас дама, — хмуро пробурчал Головин, выбирая из волос последнюю тину. — А вот товарищ старший прапорщик в учебке сказал бы так: «А-а-атставить! Майорка — неправильно, правильно — майорша!»

Мы только начали улыбаться, слушая его хрипло-впитой командный голос, как он тут же продолжил:

— А-а-атставить!!! Майорша — неправильно, правильно — супруга товарища майора! — причём «супруга» прозвучало с характерным южнорусским «гэканьем», а «товарищ» — как «товарышш».

В общем, к сходням, удивляя местных, приставала пирога с весело хохочущими голодранцами, вполне в духе тёплых благодатных краёв вроде Океании. А над рекой летел звонкий хрустальный смех Милы, будто отражаясь от солнечных бликов на мелких волнах.

Амфору группа молчаливых испанцев погрузила в подъехавший видавший виды фургон с неизвестным мне названием «GMC Vandura». В России таких не видел, да и вряд ли они пользовались бы спросом, с таким-то именем. Падре Хулио попрощался с нами, пообещав, что вечером посетит ужин у дона Сальваторе, на который всех участников экспедиции пригласил Михаил Иванович. Мы собрали слабо просохшее барахло с лодки, нарядились и полезли в космолёт, ожидавший на том самом месте, где мы его и оставили.

— Интересно, что было в амфоре? — спросил меня кардинал, едва транспорт сложил аппарель и закрыл за нами заднюю дверь.

— Конечно, интересно. Судя по всему, там реликвии древнего культа и одного местного знаменитого короля. Такие вещи всегда вызывают интерес. И люди такие тоже, — кивнул я головой назад, намекая на загадочного аббата.

— Юлик — да, тревожной судьбы человек. Многое видел, многое знает. Мы с ним в Афгане познакомились, он говорил уже. Молодые были, весёлые, смелые — аж жуть, почти как Артём, — кардинал глянул на Головина-младшего. — Самый конец застали, восемь месяцев всего. И как-то раз на Гиндукуше на караван странный напоролись. Вместо обычного, с грузом из из Пакистана, эти наоборот туда шли. Стариков там много было…

В глазах кардинала были задумчивость и грусть. Все молчали, даже дышали через раз. Было ясно, что такие истории он рассказывал крайне редко и далеко не каждому.

— Нас во взводе было тридцать восемь человек. Выжили только мы с Юликом. Накрыли из миномётов, плотно так. Нас с дедом одним местным камнями завалило. Мы раскорячились тогда, чтоб его не зажало плитой здоровой, часов пять над ним на восьми костях стояли, не меньше. Он сперва говорил что-то, а потом затих. Мы на дари́** тогда знали только салам, бача, дукан и шароб. Ну сарбоз и шурави ещё. А потом погасло всё.

Лицо Второва словно окаменело. Из голоса пропали эмоции и интонации, казалось, что не живого человека слушаешь, а книгу читаешь. Страшную.

— Смотрим — на горе какой-то сидим. Внизу Пяндж течёт. А между нами — дедок тот. Ну, думаем, хана, раздавило нас. А старик как давай рассказывать. Только странно так — говорит, вроде бы, по-своему, а я в голове русские слова слышу, да ещё и на разные голоса, будто их там хор целый. И вразнобой все говорят. Но смысл примерно тот же. И холодно, — он повёл плечами, будто вспомнив и заново пережив тот день и тот холод.

А я с удивлением понял, что он только что описал, как говорили со мной Откурай и Энеко Ариц. Значит, это всё-таки не симптом душевной болезни, как я опасался. С ума поодиночке сходят, это только гриппом все вместе болеют — Успенский врать не станет.

— Дед сказал, что гора та называется Кухилал. Там испокон веков добывали рубины, кровь Богов. Камни из той горы украшали венцы Ивана Грозного и Тамерлана. Я тогда впервые узнал, что у Тамерлана была корона, до тех пор только в халате да на коне его представлял. А дед, «привязав» нас к географии и запустив мозги, продолжил рассказывать. Мол, не наша это война, и вообще люди дураки, что новых халифов слушают. У меня вон, мол, в роду великий шах Севера. А у Юлика — великий маг. А мы вот по чужим землям чего-то с железками бегаем. А сам старик древних персов наследник и хранитель тайн. Мы тогда, конечно, с Юликом ему ответили со всей нашей комсомольской прямотой, — печально улыбнулся мощный старик.

— Матом обложили? — не выдержал затянувшейся паузы подавшийся вперёд Тёма и тут же выхватил подзатыльник от старшего брата.

— Ну а то как же? Слишком уж вразрез с линией партии его тезисы шли. Но дед не обиделся тогда. Говорил и говорил, будто в последний раз. Кто ж из нас тогда знал, что и вправду в последний? Мы-то думали — всё, померли бойцы рабоче-крестьянской Красной армии, а какой-то старый басмач ещё мозги делает. Он много рассказал. Не знаю, сколько мы там сидели, на склоне Кухилала, но потом казалось, что минимум вузовскую программу усвоили. И не одну, — и несгибаемый серый кардинал тяжко вздохнул.

— Нас отрыли на восьмом часу. Наши-то часы сразу встали, потом только узнали. Два часа лежали, уткнувшись носами в древнего мага-огнепоклонника. Он тогда, на горе ещё, просил медальон свой передать родственнице какой-то, не то внучке, не то снохе. Там камень красный был в серебряной оправе. Будто пламя на блюдце. С олимпийский рубль размером. Я за щекой его держал. И пока до Файзабада летели. И потом оттуда до Душанбе. Два месяца там с Юликом отлёживались. А когда вышли — прямо у ворот санчасти подлетело какое-то чучело в парандже. Голосит чего-то, в грудь себя колотит — только пыль стоит. Мы с Юликом напряглись, как электричество: а ну как она сейчас «Аллах акбар!» крикнет — и мы обратно на гору к дедушке полетим? Но чуть угомонилась, рукав задрала, хоть и нельзя им, и на запястье показала наколку — тот самый огонь в круге. И плачет: «Бахрам-шах, Бахрам-шах». Мы тогда только поняли, что дед не про Баграм и не про царя нам толковал, а имя своё называл, звали его так. Я медальон из-за пазухи достал и ей отдал. Она давай мне руки-ноги целовать. А потом поднялась и за собой поманила. Мы с Юликом и пошли, как два телёнка, всё забыв, что особисты велели: не шагу, мол, с местными. Лалари́ её звали. Огненный рубин. Она нам золота с камнями отсыпала.

С нормальными лицами в салоне сидели только сам Второв и Фёдор, видимо, бывший в курсе этой истории. Ланевские и мы с Тёмой замерли, вытаращившись на мощного старика так, будто он внезапно запел на древнеарамейском или начал плясать канкан. Или и то, и другое.

— Мы в Союз вернулись. Тогда как раз начинала расцветать вся эта коммерческая благодать, которую так ждали большевики, но стеснялись спросить. Ребята-сослуживцы где-то помогли, где-то — однокашники. С Лалари́ мы долго работали, лет пятнадцать, пока жива была. С сыном её и сейчас работаем. И, на всякий случай — нет, из Афганистана можно возить не только то, о чём все думают. Вы знали, что вся заваруха тогда затеялась из-за того, что в Афгане и Таджикистане под землёй вся таблица Менделеева есть, причём побогаче, чем в остальных местах земного шара? — обвёл нас взором мощный старик.

Мы молча покачали головами. Кто ж знал, что оказывать помощь братскому афганскому народу и выполнять интернациональный долг ребята летели для того, чтоб стратегические запасы не ушли к вероятному противнику? Ну, кому надо — знали, наверное. Но не мы.

— Бахрам-шах сказал, что я сперва стану богатым. Потом найду того, кто сможет говорить с мёртвыми и видеть сквозь землю. Потом встречусь с давним предком. Две части уже выполнены, да, Дим? — и он подмигнул мне. Я аж вздрогнул, будто приходя в себя.

— А аббат Хулио? — спросила Мила.

— А Юлик у меня одно время был МИДом и ПГУ*** в одном флаконе. Только кабинетная работа и шарканье по коврам — это не для него, конечно, — улыбнулся кардинал, — поэтому и пришлось, невзирая на выслугу, скрепя сердце, вернуть его в поля. Вот он и развернулся во всю ширь.

— Он фальшивый аббат? — удивился Ланевский.

— Нет, аббат он самый что ни на есть настоящий. И не последний пост в Ордене Святого Якова занимает. Отринул мирскую суету и служит добрым католиком. Обращу внимание: не добрым католикам, а добрым католиком, — чуть прищурился он.

— Кем надо, тем и служит, короче говоря, — буркнул Тёма, тут же отшатнувшись от поднявшего было руку Фёдора.

— Совершенно верно, Артём, — расплылся в улыбке кардинал. Вот это я понимаю. Тайны мадридского двора, о которых не знает сам мадридский двор.

За разговором, тем более таким, мы, ясное дело, не заметили, что машина уже давно никуда не едет. Второв кивнул эрудиту, тот кивнул в ответ — и задний борт начал открываться, запуская в салон дневной свет. С пульта, что ли, он его поднял? Первым вышел Тёма, сидевший ближе всех к выходу. Следом — Серёга, галантно подав руку Миле.

— Так, носилок нет и не выскакивают, как ужаленные. Есть шансы, что всё нормально, — раздался снаружи голос Нади.

Оказывается, последние минут двадцать, пока шёл рассказ кардинала, она прогуливалась вокруг космолёта, ожидая высадки десанта, и комментируя своё дефиле для бабы Даги, которая вместе с Бадмой сидела в теньке, тоже не зная, что и думать. Катафалк приехал — и стоит себе закрытым: ни слуху, ни духу из него. Вышедший последним Михаил Иванович ситуацию оценил и сгладил мгновенно, сообщив, что у нас чуть затянулось производственное совещание, он приносит глубочайшие извинения дамам за то, что заставил их ждать и приглашает всех на ужин к дону Сальваторе. Дамы извинения благосклонно приняли и обещали на ужин прибыть. Хотя кто бы сомневался.

Баба Дага водила носом, но хранила молчание. Бадма с удивлением и подозрением пощупала ещё влажноватую куртку Тёмы и выудила у него откуда-то с затылка длинную прядь. Придирчиво осмотрела, определила её как тину и презрительно отбросила в сторону. Надежду взволновали мои носки, которые торчали из кармана куртки.

— Ты чего мокрый, Тём? — не выдержал цветок преррий.

— Ох, Бадька, там такое было!.. — закатил глаза под лоб приключенец. Но тут же выкатил обратно. Быстро. Потому что стоявший чуть дальше старший брат не стал подходить, чтобы снова дать ему подзатыльник, а просто отвесил пендаля.

— Только я рассказать ничего не могу, потому что подписку давал, — с каменно-твёрдым видом закончил он, потирая место братского напоминания.

— А ты чего-нибудь давал? — прищурившись, спросила меня жена.

— Бывало, — согласно кивнул я. — В основном — маху. Только не в этот раз. Но болтать лишнего всё равно не буду. Вы, милые дамы, читали «Графа Монте-Кристо»? Или кино, может, смотрели?

Все кивнули в ответ, а пани Дагмара добавила:

— Авилов там очень хорош. Хотя и страшный. И песни великолепные.

— Согласен, баба Дага. И с песнями, и с актёром. На ужине, о котором говорил Михаил Иванович, будет присутствовать настоящий аббат. На старца Фариа похож не слишком, но поведать сможет многое, полагаю, — стоящий рядом Второв согласно кивнул и улыбнулся. — Поэтому прибережём вопросы к падре до вечера. У меня самого их тыщи три примерно.

И женщины растащили нас по домам. Я же уже говорил, что если им что-то интересно, то лесом могут идти не только серые кардиналы и нечаянные богачи, но и логика с физикой?

* Гэть — древнее просторечное однокоренное славяно-русское междометие, используемое в значении выгонять или гнать кого-либо от чего- и кого-либо, в том числе и от себя (уйди, пошёл вон, «пшёл прочь» и т.п.).

** Дари́ (также известен как фарси-кабули, афганско-персидский язык) — один из двух государственных языков Афганистана. Салам — привет, бача — пацан, мальчик, дукан — магазин, лавка, шароб — виноградный самогон, — сарбоз — солдат, шурави — советский.

*** ПГУ КГБ СССР — Первое главное управление, ответственное за внешнюю разведку.

Глава 24

Рассказ аббата и кардинала. Слоны атакуют

Мы с Тёмой и Серёгой стояли у крыльца открытой веранды дона Сальваторе. Жена, подруга и невеста с бабушкой уже заняли места за столиками, что в этот раз стояли полукругом, лицом к стене, на которой висело полотно экрана. Видимо, опять фильм собирались показывать. Я попытался вспомнить навскидку кого-то из известных местных режиссёров, и их шедевры. Получилось так себе. Пришёл на ум Альмодовар, но только фамилией — ничего из снятого маэстро я, кажется, не смотрел. Потом припомнился «Бумажный дом», где обнесли Испанский королевский монетный двор. Но кто там был режиссёром — я не знал. Посмотрим, что сегодня покажут. У Михаила Ивановича работали явно талантливые ребята, все видео, от голограммы приглашения в круиз до недавнего блокбастера «Тайны мёртвого Сантьяго» были на высоте.

— О чём задумался? — пихнул меня локтем в бок Артём.

— Да вот думаю, что за кино будут давать сегодня, — кивнул я на белый квадрат экрана.

— Ага, я тоже гадал. Сперва решил — «Сердца трёх». Потом передумал. Кастинг не подходит, — со знанием дела заявил он.

— Чем тебе кастинг-то не угодил? — удивился Лорд. — Я вообще думал, ты слов таких не знаешь. Браунинг, Гатлинг — и всё. А тут — на́ тебе, Кастинга какого-то вспомнил.

— Я, в отличие от всяких иных прочих, Оскбриджей разных не кончал, — покосился на него Тёма, — а кино люблю с детства. И книжки тоже, про приключения особенно. А «Сердца трёх» нам не подходят, потому что там была чёртова куча родственников и одна-одинёшенька бедняжка Леонсия. Как сейчас помню: три гардемарина и она, бедолага. Я, правда, не все серии смотрел, может, там и вырулили как-то. Тогда, в девяностых, могли…

— Могли — не то слово. Я как вспомню, что тогда по телеку показывали — сразу понимаю, почему больше книги люблю, — согласился Ланевский. — Одна «Действуй, Маня!» чего стоит.

— Фильм — барахло, конечно, но было на что посмотреть, — с мечтательным видом протянул Головин. — Я из тех времён «Ширли-мырли» и «На Дерибасовской хорошая погода» люблю. Дурь редкая. Но забавная.

— Ну так а что ты хотел — одну картину Меньшов снял, а вторую — аж Гайдай, — согласился Серёга.

Так, за неспешными кинематографическими диспутами, мы дождались приезда Второва. Буквально через пару минут, мы ещё на крыльцо подняться не успели, подъехал и аббат на маленьком старом «Сузуки», простом как табуретка, но проходимом настолько, что не угнаться ни на «Ниве», ни на «УАЗе». Кардинал представил падре дамам коротко, но ёмко, как своего старинного друга, который тут, вдали от Родины, продолжает служить ей во благо. Я заметил, как зашевелились ноздри бабы Даги. Вот бы узнать, что она там унюхала про несвятого святого отца?

А потом было кино. И второвский голливуд снова не подвёл.

Разряженные в пух и прах испанские гранды на площадях и во дворцах вели богемную жизнь — пиры, гулянки и прочие фривольные закрытые мероприятия. При участии, как ни странно, католических священников в белых и чёрных одеяниях. Те, хоть и с постными лицами, но портвешок, или что там сценарий предусматривал, кушали с большой охотой. Пара перебивок показала, как в это самое время труженики села и океана надрывались в полях и вытягивали сети в шторм. Это, мягко говоря, разительно отличалось от увиденных только что застолий сливок тогдашнего общества.

Потом на карте показали, как развивалось и усиливалось влияние Альфонсо Мудрого на этой территории. До расцвета Испанской Империи было ещё лет двести или около того, но замашки прослеживались уже тогда. В части «захватить как можно больше всеми способами» король полностью соответствовал тому определению, что давал Голос моих Небес: власть, как близкое Солнце, ослепила и выжгла нутро. От экрана никто не отрывался. Какое-то крайне удачное сочетание видео с живыми актерами, рисованной графики и явно смоделированных нейросетями картин и персонажей завораживало. Мила шептала о том, что видела, на ухо бабе Даге, забывая моргать, не сводя с картинки широко раскрытых сапфировых глаз.

А потом была сцена у дуба. Я не знаю, кто и как это смог снять, нарисовать и создать в принципе. Но это была чистая правда. Страшная и откровенная. И сцена со взглядом отрубленной женской головы на почерневшего от горя окровавленного Энеке рвала сердце. Я порадовался, что наши дочки заняты внутри кафе с кем-то из кухарок дона Сальваторе. Потому что женщины плакали все, да и на мужиков было тревожно смотреть.

Затем пошли кадры, словно из старого сериала «X-files», где учёные в белых комбинезонах или, скорее, даже костюмах РХБЗ, раскупоривали древний бидон. Явно стерильное помещение с ярким холодным светом показывало, что у ордена Святого Якова были широкие возможности. Хотя, после сегодняшнего рассказа Второва, моя уверенность в мистически-неограниченном могуществе и поразительном влиянии древних рыцарских и монашеских орденов сильно пошатнулась. Казалось, что с помощью полученных от старого перса знаний, кардинал вполне мог открыть свой лунапарк, да такой, что не снился ни иезуитам, ни храмовникам, ни прочим Розенкранцам с Гильденштернами.

На наших глазах из амфоры появлялись и бережно выкладывались на снежно-белую салфетку вещи, пролежавшие на дне болота почти восемь веков. Судя по их сохранности — лежали они не в горшке под водой, а в вакуумной колбе. То, что досталось Серёге Ланевскому из старинной памятки возле красно-серого камня, выглядело гораздо более пожившим, хоть и было моложе лет на пятьсот. И насчёт злата-серебра пастор не угадал — среди находок было и золото, и даже драгоценные камни. Мне запомнился приличный, с полкулака, изумруд и рубин размером с хорошую такую сливу. Оба камня были покрыты затейливой резьбой не то на арабском, не то на персидском.

Из кожаных тубусов доставали и бережно расправляли какие-то свитки-манускрипты. Отдельно выкладывали вещицы, выглядевшие старше, чем всё остальное: бронзовый нож, оголовок не то копья, не то остроги, что-то, напоминавшее мотыгу, но из странного серебристого металла. В химии и прочей металлургии я силён не был, но подозревал, что в тринадцатом веке сварить нержавейку тут могли бы только попаданцы, как у одного замечательного уральского писателя, который одинаково классно писал про времена что Брежнева, что Бирона, что первых Романовых. Он-то, Андрей Готлибович, как раз всю жизнь с металлом работал, точно знал и историю, и технологию. Не то, что богачи всякие нечаянные.

Почти самым последним из амфоры появился диск, кажется, даже золотой, диаметром сантиметров семь. И я замер. Потому что на нём были изображены те самые то ли летящие навстречу друг другу две птицы, то ли пяти- или шестиконечная звезда. И было очевидно, что эта вещица годится перстню на моей левой руке в пра-пра-пра-прабабушки. Как минимум.

А потом диск повернули на камеру другой стороной, и серый кардинал подался вперёд к экрану, громко прошептав: «Не может быть!». На обороте, или лице, это уж как посмотреть, развевались три лепестка тёмно-красного пламени.

— Юлик, мы нашли⁈ — будто не веря ни картинке, ни своим глазам спросил он у аббата.

— Да, Миш. Я думаю, да. Головастики твои смотрят пока, вердикта не дали, но я уверен — это оно, — с воодушевлением и непонятной гордостью подтвердил пастор.

— Дима, ну ты даёшь! — мощный старик подскочил с места с несвойственной возрасту и статусу поспешностью и кинулся меня обнимать. Реалист молчал спокойно. Скептик молчал напряженно. Фаталист отреагировал фразой изумлённого капитана третьего ранга из «Особенностей национальной рыбалки»: «Наверное, попали куда-то».

— Погоди ты, Миш, тискать его! Дима, скажи мне, не будешь ли ты возражать, если вот эти предметы поступят в ведение Михаила, а вот эти — отойдут испанской короне? — аббат, наращивающий свою загадочность с каждым часом, обвёл находки, выложенные рядами на белой ткани, зелёным огоньком лазерной указки, которую я не заметил. Но не удивился — мне просто уже больше некуда было. Пожалуй, он и из глаз мог начать лучи испускать — я бы и не моргнул. Потому что глаза и рот не закрывались, брови не опускались, а понимание ситуации по-прежнему катастрофически запаздывало.

— Я стесняюсь спросить — кроме меня ещё кто-то чувствует себя чуточку дебилом? — прозвучал в полной тишине голос Головина. В ответ скептик и фаталист подняли руки, причём последний тянул свою так, словно хотел подчеркнуть, что он не чуточку — он в полном объёме, на всю сумму.

— Я, — на два голоса хором сообщили Ланевские. Похвальное единодушие для молодой семьи, хотя, наверное, для начала стоило бы тренироваться соглашаться по каким-то менее сомнительным вопросам.

Второв и аббат с утраченной фамилией объяснили нам, показывая подробно и в деталях древний диск, что это был не просто предмет древнего культа или жреческое украшение. Со слов мощного старика, это был утраченный этап в истории мировых религий — и не менее. Падре вторил, что на этой находке будет сделано столько докторских и прочих кандидатских, что и не перечесть.

С их слов выходило, что символ пламени с тремя лепестками, в точности повторявший тот, что был на медальоне покойного Бахрам-шаха, являлся чем-то, предварявшим зороастрийскую религию. Древние персы за семь веков до нашей эры не выдумали новую, а, как это часто случалось, изящно трактовали уже существовавшую, с написанными и доказанными чудесами, пантеоном и прочими атрибутами. А вот откуда шли её истоки — все молчали намертво: и народная память, и источники, и даже историки, для которых это было, в принципе, несвойственно.

И вот нашёлся предмет, датировавшийся по предварительным данным геохронологии, которым ещё предстояло кучу раз уточняться и перепроверяться, десятым веком до нашей эры. Мы подняли со дна болота вещицу, сделанную три с лишним тысячи лет назад. Началась эпоха античного искусства. Кельты с пиктами едва принялись осваивать земли неудобного острова с отвратительным климатом, которому только предстояло стать сердцем великой империи через много веков. На горе Мориа строился Первый храм, который потом разрушил Навуходоносор II. У меня в голове не умещалось, что мы сегодня тащили из болота на венике бидон, хранивший ровесника всех этих событий. Судя по Ланевским и Головину — у них тоже картинка складывалась медленно и с заметным трудом.

И вот примерно в это время, которое даже с развитой фантазией представить нелегко, кто-то отлил из золота диск, с одной стороны которого добавил триединое пламя. А на другой оставалась древняя не то руна, не то пиктограмма, не то символ, которому через две тысячи лет суждено было стать летящим соколом, а потом трезубцем. Без всяких научно-художественных приемов было ясно, что с этим знаком случилось то же самое, удивлявшее историков, что и с пирамидами: каждая последующая была хуже предыдущих, будто потомки строили их спустя рукава. Или без бригадиров. Или позабыв начисто, как надо строить. То же произошло, видимо, и с этой звездой-птицей — на моем перстне она была ещё узнаваемой, но уже здорово отличалась от той, что красовалась на диске. Попроще была. Сильно попроще.

— Так что насчёт моего вопроса? — аббат вежливо дождался момента, когда я начал хотя бы моргать.

— Ваш вопрос, падре — не вопрос, — прежде чем ответить, я выхлебал целый стакан чего-то жидкого, стоявший рядом. Это могло быть кальвадосом, яблочным соком, хересом, бальзамическим уксусом или керосином, мне в принципе было всё равно.

— То есть ты не возражаешь против передачи Испании её национального достояния? — аббат будто на какую-то мысль пытался меня натолкнуть. Или предостеречь от чего-то.

— Я искренне поздравляю Испанию и лично Их королевское величество Фелипе Шестого с обретением утраченных святынь. Выражаю надежду, что для их всестороннего изучения будет создана международная комиссия, куда непременно войдут представители России, — реалист взял слово и оттарабанил как по-писаному, с выражением и каким-то даже особенным дипломатическим тактом. Головин вытаращился на меня так, будто это я теперь запел древнеарамейские частушки. Второв зааплодировал. К нему подключились все присутствовавшие, включая девчонок, что прибежали уже после того, как закончилась тяжкая эмоциональная часть фильма.

— Тогда потрудись получить, — аббат наклонился и достал из-под стола саквояж, с которым выходил из «Сузуки». Я ещё, кажется, удивился — его песчаный камуфляж и сугубо утилитарный транспорт никак не вязались в этим предметом: черная кожа, тёмные, под бронзу, пряжки и петли у ручки. Явно статусная и богатая вещь.

Установив его на столешнице, падре начал торжественно вещать что-то на испанском. Дон Сальваторе, донья Мария и Второв с женой тут же вскочили. Головин с Бадмой, глядя на них, тоже. Дети и Надя с Ланевскими поднялись следом, оставив сидеть одну пани Дагмару. Из саквояжа появилась какая-то то ли грамота, то ли вымпел, кажется, вышитая на ткани. Аббат, не прерывая речь, осторожно и бережно разложил её на столе. Я заметил в центре свои имя и фамилию, написанные латиницей, шрифтом, похожим на готический. Вокруг были какие-то шлемы, перья и гербы европейских, вроде бы, держав, в которых я разбирался значительно слабее, чем в славянских.

Падре внезапно запел густым баритоном, то переходя на речитатив, то снова возвращаясь к вокалу. А я отчетливо ощутил, что совершенно, полностью отчаялся понять хоть близко, что же творилось вокруг. Тем более, что мужчины, президент кладоискателей и серый кардинал, опустились на одно колено. С едва заметной заминкой их движение повторили братья Головины и Ланевский, строго глянувший на остолбеневших Антошку и Ваню Второва. Приземлились и они.

Аббат Хулио извлёк на свет прямоугольный деревянный футляр очень дорогого и пафосного вида, формой напомнивший мне коробку конфет, тех самых, «Беловежской пущи», только, может, чуть побольше. Открыл крышку. Там, на синем бархате, лежала цепь с крестом. Золотые. Скептик и фаталист хором воскликнули то самое «фиаско», которое не фиаско. Я же аж до хруста сжал зубы, чтобы не повторить крайне подходящий к ситуации термин вместе с ними.

Падре взглядом показал, что мне пора бы уже отмереть и подойти к нему. Я попробовал. Почти получилось. Подойти, не отмереть. Преклонив колено и голову, я почувствовал, как он накладывает мне на плечи цепь и осторожно отпускает. Судя по весу, вещица была вполне себе натуральная, не бижутерия с крытого рынка. С медальона в центре креста на меня с сапфирового, как глаза Милы, фона смотрел снизу вверх некто вверх ногами, в клетчатой мантии, с державой и скипетром, на котором, кажется, сидела ворона. Написанные старинные буквы из этого положения было не разобрать, а догадаться взять крест в руку было некому — последние мои мозги ушли на то, чтоб подойти к пастору.

— Святой отец, а можно для тех, кто языком не владеет, хотя бы в общих чертах?.. — неожиданно хриплым и дрожащим от волнения голосом жалобно попросила баба Дага.

Аббат отошёл на полшага и протянул мне руку, торжественно провозгласив:

— Встаньте, Кавалер!

Но едва не добился решительно обратного — я от услышанного чуть набок не завалился, хорошо, успел схватиться за протянутую ладонь. А она у преподобного была — будто за швартовный кнехт на причале взялся — твердая, как чугун. Поэтому устоял и встал на ноги.

— От имени и по поручению Главного Командора Ордена Милитар дэ Сантьяго, милостью Господа нашего короля Испании Фелипе Хуана Пабло Альфонсо де Тодос лос Сантос де Бурбон, вручаю тебе, Дмитрий Волков, цепь и Большой крест Ордена Альфонсо Десятого Мудрого. Решением Главного Командора ты миновал третий и второй классы награды, став сразу кавалером Большого Креста. Прими награду с благодарностью, будь и впредь достоин её!

Казалось, что он на ходу переводит с испанского на русский, поэтому фразы звучали как-то нескладно. Хотя, может, так и должно было быть. Меня до этих пор в рыцари не посвящали. Или рыцари — это ниже? Как в той версии, что наше русское слово «шваль» произошло от французского «шевалье»? Думать по-прежнему было некому, но внутренний скептик, ощутивший на шее тяжесть золота, приосанился и сообщил интимно, вполголоса: «земельки бы ещё… и крепостных, душ триста бы…».

Я встал и развернулся к обществу. Картина была неописуемая. В онемении застыли даже дочери, чего с ними в принципе днём обычно не случалось. В глазах остальных виделся, если можно так сказать, зачарованный восторг разной степени. И если у кардинала и аббата он разбавлялся торжественностью и гордостью, а у Нади — любовью и нежностью, то у Антоши и Вани граничил с полным непониманием и неверием. Баба Дага выглядела такой самозабвенно счастливой, будто это она меня сюда привезла на самолёте, амфору выкопала собственноручно и мне всучила, а я, дурак, отпирался. Эмоции же Лорда и Тёмы я и вовсе не был готов описывать.

— Ах… — начал было Головин-младший, воспользовавшись и обрадовавшись тому, что Фёдор от него стоял на колене чуть дальше, за Ланевским и Милой. Старший брат смотрел на него со зловещим осуждением, крайне раздосадованный ровно тем же самым обстоятельством. Но Бадма, верный ронин, ущерба чести не допустила и нежно, но заметно крепко прижала ладонь к его лицу, плотно перекрыв ей всё, что ниже носа. Поэтому дети, иностранцы и наши, кто без фантазии, могли считать, что стальной приключенец просто ахнул.

Мы же с Серёгой явно и очевидно довели его идею до единственного логичного завершения. Не знаю, как я — себя мне отсюда, изнутри, видно не было — но Лорд совершенно точно выглядел до крайности… ахнувшим.

Глава 25

Пути к прошлому с разных сторон земного шара

Потом были поздравления и восторги, снова поздравления и опять они. Грустил только внутренний скептик, узнавший, что ни земель, ни крепостных к Большому Кресту не полагалось. Головин в свойственной ему манере отметил, что если раньше я таскал исключительно мужское достоинство, то теперь стал обладателем ещё и рыцарского. Я уточнил у аббата, нужно ли носить эту роскошь постоянно, и, как только тот ответил, что не обязательно — тут же снял. Испанцы, может, и чтут своего древнего короля, как знатока искусств, трубадура, правоведа и звездочёта, но я был знаком с ним немного с другой стороны. И после рассказа Энеке носить портрет Альфонсо на груди не было никакого желания. Падре просветил также, что на мероприятия с участием королей и лиц королевской крови, как и на сборы Ордена Святого Якова и других орденов, предписывалось не только надевать крест с цепью, но и ленту через плечо, которая шла в комплекте и хранилась в том самом чёрном дорогом саквояже. Я заглянул, присмотрелся и понял, что на подобные тусовки ходить не буду. В той ленте я бы выглядел как Портос в исполнении Смирнитского — чересчур красивым. Нет уж, не стоит искушать августейших особ. Только царского гнева мне и не доставало.

Удивила Анюта. Дочь долго разглядывала украшение, водя пальцем по буквам, написанным на эмали по кругу, называя вслух знакомые. А потом спросила:

— Пап, а кто главнее — князь или рыцарь?

— Князь главнее. Он сам может кого угодно рыцарем назначить. Обычно так и происходит: за подвиги или особенные заслуги обычный простой человек может стать рыцарем.

— Тогда тебе эта брошка с ожерельем не нужны. Если я — княжна, то ты же князь? — и посмотрела на меня с не подходящей возрасту задумчивостью.

— Это, Ань, как грамота или диплом: сувенир такой, на память. Мы помогли местному королю, нашли важные и значимые для него вещи, но не стали жадничать и отдали их ему. А он за это, чтобы не прослыть невежливым, подарил мне брошку. Всё по-честному, — успокоил я дочь.

— Ну да. Дашь поносить? — святая простота детей меня всегда умиляла. И я без разговоров надел на неё цепь. Правда, очень скоро она принесла мне её обратно — Машка на обновку никакого внимания не обратила, а просто так таскать на шее такую тяжесть было неинтересно.

После очередного праздничного ужина все разошлись по домам. Закрыл и я калитку между двух секций забора из жёлто-оранжевой глины. Дети разбрелись по комнатам, а мы с Надей залегли напротив телевизора, который показывал какой-то русский канал, передавая приветы с заснеженной Родины. Там, как всегда бывает, внезапно нагрянула зима, предательски и вероломно подведя под монастырь дорожников и специалистов ЖКХ. Бравые сотрудники МЧС отпаивали горячим чаем людей, которых накрыл в дороге буран. Кто-то под валившим снегом геройски варил какие-то трубы, кто-то с серьёзным лицом поворачивал какой-то Очень важный вентиль, видимо, давая в дома тепло. Всё шло своим чередом, в общем.

— Дим, а мы где будем Новый год встречать? — спросила Надя.

— А где хочешь — там и встретим. Мне только надо будет на днях до Новгорода слетать. И по свадьбе Ланевских ты не знаешь, что решили они?

— Баба Дага сказала, что на Данилов день лучше всего, это тридцатое декабря как раз.

— А почему именно Данилов? — удивился я.

— А это какой-то там древний их не то покровитель, не то профильный святой — я не поняла. Он как-то с их даром связан, который помогает видеть на расстоянии. Чего, правда так бывает? — она с интересом повернулась ко мне.

Я рассказал, как Вороны поведали мне про то, что Лобо уплыл. Надя задумчиво крутила локон, слушая невероятную историю, в которой сама же и участвовала.

— А в Новгород тебе зачем? — спросила она, когда закончилась история про сеанс односторонней международной видеосвязи.

— Михаил Иванович просил с ним вместе на могилку к дальнему родственнику слетать, — обтекаемо ответил я.

— Опять вляпаешься во что-нибудь, сэр рыцарь? — как у неё только это выходит, что вроде и подколола, а вроде и не обидно?

— Как пойдёт, родная. Но там хоть земля своя, леса да озёра, вряд ли сильно влипнуть получится. И Тёма со мной будет, и Фёдор. Так что шансов мало, — предельно честно ответил я.

— А ты у меня талантливый. Где ни единого шанса на проблему нет — ты найдёшь две. Правда, потом каким-то боком всё повернётся так, будто именно это ты и задумывал. Ты, главное, береги себя и помни, что мы тебя всегда ждём и скучаем, хорошо? — и она легла ко мне на колени.

— Конечно помню, милая. Как же может быть по-другому? — пообещал я.

Второва несколько дней не было — неуёмной энергии старик звонил с разных сторон земного шара и ругался, что никак не получается вырваться. Какие-то важные встречи и переговоры, что нельзя было отменять, переносить или поручать другим, отвлекали его от долгожданной поездки к древнему дубу. Мы с Ланевскими и Головиными катались по прибрежных городам и обеспечивали досуг дамам и детям. Даже в театр выбраться умудрились. Два дня женщины выбирали себе наряды, потом полдня торчали у Марианны Санчес в салоне, наводя специальный вечерний макияж для присутственных мест, два часа ехали до Севильи. Лена Второва, которая не первую зиму проводила в этих краях и отлично ориентировалась в реалиях, раздобыла как-то билеты в театр Лопе де Вега.

Белое здание с ажурными фасадами в окружении пальм вечером светилось так, будто с крыльца вот-вот должна была спуститься Белль, красавица из мультфильма Диснея. В непременном желтом платье и по руку с клыкастой образиной в камзоле. Лена здоровалась и перешучивалась со знакомыми, мы же брели следом, как выводок выпускников интерната для глухонемых. Хотя все были нарядными — не зря же готовились. Я по пути тщетно пытался вспомнить хоть что-то из бессмертного наследия Маэстро, чьим именем был назван театр, но кроме того, что драматург при жизни был редкий ходок, а в советском кино по мотивам его комедии снимались Боярский, Терехова, Джигарханян и Караченцов, ничего не вспоминалось. И что там в кино регулярно выпивали. Неожиданный пробел вскрылся в гуманитарном образовании, и как раз на месте классической испанской литературы. Ну кто ж знал, что вдруг понадобится?

Давали ту же самую «Собаку на сене», которая по-испански, оказывается, называлась «Собака садовника». Это помогло хоть немного понять, что происходило на сцене и частично, сглаживая углы, пересказать сюжет Ане, которая с трудом сидела на одном месте — вокруг было красиво и интересно, как в музее. Отдельно её впечатлила дамская уборная, про которую она взахлёб рассказывала мне половину первого акта. Из меня театрал был так себе, поэтому и впечатления от просмотра спектакля на сцене театра, носившего гордое имя его автора, были вполне ровными. Графиня была, как по мне, в том рискованном возрасте, когда следовало тщательнее выбирать роли. Вдову играть ей было в самый раз. А вот молодую вдову — лет десять назад бы. Принимая во внимание дистанцию до сцены и мастерскую работу гримёров — может, и все двадцать. Секретарь Теодоро выглядел настолько разделяющим, деликатно говоря, современные европейские ценности, что его пляски и ужимки что вокруг хозяйки, что вокруг служанки выглядели одинаково неправдоподобно. Казалось, он их обеих боялся и не знал, что с ними делать даже в теории. Один Тристан, несмотря на столь непривычное для славянского уха имя, был хорош — редкий прохиндей, азартный и с юмором. Он чем-то напоминал того старого пирата, которого Второв и Сальваторе добили кальвадосом перед обсуждением судьбы груза с «Сантьяго»: кудри, орлиный профиль и серьга в ухе. Как мне казалось — слуге остро не хватало шляпы, жилетки и медведя на верёвке рядом.

Домой ехали тихо — дочки заснули, да так крепко, что не проснулись, когда их по очереди выгружали по адресам. Машу Второву с трогательной нежностью нёс на руках Ланевский, под внимательным влюблённым взглядом Милы. Вернувшись, он взял невесту за руку и до самого дома не отпускал. Наверное, и дома не отпустил. Попрощавшись шепотом, ушли в темноту Тёма и Бадма. Антон открыл калитку, чуть приподняв наверх, чтобы не скрипнула. Я кивнул ему с благодарностью — совсем большой стал. Спали в ту ночь все как убитые. Заснули сразу не все, а вот спали — как из пушки.

Утро встретило моих домашних ароматом ванили и сытным запахом блинов. Театры — театрами, но о семейных традициях забывать никак нельзя. Должно же быть в неспокойном современном мире что-то постоянно хорошее? Так почему бы не блины по утрам? Несмотря на ранний час, к завтраку спустился даже Антоша, который за это время неожиданных каникул заметно окреп и даже раздался в плечах. Я с удивлением узнал от Нади, что он как-то дистанционно учился, и первую четверть закончил сплошь на пятёрки, вытянув даже историю, с которой до сих пор ладил с трудом. Судя по всему, и за полугодие будет такой же «скучный» табель, где все оценки одинаковые. А ещё он как-то успевал удалённо проходить какие-то курсы для абитуриентов. Со мной в его годы не сравнить, конечно. Если бы я в выпускном классе попал на море на всё готовое — я бы не то, что улучшил результаты, я бы и то, что знал, забыл бы. Наверное.

Блины были в разгаре, когда в дверь постучали. Крепко так, по-военному.

— Заходи, Тём, открыто! — крикнул я. И семья снова посмотрела на меня с недоверием, когда вошёл Головин. Ну не рассказывать же всем, что я в окне его видал? Должны у нечаянных богачей и колдунов быть свои маленькие секреты?

— Ты телефон купил, чтоб стразики на нём носить? — с порога начал шутить он в своём духе.

— Сейчас есть все шансы мимо блинов пролететь, а они с вареньем. Клубничным, кстати. Итак, реплика первая, дубль второй, — спокойно ответил я.

— Клубничное? Так бы сразу и сказал, — раздул он ноздри, оглядывая стол, — виноват, про стразики погорячился, признаю. Тебе Федька трубку оборвал. Там график чуть сдвинулся, и Иваныч в Новгород вылетел. Если поторопимся — успеем с ним в одно время приземлиться.

И тут же начал торопиться, свернув кульком три блина, предварительно вывалив в середину полвазочки варенья. Получившийся фунтик молниеносно поместил в рот, распахнув его, как пеликан.

— Вдвоём летим? — уточнил я, поднимаясь из-за стола.

— Ну да. Кому тут ещё охота жо… пардон, ноги морозить? Молодые своими делами заняты, Бадька с бабой Дагой останется, поможет. А мы туда и обратно, Надь, честно! — и он как-то мгновенно натянул выражение лица кота из мультфильма «Шрек». Не переставая при этом поедать блины. До чего же талантливый у меня друг!

— Да верю я, Тём. Ты пригляди, если получится, чтобы мой рыцарь вернулся обратно целиком и не лёжа, ладно? — Надя прижала к себе мои руки, обнимавшие её, пока я наклонился поцеловать её в макушку.

— Никаких разговоров! Целиком, и стоячим. Так и запишем. Подставочку из какого дерева сделаем? Ну, постамент, на котором чучелку привезти? — нет, рано я его хвалить взялся. С чувством юмора точно надо что-то делать.

— Привезёшь чучелку — наизнанку выверну и солью натру, — мило улыбнувшись парировала жена. И уточнила, — тебя, не его.

— Злые вы, уйду я от вас, — противоречиво заявил Головин с лицом оскорблённого в лучших чувствах, сворачивая очередной блин. — Ладно, привезу живого, так и быть, уговорила.

— Смотри, дядя Тёма, ты обещал! — Аня подошла и протянула ему правую ладошку.

— Ну что с вами, Волками, делать — верёвки вьёте из военнослужащих, — он облизал с ладони остатки варенья, потом вытер салфеткой, что вручила Надя, и крепко пожал руку дочке, — обещаю, княжна — верну папку живым!

На сборы мне понадобилось минут пятнадцать — рюкзак стоял готовым уже давно, оставалось только зимние шмотки из шкафа достать. Судя по прогнозам, на Родине был не сильный минус, поэтому вполне подошли те, что я привёз из Могилёва. Поцеловав девчонок и крепко обняв сына, я вышел в наш переулок, под яркое утреннее солнце. Космолёт уже стоял, опустив аппарель, а возле него ждали Ланевские и баба Дага с Бадмой.

— Хорошей дороги, Дим! — пожал предплечье Лорд. Я благодарно кивнул в ответ.

— Возвращайся скорее, — Мила и Бадма чмокнули в обе щеки одновременно.

— Помни, Дима, что ты не один. За тобой люди стоят. Много людей. Разных. И всем ты нужен, — пани Дагмара напутствовала строго. Протянула ко мне руки, и когда я наклонился ниже, поцеловала в лоб, прошептав:

— Semper immota fides. Воро́ны дождутся тебя. И помогут, если будет нужда.

— Спасибо, Мать-Воро́на, — я коснулся губами тыльной стороны её правой кисти. Пальцы выглядели значительно лучше, чем в нашу первую встречу, а сдержанный маникюр смотрелся очень эффектно. Вдовствующая императрица, казалось, сбросила несколько десятков лет.

До аэропорта домчали быстро, прошагали, не снижая скорости, по тому самому «зелёному» коридору в сопровождении улыбающегося Раулито, что встретил нас у стеклянных дверей. Они тут же с Головиным начали шутить и смеяться, словно продолжая тот самый разговор, что начали, когда мы прилетели. Я же по-прежнему не понимал ровным счётом ничего, кроме «ола», «си», «сеньор Волко́ф» и «сеньор Второ́ф». Капитан, поздоровавшийся с нами, едва мы поднялись по трапу, тоже был знакомый, а вот стюардесса была какая-то новая, брюнетка с короткой стрижкой. С Головиным они обнялись, громко хлопнув друг друга по ладоням, вслед за чем он ещё и по заду ей шлёпнул. Видимо, они были знакомы — до сих пор он никого при мне так не приветствовал. Мы расселись, отказавшись от любых крепких напитков, кроме чая, и Машка, как её представил мне Тёма, принесла нам чайничек с почти чёрным настоем, заслужив одобрительный кивок от стального приключенца. Лакомится им мы начали уже в воздухе — тут, как и везде, наверное, в империи Второва, простоев не было.

— Смотри, Дим. В Кречевицах мы сядем через часа три с копейками. Давай, чтобы времени не тратить, ты расскажешь, что нас там может ждать. Просто, раз уж Иваныч сам решил в твоей очередной афере принять участие, нам получше бы подготовится. Ты-то — дело ясное: полежал, встал, хлопнул, дунул, плюнул. И привет — Валя, запиши. А Дед таким фокусам не обучен, насколько я знаю.

Головин выглядел непривычно серьёзным, посильнее, чем в первую нашу встречу на Таганке.

— В где мы сядем? — удивился я.

— Кречевицы, аэродром под Новгородом. Я всё время забываю, что ты топографически слабо одарён, — поморщился Артём.

— Ясно. Вы, я так понял, с братом лучше всех Михаила Ивановича знаете. Я расскажу, что сам видел, но за правдивость и за здравый смысл ручаться не буду — мало ли кому чего приснилось? А уж сбудется — не сбудется, вообще представления не имею, — развёл руками я.

— Принимается. Валяйте, сэр рыцарь, порите околесицу, — разрешил он.

— Карту бы мне, я б пальцем показал, чтоб не умничать. Вы, военные, не любите этого, знаю, — не остался я в долгу.

— Маш! Планшет принеси, пожалуйста! — крикнул Головин, свесившись с кресла в сторону прохода. Хотя самолёт был не из обычных, и в его салоне в проходе можно было, наверное, на велосипеде кататься. Это вам не народные авиалинии, где всех, кто шире нормы, начинают ненавидеть ещё до посадки. Бортпроводница принесла планшет и вручила Тёме.

— Он в сети же? — непонятно для меня уточнил он.

— Да, в нашей, — ещё непонятнее ответила Маша.

— Шик! Тогда сразу Федьку подключу, чтоб два раза не повторять. Скажу по секрету — то, что всем военным надо повторять дважды минимум — это дезинформация для вероятного противника. Но смотри — никому чтобы! Военная тайна! — он болтал, не переставая с удивительной ловкостью что-то запускать на устройстве.

— Итак, господа и сэр рыцарь, — отвесив мне клоунский поклон, начал он, — брифинг объявляю открытым. Дано: прокля́тый колдун опять свалил из тёплых краёв в поисках приключений на задницу. Ситуация осложняется тем, что принять участие в турне изъявил желание Сам. Передаю слово Волкову. Вещайте, ваша честь!

— Так же судей называют, я-то тут причём? — удивился я.

— Ну да, согласен, подгулял термин. Ты, скорее, наша нечисть. Про то, что ты «колдун добрый», детям в садике рассказывать будешь. Я лично видел несколько результатов твоей беспощадной доброты. И они бы явно возразили на это определение, кабы ты им, гад, все предохранители в чайниках не пожёг. Но — мы отвлеклись! Вещай, нечисть! — нет, всё-таки в его чувстве юмора что-то было.

— Значит так, — я нашёл на карте озеро. — Озеро Горийское, вот оно. От Новгорода вёрст двадцать по прямой если. Ехать, как говорит нам вещий Яндекс, час с копейками, и потом километра четыре по слабо понятным лесам промеж болот. Нам нужен восточный берег, вот эта точка. От неё на юго-восток метров триста или около того. Там дуб, большой, побольше того, что на Полоте стоял. Нужно дойти, Михаилу Ивановичу какое-то время постоять или посидеть возле дерева. Мы выкопаем перстень, типа наших с Серёгой. Наверное. И по домам. У меня всё, — я отодвинулся от планшета.

— Дим, какие шансы, что проблем не будет? — спросил вдруг прибор чуть искаженным, но узнаваемым голосом Фёдора.

— Рискну повториться, но как динозавра на Манежной площади встретить — пятьдесят на пятьдесят, — честно сказал я.

— Шляпа, а не прогноз, — пробормотал Тёма, внимательно разглядывая местность.

— Насколько я знаю, Дим, — снова заговорил эрудит, — шеф искал это место долго. Очень долго. Там несколько раз проблемы возникали. Не всегда объяснимые, в том числе. Расскажи подробнее, — да, у этого терпения и такта явно больше, чем у младшего.

— Во сне, — начал я, и Тёма сразу скривился, — Гостомысл сказал сперва, что видеть никого не хочет и говорить ни с кем ему не интересно. Я ему объяснил, как смог, что у них с Михаилом Ивановичем очень много общего. Он согласился на встречу и сказал, что перстень внуку подарит.

— То есть если шеф окажется ему не внук — нам там будут не рады? — Рационально уточнил. Пессимизм — это хорошо информированный реализм, так, кажется, говорят?

— Шансы есть, — осторожно ответил я, — но минимальные. У них глаза одинаковые, я такие только у двух людей за всю жизнь и видел.

— Ага, и один из них тебе приснился. Места глухие, Федь. Отследить не смогут. Очкарики уже смотрят? — влез Артём.

— Сам ты очкарик! Как был «сапогом» — так и остался! — вдруг тонко вскрикнул планшет.

— Ба-а-а, какие люди? — поднял брови Головин. — Тебя разве ещё не выперли за профнепригодность, Илюха?

— Для тебя — Илья Витальевич! — зашёлся собеседник, — заместитель начальника группы анализа!

— Всё Павлика подсиживаешь, карьерист? — судя по лицу Артёма, он получал истинное наслаждение от беседы. По тону его незнакомого мне собеседника этого сказать я не мог. Там начинало попахивать истерикой и инфарктом.

Тон загадочного Ильи Витальевича подскочил до пятой октавы, если я ничего не путаю в нотных диапазонах. Но его визг уже не делился, кажется, на слова, или он перешёл в запале на дельфиний язык. Я на всякий случай поднял и обнял, прижав к груди, чайник с заваркой — не треснул бы.

— Артём, отставить! — раздался рык умницы и эрудита. А ещё он, кажется, отключил от беседы того шумного зам.начальника — в ухе колоть перестало.

— Есть отставить, Фёдор Михайлович, — тут же отреагировал Тёма. Но, судя по лицу, доволен он собой был безмерно. Мне же только махнул рукой, изобразив кистью жест, который я истолковал как «потом расскажу».

— Как дети, ей-Богу, — выдохнул старший, — ничему жизнь не учит, и ничего не меняется. Ладно, проехали. Очка… тьфу ты, группе анализа — подготовить варианты прибытия на точку. Не менее четырёх, изложить в порядке роста потенциальных рисков. Артём — на тебе инструктаж Волкова и сбор всех возможных дополнительных вводных. В общем канале сразу сообщай то, что посчитаешь нужным и важным. И прекратите собачиться — одно дело делаем! Отбой.

На последней фразе стальной приключенец, сидевший напротив меня, расплылся в широкой радостной улыбке. Судя по всему, он именно этого и добивался. Оставалось только понять — зачем?

Глава 26

Сцена у дуба

Зря, как выяснилось, меня ругал Головин за топографическое легкомыслие. Пока очкарики-головастики дымили мозгами, изыскивая нам пути и маршруты, я залез с планшета в поисковик и выяснил, что аэродром тот, Кречевицы, закрылся ещё до моего рождения. Но, как и многое, если не всё в Союзе, строился на века, поэтому при необходимости мог быть использован. Особенно принимая во внимание возможности мощного старика. Тот, пожалуй, и на Красной площади приземлился бы, случись нужда. Причём, судя по обилию вокруг него специалистов узкого и широкого военных профилей, типа Головиных, даже на Ту-160.

Яндекс поделился историями о том, что чуть ли не половина домов в тех Кречевицах построены ещё при императоре Александре Первом Благословенном, и в них до сих пор жили живые люди. Оно, в принципе, не удивительно — в Риме и Праге, например, живут в домах и постарше. Но то Рим — а то Новгородчина. И, при всём моём бесспорном патриотизме, казалось мне, что увиденное нам вряд ли очень понравится.

Как в воду глядел. Порадовало только то, что проникаться антуражем «заброшки», как выразился однажды Антон, пришлось недолго, в основном сверху и с приличного расстояния. Наш борт подрулил почти вплотную ко второму самолёту, что был побольше раза в два. Маркировку я не разглядел, хотя, признаться, и не всматривался особо — Тёма гнал, как на пожар, и, едва выскочив из нашего VIP-салона, мы опрометью кинулись к Ка-62, над которым уже начинал раскручиваться винт. Вот из него-то я и обозрел отдалённый пригород Великого Новгорода, чья история тянулась не то с пятнадцатого, не то с шестнадцатого века по летописным данным. Да, здесь явно знавали периоды получше…

Ещё в самолёте, уточнив предварительно у Тёмы, где тут можно говорить открыто, а где будут греть уши всякие визгливые зам.начальники, я задал ему давно интересовавший меня вопрос. Про лото. До тех пор, пока Михаил Иванович не запустил руку в мешок с бочонками, я пребывал в полной уверенности, что чувства и эмоции для него — лишняя суета и нерациональный перевод энергии на энтропию. Что он выше всего этого, натуральный сверхчеловек. А тут нечаянный богач дарит настольную игру — и весь образ под откос. Странно.

Головин нахмурился и поманил меня за собой в хвост самолета. Я, хоть и с заметной обоснованной неохотой, но пошёл следом. Там он открыл ещё одну дверь, за которой оказалась курительная кабинка, как в аэропортах, на двух нормальных или одного упитанного. Закурив, Тёма рассказал, что у мощного старика на самой заре его карьеры была жена, первая. И была дочь, тоже первая. И что их обеих в девяносто первом взорвали вместе с тремя машинами сопровождения. Взрыв был мощный, с гарантией делали, перестраховывались. Но не знали, что его самого в машине не будет. И никто не знал. Когда Второв прилетел на место — выл и грыз землю, ногти все под корень обломал, стерев сведённые когтями пальцы об оплавившийся асфальт чуть ли не до костей. Потом задушил окровавленными руками начальника охраны. И с тех пор стал безэмоциональным. Даже когда нашёл и лично наказал заказчиков — лицо ничего не выражало. Совсем. Улыбаться мог только по служебной или деловой необходимости, и про ту улыбку Артём вспоминал с плохим лицом. Я примерно представил — и вздрогнул. Шеф чуть отошёл, когда Ванька родился, от второй жены. Та теперь где-то на островах держала небольшую сеть отелей для духовно-просветлённых — очень уж напрягла её недолгая совместная жизнь с Михаилом Ивановичем, до сих пор расслабиться не могла, видимо. А уж с рождением Маши совсем на нормального стал похож шеф, как называл его Фёдор. А лото — это была любимая игра первой дочери, тоже Маши, но в семье все звали её Маней. От Мани и её мамы осталось три обгоревших бочонка. С цифрами «семь», «тридцать три» и «шестьдесят шесть». С точно такими же, красными, сверху и снизу, как из привезённого мной набора. Семь было Мане. Тридцать три — Второву, когда их не стало. И шестьдесят шесть ему сейчас. Он всегда носил их при себе. Из курилки мы вышли молча и до самой посадки в вертолёт я рта не открывал.

Внизу время от времени попадались странные пикапы и военные крытые грузовики, которым, как мне казалось, решительно нечего было делать в такой глуши. Спросив на ухо у Тёмы, получил по-военному лаконичный и исчерпывающий ответ. Но на этот раз три буквы были другие — ПВО. Работники серого кардинала явно хлеб свой ели не зря и на безопасности шефа не экономили.

Черный вертолёт завис над полем, как привязанный, едва не касаясь колёсами травы. Выпрыгнули сперва семеро «тяжелых», в штурмовых комплектах, разбежавшись во все стороны и замерев на одном колене. Следом шагнул эрудит и умница в обычном чёрном камуфляже, протянув руку Второву. Михаил Иванович из люка выскочил с грацией и энергией, ничего общего не имеющими с его возрастом — со спины я б ему и сорока́ не дал бы. После него, по однозначному жесту Тёмы, спрыгнул я, едва не подвернув ногу на какой-то не то кочке, не то кротовой куче. Последним машину покинул младший Головин, хлопнув по борту в момент отрыва от него. Громадина вертолёта в тот же миг взмыла вверх. Смотрелось это очень эффектно, как в кино. Только в кино снег и прелая трава в лицо не летели, и уши не ломило от гула лопастей.

До берега шли цепочкой, практически гуськом, только четверо из первой «семёрки» попарно вырвались вперед и оттянулись назад, встав в вершинах прямоугольника, внутри которого шагал наш караван. На озере лежал лёд, но даже на первый взгляд было видно, что ещё тонкий, непрочный. Ветер гонял по тёмному зеркалу позёмку, выкладывая, сметая и рисуя заново странные узоры, будто на заиндевелом стекле, только размерами значительно больше. Листьев на деревьях и кустах почти не осталось, ёлки и сосны на противоположном берегу темнели совсем по-зимнему, а трава и рогоз с нашей стороны были серо-жёлтыми. В остальном всё выглядело совершенно так же, как во сне. Дойдя до точки, где я тогда сидел спиной к лесу, махнул Тёме. Тот буркнул что-то себе за воротник — и все встали, как вкопанные. Я прошёл пару шагов от озера, повернулся к нему лицом и замер. Было ощущение, что чего-то из сна всё-таки не хватало.

Вдруг вокруг защёлкали затворы или предохранители, а я резко вспомнил, о чём забыл рассказать Головину. Они с братом плавно перетекли с разных сторон из-за спины Второва, оказавшись перед ним, причём я опять не смог заметить, как это произошло. Два одинаково равнодушных зрачка двух одинаковых Стечкиных смотрели куда-то за меня, причём линии огня, кажется, были опасно близко. И, судя по лицам их владельцев, случись необходимость — они и сквозь меня пальнули бы без проблем.

— Не стрелять! — крикнул я, разводя руки и выставляя их вперёд, словно планировал как фокусник остановить или поймать девятимиллиметровые подарки, что вот-вот должны были отправиться в путь со скоростью за триста метров в секунду.

— В сторону! — братья рявкнули хором, и, клянусь, ещё месяц-другой назад я рванул бы выполнять команду так, будто шёл на рекорд. Нет, не шёл даже — бежал, отрываясь от земли.

— Не стрелять! — повторил я, с удивлением услышав в своём голосе незнакомые ноты. Это был даже не реалист, что уже проявлялся до этого в критических ситуациях. Тут было что-то помощнее, чем Фауст Гёте. Тон был гораздо ниже привычного, и, казалось, давил на уши даже мне.

— Объясни! — раздался из-за спин Головиных точно такой же голос Второва. Сами братья переводили глаза то на меня, то за меня, но стволов от цели не отводили.

— Это комитет по встрече. Нельзя его убивать! — уже спокойно выговорил я, опуская руки.

— Ты знаешь, что у тебя за спиной? — тоже уже без нажима, но будто бы с интересом спросил мощный старик.

— Конечно, знаю. Медведь там стоит. Бурый. Молодой. Морда хитрая, как у Головина младшего, только сейчас, видимо, ещё и растерялся чуть-чуть. Он такой большой делегации не ожидал и не видел столько народу никогда, наверное, — ответил я.

— Дима-а-а, — угрожающе начал было Артём, но я вытянул руки ладонями в его сторону и прервал:

— Да, знаю, каюсь, виноват. Забыл я про него. Он тоже был во сне. Как раз к дубу меня и проводил.

— Опустить оружие, — звякнул сталью в голосе Фёдор, и сам подал пример. Я не слышал, чтобы предохранители вставали в исходное положение. А вскинуть стволы обратно эти деятели могли явно быстрее, чем за секунду. Но уже хоть что-то. Я медленно опустил руки и повернулся к лесу передом.

Медведь смотрел на меня из тех же самых кустов, и на морде его было всё сразу: и интерес к такой большой компании и новым запахам, и опаска по отношению к ним же, и некоторая обида на меня — в прошлый раз нормально же общались, чего это тут чуть не началось?

— Прости, земляк, совсем из головы вылетело! — повинился я перед зверем. — Веди давай, мы догоним!

Тот негромко рыкнул в ответ что-то ругательное, словно из лексикона министра иностранных дел. По-крайней мере, скептик и фаталист с медведем согласились, буркнув хором: «ещё какие!».

Мишка повернулся так же неуклюже, как и в прошлый раз, обернулся, посмотрев с укоризной, прорычал что-то типа: «ну валяйте, раз пришли», и отправился в лес, задевая ветви кустов. Я пошёл следом за ним, махнув рукой, мол, не отставайте. Подходя к следам на кромке леса, нечаянно сравнил размеры. Ширина лапы была вполовину больше моего американо-еврейского скорохода. Слабопредсказуемая память гуманитария извлекла откуда-то сведения о том, что при таких размерах следа зверь может весить больше двухсот кило. Я вздохнул, глубоко и прерывисто.

— Тоже развесовку прикинул? — хмуро спросил Тёма, неслышно появившийся прямо за спиной.

— Ага, — грустно кивнул я.

— А командовал ты им — любо-дорого смотреть, дедушка дурень. Кто там следующий у тебя в списке? Слоны? Динозавры?

Я лишь снова повторил глубокий вздох искренне раскаивающегося человека, обреченного на общение с людьми, отягощенными суровым военным прошлым и чувством юмора не особо легче.

На краю памятной поляны, откуда во всей красе был виден громадный исполин Дуб, я остановился. Справа от меня поднял наверх левую руку, сжатую в кулак, Артём.

— Чего замер-то? — в правой у него находился так никуда и не девавшийся пистолет, глядя дулом в землю.

— Сейчас мишка вон под тот куст завалится. Выстави своих по периметру, чтоб не подошёл никто, — проговорил я, глядя на медведя, докосолапившего до дерева и замершего, будто прислушиваясь, задрав морду к ветвям. — На поляну пойдём только мы с Михаилом Ивановичем. Про большую обзорную экскурсию уговора не было.

Головин привычно прищурился и забормотал что-то снова в воротник, дублируя какие-то команды, наверное, левой рукой. «Тяжёлые» рассредоточились вокруг почти без звука, стоило только зверю устроиться под кустом. Он водил большой башкой из стороны в сторону, морща нос — видимо, кто-то встал с наветренной стороны.

— Готов, Дима? — спросил кардинал, оказавшись рядом. Братья стояли за его спиной, сканируя пустую поляну с откровенно недовольным видом. Я на их месте тоже довольным не выглядел бы — а ну как этот нечаянный ещё чего-нибудь из сна забыл?

— Да. Пойдём, — я повернулся лицом к Дубу и поклонился, коснувшись земли рукой. Второв повторил движение на четверть секунды позже. Чтоб я так смог в его годы. И чтоб они для меня настали.

Мы прошли по поляне, хрустя подмерзшими листьями. Медведь будто замер. Остановившись в двух шагах от дерева, не доходя до корня-кресла, вздымавшегося над землёй, я сказал:

— Нужно подойти и прижать к стволу ладони и лоб. У меня так сработало. С востока, вот отсюда, — и указал рукой. Мне показалось, что под толщей коры я различаю тонкие линии веточек плетёного щита-корзиня, закрывшего когда-то дупло-саркофаг. И только сейчас задумался над тем, что это слово обозначало «поедающий плоть».

Второв кивнул, показывая, что всё понял. Потёр ладони, будто старый, добрый и мудрый доктор-педиатр, который знал, что больному ребёнку неприятно касание чужих холодных рук, подул в них, согревая, и шагнул к дубу.

Я ждал чего угодно. Скептик мне все уши прожужжал о том, что дед до крайности подозрительный. И что он затянет сейчас что-то на персидском. Или на иврите, мало ли. И что его бойцы натащат хвороста и спалят дуб к чертям вместе с нечаянными проводниками в мир древних мифов и тайн. Под конец, кажется, даже реалист устал слушать всё усугублявшийся бред, и отвесил параноику леща сродни тем, какими учил младшего брата умница и эрудит. А мощный старик всё стоял без движения, касаясь тремя точками бугристой коры. Левая рука его попала будто в какую-то щель между её наплывами, и пальцы словно терялись в складке. Я попытался разглядеть облачка пара, которые должны были по идее показать, что наше приключение продолжает пока идти именно по нашему плану, но не смог. Правда, и ветерок начал подниматься. Да крепко так, сразу со всех сторон. Так не бывает посреди глухого леса.

Вороны заполонили небо вмиг. Так тоже не могло произойти, наверное. Но случилось. Снова закружился над голыми чёрными ветвями траурный хоровод, но в этот раз без крика и ора — птицы двигались совершенно бесшумно, словно подчёркивая абсолютную нереальность происходящего. Им там, наверху, ветер, видимо, не мешал, а на поляне начинало твориться чёрт знает что. В нескольких местах я замечал, как поднимались с земли облачка снега, травы и дубовых листьев — смерчи, высотой почти в человеческий рост — но рассыпа́лись, не успев набрать силу. О том, что было бы, произойди это, почему-то не хотелось даже думать. Словно что-то рвалось из-под земли, пытаясь остановить разбуженную Силу, что шла навстречу далёкому потомку от древнего Дерева. В одном из вихрей я заметил будто бы человеческую фигуру с кривой саблей и берестяной личиной вместо лица. Этот продержался дольше остальных, пока не развеялся мелкими льдинками. Вместо него закрутились ещё три.

Ветер бушевал, неистовствовал, выл и визжал в ветвях Дуба. Вороны продолжали завораживающий танец по кругу. Смерчи появлялись и опадали, но теперь задерживались всё дольше. Очень хотелось проснуться дома, или ещё где-нибудь, не важно где, но только не на этой поляне, где будто бы сама преисподняя лезла из-под земли наружу. И тут взревел медведь. Стоявшие рядом бойцы, явно не планировавшие встречаться ни с чем подобным тому, что творилось вокруг, враз навели на него стволы. Из всех угроз здесь он был единственной понятной. Хотя, пожалуй, только он один ей и не был. Я опять заорал, чтобы не стреляли, но вой ветра уже перекрывал все звуки вокруг. Зверь поднялся на задние лапы и сделал первый шаг. Снеся походя лапами со здоровенными когтями два смерча рядом. Эти были уже выше него ростом.

Рядом со мной рухнула ветвь дуба. Длиной метра под два, выше меня, с толстой стороны она заканчивалась острым расщепом. На копьё похожа не была, скорее, на дубину с неровным верхним краем. Или на что-то среднее между булавой, чеканом и шестопером. И будто с ней вместе мне как с неба упало совершенно ясное понимание, что пришла пора помогать, а не стоять без дела.

Схватив дубину за тонкий конец, который как-то идеально, как родной, лёг в обхват обеих рук, я рванул вперёд. Казалось, что вихри взвыли ещё злее, и рванулись мне наперерез. Но мне уже было не важно. Я видел, что ноги Второва почти по колено занесло снегом и льдом за те несколько секунд, что творилось это безобразие. И что медведь с другой от меня стороны поляны всё чаще падает на четыре лапы, рыча уже хрипло. И что одно ухо у него почему-то порвано. Бояться было некогда. А завещание я уже давно написал.

Не знаю, кто уж там помогал мне — реалист с его опытом, скептик с его истерикой, фаталист с нутряной природной смекалкой, или все они хором — но двигался я быстро и эффективно. Булава крушила смерчи, льдинки-осколки которых больно впивались в лицо, норовя выжечь глаза. Чувствовать пальцы я перестал с третьего или четвертого удара, и надеялся только на то, что не выроню оружие. Помирать с пустыми руками — позор. Добравшись до стоявшего каменным столбом мощного старика я успел лишь краем глаза заметить вздувшиеся вены на его запястьях и кистях. И, кажется, кровь на коре. Но тут же отвернулся, закрывая его спину собой. В снежных заносах всё чаще мерещились берестяные белые морды с черными провалами глаз. У других были впалые щёки и вертикальные щели вместо зрачков. Но я помнил, что сказал себе в самом начале. Бояться некогда.

Вдруг слева и справа от меня сплошная стена кружащихся снега и льда осы́палась брызгами и осколками. С одной стороны выскочил Тёма, а с другой — Фёдор. В руках у каждого было по елке, выдранной, кажется, с корнями, и чуть обтёсанной у комля. Ну, или это они их уже так об эту ледяную сволочь причесали. Втроём стало гораздо сподручнее. Из серо-белой кутерьмы слева вывалился медведь, едва не получив от умницы и эрудита дубиной по морде. Но в последний миг комель дерева скользнул по спине, сшибая с неё два или три смерча, что, будто собаки, висели на холке бурого зверя. Шкура его была покрыта сосульками, хотя от неё и валил пар.

Наши движения становились всё медленнее. Ноги вязли в снежно-ледяной крупе, поднимавшейся здесь уже выше колена. Стылый холод, казалось, тянул свои синие крючковатые пальцы-когти от рук, что не ощущались ниже локтей, и увязнувших во льду ступней и голеней прямо к сердцу.

— Проводим старика песней! — хрипло, но с каким-то жутким, последним, весёлым куражом проорал рваным голосом внутренний фаталист. Он стоял рядом, облепленный красноватым снегом с ног до головы, сжимая в руках чекан-булаву. Мою.

— Ну кто так воет⁈ Учись, как надо! — плюнул в налетевший вихрь кровавой слюной внутренний скептик. Он стоял на шаг правее меня, размахивая тем же самым оружием. И голос был тот же. И лица у них обоих были смутно знакомые. Очень кого-то напоминали. Но холод проморозил до мозгов, и додумать мысль я не успел. Завыли мы вместе, хором, разом шагнув вперёд.

С неба камнями сыпались во́роны. Смерчам редко хватало одной птицы — чёрных одиночек, скомканных и покрытых ледяной коркой, выкидывало во все стороны. Но их было много. Очень много. И за свои жизни они не держались, как и все, кто замерзал насмерть в последней пляске возле тысячелетнего Дерева здесь, внизу.

Ревел медведь, роняя из ноздрей застывавшие на лету капли крови, мелкими рубинами падавшие на снег. Орал Артём, на лице которого ломалась ледяная корка, покрытая глубокими страшными красными трещинами. Хрипло рычал Фёдор, назвать которого умницей и эрудитом сейчас не решился бы никто. Он был больше похож на ледяного демона, чем сам ледяной демон.

И громко, торжествующе, пугая смерть до мурашек, выли умиравшие волки.

А потом грянул гром. И всё исчезло.

Глава 27

Встреча времен

Я очнулся от того, что кто-то проводил мне по щеке теплой влажной тканью. Чувства возвращались медленно и по одному. И это было удачно — всё сразу я бы вряд ли пережил. Сперва пришло ощущение тепла и сырости на лице. Вслед за ним навалилась такая боль во всём теле, что захотелось выть. Но сил не было. И воздуха в лёгких тоже не было.

Следом вернулся вкус. Лучше бы не возвращался. Потому что во рту была кровь пополам с едкой желчью, которую я тут же захотел выплюнуть. Но ни воздуха, ни сил по-прежнему не было. Тонкая горячая струйка потекла из уголка рта, противно затекая в ухо.

Потом пришло понимание того, что если у меня что-то болит и есть рот и ухо — то, выходит, я живой? Ну, хотя бы частично. Хотя, судя по нарастающей пульсирующей боли, перечисленными частями я не ограничивался. Болели все мышцы, связки, кости. Казалось, болели даже ногти и волосы. И это, как ни странно, радовало. Кричать аж хотелось от радости. Но с воздухом надо было что-то решать, долго я так не протяну.

— Дыши, Волк! — далёкий, смутно знакомый голос врезал по ушам, даря одновременно слух и способность сделать вдох, как первый хлопок по заднице от акушерки. И, казалось, сама земля тут же ударила снизу, помогая рёбрам разойтись из схватившей их ледяной судороги.

Я втянул сладкий воздух, чистый, лесной, морозный, и закашлялся, выплёвывая, казалось, всю гадость, что была во мне, на снег вокруг. Шевелиться было непередаваемо лень и до отвращения больно, но где-то глубоко в подсознании всплыла бодрая команда Сергея Михалка: «Ночью закон — руби, чтобы согреться!*». Начала колотить такая дрожь, будто кто-то заботливо запитал меня напрямую к кабелю на триста восемьдесят. В руках с удивлением обнаружил дубовую палку, размочаленную наверху до невозможности. Даже гордость какая-то внутри вспыхнула — не выпустил всё-таки! А теплая влажная ткань, от прикосновения которой я пришёл в себя, оказалась языком волчицы, что склонилась надо мной и смотрела внимательно, не сводя ярко-жёлтых глаз.

Руки и ноги слушались неохотно, хуже, чем тогда, в корчме. Видимо, на этот раз я подобрался к смерти ещё ближе. Интересно, почему тогда не было ожидаемого пролёта над Полотой и Двиной, родового дуба и очередного напутствия от Голоса моих Небес? Наверное, это из-за того, что прошлое общение с ним сблизило настолько, что не сразу и найдешь грань, разделяющую нас. Посидев тогда, прислонившись к коленям старого дерева, хранившего след князя-чародея, я будто тоже сросся с ними — и с деревом, и с родовой памятью. По крайней мере, увидев единственным раскрывшимся глазом Второва, сидящим на корне-кресле с тем самым боевым копьём на крепком ратовище в правой руке, я не удивился. Как не удивился и тому, что под левой рукой серого кардинала лежал, глубоко и тяжко дыша, усталый медведь. Глаза мощного старика были закрыты.

Под правую руку мне сунулась морда ещё одного волка. Я откуда-то знал, что это двухгодовалый сын старой волчицы, что помогла мне вернуться. С их помощью я приподнялся чуть повыше и почти с первого раза поставил одну ногу на ступню. Вторая упиралась коленом в лёд, рядом с оторванным вороновым крылом, из которого торчала розовато-белая кость. Зачерпнув горсть снега со льдом, обтёр ладони, потом лицо. Сперва текло тёмно-красное. Потом светло-красное. Когда пошло уже розовое, я решил закончить с процедурами. После умывания открылся второй глаз, и от этого сразу стало полегче, поспокойнее. Осмотревшись внимательнее, я увидел лежащих на спинах братьев Головиных, тоже сжимавших в руках дубины. А сама поляна будто ещё больше стала, шире, а стоявшие вокруг ели скалились жёлтыми зубами обломанных веток. Судя по тому, что заканчивались эти светлые отметины торчащих сучьев на высоте метров четырёх — ветерок тут погулял нешуточный. Стволов поваленных тоже хватало.

Я дополз до Тёмы, что лежал справа. То, что над их лицами поднимались еле заметные облачка пара, воодушевляло. Ещё бы почаще они поднимались — вообще бы здорово. Но было уже не до придирок. Волчица наклонилась над ним, проводя свои странные реанимационные мероприятия, но помогло и в этот раз — младший Головин закашлялся и застонал. Я успел повернуть ему голову набок, когда из него тоже хлынула желчь пополам с кровью и какой-то пеной. Серая медсестра потрусила к Фёдору, и там повторилось один в один то же самое, только набок умница и эрудит смог перевалиться сам.

— Не помню, что был за повод, но посидели очень хорошо, — прохрипел Артём, — до сих пор ноги не держат. Вот уж точно — как заново родился: ни стоять, ни сидеть, ходить только под себя…

— Ты что-то здо́рово растрепался для грудного, — утирая лицо, еле выговорил старший брат. Его тоже начинала колотить крупная дрожь. Я заметил, что едва промыв глаза, он завертел головой и немного успокоился, как только увидел сидевшего в кресле-корне живого и здорового, кажется, шефа.

— Федька! Живой! — дёрнулся было приключенец, но тут же скривился и замычал от боли.

— Не шевелись пока. Сейчас полегче станет — огонь разведём, отогреемся, — ровным тоном проговорил эрудит. И действительно, буквально через несколько секунд стало чуть легче.

— Дим, а у тебя всегда так было, что ты людей и их состояние мог чувствовать издалека? — спросил он меня.

— Нет, такого не бывало. Видел только, будто с высоты или сквозь укрытия, вроде рентгена, и то редко, раза три всего. А про состояние — нет, никогда, — честно ответил я, и с удивлением ощутил то, о чём говорил старший Головин.

На поляне горели ярким ровным светом четыре факела. Два одинаково соломенно-жёлтые, один чуть-чуть больше другого. Между ними — третий, посветлее, цветом ближе к белому. Чуть позади — четвёртый, серебристо-светлый, будто отблеск молнии. По краям, возле леса, среди обломанных сучьев и упавших деревьев, еле-еле, словно догорая, чуть теплились три красноватых огонёчка поменьше, слабеньких, едва живых. Посередине же, под самым дубом, совсем рядом с серебристым факелом полыхал настоящий костёр. Языки пламени были разных оттенков, от красно-алого и багряного до снежно-молочного. Постоянное их движение приковывало и не отпускало.

Головины. Я. Медведь. Три чудом выживших штурмовика. И Михаил Иванович Второв.

Это он был тем пылающим костром.

До завалов из ветвей мы с Тёмой брели, как утром из кабака, держась за плечи друг друга, «домиком». Он подволакивал левую ногу и шипел сквозь зубы, если нечаянно опирался на неё сильнее допустимого. Я хромал на обе, сперва тоже шипя и охая при каждом шаге. Потом перестал. Надоело, да и легче от этого не делалось ничуть.

Почти на самом краю поляны, подальше от Дуба, запалили костерок едва ли не промышленных масштабов, благо — топлива было за глаза, только подкидывай. Оставив за этим важным занятием Артёма, что сидел, вытянув раненую ногу в сторону, я зацепил разлапистую большую ветку, выглядевшую вполне крепко, и поковылял к Фёдору, таща её за собой. Эрудит без разговоров перевалился на бок на волокушу из тёмно-зелёных иголок и приехал к младшему брату. Я, пока держали ноги, похромал дальше и поочередно подтянул к разошедшемуся во всю силу пламени трёх бойцов, так и не пришедших в себя. В процессе транспортировки по снегу, льду, торчащим корням и завалам из хвороста с одного из них сполз шлем. Под которым оказались совершенно седые волосы. И вряд ли они были такими, когда вертушка зависла над полем возле Горнего озера.

Последнего парня подтащил, чувствуя только две вещи. Первая — что сил не осталось вовсе ещё на предыдущем, и этого я волок явно в долг. Кому только отдавать — неясно было. Вторая — бесстыдно-откровенный аромат жратвы. Нос чуял тушёнку, лук, лапшу и глутамат натрия. Теперь и этот запах тоже различался. В чьём-то рюкзаке обнаружился сухпай и что-то кроме, явно Уставом не предусмотренное. Поэтому в котелке над краем костра аппетитно булькало военно-полевое хлёбово, наполняя лес жизнью, а нас, сидевших вокруг, нервным нетерпением. Ясно было, что полноценным обедом для семерых мужиков тут и не пахло. Но, во-первых, штурмовики пока так в себя и не приходили. А во-вторых, глотнуть хоть сколько-нибудь чего угодно горячего было гораздо лучше, чем продолжать давиться холодными кислыми слюнями.

— Как думаешь, когда очнётся? — спросил старший у младшего.

— Представления не имею. Димка в пределах получаса обычно по Небу гуляет, кроме той истории с банкиром и ведьмой. Там часа три с копейками. Но, сдаётся мне, тут счёт другой должен быть. Дим, а чего вы там с Серёгой про архивы говорили?

— Он похоже описал, да. Будто в памяти с флешки распаковывается новый массив данных. Видимо, сколько времени уходит на установку, зависит от объёма информации. Тут я про объём даже думать боюсь, — кивнул я на замершие под Дубом фигуры, человечью и медвежью.

— То, что ты думать боишься и поэтому крайне редко практикуешь — мы все давно в курсе, — согласился Тёма.

— Это — да, — вздохнув, кивнул я.

А младший Головин, воровато оглянувшись, обежав взором по-прежнему тихую и пустую поляну, тем самым своим профессионально-натренированным движением нырнул правой рукой под куртку и извлёк из внутреннего кармана, видимо, фляжку.

— Артём, — начал было эрудит.

— Я давно Артём! А сегодня были все шансы в последний раз улыбнуться — и тю-тю, дальше только с керамики! И даже не делай мне нервы, Федь! С вами последнее время совсем тревожно и неуютно стало рядом находиться — никаких «боевых» на лекарства не хватит! — Тёма явно нацелился на долгую дискуссию, но умница спутал ему все карты, перебив:

— Мне дай хлебнуть, — протянул он руку, и брат подавился аргументами.

Мы глотнули по очереди. В озябшем до весны тёмном лесу, словно чуть отступившем от тысячелетнего Дерева, на которое надвигался веками, отгрызая каждый клочок земли, обложив гиганта, как росомахи — медведя. Под серым небом, с которого сыпал мелкий снежок, но нам после произошедшего до него не было ни малейшего дела. Блаженное тепло разливалось, пульсируя, по телам.

— Дайте и мне тогда, братцы, — раздался голос из-за спины, и мы с Тёмой аж подпрыгнули. Но даже не оборачивась, глядя на просветлевшее лицо Фёдора, поняли, что бояться снова некого. Обойдя нас, на лапник уселся Михаил Иванович.

Я видел, как подрагивала рука младшего Головина с флягой. И как разгорались в глазах старшего искры волнения и интереса. Но дисциплина у братьев была железной. У меня же её отродясь не водилось, кажется, поэтому я пристально, на грани бестактности, разглядывал Второва. Гораздо внимательнее, чем при нашей первой встрече в избе-читальне на светском рауте. То, что видели глаза и тщетно пытался логически объяснить мозг, поражало.

Руки мощного старика, выглядывавшие из в лоскуты разодранных выше локтей рукавов пальто, пиджака и сорочки, были покрыты свежими порезами и шрамами, будто он уронил что-то очень важное и нужное в бочку с битым стеклом. На самое дно. И, пусть не сразу, но нашёл. Живого места на пальцах, кистях, запястьях и предплечьях было — с монетку. Рублёвую. Общей площадью.

Спина кардинала, и до сегодняшнего дня прямая, ровная, стала будто бы ещё прямее, если можно так сказать. Казалось, чуть изменился угол разворота плечей, едва заметно, по-другому был приподнят подбородок. Но всё вместе это давало какой-то необъяснимый эффект. Если раньше мне не хотелось показаться этому человеку глупым или назойливым, то теперь хотелось поклониться ему в ноги, до самой земли. Мощный старик стал великим — других слов на ум не шло.

Правое веко его было чуть приопущено. Но именно что чуть, не перекрывая зрачка и не закрывая гла́за полностью — будто просто поменяло форму, а не перестало двигаться вовсе, как после инсульта. От этого взгляд серо-зелёного ока приобрёл какую-то особенную пронзительную остроту, куда опаснее той, предыдущей, привычно-обсидиановой. Левый глаз тоже изменился. Форму и разрез не менял, цвет тоже сохранил. Но если раньше делился на карий и зелёный по диагонали, то сейчас — строго вертикально. Цвет молодой листвы дуба — ближе к носу, тёмная дубовая кора — с внешней стороны.

— С возвращением, — выдохнул-таки Фёдор. Он явно долго подбирал приветственные слова. Я бы тоже на его месте внимательно думал над тем, что сказать такому собеседнику.

Второв кивнул, не отрываясь от фляжки. Он сделал три крупных глотка и утёр губы остатками правого рукава каким-то совершенно обычным, привычным древним жестом. Которым вряд ли когда-либо пользовался до сих пор.

— Благодарю, други. Помогли. Никто бы, кроме вас, не помог. Ладно всё сложилось, вовремя, — кивнул он нам.

Судя по лицу Тёмы, он имел диаметрально противоположное мнение на этот счёт, но чудесным образом предпочёл оставить его при себе, даже без помощи рук старшего брата.

— Не вините Диму, Гостомысл Старый не говорил ему про то, что ждало нас. Потому что сам не знал. Зато теперь ясно, почему я так долго не мог найти это место, — он говорил задумчиво и под конец замолчал, глядя в пламя.

Молчали и мы. Влезать с вопросами или комментариями не хотелось, видимо, даже младшему Головину. Хотя, судя по его взгляду на меня, он явно был убежден, что я, раз забыл про медведя, то и про белых ходоков и инеистых великанов тоже мог не рассказать. Просто не придав значения — подумаешь, мол, эка невидаль?

— Интересно вы про архив говорили. Похоже, и вправду. Только когда открываются детали головоломки, становится ещё интереснее. Ты, Дима, когда с Всеславом говорил, то же самое чувствовал? — не отводя глаз от огня, спросил Второв.

— У меня не так много головоломок было, Михаил Иванович. Мне многое вообще как снег на голову рухнуло — никогда бы не подумал, что всего за какую-то тысячу лет можно так историю переврать, — ответил я. И опять честно.

— Историю, Дима, можно и за один день переврать, да не раз. А уж если в течение долгого времени ей в пинг-понг играть — ясно, почему она обиделась на нас. И почему предки встречи не искали. Воспитай моего сына чужие люди в чужих мне правилах — сына я б точно ещё принял и вернул. Внука тоже. Правнука — возможно. А когда десятки колен растут в чужих руках, с каждым новым поколением всё меньше походя на родню — тут предков и винить совестно.

— Правда слишком неожиданная оказалась, — вздохнул я. — Уж на что я гуманитарий, фантазёр и любитель книжек про историю и попаданцев, но такого и во сне представить не мог.

— Докуда знаешь? — вроде бы непонятно, но прямо и уверенно спросил кардинал. Хотя какой он к бесу теперь кардинал…

— Мне давно ещё, когда искал корни родословной своей, мыслишка пришла завиральная. У меня тогда ни возможностей, ни денег не было, да и интернет бывал не сказать, чтоб часто. И вот при помощи библиотек, пары архивов и фантазии я от Всеслава Брячиславича по ветви Рюриковичей чуть выше прогулялся. Догулялся до Рюрика Ютландского, что логично. А от него — через несколько поколений Скьёльдунгов, к родоначальнику, Скильду Старому. А папой у него, говорят, сам Один был. Тут-то я и решил, что хватит гулять, погуляли и пришли. При всём моём глубочайшем уважении к сэру Чарльзу Дарвину — мне эта версия больше понравилась. И в контексте Одинца и Девы, из которых потом Адама и Еву придумали, она вполне себе уверенно смотрелась, — протянув к огню руки рассказал я. И снова честно. Фаталист важно кивал внутри, соглашаясь. Скептик молчал — ему нечего было ни добавить, ни отнять.

— Как там говорилось? «Плохо, когда не знаешь, а потом ещё и забудешь»? Очень правильно сказано. И ведь ни проверить, ни доказать нельзя, ни правоту, ни ошибку. Но вера — на то и вера. Её доказывать глупо, — кивнул мощный старик, тоже протягивая к огню руки.

Лепестки пламени, казалось, сперва отшатнулись от ладоней, на которых не было живого места. Потом нерешительно пододвинулись чуть ближе. И ещё чуть. И стали ласкаться к рукам старика, как котята. Прямо на наших глазах раны и шрамы на коже стали разглаживаться. Мы со скептиком одинаковыми крестьянскими жестами протёрли кулаками глаза. У Головиных сил не хватило даже на это. Фёдор смотрел на шефа с восхищением, так, словно тот воспарил над землёй и покрылся цветами. В Тёмином взгляде было больше недоверия. Причём, самому себе, своим собственным глазам.

— На интересном месте ты остановился, Дима, — продолжал гладить ласковый огонь Второв. — Полное имя деда Одина — не Бури, а Буривой. А отца — не Бор, а Боромир. Хотя тамошних скальдов, хвастунов и трепачей, никто за достоверные источники не считает, конечно. А в нашей истории, как ты не раз мне говорил, кто только не погулял — и византийцы, и римляне, и немцы потом. Эти уж вовсе по-свински оттоптались, что и говорить. Всё переврали за века. Но это с преданиями часто бывает. Когда про какого-нибудь персонажа есть две истории, и разнятся они веков на пять-семь. Учёные мужи сразу крик поднимают, мол, не бывает такого, столько не живут! А про то, что одним и тем же именем могут звать больше, чем одного человека, как-то робко умалчивают. В русской истории, да и не только в русской, сплошь и рядом такое. Поэтому и придумывают прозвища тёзкам, чтоб различать. Все эти Красные, Тёмные, Кровавые и прочие Большие гнёзда. Гостомыслов тоже было больше одного. — Я слушал его, не отрываясь. Перебить такой рассказ означало быть полным, клиническим идиотом. На поляне таких по счастью не было.

— Бывает ещё интереснее. Жил себе род Гавров. Ромеи его, конечно, переиначили на Гаврасов. Пара сотен лет неправильных переводов, нечаянных и нарочных ошибок при переписи старых книг — и поколения защитников и воинов, славившихся отвагой и скоростью, за что звались Барсами или Пардусами, превратились в кентавров. Да ещё каких-то китоврасов потом придумали, будто мало было. Киноцефалов — пёсьеглавцев к ним же приплели каким-то боком. Этих — вообще непонятно зачем, совсем же род другой, — он поморщился и пожал плечами.

— Мало надежды было у Гостомысла Старого, что получится. Но опять рискнул. И опять победил. Спасибо вам. Два Волка, два Барса и два Ворона. Ну, в нашем случае — две Вороны. С одним Бером мы бы не справились.

И он кивнул в сторону мишки, что как раз закончил разгребать завал возле своей всегдашней лёжки под кустом напротив дуба.

— Семь Зверей должно стать рядом, чтобы было так, как надо? — слова родились сами собой, точно без моего участия.

— Красиво сказано, — удивлённо похвалил Второв, — раньше по-другому как-то звучало… Вот уж и вправду — «находить и рассказывать». Как знал, надо же?

А я задумался о том, каким же могуществом, злой волей и долгой памятью нужно обладать, чтобы вытравить из целого народа даже эхо былой силы и славы. Как сильно надо бояться прошлого, чтобы изжить всё, связанное с ним, до мелочей. Переловить и попереубивать всех вольных и независимых барсов-пардусов целого континента. Тех самых, что слушали и подчинялись лишь великим вождям прошлого, только тем, кто был в прямом кровном родстве с Богами. Из вольного и яростного борца и победителя сделать придурковатого сладкоежку, способного только на ярмарках плясать под персидскую, ромейскую или цыганскую дудку. С вырванными когтями и выбитыми с детства клыками. Чёрно-алая, пока безадресная, злоба вспыхнула внутри так, будто в дремавший костерок кто-то щедро ливанул бензину из ведра.

— Не кипятись, Дим, — успокаивающе качнул ладонью Второв. — Не рви сердце.

— Да как же⁈ — накрывшей меня багровой ярости некому было объяснить, что сейчас в ней нет никакой необходимости. — Что нам с этим делать теперь?

— Жить! — громче обычного сказал мощный старик, и пламя костра, будто подтверждая его слова и право говорить их, полыхнуло так, что Головины аж назад отшатнулись. — Ты правильно всё сказал тогда: жить! Шить сарафаны и лёгкие платья из ситца. Своим жёнам. А вражьи жёны пусть своим мужьям саваны ткут!

Взметнувшийся огонь загудел гулко, кровожадно, будто в огромной топке с небывалой тягой. А Михаил Иванович тут же успокоился, как Аид из диснеевского мультфильма про Геракла: только что полыхал, плавя гранит вокруг, а теперь уже машет рукой: «Всё, всё, я в порядке, всё нормально». Утихло и пламя костра.

— Вот мы и будем жить. Детей воспитывать в правде, растить по чести. Чтобы эти слова не только для нас что-то значили. Так ладно, так правильно и так будет. И только так!

И снова ни спорить с ним, ни перебивать его дураков не нашлось. Лишь внутренний фаталист склонил голову, прижав к сердцу кулак. Его, видимо, план всем устраивал.

— А начнём с того, что вернёмся к семьям, как искони положено. Взяли победу и честь — и домой. Подъём, сынки!

Он хлопнул ладонями с резким сухим звуком выстрела прямо над ухом. Наша троица дёрнулась, уставившись на него, будто в ожидании приказа. Медведь недовольно зарычал, подняв голову. А трое лежавших без сознания бойцов начали шевелиться, открывая очумелые глаза и шаря по себе руками, будто проверяя, все ли части тела на своих местах.

— Вот! Учись! Вот это я понимаю — в ладоши хлопнуть и троих реанимировать. А у тебя максимум, что выходило — двоих, и то наоборот. Дерьмодемон, — проворчал верный себе Тёма.

— Ну так я ж не Байрон, я — другой! — растерянно развёл я руками. И внезапно в голове распаковалась ещё какая-то папка, сообщив мне, откуда именно пришли в Верхнюю Нормандию предки хромого шотландского лорда-поэта. И почему на их родовом гербе были пардусы. И кабаньи головы, как и у французских Кошонов, польских Ферберов и вестфальских Денгофов.

* BRUTTO — Воины света https://music.yandex.ru/album/2957707/track/25141945

Уважаемые читатели!

Если вдруг кто не успел — самое время подписаться и поставить сердечко)

За отзывы и комментарии — личная благодарность от А. М. Головина)

Глава 28

Возвращение к родным чужим берегам

Я доковылял до нужного места, отмерив дюжину шагов от Дуба. В этот раз — чёртову дюжину, тринадцать, потому что длины стандартного могло явно не хватить: помороженные и побитые ноги ругались на любую нагрузку едва ли не вслух. Мы разгребли палками снег и ледяное крошево. Лопатку, что выпросил у Тёмы при пересадке из самолёта в вертолёт, нашёл там же, где и бросил, подхватив с земли упавшую с неба дубовую палочку-выручалочку. Копали по очереди, изо всех сил надеясь, что чуйка меня не подвела — детектор, извлечённый из рюкзака Артёма, полетел в сторону, потому как на команды никак не реагировал.

Когда лопатка проскребла по чему-то, я сперва внимания не обратил — камни попадались и до этого, во множестве. Не было понятно, откуда они вообще взялись под землёй в этой глуши. Но, продолжив убирать землю, понял, что с местом не ошибся. В этот раз не было ларцов, сундуков и прочей привычной тары. Из-под корней Дуба на свет появился, казалось, обычный кирпич, только со скруглёнными от времени, видимо, гранями. И весом он был сильно легче обычного. Попадись такой под ногами — и не взглянул бы. Но от этого будто тянуло чем-то сильным и бесконечно древним.

Я вручил камень Михаилу Ивановичу с почтительным поклоном. Что удивительно — он вернул мне ровно такой же, не просто кивнул в ответ. Видимо, я всё правильно делал. Или управление опять взял на себя внутренний реалист — тот обычно не ошибался. Второв поднёс покрытый землёй «кирпич» к огню, держа на вытянутых руках. Пламя по-прежнему не причиняло ему никакого вреда или даже неудобства. А вот с камня быстро облетала во мгновение ока подсохшая земля. Вынимал из огня мощный старик уже гладко отполированную шкатулку, сделанную будто бы из малахита — в камнях я по-прежнему ни черта не смыслил, но этот знал благодаря творчеству Павла Петровича Бажова. Открыв крышку, он достал из явно специально сделанного углубления перстень. Сколько пролежал под землёй этот — я не решался и предположить. На печатке красовался тот самый знак, что был на золотом диске, спасённом нами из болота. Михаил Иванович надел кольцо на средний палец левой руки, тоже повернув изображением внутрь. Сжал кулак. Замер. Повернулся ко мне и поклонился ещё раз. И в глазах у него стояли слёзы.

— Фёдор, в течение какого времени по вашим протоколам твои волкодавы должны начать спасательную операцию? — спросил Второв у старшего Головина. И добавил уже мне, — Дим, прости, просто привычка — их так называть.

Я неопределённо качнул головой, давая понять, что не обиделся и ничего против не имею, раз конкретно меня никто пока давить не собирался, а Фёдор Михайлович отчитался как по-писаному:

— При потере связи или подозрении на нештатную ситуацию ближайшие группы прибывают на место в течение двенадцати минут.

— Прилетели уж наверное, — мечтательно вздохнул Тёма с непередаваемой интонацией Надежды из кино «Любовь и голуби».

— Тогда выдвигаемся потихоньку, — непривычно мягко скомандовал мощный старик и поднялся, поправив полы пальто, подавая пример.

— Только у нас ни с кем связи нет, Михаил Иванович, — с тревогой сообщил Фёдор. А Артём показал три разных телефона, два смарта и один какой-то военно-выживальческий, кнопочный и весь в резине. На них не было не то, что индикаторов сигнала сотовой сети, пресловутых «палочек» или «чёрточек» рядом со значком антенны — вообще ничего не было. Вся техника, включая часы, даже мои, механические, не работала, словно замёрзнув насмерть в недавнем ледяном аду. Стрелки над зелёным циферблатом у меня, и над чёрными у Головиных, замерли на отметке «один час ровно».

— А её тут и быть не может, — кивнул Второв, — но заработает, когда выберемся. Наверное. Бер, проводи нас, пора нам! — крикнул он медведю. Тот вздохнул тяжко, с видимой неохотой вставая на четыре лапы, зевнул, почесал правой задней под брюхом и покосолапил к западному краю поляны. Следом за бурым проводником построилась пара седых молодых бойцов, Ваня и Коля. За ними шагал шеф. Головины шли дальше. Мы с последним воином, тоже Димой, замыкали колонну. У каждого из последних четверых на плече лежало по концу большой еловой ветки, на которых возвращались домой тела тех, кому не суждено было пережить эту вьюгу.

Звуки мы начали слышать, отойдя от Дуба метров на полтораста, не меньше. Судя по ним, в этих глухих местах стало вдруг очень оживлённо. Одних вертолётов я на слух насчитал штуки четыре. На их фоне почти неслышно зудели над деревьями поисковые, видимо, дроны. Завибрировали, включаясь, все телефоны. Вздрогнули одновременно братья и бойцы, прижав ладони к левым ушам. Фёдор тут же начал что-то бубнить себе за пазуху, отрывисто, рублеными движениями отмахивая свободной рукой. Судя по звукам над головами, две вертушки стали удаляться, а вот квадрокоптеров над нами наоборот стало больше. С противным звуком бормашины один из них, с два кулака размером, проскользнул меж ветвей и завис перед колонной на уровне глаз. Он был как-то хитро окрашен в матовый тёмно-серебристый цвет так, что на фоне неба вообще не замечался, наверное.

Медведю вся эта технологическая канитель явно была не по нраву. Он остановился как вкопанный, стоило только различить звуки техники. Мы будто прошли какую-то невидимую границу и тоже услышали их, а мишка уже стоял, крутя головой и недовольно морща морду. Второв обошёл застывших Колю и Ваню, присел перед медведем, став одного с ним роста, обнял и что-то проговорил на ухо. Наш бурый провожатый ткнулся ему лбом в плечо, а потом лизнул руку, развернулся и прошёл мимо нас, словно растворившись среди еловых лап в трёх шагах за нашими спинами.

А дальше — всё, как в песне поётся: «конец простой: пришёл тягач, и там был трос, и там был врач»*. Только вместо тягача нас ждал вертолёт, стоявший на какой-то специальной сборной площадке — я и не знал, что такие бывают. Тёма рассказал, что при необходимости на болотах, суглинках и неустойчивых грунтах они очень выручают. Мы курили, сидя на краю этого рукотворного острова, развёрнутого буквально на берегу Горнего озера. Рядом медики обрабатывали руки Михаила Ивановича, хотя как по мне — последний штрих с медвежьей слюной им было не переплюнуть. Но раз уж по протоколу предусмотрен осмотр первого лица на предмет полученных травм — лезть без толку. Империя мощного старика работала как часы, что с ним, что без него, и во многом это было связано именно с неукоснительным исполнением правил. Что логично и резонно, конечно.

Нам, остальным, другие в это время мазали обмороженные лица и пальцы жирной вонючей дрянью. Тёме выдали какой-то ортез, чтобы закрепить колено — врач, обкалывая ногу, сказал, что, скорее всего, мениск порван. Неприятно очень, мягко говоря, но не смертельно. В контексте нашей лесной прогулки — совершенно точно. Четыре тела загрузили на борт первыми, положив ближе к кабине пилотов. Мы расселись по своим креслам после. Чёрный вертолёт донёс нас до аэродрома, кажется, быстрее, чем доставил сюда, к озеру — минут за десять. Хромая, шипя и охая, выгрузились и поковыляли к самолёту побольше, с разделённым кругом на фюзеляже, на котором прилетел откуда-то Второв. Кажется, это было две-три жизни назад. Сам мощный старик задержался в салоне вертолёта. Он клал ладонь на грудь каждого из четверых погибших и что-то говорил. Прощался и благодарил за службу, наверное. О том, почему троим повезло, а этим — нет, у меня не было ни единой мысли, кроме: «так Боги управили». И, кажется, я наконец-то начинал чувствовать места, куда нечаянным богачам не стоило совать любопытную серую морду.

Весь полёт до Херес-де-ла-Фронтера я проспал. Тёма растолкал меня, когда самолёт уже никуда не ехал, и смолкли моторы. Вчетвером мы спустились по трапу, пройдя мимо замершего экипажа во главе с командиром воздушного судна. На земле нас ждал привычный и почти родной Раулито, который при виде Михаила Ивановича вытянулся и сделал серьёзное лицо. Хотя Тёму, вышедшего первым, он встречал какой-то звонкой местной хохмой. Мы спустились и погрузились в космолёт, стоявший прямо возле трапа — видимо, у отдельных лиц не было необходимости бить ноги даже по «зелёным» дипломатическим коридорам. Мне же это было только на руку — я ноги сбил ещё на Новгородчине, и за время перелёта они меньше болеть не стали.

Мы выходили из машины возле кафе дона Сальваторе. На улице светило яркое солнце, и было предсказуемо тепло и хорошо. Открылся задний борт, и подиум со ступеньками выехал как раз в сторону океана, поэтому его мягкое дыхание ощутили ещё в салоне. После ледяного ада днём это было просто неописуемо приятно и замечательно, невероятно, у меня аж в глазах защипало. Я повернулся к веранде и увидел всех своих. На глазах жены были слёзы, а руки она держала прижатыми к груди. Точно так же стояли рядом Лена, Мила и Бадма. За перилами скрывалась баба Дага, но судя по тому, что можно было разглядеть между балясинами — в той же позе. Лорд смотрел на нас, разинув рот, будто забыв напрочь все манеры, привитые ему чопорными островитянами в альма-матер. Рядом с ним с такими же лицами стояли Ваня Второв и Антон. Они все явно волновались за нас. Я вспомнил про четыре чёрных мешка в салоне Ка-62, которые к тёплому морю не полетели. В глазах защипало ещё сильнее.

Раздался топоток маленьких ног, и с крыльца слетели два визжащих ураганчика — Аня и Маша. Мы с Михаилом Ивановичем поймали дочерей, я традиционно подкинул свою к заходящему солнцу, только медленно, невысоко и всего один раз, а он опустился на колени и целовал Марию Михайловну так, будто не виделись они несколько лет.

Отпустив дочь, он шагнул вперёд, глядя на замеревших на веранде наших.

— Спасибо вам, родные, — громко сказал он и поклонился. Мы с Головиными повторили движение синхронно, всей шеренгой.

У Нади с утра всё из рук валилось. Стоило мужу выйти за порог — со стола будто сама спрыгнула его любимая чашка. И раскололась не как обычные глиняные, на черепки, а разлетелась вдребезги, так, что пришлось подметать, а потом мыть пол и выкидывать тряпку. Ещё и палец порезала. Глубоко. Как раз возле обручального кольца.

Серёга проснулся от испуганного вскрика Милы. Влетев в ванную комнату, откуда донёсся звук, увидел её, застывшую напротив зеркала. Которое крест-накрест пересекали чёрные трещины.

— Оно само, Серёж. Просто взяло и лопнуло, — дрожащим голосом прошептала молодая Ворона.

А с первого этажа раздался голос старой:

— Дети!

Лорд с невестой слетели по лестнице, как никогда до этого. Но баба Дага просто сидела у открытого окна, будто глядя задумчиво в садик за ним.

— Пойдёмте к Волковым в гости. Надо там быть. Накапай мне капель, Мила — душа не на месте, — попросила она.

У Лены Второвой остановились дома все часы, даже электронные, и даже какие-то невероятно модные и дорогие, настольные, которые подарил мужу очень известный часовых дел мастер. Константин Юрьевич уверял, что его подарок вечный и скорее Земля остановится, чем встанут эти часы. Гении — вообще народ самонадеянный. Но когда из рук выскользнула и грянулась об пол, осыпав ноги осколками, рамка со свадебной фотографией, которую она часто держала, вспоминая тот счастливый день, стало ясно — быть беде. Лена крикнула детей и побежала к Наде. Они как-то удивительно быстро сдружились, несмотря на не очень большую разницу в возрасте и очень большую — в социальном статусе мужей.

Женщины сидели на тёплых ступенях крыльца. Лорд подпирал плечом лимонное дерево рядом, крутя в руках бесполезный телефон — ни мой, ни Тёмин номера не отвечали. Баба Дага вместе с прибежавшей следом Бадмой, на которой не было её привычного лица, да и вообще никакого не было, сидели в теньке. Дети растерянно замерли рядом. Никто не разговаривал, словно боясь нарушить неосторожным словом висевшую тревожно-зыбкую тишину.

Вдруг голос Старой Вороны резанул по ушам и заставил вздрогнуть каждого:

— Дети! Мила, Серёжа! Ко мне! Беда!

Последнее слово она договаривала уже почти в уши склонившихся над ней Ланевских.

— Мила, держи за руку меня, крепче держи! Смотри, как я учила. Ищи нити, хватай, не упусти! — голос прерывался и с каждым словом хрипел всё сильнее. Будто бабка готовилась вот-вот перейти на привычное родовое карканье.

— Волк, бери след, иди за ними, пока не ушли совсем!

— А я не умею, — растерялся было Лорд.

— Умеешь, просто не пробовал в этом теле никогда! — отрезала старуха. — Глаза закрой, носом води, дыши да чуй — чего там уметь⁈ И помни: когда Волк внутри тебя след возьмёт — не мешай! Твоя задача — к ним нас привести, сами мы не доберёмся. Далеко ушли мальчики, ай-яй-яй, да как же так, Дима, как же так?..

— Бабушка, да где же это они? — едва не плача простонала Мила.

— За Кромкой они. Позвал их кто-то оттуда, вот теперь и узнаем, к добру или к худу, — Дагмара тяжело дышала, сжимая одной рукой ладонь внучки, а другой — пальцы бледного Ланевского.

— Что это? — хрустальный колокольчик звякнул на такой высокой ноте, что стало ясно — обещанная беда нашлась.

— Кой чёрт вас понёс туда, дурни⁈ — бабку начало трясти, будто в ознобе, — ни одного живого Бога в мире не осталось, кто ж вас оттуда вытащит-то теперь?

— А кто это горит⁈ — вскрикнул Лорд, не открывая глаз.

— Надя, Лена, Бадма — сюда! Обнимите меня крепче! — прохрипела баба Дага, — так тогда попробуем. Вы глаза закрывайте и держите ниточки, что вам Мила даст. Крепко держите — на том конце жизнь мужа!

Аня и Маша с большущими глазами подбежали вслед за матерями. Но тянуться до плеч бабушки было высоко, да и места там уже не было, поэтому они обхватили дрожащими руками её за ноги. Братья, подбежав следом, встали на колени за их спинами и обняли сестрёнок сзади, тоже касаясь ног старухи.

— Четыре жены да три девы, семеро, авось и сладим. Да Волк в провожатых, не из последних, вон как лихо догнали. Два медвежонка и волчонок. Мало. Ай, мало! Но надо сладить. Не то потеряем, — казалось, бабка начала заговариваться. — Анютка, Машенька! Глазки не закрывайте ни за что! Моргать — моргайте, но глаза открытыми держать!

— Ай! — взвизгнули одновременно женщины.

— Я когда Антона рожала — так больно не было, — жалобно протянула Надя. Лена прикусила губу, и из под век брызнули слёзы. Дышали все так, будто и вправду при схватках.

— Держать, не отпускать! — каркнула Дагмара. — Им там в тысячу раз больнее! И никто кроме нас ни помочь, ни поддержать, ни му́ку разделить не может. А что так больно при родах не было — ясное дело. Этот-то мальчоночка покрупнее будет, пятипудовый, поди. Да головкой вперёд лезет, как всегда. Дурная головёнка-то у него, никак покоя не даёт, ни ногам, ни рукам, ни нам вот теперь.

— Упущу, ба, — простонала Мила. Как могли катиться слёзы из настолько плотно зажмуренных глаз, было непонятно, но все щёки её были мокрыми.

— Дер-р-ржать! — не то прорычала, не то каркнула старуха, которую колотило так, будто под кресло ей кто-то подложил отбойный молоток или виброплиту. — Упустишь — все вдовьи платы наденете!

— Холодно, баба Дага! — всхлипнула Маша от правой ноги.

— Держись, девонька, только держись! Сейчас батьку обратно выведем — да и отогреемся, и вкусного поедим. Им в том лесу холоднее, чем нам тут, — голос Дагмары прерывался, и половина слов звучала непонятно. Но тут слушали уже не только ушами.

— Папа! Папа! — закричала Анюта.

— Открой глазки, Аня, открой скорее! Не след тебе смотреть на такое! Найди самый большой лимон на ближнем дереве и на него гляди, не отрываясь, — сипела бабка.

— Почему их теперь трое, ба⁈ — вскрикнула Мила.

— Потому что выпустил Волк Зверей, правильно всё сделал. Знать, до самой последней черты дошёл. Надо же, Ядвига говорила, таких человек пять всего за тысячу лет было, — Дагмара снова говорила непонятно.

— Убегает нить! — хором закричали Мила и Надя.

— Дер-р-ржать! — прорычала старая ведьма, и голос её был страшен. — Не отпускать!!!

Несколько мгновений стояла тишина, прерываемая лишь многоголосым загнанным дыханием. Сопели даже девочки. Из-под сжатых век сыновей текли слёзы. Рыдали Надя и Лена. Со сдавленным хрипом-стоном тяжело дышала Бадма, прокусив губу в нескольких местах, от чего медный лик выглядел пугающе. Лорд стоял на коленях, покрытый крупными бусинами пота, которые одна за другой, с каждым приступом дрожи, скатывались за воротник.

— Удержали… Дыши, Волк! — выдохнула баба Дага и сползла, сидя в кресле, потеряв сознание. Из обеих ноздрей у неё текли ручейки, тёмно-красные, густые.

— Бабушка! — крикнула зарёванная Мила, пытаясь одной рукой потрясти-разбудить старуху, а второй — удержать и свою хлынувшую носом кровь.

Жёны оседали, одна за другой, возле кресла Старой Вороны, подползая друг к другу на трясущихся ногах и руках, обнимая плачущих дочерей. Замерли, обнявшись, продолжая беззвучно рыдать. Увиденное с закрытыми глазами не пропадало, не отпускало ни на миг. Лорд лежал навзничь рядом, будто откинутый ударом тока, и было очень удачно, что голова при падении повернулась набок — иначе захлебнулся бы кровью, что лилась из носа.

Вдалеке раздавались приближавшиеся сирены машин скорой помощи. В одной из них в салоне ехал, до одури пугая медбратьев и водителя, священник, грязно ругавшийся на четырех языках в два телефона одновременно.

* Владимир Высоцкий — Дорожная история: https://music.yandex.ru/album/4477293/track/35778618

Глава 29

Встреча, рассказы и обещания

На пять ступенек крыльца нормально, привычно и без неожиданностей взошёл только Второв. Мы с Головиными поднимались дольше, будто рояль заносили, а не себя самих, хоть и почти без нецензурной суеты: то у одного нога подломится, то другого на сторону поведёт. Шли вдоль перил, неторопливо, как морские волки в сильный шторм. По скользкой палубе. Тёмной ночью. Вдребезги пьяные.

Одолев гадские ступени, остановились отдышаться, а Тёма даже за сигаретами полез, показывая всем видом, что вообще никуда не спешил и специально шёл медленно — исключительно в целях насладиться климатом, местной архитектурой и прочими красотами. Лорд шагнул к нам навстречу. Первым поздоровался с мощным стариком, который не просто пожал бывшему банкиру руку, а обнял, крепко прижав к себе, а потом ещё и по плечу похлопал. Но не поощрительно, с одобрением, как одного из своих сотрудников, а как-то ощутимо искренне, по-настоящему, со словами: «Спасибо тебе, Серёж!». Судя по лицу Лорда, он подобного обращения от небожителя явно не ожидал и готов к нему не был. Вовсе. Потому что в ответ только кивнул ошарашенно, и поспешил к нам. Обернувшись на старика пару раз, словно проверяя — точно ли это только что был сам Михаил Иванович, повелитель и властелин?

Мы обнимались с ним дольше, потому что то у одного ребро хрустнет, то второго перекосит. Поняв, что с нами некоторое время стоит обращаться, как с музейными экспонатами — смотреть, но лучше не трогать от греха, Ланевский подставил плечи братьям, на которые те с видимым облегчением опёрлись, и неторопливо повёл их к столу. Ему помогал Ваня Второв, глядевший в лица Головиных с почтительностью и некоторым страхом. Резонно. Судя по тому количеству вонючей мази, что на нас наляпали перед вылетом, смотрелись мы — без слёз не взглянешь, и некоторое опасение было вполне объяснимо.

Меня поддерживал Антоша и сам дон Сальваторе, который беспрерывно что-то гудел в ухо, как шмель. Жаль, что на испанском. В этом шмелином диалекте я силён не был, да и вообще из насекомых понимал только комаров. Ну, точнее, думал, что понимал. Мерзкий ночной писк, что в душной комнате панельного дома, что в палатке, что на берегу реки или озера, ничего, кроме злорадной кровожадности означать, по моему мнению, не мог. В голосе президента кладоискателей слышалась тревога и озабоченность. Но ничем предметным я из его бубнежа обогатиться не смог, а на одной интонации особо не выехать было — выводов-то можно сделать массу, но вот за их связь с реальностью я бы не поручился. Поэтому пришлось сделать виноватое лицо и пожать плечом, сказав: «Don’t understand, sorry».

Антон в монолог ресторатора не лез. Но едва стоило прекратиться шмелиному гулу, тут же спросил:

— Как вы выжили? — и, судя по лицу, его это крайне волновало.

— Боги так управили, — до противного честно ответил я, — и ещё помог им кто-то. Я думал — вы.

— Баба Дага. Она такое устроила, — сын ощутимо вздрогнул, — жуть, вспоминать страшно. Мы все в неё вцепились, а они с Милой — в вас как-то. Я о таком не слышал никогда, не знал, что такое вообще возможно.

Я только кивнул. За последние несколько месяцев сам устал себе то же самое повторять, слово в слово.

— Но мать тебя убьёт, конечно, — с явным сочувствием предупредил он. Я кивнул ещё раз. Конечно, убьёт, куда денется. Мне бы только сесть бы, а то стоя-то сегодня умирал уже, хватит, достаточно.

Доковылявших до веранды мужиков расхватывали семьи. На груди мощного старика уже рыдала в три ручья Лена. У их ног крутила головой Маша, явно не понимая, чего плакать — папа же вот он, вернулся, живой и здоровый? Бадма перехватила у Вани руку Тёмы, нырнув под неё так же неуловимо-айкидошно, как тогда в корчме, едва не сбив с ног сына Второва. Младший Головин что-то грустно гудел ей на ухо. Судя по тону — оправдывался и просил не бить. Хотя бы некоторое время. Фёдора Михайловича подхватила Мария Сергеевна, сразу усадив за стол и сунув в руки стакан. Судя по лицу умницы — он и до этого крайне уважал кузину шефа, а тут и вовсе боготворить начал.

Дон Сальваторе передал меня прямо в руки Надежде. Которая взялась за блудного, в хорошем смысле слова, мужа со всей нерастраченной нежностью:

— Волков! Ты охренел, объясни мне⁉ Это что вообще было⁈

— Надь, не кричи, ради Бога. Я ж говорил — к родственнику Михаила Ивановича на могилку слетали, — попытался я держаться старых вводных. Но, видимо, многого не знал.

— А за каким псом ты в неё сам-то полез, в могилку⁈

— Прости, родная. Я не мог по-другому, — развёл я руками. Но в этот раз правда помогла не сильно.

— Когда в следующий раз соберёшься помирать — мне скажи, я тебя сама убью! — и Надя, солнышко моё ясное, ощутимо вделала мне в плечо.

До стального Головина, который, к слову, уже тоже сидел за столом и пил, кажется, из двух стаканов одновременно, мне было далеко, поэтому удержать стон и невозмутимое лицо я не смог — жена попала туда, куда до неё уже, видимо, попадала какая-то ледяная тварь. Было больно.

— Прости, прости! Где болит? — всполошилась Надя, приложив ладони туда, куда только что ткнула острым кулачком. Стало гораздо легче.

— Мне проще сказать, где не болит, — просипел я, пытаясь проморгаться от красно-чёрных мух, облепивших весь объектив после удара жены. — Проводи меня до бабы Даги, а потом посади рядом и дай выпить чего-нибудь крепкого. День был… — я неопределённо покачал кистью. Слов, чтобы хоть примерно и относительно цензурно описать неожиданный опыт, память гуманитария не находила. А те, что нашла — никак нельзя было говорить при женщинах и детях.

Дагмара сидела в кресле за столом, вместе с Милой и Серёгой. Четвёртым, к моему удивлению, там был сов.секретный аббат Хулио. Он поднялся и помог мне доковылять до вдовствующей императрицы, перед которой я с натуральным хрустом опустился на корточки. Ноздри бабы Даги как обычно считывали информацию. Я взял её за правую руку.

— Благодарю тебя, мать Воро́на. Без тебя все бы там остались. Предкам твоим — моё почтение за верность, что непоколебима в веках.

— Повезло вам, мальчики, как никогда и никому. От меня только и помощи было, что силу направить. На одного человека меньше будь тут тех, кто любил бы вас — все вместе бы сейчас на той стороне зябли, — проговорила старуха. А я только сейчас заметил, или скорее даже почуял кровь на её тёмно-вишневом платье. А за спиной, в каком-то техническом коридорчике, увидел сваленные охапкой пакеты и трубки, как от капельниц. Видимо, им тут пришлось туго.

— Прими мою благодарность, пани Дагмара, за помощь. Я в долгу перед тобой, — прозвучало справа от меня. Как подошёл и присел рядом на корточки Михаил Иванович — я не услышал и не заметил.

— Нет у тебя долгов передо мной, Медведь, — баба Дага неожиданно склонила голову, коснувшись лбом его рук, в которых он держал её левую ладонь. — Не к лицу тебе теперь в должниках ходить. Никогда не ходил — и впредь не будешь. Удачно, я чую, слетали?

— Удачно вернулись, Дагмара. Один Волк туда проводил да с Барсами от лиха уберёг. А второй Волк с двумя Воро́нами назад вывели. Да ты знаешь всё о том, не так ли? — его правый глаз, серо-зелёный, что был виден с моей стороны, глядел на неё не отрываясь и не моргая.

— Видела кое-что, — ровно ответила она, — да все тут видели, кроме малышек. Волку говорила и тебе повторю — таких чудес не было отродясь. Вы, мальчики, больше не проверяйте так удачу свою и терпение Божье. Всему предел есть. Поберегите себя. И нас, — на последнем слове голос её дрогнул.

— Слово даю, Воро́на: больше на ту сторону не пойдём. Незачем теперь, — твёрдо сказал Второв. Я только кивнул, опять забыв, что мы говорили со слепой.

— Добро. Твои слова — Богам в уши. Пусть будет по-твоему, Медведь. Знаю, долго в тишине да покое не просидите вы — мой Ворон таким же был, добрая ему память. Но, дадут Боги, теперь больше у вас будет и опыта, и удачи. Много больше, — и она хитро, как мне показалось, улыбнулась сидевшим у её ног. Ей, как это ни странно, было видно и доступно явно не только то, что нам.

— Женщинам многое дано, Дима, — проговорила баба Дага, наверняка почувствовав, как я дёрнулся, услышав её ответ на мой вопрос, не прозвучавший вслух, — они чуют по-другому, видят по-другому. Сила другая в них. Беречь их надо. Берегите своих девочек. И себя берегите. Ступайте за стол уже, пока Волк вовсе не обессилел, — велела она. А я понял, что встать сам уже не смогу.

Помогли Второв с аббатом, как-то бережно приведя меня в вертикальное положение. При этом Хулио не сводил глаз с сослуживца, и во взгляде его я явственно читал неверие, не свойственное, как мне казалось, священникам, пополам с восторгом. Будто он одновременно и доверял, и не доверял тому, что увидел. Видимо, опять что-то из тайн мадридского двора. Хотя, пожалуй, не только мадридского.

Надя поставила мне миску с, судя по запаху, крепким наваристым куриным бульоном. Когда намёрзнешься зимой или начинаешь заболевать в межсезонье — лучшее средство, конечно, если с красным перцем щедро, да с укропчиком. Но сейчас я отодвинул ёмкость с гримасой Карлссона из мультфильма, на том моменте, когда Малыш в качестве лекарства капнул тому чайную ложечку варенья. При полной-то банке рядом. Вилкой подтянул к себе стоявшее почти на середине стола блюдо с жареными свиными рёбрышками. Организму явно критически не хватало белков и коллагена. А ещё — терпения и воспитания, потому что в пищу он вгрызался, урча и мотая головой, чавкая мясом и хрустя костями. В них, видимо, тоже таилось что-то очень для него полезное, потому что пару-тройку приличных кусков он смолотил без остатка совершенно, под недоумевающими взглядами соседей по столу. Жрал я за троих.

Головины и Второв за соседними столами вели себя иначе. Михаил Иванович культурно кушал что-то при помощи ножа и вилки, не забывая промакивать губы салфеткой и беззвучно отпивать из бокала на тонкой ножке. При этом о чём-то вполголоса беседуя с женой и пастором. Великий человек, я б так точно не смог. Братья же отличались друг от друга разительно. Фёдор продолжал соответствовать амплуа умницы и эрудита, но сегодня с каким-то явно декадентским уклоном. Хмурый, на все распросы четы Сальваторе он отвечал односложно, а чаще всего — неопределенными жестами и покачиваниями головы. Голова качалась с каждой минутой всё медленнее, потому что к вопросу уничтожения спиртных напитков за столом он подошёл со всей серьёзностью. Молча напивался, короче. И я его прекрасно понимал. Младший же Головин был полной противоположностью брата. Он, судя по всему, успел срочно накидаться и теперь заливался соловьём. В глазах Бадмы, смотревшей на него с момента встречи с тревогой и волнением, стали проскальзывать нотки, как во взглядах терпеливых жён пьющих мужей. Вроде как и опасно, что буянить может начать, и неудобно временами за выпившего, но зато перед глазами, рядом, живой и здоровый. Тот же, почуяв благодарную публику в лице цветка преррий и замерших с разинутыми ртами Вани и Антона, токовал, теряя напрочь связь с реальностью и здравым смыслом.

— Не, ну а чо? Декабристы разбудили Герцена, а мы разбудили Велеса! — выдал он совсем уж громко, отставляя очередной стакан.

— Кого-кого? — поражённо повернулась к нему Надя. Потому что реплика была отчетливо слышна и за нашим столом.

— Да ты слушай его больше, родная. Он сейчас ещё стакан всадит — и Ктулху разбудит, — фальшиво-спокойным тоном сообщил я жене.

А сам, убедившись, что она не меня не смотрит, махнул Тёме и постучал себе по лбу согнутым пальцем. Он, увидев мой жест, провёл по губам сжатыми большим и указательным, давая понять, что сигнал принял и больше ни слова не проронит. Но уже через минуту заливал дальше:

— А тут из бурана попёрли ётуны! Не, парни, это не то, что вы подумали. Это снежные великаны, древнее зло во плоти. У каждого — по вековой сосне в руках, зубы как у тираннозавра, наружу аж торчат! Ну, мы с Федькой думаем — пи… пичально нам сейчас станет: Иваныч за спинами у нас полыхает, как Киркоров на концерте, аж глаза слепит, а Волков замер, как будто внезапно вспомнил, где заначку спрятал. И тут — бац!!!

Он треснул кулаком по столу, попав по краю тарелки, с которой взмыла под самый потолок половина курицы, никогда не летавшей так и при жизни. С края столешницы в панике спрыгнула бутылка кальвадоса, но стальной Головин, демонстрируя неожиданные чудеса координации и мышечной памяти, исхитрился поймать её над самым полом, спася от гибели. Продолжая рассказ как ни в чём не бывало, налил из спасённой себе выпить. Кажется, в соусницу.

— Демоны размножились! — трагично прошептал он голосом телевизионного милиционера Володи Яковлева и отпил из неожиданной ёмкости. Судя по губам, которые он тут же облизал, в соуснице был майонез или что-то вроде того. Но приключенца это не смутило ничуть — он даже, кажется, обрадовался обстоятельству, что удалось и выпить, и закусить, не прерывая истории.

— Как завоют на три глотки — аж уши заложило! Рванули вперёд и давай гвоздить великанов дубьём — только щепки да ледышки полетели! Те тоже давай выть, как пурга на Северном полюсе — такая жуть, что волос стынет!..

Словом, бенефис удался. Все присутствовавшие, даже те, кто ни слова не знал по-русски, едва ли не стоя аплодировали Тёме, который окончательно выдохся и стал повторять особо понравившиеся ему эпизоды из своей истории. Их с братом, уставших до полного изнеможения, бережно вынимали из стульев крепкие испанцы в гражданской одежде, но с военными глазами, появившиеся как по волшебству. Правда, зайдя на веранду, они первым делом склонили головы, приветствуя падре, так что автора фокуса я, кажется, вычислил.

Домой мы шли почти как обычно, только Аня не ехала у меня на плечах, а крепко держала за руку, семеня рядом. С другой стороны шагал сын. И я знал, что при необходимости смогу на него опереться. Это было новое для меня, но непередаваемое по силе ощущение. Надя держала дочку за другую руку, время от времени одергивая, чтобы та не бежала слишком быстро — папе трудно быстро идти. С одной стороны, чувствовать себя старой хромой развалиной было не очень приятно. А с другой — очень. Потому что меня окружали самые любимые и близкие люди, и я был полностью уверен в том, что эти не бросят. Расчувствовался, в общем, под вечер.

Утро началось не с завтрака. И даже не с зарядки — какая тут к псам зарядка, когда весь Дима болел так, будто вчера разгрузил три КАМАЗа, а под четвертый попал. Мы с Надей сидели на крылечке, что выходило на задний дворик, где она накрыла шикарный стол к нашему триумфальному возвращению из Могилёва, и где до сих пор, кажется, таились в ветвях голоса, певшие тогда такие пронзительные песни. Ну, или это просто расшатанные за вчерашний день чувства давали о себе знать таким странным образом. В руках у Нади был пузырёк с йодом, уже второй, и она заботливо наносила мне ту самую сеточку, в которой сама уверена не была. Я же в чудодейственности этой методики сомнений не испытывал. По моему твёрдому убеждению, вылечить ей можно было практически всё, включая гангрену, если начать вовремя и повторять дважды в день не меньше недели. Но вид у меня, конечно, был — так себе.

— В морской бой собираетесь играть? Гэ-два! — раздался из-под деревьев хриплый голос Головина. Как он проскочил через калитку, которая не скрипнула, интересно? Хотя, этот мог и похлеще, конечно.

— Хватит с вас боёв и сражений, вояки, — проворчала Надя, заканчивая с каким-то особо крупным синяком на спине. Его она штриховала уже долго, периодически ругаясь сквозь зубы словами, которые я не всегда ожидал от неё услышать.

— Это точно, Надь. Истину глаголешь! А у вас пива нет? — вовсе без паузы спросил Артём, состроив давешнюю рожицу кота из «Шрека».

— А тебе не будет ли? — поинтересовалась у него моя жена, откладывая ватную палочку. Если я не ошибался, надвигался скандал. Насчёт шляпки — не поручусь, но вот салат и скандал она точно была способна оформить из ничего, а тут — такой повод сам пришёл.

— Не, Надь, я ж не запойный какой! Просто Ланевские вообще не по этим делам, а Бадька не подумала. Предложила мне кумыса какого-то и чаю с маслом — чуть всё не испортила вовсе, — судя по лицу Головина, которое при этих неоднозначных воспоминаниях едва не слилось цветом с буйной зеленью вокруг — были все шансы.

— А брат твой где? У него бы и похмелялся! — расходилась Надежда.

— А вот он как раз такой, — враз посмурнел Артём. А жена спохватилась, поняв, что ударила по больному, как меня вчера. — Ему Иваныч дал увал на неделю, иногда делает так. Не, вы не думайте, Федька не алкаш! Просто надо же хоть иногда как-то расслабляться человеку? Экстремальных видов спорта и отдыха ему и на работе за глаза хватает, вещества он не приемлет категорически. Остается старое-доброе «забухать». Четыре дня керосинит, но на пятый всегда возвращается, как Феникс. Или Калтыгин из «Диверсантов»: соки, воды, рассол, баня, диета. В общем, через неделю — как ничего и не было.

Сцену с Владиславом Галкиным в роли командира разведвзвода в том сериале я помнил прекрасно. Блестяще сыграно, хотя злые языки говорили, что это и не игра вовсе была. Замечательный актёр, светлая память ему.

— А вот если мы с ним сейчас встретимся — то быть беде. Он-то от методики ни на шаг не отступит, годами навык отточен. А вот я тогда не скоро пивка попью, — он сидел с грустным и задумчивым видом.

— Надь, — сказал я. И жена без вздохов зашла в дом.

— Как нога? — спросил я у Артёма.

— Нормально, чего ей будет? Пару недель бегать-прыгать не надо, а потом уже как карта ляжет. Там не разрыв и даже не надрыв, а растяжение и подвывих какой-то. Бадька, оказывается, в этом волочёт. Полночи мне какие-то иголки в коленку тыкала, так что та распухла, будто ёж прилип. Вообще не удобно было, короче, — смутился он. — С утра просыпаюсь, и так хреново, а надо мной она стоит со скальпелем в руке. Ну, думаю, хана мне, не иначе — другим именем назвал. А каким, что самое обидное, и вспомнить не могу. Она мне ножиком пырь в коленку — и полведра дерьма какого-то сцедила с сустава. Пластырем заклеила и говорит — гуляй. Вот я и пошёл. Ну, не сразу, правда, — снова опустил он глаза.

Надя вернулась с двумя бутылками какого-то местного пива. И тарелкой бутербродов, которые тут же принялись исчезать в Головине, как в черной дыре. Но поблагодарить жену за гостеприимство и хлебосольство успел, видно, что офицер. А я и не знал, к своему гуманитарному стыду, что слово такое есть: «хлебосольство».

Мы сидели на ступеньке, и Тёма рассказывал, что это ж надо было проснуться в такое время, когда кабаки все уже закрыты, а магазины — ещё, и как ему повезло иметь в соседях такого запасливого меня с чудо-женой, когда скрипнула калитка. Пришли Ланевские и Бадма. Баба Дага сказала молодым, что мы с Артёмом того и гляди пить начнём без них и велела торопиться. Да уж, с такими соседями ни собак, ни камер не нужно — служебно-розыскная бабка держала наш переулочек в три дома под неусыпным контролем. В оба глаза, правда, не смотрела, но у неё и так отлично всё получалось. И зря, оказывается, Головин наговаривал на Лорда — он припёр из дома на плече ящик пива, какого-то прямо английского, импортного, о чём гордо заявил. Во второй руке, в пакете, была кастрюля с куриными крыльями, которые с вечера, как выяснилось, замариновала Мила. Пока мы с Тёмой разводили огонь — проснувшийся Антон с Серёгой подтянули к мангалу лавки и повесили между столбами и деревьями три гамака. Утро продолжало добреть с каждой минутой.

Глава 30

Новые планы и перспективы нечаянного богача

В этот раз мы будто бы решили позволить себе ту самую «маньяну», за которую всегда ругали и смеялись над местными. Нам, северным людям, этих баловней природы никогда не понять. Мы не можем представить жизни без борьбы и преодоления тягот и лишений, которые часто сами себе создаём, для порядка. Чтобы просто так потратить два-три дня, а уж тем более неделю или того больше, на ничем не омрачённый отдых — это даже представить себе с налёту не получается. Потому что сперва на тот отдых надо копить, прибегая к финансовому планированию и экономии, что само по себе тяжко, а гуманитариям так в особенности. Потом начинаются пляски с выбором локации, транспорта и жилья, вполне способные довести до драки с разводом те ячейки общества, что послабее. Прилетев или приехав на место, выясняется, что основная точка притяжения для жены — это рынок или какая-нибудь достопримечательность, до которой надо ехать полдня на жадных верблюдах, а для мужа — вот он, рай — прямо во внутреннем дворе отеля, возле бассейна, «бар олл-инклюзив» называется. Мезальянс налицо, и поводов для драки и развода становится ещё больше. Именно поэтому семейные пары с опытом подходят к планированию отпуска, как к общевойсковой операции, прорабатывая варианты и тактику на все случаи жизни. И всё равно в салонах самолётов, летящих в родные края то и дело попадаются пары, сидящие рядом с такими лицами, что пропасть между их креслами видна невооружённым взглядом. Как и вырывающиеся из неё языки адского пламени. Обычно со стороны женщин.

Но мы приложили все усилия. И женщины наши не были ограничены в передвижениях: хочешь — в театр, хочешь — на рынок. Но предпочли остаться рядом. Видимо, чтобы нас опять случайно не занесло куда-нибудь в лес, на малярийные болота или в океанские глубины. Но мы и сами, откровенно говоря, не рвались. Вчера, видимо, надорвались, поэтому сегодня сидели у мангала, медленно, вполне по-местному, по-аборигенски, пили пиво и ели куриные крылышки. Без каких бы то ни было попыток бежать мир спасать.

Тёма незаметно огляделся по сторонам, задержав взгляд на Бадме, что играла с Аней в мяч. Обе радовались, как дети.

— А вы с Надькой давно женаты? — спросил он неожиданно.

— Седьмой год, — ответил я.

— И как?

— Триста, — на ум пришёл старый анекдот про Чапаева и приборы.

— Логично, — вздохнул стальной Головин. — Я думаю Бадьке предложение сделать. Что скажешь?

— А мне-то чего говорить? Ты ж предлагаешь, не я. Рука и сердце тоже твои, — пожал я плечами. Но вдруг понял, что вопрос был задан серьезно, а не как обычно.

— Я думаю, тебе в любом случае виднее. Но то, что эта не продаст — железно. Ну, я точно так думаю, по крайней мере. Не тот человек. Зарезать — пожалуйста. А вот предавать — не её тема. И в медицине, ты говорил, шарит. И поёт красиво. Я бы взял, — врать друзьям сроду привычки не имел. Обычно все проблемы с этого и начинались.

— Да уж, редкое сочетание восточной таинственности, внешней красоты и внутренней мудрости, — задумчиво проговорил он, соглашаясь.

— Ого! В тебе говорит поэт. А это очень тревожный звоночек, Тём. Сперва в тебе звучат стихи, а потом ахнуть не успеешь, как снаружи оркестр вжарит Мендельсона, — попробовал я вернуть его шуткой.

— Ну да. А потом борщ, халат, бигуди и сопливые дети. Не поверишь, очень хочу посмотреть на неё в халате. И детей, — Головин потряс головой и потянулся к мангалу, перевернуть новую порцию крыльев на решётке. От них шёл такой аромат, что становилось жалко бабу Дагу.

— Ну тебя к чёрту, колдун проклятый, короче! Я-то думал — отговаривать начнёшь, а ты вон как копнул. Теперь точно жениться хочу, — вздохнул он.

— Ну так женись, хороняка, в чём проблема-то? — удивился я.

И стальной приключенец, гроза лесов, морей и рек, а также пустынь и прочих местностей «примерно в тех краях» неожиданно отвёл взгляд и опустил плечи.

— Я так далеко не заходил в этом вопросе как-то. Опасаюсь — маху дам.

— Ну, как сказали бы мозговеды, душезнаи и прочие модные коучи: «то, что вопрос тебя тревожит, означает только одно — он важен для тебя». А если ты заранее боишься налажать — тем более важен. Ты чего, правда ни разу в ЗАГСе не бывал? — удивился я.

— Неа, — покачал головой друг, — на каких-то островах расписались с одной, но это было очень давно и неправда.

То, с каким выражением он смотрел на Бадму, что уже учила Аню делать куклу из травы и веточек, сомнений не оставляло: боится расстроить и боится сделать что-то неправильно. Артём Головин. Страшный человек, краса и гордость — и вдруг боится. Скажи кому — не поверят. Хорошо, всё-таки, что я не из болтливых, и с ним мы сразу условились: «ничего ни про кого не знаю, а что знаю — не расскажу».

— Вот что, друже. Давай-ка мы романтику чуть отодвинем и подумаем по-вашему, по-военному. Не в смысле «хоп-хоп — и в дамки», а нормально, обстоятельно. Если глаза мне не врут, то ты втрескался в неё по уши, так?

— Не врут. По уши, — покаянно кивнул он, не сводя глаз с цветка прерий, что как будто почуяла его пристальный взгляд, подняла голову, откинула упавшие на глаза чёрные густые пряди и улыбнулась ему. Прожжённый диверсант и головорез тут же расплылся в ответной улыбке, подошедшей бы больше восьмикласснику.

— Продолжаем разговор. Ты готов перейти к скучной официальной части отношений, с детя́ми-бигудями? — продолжал я неторопливо.

— Ага, — кивнул он. Что-то мне подсказывало, что слушал он меня очень внимательно.

— И боишься налажать?

— Опасаюсь, — недовольно зыркнул он на меня. Ну да, кому ж охота признаваться, что он чего-то боится.

— Тогда тебе нужна дружеская помощь и поддержка. Погоди орать, что ты ко мне за тем и сел с разговором, это-то понятно. Я про детали, — поднял я руку тогда, когда он уже раскрыл было рот.

— Ну валяй. Детализируй, — в глазах его разгорался интерес, как совсем недавно — жаркие местные дрова, с одной искорки.

— Тут, видишь ли, мероприятие в обозримом будущем маячит одно… Боюсь масштаб представить, но для справки скажу, что в организации участвуют две страны, куча народу, а за финансирование отвечает один из лучших современных умов по части денег. Да ты знаешь его, — и я хитро кивнул на Лорда, который как раз с Милой подошёл к игравшим Бадме и Анюте. Они сели рядом и что-то увлечённо рассматривали в траве.

— Так-так-так-так-та-а-ак, продолжай, — интерес в Головине уже пылал лесным пожаром. Он аж руки потёр.

— Памятуя о том, что ты на свадьбах — редкий гость, потому как там подарки дарить надо, да двоим сразу, я тут подумал: а почему бы вам не объединить бренды, как в одном фильме советовали?

— Колдун! Как есть колдун! — воскликнул Тёма, треснув меня по больному плечу. Мы успешно собрали всё внимание двора: он — своим восклицанием, а я — тем, что взвыл следом, схватившись за руку. Друг малость не рассчитал — будто ломом приложил. Ну, или это на свежем синяке так чувствовалось.

Мы махнули всполошившимся было друзьям, что всё в порядке, получив и с честью выдержав такой взгляд Нади, какими в старых фильмах связанные, но не покорённые красные комиссары перед расстрелом смотрели на недобитую контру. Как плюнула, ей-Богу.

— На тех масштабах, думаю, вообще не важно — одну свадьбу играть или десяток. Кучу вопросов — долой: с датой, местом и временем определились. Осталась самая малость. Точнее, две — продолжил я, когда восстановилось дыхание. Надо бы рентген сделать, что ли — вдруг там тоже трещина в кости? Хотя какая разница? Всё равно рано или поздно само заживёт.

— Это какие? — он сцепил руки в замок, видимо, чтобы снова мне не влепить куда-нибудь по больному.

— Культпрограмму придумать. И не нажраться там, — пожал я плечом. Другим, здоровым.

— Так, ну второе — сразу нет! Это исключено. Поговорку знаешь? «Кто на свадьбе не нажрался — нецелованным остался!». И вторую, про шпиона? — он прищурился на меня с издевательской хитростью.

— Нашим проще. Одна малость осталась. Вот ей и займемся, прямо начиная с завтрашнего дня. И пока Серёга будет нам обеспечивать финансовую поддержку — мы ему оформим культурно-развлекательную. Только чур не обижаться, что сюрпризов не будет, раз уж я тебя привлёк! Ты — сторона заинтересованная, так что смотри мне! — я погрозил ему кулаком.

— Не надо грязи! — вскинул бровь начинающий жених. — Сроду Головины никого не подводили. Только если под монастырь, но там и задача так ставилась!

— Ну вот и ладушки. Достань тогда пивка ещё, что ли — такой план сладили. И даже без картошки совсем, — вздохнул я вслед другу, что сразу же похромал к тазику со льдом, что мы поставили в тени, в котором зябли, покрываясь испариной, бутылки, принесённые Лордом.

— Не переживай за картошку! Учитывая локацию свадьбы и вообще все недавние события — ты ей точно будешь обеспечен до конца жизни, — Тёма как-то хитро, крест-накрест, открыл обе крышки одновременно, одну об другую. Мы легонько звякнули горлышками и синхронно глотнули. Утро, вплотную приблизившееся к обеду, хуже не становилось.

Бабу Дагу Головины с Ланевскими прикатили ближе к вечеру. Вряд ли ей так уж сильно мешало яркое солнце, но из дому она лишний раз старалась не выходить. За накрытыми столами на том же самом нашем заднем дворе сидели все, кроме умницы и эрудита, ушедшего по собственному желанию на временный больничный, и самого Второва — кипучей энергии старик опять куда-то улетел.

Пришли соседи, Санчесы, признавшись, что с утра ждали приглашения — так с нашей стороны аппетитно тянуло куриными крыльями, а затем и шашлыками. Антошка сгонял на скутере до рынка и существенно пополнил нам запасы продовольствия и пресной воды. Ну, как воды… В общем, недостатка не было ни в чём. Пришедшие позже дон Сальваторе и донья Мария принесли с собой каких-то лотков и судочков, едва не обидев Надю, которая в компании Милы и Бадмы наготовила полный стол, пользуясь активной, пусть и не особо деятельной поддержкой мужской части компании. Мы начистили картошки и наре́зали всего остального, что нам подносили наши хозяйки. Головин показывал мастер-класс по шинковке — он как-то специально сгибал указательный палец на левой руке, прижимая его к огурцу или луковице, а потом начинал молотить ножом с такой скоростью, что лезвия почти не было видно. Я бы отмахнул себе полруки, наверное, а у него всё выходило идеально — специалист, ясное дело. И муж будет хороший — прежде, чем начать измельчение овощей, он дотошно выяснял у Нади, как именно ей надо: соломкой, кубиком, ломтиками, и какой толщины должна быть готовая продукция. Может, и нудновато, но результатом жена была восхищена. И ещё эдак с намёком кивнула мне — учись, мол, у товарища, не муж, а кухонный комбайн! Я только вздыхал, потому что был уверен, что такую сноровку мне быстро точно не освоить.

Серёга ещё до обеда подсел ко мне с планшетом, сменив отошедшего к Бадьке Тёму. Воспользовался, империалист, тем, что я быстро бегать не мог. Мне и ходить-то уже было лень, откровенно говоря, потому что по телу разливалась блаженная истома, тревожить которую движением было бы непростительным хамством. Лорд наглядно, на картинках и графиках, показал, как именно обстояли дела на Севере, в Белой Горе, на Востоке, на мысе Посьета, и на Западе, на Могилёвщине. Он методично, не обращая внимания на то, что брови у меня влезли едва ли не на затылок, а рот не закрывался, добивал меня цифрами. И добил. Я взмолился, как жадный султан из мультфильма про золотую антилопу:

— Хватит! Довольно!

— Чего «довольно»-то? К середине ещё не подошли, — удивился Ланевский.

— Какая там к псам середина, я к самому краю уже подошёл! Столько цифр сразу не видел с тех пор, как в экселевской таблице случайно куда-то нажал и в самый низ её промотал. Тогда у меня ноут завис, а сейчас — голова. У меня ж нет в анамнезе школы для финансовых воротил, как у тебя, думать надо, кому и сколько информации выдаёшь!

— Никогда в жизни не встречал человека, которому не было бы важно, насколько он богат, — укоризненно покачал головой бывший банкир.

— А я нечаянно, мне можно, — задрал я нос, — и вообще, счастье — не в деньгах и не в их количестве!

— Я по роду службы знаю много людей, которые возразили бы тебе крайне убедительно и аргументированно, — Лорд смотрел на меня с оттенком лёгкого скепсиса и превосходства, лордам свойственных.

— А я с ними, хвала Богам, не знаком, поэтому согласен с вороной!

— С какой из них? — уточнил дотошный Серёга, обернувшись на невесту и внучатую тёщу. То есть, тьфу ты, бабушку жены, конечно.

— С той, что из мультфильма про домовёнка Кузю! «Счастье — это когда у тебя все дома!», — процитировал я источник. А сам неожиданно подумал о том, что в Советском союзе отлично умели воспитывать альтруистов, с колыбели почти что — на книгах, на фильмах или вот на мультиках. — Я, Серёг, если начну считать деньги важнее живых людей — поклянись мне, что возьмёшь у Тёмы пистолет и тут же меня пристрелишь!

— А почему я, а не он сам? — удивился он.

— Потому что Головин не промахивается, а ты, есть шансы, что промажешь. А вдруг я ещё не окончательно тогда продам душу, одумаюсь и перестану? Тёма объясняет два раза — первый и он же последний, — я повёл плечами, вспомнив их с братом глаза, которыми они смотрели сквозь меня на медведя за моей спиной, и равнодушные зрачки Стечкиных. По спине как холодком дунуло.

— Это где это они тебя так напугали? — насторожился сразу Ланевский.

— Да нет, там я сам виноват был. Упустил из виду мелочь одну, детальку, — махнул я рукой.

— Значительную, видимо? — уточнил Лорд, не понаслышке знакомый с моей очень выборочной памятью.

— Ну да, весомую. За двести кило и вот с такими клыками, — я развел большие и указательные пальцы, польстив немного Беру, который сейчас, наверное, уже завалился спать до весны.

— Это ты можешь, да. То денег найти вот столько, — он отмерил примерно полметра от земли, — то землицы отхватить со среднюю европейскую страну размером, и на ней ещё обнаружить чего-нибудь… сопоставимое. Впервые я увидел вживую человека, что для отправки детей в здравницу покупает не путёвки, а саму здравницу, аэродром и самолёт, — кивнул он.

— Какой самолёт? — недоверчиво спросил я.

— А это через четыре слайда, посмотришь? — оживился Лорд.

— Не, давай на словах, и так в глазах рябит, — отшатнулся я от планшета, что тут же появился у него в руках из ниоткуда.

— Ну, ты говорил же, что лучше свой самолёт найти, — начал он, не сводя с меня глаз. Я же пытался вспомнить, когда это так маханул — и не смог. — А тут Димка Кузнецов звонит и говорит, что одна авиакомпания северо-восточная, маленькая, несколько бортов всего, готовится выставиться на торги. А у него как раз со свободными деньгами было печально, и кредитная нагрузка… Понял-понял, короче! — верно истолковал он мою мимику.

— Так что у тебя теперь региональные авиалинии тоже есть, — закруглился он как-то очень быстро. Это насторожило.

— Серёжа… А несколько бортов — это сколько? — уточнил я, начиная думать о плохом.

— Ну, девять. Но дальний — только один, остальное ближнемагистральные. И три вертушки. Но всю свою логистику по Якутии и часть дальняков мы уже сами делаем! Знаешь, как выгодно?

— Копа-а-ать… А пароходов у меня нет, часом? — я повторил фразу внутреннего скептика, чуть смягчив только первое слово.

— Нет, пароходов нет, — растерянно помотал головой Лорд, и я было облегчённо выдохнул. И опять рано.

— Два теплохода, один танкер, старый, правда, но вполне рабочий, сейчас в Индийском океане под Панамским флагом фрахт заканчивает как раз, и ещё что-то каботажное, если надо — я точно скажу, — он смотрел на меня с такой искренностью, что было совершенно ясно: скажет.

Я молчал. Внутри на одной ноте грустно скулил скептик. Фаталист пытался вспомнить значение слов «фрахт» и «каботажное» и был пока занят. Реалист согласно кивал, говоря, что когда отдаёшь штурвал в чужие руки — глупо сетовать на смену курса. Когда сажаешь другого за руль — скорость и направление движения перестают зависеть от тебя. И ещё пару подобных вещей из арсенала Конфуция, Лао Цзы, Будды или Стейтема, того самого, что в России знают как Стетхэма.

— А флот откуда? — стараясь из последних сил сохранять хотя бы внешнее равнодушие, спросил я банкира-энтузиаста.

— Ты же про ту бухту, где санаторий, говорил, что её нужно прокачать по максимуму: отель-четвёрка один на диком берегу никому никуда не упал, — ну да, фраза на мою вполне походила. Но когда и где я её произнёс — снова не было ни мыслишки. Как-то многовато провалов в одной и той же памяти за один и тот же день.

— А про военный переворот в Сомали или покупку Хоккайдо я ничего не говорил? — с подозрением уточнил я у Ланевского.

— Нет, точно не было такого, — вновь подозрительно быстро ответил тот. С самыми что ни на есть честными глазами. Глядя в такие, сомневаться в их владельце — себя не уважать. Он явно не врал. Сейчас. Про самолёты с кораблями — не факт, но про переворот и остров — совершенно точно говорил правду.

— А какими ещё неожиданными для меня бизнесами я обладаю? — чудом избегая активной лексики внутреннего скептика, спросил я. Она, лексика, была яркой и цветастой, но к бизнес-сфере высокого пошиба вряд ли применима. Хотя…

— Ну, у тебя приличная доля в целлюлозо-бумажном комбинате одном. Горно-обогатительный комбинат мы купили, чтоб готовый в Якутию перевезти — дешевле вышло, чем новый с нуля строить там. Бетонный завод, пилорама, несколько чисто айтишных проектов, — начал сообщать Серёга.

— Осталось купить обувной магазин, три казино и баню, — кивнул я.

— Я к особой игровой зоне в Приморье тоже присматривался, которая «Кристальный тигр», — с энтузиазмом подхватил Лорд, — но там плотно очень: наши, китайские и корейские урки держат. Можно через твоих знакомых попробовать, конечно…

— Серёг, стоп! Прекращаем покупать что бы то ни было. До Нового Года точно. Потом — посмотрим, а пока — шабаш! Всё, что есть — пусть работает, как и работало. Судя по твоим выкладкам, которые я успел понять, пока ты мне всю оперативку не забил, там всё как надо крутится. Вот пусть и продолжает в том же духе. Но пока все покупки — на паузу. Договорились? — я внимательно посмотрел на друга.

— Ну да, о чём речь? Твои же деньги, не мои. Я и вправду немного увлёкся. Понимаешь, никогда такими объемами и горизонтами не мыслил, и уж тем более не оперировал. Но Второвский главбух как ни позвонит — навалит информации и намёков с горой, жирных таких, аппетитных. Грех не воспользоваться, — Лорд, кажется, едва ли не с раскаянием смотрел на меня.

— К тебе вопросов — вообще ни одного, ты красавец и умница, каких не было и нет, — успокоил я его. — Просто тут скоро намечается один проектец, международного, на минуточку, масштаба. Бюджет соответственный. Но надо лишние траты пока прекратить.

— А какое направление? Нефтянка? Логистика? Ай-ти? — почуяв наживу, Оксфордский выкормыш в Серёге тут же поднял голову и разинул жадный клювик.

— Неа, — покачал я головой, — не оно. Бери выше. Вечные ценности.

— Золото? Алмазы? Зерно? — у Лорда загорелись глаза.

— Ну… Почти, — кивнул я. — Деталей пока не скажу, но если выгорит — в историю войдём точно.

— Главное, чтоб вошли, а не влипли, как обычно, — хором сказали кислый внутренний скептик и довольный внешний Головин.

Глава 31

Пела и плясала. Но не сразу

А со следующего дня начался ад…

Мы с Надей, как уже бывавшие в ЗАГСах, второй раз заходили в орган записи без ажиотажа и лишней суеты, как к себе домой — без цыган, медведей, голубей и кукол на капотах. Избежали таких неотъемлемых атрибутов, как битьё посуды о дорожное покрытие, кусание каравая на время и на площадь. Похищение невесты и питьё из обуви тоже миновали нас, как и прочие конкурсы и розыгрыши всяческих тамод. Или тамадей? В общем, никакого тамады у нас не было. Зашли — вышли, очень по-современному. А заявление вообще через «Госуслуги» подавали. Надя подкалывала меня до сих пор, что предложение ей сделал не будущий муж, а автоинформатор, прислав уведомление на электронную почту. Я, признаться, упустил как-то этот момент — был уверен, что мы раз дату выбрали, то, стало быть, всё уже обсудили. Головину, кстати, рассказал про эту историю, и он наморщил ум, видимо, уже планируя операцию по добыванию паспортных данных будущей невесты.

А вот с подготовкой к сочетанию Ланевских дела пошли, как паровоз под горку: дым коромыслом, искры во все стороны, синхронный визг тру́сов и тормозов. Уходи с дороги, птица, короче говоря. Я в дурном сне себе не мог представить, что объёмы упавшей на меня информации будут подобны горной лавине. Хотя, скорее даже селю или камнепаду. Потому что лавина — это «ух!» и всё, кругом тишина и холодное белое безмолвие, лишь где-то наверху роют наст специальные собаки с фляжками бренди на ошейниках. Я читал про таких когда-то, вроде бы в Альпах они живут. А вот камнепад — это когда сперва тихонько потрескивает и пощёлкивает горная порода, проверяя на чувствительность к намёкам, слух и интуицию. Потом валятся мелкие камешки, проверяя на здравый смысл и логику. Тех, кто проверки не прошёл — давит в блин волна крупных камней и грязи, съезжающая на беспечные головы после всех предупреждений.

Было чем-то похоже, честно говоря. Начиная прорабатывать одну какую-то идейку, утыкаешься в пять ограничений, из которых три — непреодолимые. И ещё с десяток условностей, за каждой из которых стоят свои дополнительные «вопросики». А идея, зараза такая, всё сильнее захватывает и манит-не отпускает! И приходится принимать неожиданные решения и находить вовсе уж оригинальные выходы. Или через вход выходить, как Штирлиц из анекдота.

Вот кто бы знал, например, что запускать на стенах и в ночном небе фантастически красивые картинки называется странным термином «три дэ маппинг»? Ну, кто-то, может, и знал, но точно не нечаянный богач с гуманитарным образованием. Я лишь придумал краешек, самую чуточку: что в ночном зимнем небе Могилёва должен пробежать волк, и чтобы над ним летела ворона, а потом они превратились в пару молодожёнов. Так, чтоб со всех улиц это видно было. Да, в части идей, очень слабо сочетающихся с реальностью, у меня проблем не было вообще. А теперь ещё появилась какая-никакая денежка. И желание подарить друзьям лучшую в мире свадьбу стало острее, чем обсидиановый взгляд Второва. И оно начало натуральным образом зудеть и чесаться.

С Михаилом Ивановичем поделился парой идеек, исключительно в надежде на добрый совет из серии: «да брось ты, Дим, это невозможно!». Ну, как Головин приходил ко мне насчёт свадьбы советоваться. Но закончилось всё точно так же: у мощного старика загорелись глаза и он треснул мне ровно в тот же самый многострадальный синяк на плече. Идеи взялись обрастать подробностями на глазах, растя и, не побоюсь этого слова, пучась, как облако пепла над готовящимся извергнуться вулканом с тем исландским названием, на произнесении которого погорело столько телеведущих. Но три головы — Второва, Головина и моя — работали значительно, несказанно лучше одной моей персональной. И понеслась череда хороводов событий такого масштаба, такого уровня случайных совпадений и везения, что ахнуть!

Вот кто бы мог знать, что один из трёх лучших в мире специалистов по тому самому три-дэ-чего-то-там, чем рисуют на небе яркие картинки, заметные из космоса, окажется русским? Да ещё и будет оголтелым фанатом того самого якутского вокально-инструментального ансамбля из Белой Горы, продюсером которого выступала семья Кузнецовых? Ну, вернее, я, если быть предельно откровенным, при деятельной поддержке Серёги, который, видимо, заразился от меня привычкой не мелочиться, потому что быстренько организовал студию звукозаписи и что-то типа продюсерского центра. Так вот, с экспертом в три-дэ-что-то мы с Головиным договорились за возможность ему принять участие в следующем клипе молодой якутской группы, с упоминанием его компании и демонстрацией новых достижений и веяний световой индустрии. При том, напомню, что ни я, ни Тёма не смыслили в этом ровным счётом ничего. Но парень-световик показался мне честным и толковым, и обещал сделать танец Волка и Вороны на ночном небе так, что на подтанцовку спустятся ангелы. Головин при этом сделал такое лицо, которое громко, хоть и молча, сообщало, что к ангелам он привычно не торопится, но без обещанного шедевра теперь с этого нового подрядчика не слезет.

Несказанно помогла баба Дага. Мы с Тёмой сидели на пляже, рисуя на мокром песке схемы одновременной доставки какой-то очередной нужной хрени в Могилёв из Санкт-Петербурга, Казани, Парижа и Мадрида. Океан заботливо, как по заказу, выкинул нам под ноги какой-то прутик с облезлой корой как раз в тот момент, когда мы вконец отчаялись изобразить схему исключительно иллюзорно и почти полностью перешли на повышенные матерные тона. И тут — такой подарок стихии! Разломав веточку на две части и «зачистив» босыми ногами операционное поле, мы упали на задницы и принялись чертить.

— Вы пока лаялись — понятнее было, — заставил нас вздрогнуть голос старухи. Шелест песка под широкими покрышками её модной колесницы мы предсказуемо пропустили.

— Да вот, каменный цветок не выходит никак, — плюнул прямо в чертёж злой Головин. — Надо грузы привезти к свадьбе, а тут то одно, то другое! А Серёге никак нельзя говорить — весь сюрприз псу под хвост тогда. Все мозги сломали!

— Дай телефон, Тёма, — спокойно протянула в его сторону ладонь старая Ворона, — только номер набери, я на этих ваших гладких экранах не могу.

Она продиктовала цифры, не забыв про «плюс» и код Беларуси. Он, судя по лицу, послушал первый гудок, кивнул и вложил смарт ей в руку.

— Андрусь, здравствуй. Это я, — произнесла она в трубку. И в трёх словах обрисовала задачу, которую мы мусолили, разбавляя солёными военно-морскими выражениями, уже полчаса.

— Я трубку передаю Артёму Головину, он по этим вопросам будет с тобой работать. Смотри, Андрусь, не подведи — внучкину свадьбу готовим, ошибаться нельзя никак, — вроде бы мягко закончила она, возвращая аппарат Тёме. Но что-то было такое в её голосе, что допускать ошибки расхотелось даже мне.

Друг принял телефон и тут же пошёл вдоль берега, глядя на океанскую гладь, отвечая на какие-то вопросы собеседника: чётко, ёмко, по-военному, как отлично умел.

— Андрей у Витольда логистику курировал, — пояснила Дагмара на мой невысказанный, но, видимо, излишне явно висевший в воздухе вопрос. — Всякую. Он как-то на спор в наш зоосад слона привёз. Вчистую сделал, со всеми бумагами и прививками, настоящего, живого и здорового. Пришлось за один день вольер там ему городить утеплённый — по весне дело было, холодно, жалко скотинку, — в голосе проскочила трогательная забота, будто она прямо сейчас видела до крайности изумлённое животное, попавшее из саванны в снежный край лесов и болот.

— Спасибо, баба Дага, — только и смог сказать я.

— Так не на чем, Дима. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. Да и то, получается, не для тебя, а для внучки своей. Сперва всё пыталась понять, какой тебе резон и профит в той свадьбе. А потом поняла. Никакого. Но для друзей и родных ты ни сил, ни времени, ни денег не то, что не пожалеешь — даже считать не станешь.

— Не стану. Меня Серёга за это ругает постоянно, — согласно кивнул я.

— Серёжа за это тебя уважает так, как никого, наверное, — неожиданно ответила Ворона. — Он, почитай, только о тебе и говорит: «Дима то, Дима сё». И подвести тебя боится. Только ему не говори.

— Не скажу, конечно, — я опять сперва молча кивнул, а потом вспомнил, что она не увидела этого.

— Они как-то с Тёмой разговаривали, тихо, но у меня слух-то, как и нюх, хорошие. Мне фраза понравилась, что ты, может, и талант во всякую странь вляпываться, но не подлый, не жадный, не трус и не предатель. Головин сказал — вообще таких штук семь за всю жизнь встречал, но осталось, почитай, трое. А Серёжка признался, что было у него искушение как-то там что-то с документами нахимичить, ты б не понял никогда ничего, и не догадался даже. Но я, говорит, вдруг как будто физическое отвращение к самой этой мысли почувствовал. Так что повезло тебе с друзьями, Дима. Сам честь по чести живешь, и люди тебя такие же окружают.

— Спасибо за науку, баба Дага, — помолчав, ответил я. — Раз довели Боги с хорошими людьми рука об руку идти — значит, так тому и быть, спасибо им. И тем, кто идёт, и тем, кто их мне посылает по дороге. А свадьба будет такая, какой сроду не бывало, это я тебе обещаю!

Головин ругался так, что на лимоне дрожали листья:

— Да ты спятил что ли вконец⁈ Этой хреновине, как я понял, цены нет, а ты решил её просто так отдать⁈ Задарма! Там сколько ни дай — мало будет, а ты вообще за так⁈

— Не ори, а? Неправильно ты считаешь. Криво. Сам же сказал: сколько ни дай — будет мало. Значит, надо менять. На что-то сопоставимое. Хотя бы примерно, плюс-минус два лаптя. Вот я и меняю.

— Объясни тогда, умный ты наш и до боли оригинальный, на какие такие сопоставимые вещи ты собрался менять ценность, за которую все музейщики мира друг другу бороды вырвут и съедят? — язвительно попросил он.

— Сколько стоит счастье, Тём? А восторг? А детские улыбки, тем более на лицах у взрослых? — поднял я глаза на него.

— Тьфу на тебя, идеалист проклятый. Опять уел, — он перестал нарезать круги вокруг меня и уселся рядом на ступеньку. — А не кинут?

— Если кинут — я расстроюсь. Очень, — ровно ответил я.

— В гробу я видал — тебя расстраивать, — его аж передёрнуло. — Искренне надеюсь, что эти твои контрагенты тоже так думают. Павлик сказал, по поисковым запросам если смотреть — ты теперь за кордоном очень популярный персонаж. Того и гляди — пришлют Джеймсбонду какую-нибудь по твою душу.

— А на всякую их хитрую разведку у нас есть контрразведка, ещё хитрее, гора-а-аздо, — протянул я, хмыкнув, глядя на Головина, который гордо расправил плечи и вскинул нос к синему испанскому небу.

Павлик, которого давно знал Тёма, оказался начальником Второвских очкариков или головастиков, в общем — той самой уникальной группы анализа. Звонкий Илюха, запомнившийся мне по полёту в Новгород, был его заместителем, но работали мы теперь напрямую. Михаил Иванович, прослушав ту пару моих идеек насчёт будущего мероприятия, внезапно проникся и дал «зелёный свет» на привлечение своих сотрудников. Это воодушевляло. Его ребята могли всё, и всё остальное тоже, просто надо было немного подумать. «Вдуматься», как всегда говорил их начальник группы. Этим он очень напоминал мне оранжевую плюшевую куклу Кубика из детской передачи «Улица Сезам», которую недолюбливал мой младший брат, а мне приходилось смотреть с ним вместе. Так вот, помимо синего, жадного и вечно голодного Коржика, здоровенного и всегда позитивного, словно под препаратами, Зелибобы и розовой Бусинки с противно-визгливым голосом, там был Кубик. Который на любой вопрос начинал отвечать так: «Если вдуматься…». В точности так говорил и главный аналитик.

Он, например, выяснил, что одна мега-популярная певица родом из Австралии уже несколько лет пыталась выстроить свою родословную. Пока добралась только до бастарда одного из известных английских родов, но туманная история Альбиона дальше её не пускала никак. Внезапно распаковавшийся в ходе обсуждения архив рассказал, что корни титулованных британцев тянулись за Ла-Манш, притом довольно далеко. Настолько, что, получив красиво оформленную и железобетонно, насколько это вообще можно было сделать, аргументированную историю семьи, певица с удовольствием согласилась посетить историческую родину предков и выступить на небольшом концерте, посвященном свадьбам моих друзей.

Он же как-то дознался, что вокалист одной из моих и Серёгиных любимых с детства групп, помимо экстремальных видов спорта, разведения пчёл, охоты и коллекционирования редких гитар, увлекается ещё и старинным оружием. Один пистолет из тайника Волк-Ланевских под красно-серым камнем и два клинка с гравировкой из болотного бидона-амфоры, фото которых он увидел, привели увлечённого человека в крайне возбуждённое состояние. Проще говоря, он почти полностью перешёл на слова из четырёх и пяти букв родного алфавита и аж затрясся. И поклялся страшными словами, что коллег своих, датчанина, мексиканца и сына ирландца и филиппинки, тоже убедит приехать. Ну, то есть все они, разумеется, были настоящими чистокровными американцами, но внутренний реалист требовал смотреть не по верхам, а глубже. Вокалист завершил реплику крайне эмоционально, заявив, что класть он хотел на всех диктаторов всего мира, и что он слишком стар, чтобы бояться чего бы то ни было. И, чуть сбавив обороты, уже вежливо, справился о том, с кем можно обсудить несущественные мелочи, вроде гонорара, страховок, проживания и прочего «ол зат шыт»(1).

Через некоторое время я поймал себя на мысли о том, что вся эта заваруха стала напоминать мне старый анекдот, про то, кому нужен зять президента США, если он глава швейцарского банка. Внутренние скептик и фаталист, кажется, прокляли меня и перестали со мной разговаривать, после того, как я пригласил на свадьбу одного канадского певца, тупо взяв его на «слабо́». К тому времени я уже чуть поднаторел в общении со звёздами мирового шоу-бизнеса, и голоса в трубке, слышанные мной ранее только из динамиков колонок и наушников уже почти не вгоняли меня в панический ступор, как в самом начале подготовки к этой, как начал говорить Головин, «адовой, мать её, свадебке». Разговор с канадцем запомнился.

— Здравствуйте, Майкл! Меня зовут Дмитрий, ваш контакт мне передал мистер Фостер. Он обещал предупредить Вас о моём звонке, — вежливо и культурно начал я. Хотя Тёма и говорил, что с моим именем только и звонить, что англичанам с американцами. В их понимании «Дмитри» — это же то же самое, что «блади рашен, гэнгста, коммьюнист энд олигак»(2).

— Привет, Дмитри! Рад слышать! Как Вы? — ну да, ну да, «чо, им всем интересно, как у меня дела?».

— Спасибо, Майкл, всё отлично, а как у вас? — но порядок быть должен, мы же «мать их джентльмены», как сказал Тёма. Он про мать вообще последние три-четыре недели очень часто вспоминал.

— Отлично тоже, спасибо! Не знаю, чем Вы взяли старика Дэвида, но он звонил дважды и требовал принять Ваше предложение, даже если мне придётся приплатить! — и захохотал, видимо, крайне довольный своей шуткой.

— И о какой сумме идёт речь? Сколько Вы готовы отдать, чтобы попасть в наше шоу? — скучным голосом уточнил я. Что ж, иногда нужно использовать и плохую репутацию земляков.

Смешливый канадец подавился следующей, видимо, заготовленной заранее, шуточкой.

— Шучу, Майкл, просто шучу. Вы — тот, кого я хотел бы услышать на свадьбе друзей, а Богам было угодно сделать так, чтобы я мог себе позволить это. — Давний, ещё в университете наработанный навык думать и строить фразы на английском вернулся после третьего, вроде бы, звонка, под удивлённым и недоверчивым взглядом Тёмы.

— А с чего Вы взяли, что я хочу принять участие в Вашем шоу? Я занятой человек, у меня концерты, выступления и прочие события, которые я не могу пропустить, — опомнился певец. А я подумал, согласившись с внутренним реалистом, что смотреть надо не поверх, а вглубь. Вот говоришь ты с канадцем — а он, пусть на осьмушку, но хорват. И это очевидно.

— Ваш отказ ранит меня в самое сердце, Майкл, — продолжал я нести протокольную ахинею, — но Ваши коллеги, согласившиеся принять участие, думаю, будут крайне разочарованы, не встретив Вас здесь. — Эту «двоечку» я разыгрывал уже третий раз. Первый — с одним известным актером, а второй — с певицей. Её я «купил» как раз тем, что на свадьбе споёт этот канадец. Она согласилась.

— Не думаю, что сильно расстрою кого-то своим отказом, Дмитри. А кто уже подтвердил, что будет? — Тёма поднял большой палец и изобразил красочным рыбацким жестом: «подсекай, клюёт!».

Я тем же скучно-равнодушным тоном перечислил полдесятка имён и фамилий, будто читал содержание какого-нибудь сверхмодного журнала из жизни мировых звёзд первой величины. Уже на третьей фамилии Майкл перестал пытаться перебить меня своим «Вы шутите⁈». На пятой, кажется, начал икать. И обещал быть непременно.

— Ловко ты его! — довольно потирал руки Головин. — А то ишь ты, торговаться он начал, цену набивать. Набивать мы и сами умеем! У нас и чучельник знакомый есть!

— Ага. Но лучше всего у нас получается набивать баки, — со смехом поддержал друга я.

Архитекторы, проектировщики и строители, услышав наши пожелания к конструкции, которую нужно было возвести за три недели над и вокруг стадионом практически в центре города, дружно ответили отказом. Я ещё удивился единодушию, выраженному в столь разных формах, словах и выражениях. Деликатные и утончённые архитекторы, все пятеро, наперебой взывали к нашему здравому смыслу, указав на вопиющее несоответствие в сроках и объёмах. Проектировщики аргументированно сообщили, что здание, построенное в 1956 году и реконструированное в 2009 технически не пригодно для того, что мы удумали. Строители ответили лаконично. Сказали, что не выйдет у нас ничего. По буквам если, используя фонетический или авиационный радиоалфавит — получалось пять имён. Последними шли Ульяна и Яков.

Я к тому времени не спал вторые или третьи сутки, и два часа как прилетел из Басте́ра, столицы Сент-Китс и Невис. До позавчерашнего дня я это государство и на карте не нашёл бы, даже с лупой. А тут довелось побывать. Очень интересные впечатления, конечно, только всегда казалось, что с гор за мной в оптику внимательно наблюдал Андрей Ярцев, тот самый, из «Земли лишних» Андрея Круза. Потому что крошечное островное государство один в один напоминало территорию Ордена, с виллами и закрытыми для туристов частными зонами. Ну и климат, конечно, тоже благоволил. Там я встречался с тремя приглашёнными, которым было почему-то важно поговорить со мной с глазу на глаз. Хотя, их тоже можно понять, конечно. Для них Белоруссия была — как для меня Виргинские острова, совершеннейшая терра инкогнита. Из знаний — одни стереотипы: снег, медведи, диктатор. В меру сил, лингвистических, логических и эмоциональных, я убедил собеседников в том, что им ровным счетом ничего не угрожает, кроме русского мороза, но от него спасут подаренные меховые вещи. Ушанка, извлечённая мной из рюкзака на веранде закрытого гольф-клуба, вызвала интерес и одобрение. Все трое по очереди померили её и сделали селфи, заставив внутреннего скептика презрительно скривиться и пробормотать что-то про дикарей. Финалом аргументации было то, что из Европы выезжать не потребуется. Потому что географический центр той самой Европы располагался аккурат в городе Полоцк, республика Беларусь. Я нашёл нужную страничку в Википедии и показал сомневавшимся, открыв её на английском. А интересовавший нас «Моги́льоф» был рядом, в двух шагах практически, что подтвердили Гугл-карты. Надо же, взрослые, вроде бы, люди, в возрасте, с опытом — а повелись на статью в Вики и карту.

Как бы то ни было, встречи, переговоры, перелёты и прочие джетлаги выбили из меня последнее человеколюбие, и я забыл, что мы с Тёмой по-другому распределили роли доброго и злого полицейских. А скептическое пренебрежение в заплывших салом глазах директоров строительных фирм сорвало предохранительную чеку с огнетушителя. Или, скорее, наоборот, щедрой рукой плеснуло на тлеющие угольки бензину. Хотя, наверное, даже эфира или чего-то ещё более огне- и взрывоопасного. Потому что багровая ярость полыхнула разом, да так, что все присутствующие сразу поняли — им несказанно повезло, что беседа была онлайн. Сиди мы за одним столом вживую — я бы словами не ограничился совершенно точно.

Головин смотрел на меня широко распахнутыми глазами и только что не записывал. А меня несло и крутило, как горелую спичинку — ревущим горным потоком. Выдохся я минут через десять, наверное. К этому времени на связи оставался один проектировщик, два чуть не плакавших архитектора и один строитель, самый худой из четверых, что были на связи изначально. Что помешало им всем отключиться от трансляции ролика «гнев нечаянного богача кошмар ужас 40+ уберите детей и женщин» — не было понятно.

— Знатно лаешься, — с уважением сказал строитель, когда я смог-таки перекрыть вентиль на фонтане красноречия, — в стройбате не служил?

— Нет, — кратко выдохнул я, даже удивившись тому, что вслед за этим словом не полетели по привычке остальные, одно хуже другого.

— А мог бы. Как песню спел, ей-Богу. Есть ребята одни, в Подмосковье, они быстровозводимые конструкции делают. Люминь (3), дюраль, ткань специальная навроде брезента, «баннер» называется, и утеплитель. Думаю, возьмутся и даже успеют.

— Вот и я про них подумал, — включился проектировщик, — только хотел предложить! Толковые они, и в портфолио у них спортивные объекты есть, много. Делают быстро и хорошо, но, правда, дороговато. Хотя, думаю, тут это не аргумент.

— Простите, Дмитрий, а какой величины звёзды будут на планируемом мероприятии? — уточнил дрожавшим голосом один из архитекторов, протирая очки и старательно не глядя на меня в камеру. Напугал я его, что ли?

— Вы, не сочтите за бестактность, какого года рождения? — уточнил я.

— Семьдесят пятого, — робко ответил тот.

— Тогда Фредди Меркьюри точно помните. Как пример масштаба.

— Но он же умер, — поражённо выдохнул архитектор.

— А Волкову похрену, — влез-таки Головин. — Он когда дудеть начинает — под его дудочку одинаково пляшут что живые, что покойники. Страшный челове-е-ек! — протянул он зловеще, теперь уж точно напугав собеседника.

— Я в деле! — включился второй архитектор. — Сдается мне, тут будет что-то такое, чего пропустить точно нельзя. Если не возьмусь — буду себя корить всю жизнь!

К вечеру пришли первые наброски концепции. Получалось даже лучше, чем мы с Тёмой думали. Заинтригованные и отмотивированные творцы взялись за дело.

В затянутом поверх строительных лесов тканью стадионе творился лютый драйв и экшен, как говорили в один голос приглашенные гости и специалисты из-за рубежа. Там круглосуточно кипела работа, что внутри, что снаружи. Правда, вокруг объекта трудились в основном Тёмины коллеги, вычисляя и выпроваживая лишних заинтересованных лиц. Репортёры и прочие блоггеры со всего мира будто конкурс объявили — кто первый пролезет на арену, чтобы вызнать — что же такое интересное и настолько тайное там готовится, что даже жители города лишь руками разводят? К слову, Могилёв цвёл и пах, невзирая на зиму — в гостиницах не было ни единого свободного места, квартиры, комнаты и даже углы были сданы все до одного. Мы с Головиным прилетели и включились в эту суету со всем энтузиазмом и усердием — счёт шёл уже на дни.

Где-то за неделю до часа «Ч», который стальной приключенец называл то часом «Х», и это не икс, то часом «П», а чаще «Полный П», от Лорда мне прилетела ссылка на ролик одного из американских новостных каналов. Импозантный и уверенный в себе ведущий с акцентом и лошадиной мордой уроженца южных штатов белозубо щерился в объектив и сообщал о том, что в нищей восточно-европейской стране Белораша, стонущей под пятой диктатора, готовится какое-то событие, что должно прогреметь на мировой арене шоу-бизнеса. На заднем плане в это время показывали что-то, напоминавшее Братиславу из фильма «Евротур», известного многим по слову «флюгегехаймен». Со слов ведущего, дикие русские и не менее дикие белорусы планировали какой-то праздник, приуроченный к Новому году и древнему языческому дню жертвоприношений. А ещё из достоверных источников было известно, что там же состоится свадьба сына таинственного русского олигарха Майкла Второфф и дочери одного из арабских шейхов. Союз направлен на усиление влияния русских на востоке и на ослабление экономики Соединенных Штатов путём махинаций с ценами на нефть. Вторая версия — с той же целью женится в четвёртый раз сам Второфф старший, уже отравивший в своём замке третью жену. Показали снятый издалека замок. Не знаю, чей — на тульскую резиденцию Михаила Ивановича было не похоже совсем. А белозубый продолжал нагнетать. Русский олигарх уже саботировал и парализовал подготовкой к этой свадьбе весь рынок мирового шоу-бизнеса: суперзвёзды отказываются от туров и концертов в предновогодний период. В аэропортах Европы и Америки были замечены певцы, музыканты и артисты в тёплой одежде. Дальше шли кадры, фото- и видеоколлажи с теми, кого именно спалили папарацци. Посол Великобритании в Белораша, комментируя происходящее в республике, не исключал возможности бунта против тирании и даже военных действий. Показанный после этих слов классический, эталонный англичанин, светловолосый, лысоватый, с длинными зубами и вытянутым сухим лицом, одинаково похожий на крысу и на воблу, всем видом выражал опасение и, кажется, просился домой.

— Дима! Что происходит⁈ — заорал в трубку Серёга.

— Где? — удивился я.

— Я тебе щас в рифму отвечу! Ты видео посмотрел? — нельзя так близко к сердцу телевизор воспринимать, конечно. Трубка аж дрожала от его экспрессии.

— Ну смотрел. Ничего нового. Журналюги плетут чего ни попадя. Я вот думаю, что мне по этому поводу скажет наш мощный старик. Наругает, наверное, — фальшиво-печально вздохнул я. И тут услышал сигнал параллельно идущего вызова. — Прости, Серёг, перезвоню — Второв на второй линии!

— Да, Михаил Иванович! — ну вот, помяни, называется.

— Дим, привет! Смотрел новости? — судя по голосу, прямо сейчас орать не должен. Вроде как даже весёлый?

— Да, только что, перед Вашим звонком Ланевский прислал. Ничего святого в журналистах нет, — честно ответил я.

— И не было никогда, это точно! Но как ловко мои ребята им фотку и дезу (4) слили, а? Оценил? — вот теперь он точно веселился от души. Не то, что я.

— Ваши? Слили⁇ — понимание ситуации не приходило никак.

— Ну да! Устанут потом опровержения давать, когда наш МИД на них нажмёт! Хоть бы проверяли, что плетут! А замок у Ким Чен Ына неплохой, да?

— У кого? — ослабевая, переспросили мы хором со скептиком.

— Да у северокорейского председателя, того, с забавной причёской и ядерной бомбой, которого все боятся. Мы с Лосём придумали! — он явно гордился собой. А я, кажется, окончательно перестал понимать происходящее.

— Как у вас в целом-то там? Успеваете?

— Да, всё по графику, работают на всю катушку люди, — подтвердил я.

— Ну давай, не буду отвлекать тогда. Классную тему ты завернул, молодец! — и в трубке загудело. В голове тоже.

Мы с ним буквально пару дней назад обсуждали один из сценических номеров. Я никак не мог отделаться от ощущения нереальности происходившего: великий без всяких кавычек человек советовался со мной, какой может быть эффект от той или иной песни, которым предстояло прозвучать в определенный момент церемонии. Он предлагал поставить «Супербизонов» (5), чтобы насытить старшее поколение светлой ностальгией по Союзу. Я эту композицию слышал, но в цвете ностальгии уверен не был. И к моменту она подходила, как седло корове. Но сказать об этом Второву мне не позволяли воспитание и инстинкт самосохранения. В результате мы сторговались на песне «Байконур-66» (6) — она обоих вполне устроила, он даже поблагодарил меня за неё — не слышал раньше. И с каждым новым днём мне всё сильнее казалось, что после той «адовой свадебки» мы все возьмём отпуск на полгодика, не меньше.

— Серёг, прости, на чём мы остановились? — спросил я у друга, что ответил сразу после первого гудка.

— Орал? — с сочувствием спросил он меня.

— Неа. Оказывается, эту тему со свадьбами он сам и придумал. Там, похоже, внешняя политика подключилась, притом на таком уровне, что и подумать страшно, — вздохнул я. Вот так бывает: организуешь ты себе междусобойчик планетарного масштаба, а потом выясняется, что играешь на трубе.

— Сам⁈ Зачем? — ахнул Лорд.

— А я чего-то не стал спрашивать. Мне и без этих знаний уже анекдот запомнить некуда. Давай женись скорее — да и дело к стороне, а то мы тут с Тёмой все нервы оставили.

— Да я бы хоть сейчас, сам извёлся, — горячо заверил он меня. И неуверенно уточнил, — Дим, а правду там говорят… ну, про певцов и музыкантов? Прям вот сами приедут выступать?

— Врут! Нагло врут! — резко отрубил я. Скрестив пальцы на левой руке. Ещё не хватало сюрприз самому же и испортить.

Ближе к знаковой дате мы узнали, чем отличается звукорежиссёр от звукооператора и саундпродюсера. Ну, в общих чертах. Задача была нетривиальная: здание, хотя скорее даже имущественный комплекс с довольно спорной акустикой, сцена, трибуны, столы, спецэффекты, а главное — нужна была возможность записывать и сводить звуковые дорожки, или как там они назывались, с разных источников. Да так, чтобы это происходило не когда-нибудь потом, а на ходу, на месте. Для этих целей в Могилёв прилетели два светила по части звука. Один — из России, второй — из Швеции. И они натуральным образом оскорбились, увидев друг друга. Видимо, в их среде корпоративная солидарность была не в чести. Вопя и ругаясь, коллеги грозили оставить нас вовсе без звуковой поддержки. Спас ситуацию Головин, поставив на стол бутылку и стаканы. Взяв привычно удар на себя, он выступил медиатором, при помощи двух литров водки изящно погасив тянувшийся десятилетиями конфликт интересов. Эти трое уходили заселяться в номера домиком, точнее, даже шалашиком — причудливой конструкцией на шести неровных ногах. Но наутро взаимопонимание было налицо. Шведу особенно понравилась и даже восхитила тайная русская традиция называть абсолютно всё сложное техническое оборудование одним странным словом. По-английски оно звучало как полная белиберда: «два — кто — новый», «two — who — new», но работало изумительно. Стоило ткнуть пальцем в микшер, пульт, ресивер или акустический кабель и сказать волшебное: «умри — два — кто — новый» — и требуемое тут же оказывалось в руках.

В мировых СМИ творилась истерика. Казалось, впервые в жизни они не знали чего-то совершенно точно, и начали очень сильно, напоказ, переживать по этому поводу. Собирались ток-шоу, орали и брызгали слюной политологи, дипломаты, конспирологи и прочие писатели-фантасты. Громче всех разорялись, конечно, журналисты, выдавая версии — одна чище другой. И шахту к земному ядру в Могилёве начали рыть русские. И установили там, под баннером, выводок ракет класса «Адская сатана», тайных и смертоносных. Поговаривали и о человеческих жертвоприношениях, которыми издревле славилась Белораша, по мнению некоторых знатоков. Местные хохотали с тех новостей от души. Двадцать девятого числа к ним присоединились и мы с Тёмой, не спавшие, кажется, неделю. Но перед церемонией надо было себя заставить. Поэтому мы посмотрели пару роликов, сошлись во мнении, что наш министр иностранных дел был совершенно прав в оценках западных партнёров ещё тогда, и безропотно дали «Надьке и Бадьке» растащить нас по комнатам над корчмой, которая уже давно превратилась в штаб-квартиру, ставку и притон в одном флаконе.

Завтра предстоял великий день!

* * *

1. All that sh!t — вся та ерунда (англ.).

2. Bloody russian, gangster, communist and oligarch — чёртов русский, бандит, коммунист и олигарх (англ.).

3. Люминь — алюминий (строит. сленг.).

4. Де́за — дезинформация вероятного противника.

5. Разные люди — Супербизоны: https://music.yandex.ru/album/4179172/track/34071410

6. Без билета — Байконур 66: https://music.yandex.ru/album/306388/track/64453581

* * *

Попаданка в орчанку, оказавшуюся убийцей. Но не все так просто, как сперва кажется. Отличное городское фэнтези с элементами юмора и боевика https://author.today/reader/403158

Глава 32

Свадьба. Начало

Разбудила Анюта.

Шуршание под дверью слышалось уже давно, поскрёбывание и тяжкие вздохи начались минут десять назад — долго держалась. На фоне звучали тихие скрытные шаги и еле слышное шиканье — видимо, кто-то стерёг наш с Надей сон до последнего. Но детское нетерпение всегда побеждает взрослую рассудительность. Поэтому под дверью раздалось фальшиво-плаксивое: «Ма-а-а-ам!». А вслед за ним и контрольное: «Па-а-а-ап!». Спящие без задних ног реалист, фаталист и скептик нытьё, неискреннее, как американские улыбки, предсказуемо проигнорировали напрочь. Проснулся отец. Хотя нет, «проснулся» — это громко сказано. «Принял вертикальное положение неописуемым усилием спинного мозга» — так точнее.

— Я вас слушаю, — выдало туловище, открыв дверь, почёсывая правое бедро сквозь пижамные штаны и будто бы принципиально не открывая глаз.

— Па-а-ап? — испуганно-удивлённо прозвучало снизу.

Нечеловеческим напряжением сил, едва ли не пальцами, я раскрыл глаза и правым увидел растерянную дочь. От левого сигнал до мозга не дошёл — то ли глаз, то ли полушарие, но что-то точно продолжало спать. А то и оба вместе.

— Доброе утро, солнышко. Что случилось? — таким голосом лучше говорить: «я зажарю твою печень и съем её с горошком».

— Я проснулась, а все спят! — неудивительно, судя по брошенному за спину взгляду на окно.

— А сколько времени, Ань? — не до конца проснувшийся внутренний фаталист закусил кулак, чтоб не подсказывать мне лишних слов, что и без него столпились прямо за зубами.

— Уже было шесть и стало почти семь! — мы всегда учили дочь быть честной. Не предупреждая, что иногда это может быть рискованным. Свадьба планировалась на пять часов. Вечера.

— Отлично. Просто замечательно. Ты кушать хочешь? — нейтрально уточнил я у дочери, заслужив овации за сдержанность от внутреннего скептика.

— Да, — глаза дочери заставили бы рыдать того самого памятного котика из «Шрека».

— Тогда пойдём, только тс-с-с-с, маму не разбуди. Спускайся вниз вон по той лесенке, я сейчас штаны надену и тебя догоню. Если там кто-то есть — скажи: «Анна Дмитриевна поснедать изволит!», это значит: «я пришла завтракать». — недоразбуженный мозг выдавал неожиданные вещи.

В зале было оживлённо. Со ступеней лестницы показались сперва белые стандартные гостиничные шлёпанцы, потом бордовый махровый халат, и лишь вслед за ним моя заспанная морда обозрела окрестности. Штанов я не нашёл. Не то, чтобы мы с Надей вечером расшалились — просто не искал вообще. Забыл.

Лиза, племянница Василя, та официантка, что встречала нас с первого дня в Корчме, бегала весёлой и румяной. Как раз сейчас отбегая от Анюты, сгрузив на стол перед ней яичницу, блинчики, салатик и какао в неожиданной яркой посуде с диснеевскими персонажами. Которая в антураже заведения, на фоне щитов с гербами и рыцарских лат, воспринималась крайне шизофренически.

Сам Василь обсуждал что-то с товарищем Колобом за чашечкой кофе. Оба выглядели так, словно не спали несколько дней, что вполне соответствовало действительности, поэтому крошечные фарфоровые чашечки у них в руках смотрелись чистым издевательством.

Андрусь и Гнат, эксперты по логистике и силовым акциям любого, казалось, масштаба, тоже не были похожи на сильно выспавшихся. Пили, судя по цвету, биографиям и характеру употребления, чифир. Но этим двоим, пожалуй, можно было бы вообще всё — столько, сколько сделал каждый из них за этот месяц, наверное, не сделал никто. Да и не смог бы.

Баба Дага сидела рядом с ними, и пила, видимо, то же самое — с неожиданной стороны открылась. Но и в случае с ней претензии были излишни. Старуха поставила на уши, не вставая с места, столько народу, что и представить сложно. И очень многое из того, что абсолютно невозможно было решить сналёту нам с Тёмой, она решала за один звонок. Редко — за два. Но решала всегда.

«Звуковики», Павлик — старший головастик, и канадский певец сидели с одинаково застывшими лицами, едва ли не промахиваясь чашками мимо ртов, потому что с ними за длинным столом завтракали, как обычные живые люди, бородатый пожилой американец, гладко выбритый и причёсанный датчанин, сын ирландца и филиппинки и мексиканец чуть помоложе первых троих. Что заставило этих встать в такую рань — я и представить не мог. Со стороны уборной к ним подходили англичанин и ещё два американца, все с уложенными волосами, ухоженными лицами и умытые — профессионалы.

— Доброе утро, леди и джентльмены! — вежливо, хоть и подозрительно хрипло сообщил мной внутренний реалист по-английски, решив, видимо, что долго молча стоять на лестнице в халате просто так — довольно опрометчиво.

— Я поселю здесь счастье! Я погружу этот город в восторг и трепет! — продолжил я на родном, запахнув полу халата, пародируя Егора-Горе из «Калины Красной».

Встречали меня хохот, приветственные реплики на нескольких языках и аплодисменты. Даже жалко стало, что Надя не увидала — красиво получилось.

Головин и Ланевский сидели за тем самым столом, что мы собирались дарить Лорду в новый дом. Тем, что весил, как груз всех наших грехов, вместе взятых. Тёма был похож на Мистера Смита из фильма «Мистер и миссис Смит», в том месте, когда им уже разнесли всю хату наёмники: смокинг ещё безупречен, но бабочка уже развязана. По крайней мере, артист, сыгравший эту роль, сидевший сейчас за соседним столом, навёл именно на такую ассоциацию. Лорд, говоривший с тем самым англичанином, что выходил из санузла, но задержался возле их стола, выглядел… Ну, как натуральный лорд он и выглядел. Стать, осанка, оттенок скуки в глазах и вяловато-протяжный акцент того самого «пош инглиш», диалекта для богатых, который я отметил в первую нашу встречу. Господи, это было явно несколько веков назад! Костюм-тройка в строгую клетку и уложенные волосы, которым будто бы не был страшен и девятый вал, картину не довершали, но подчёркивали некоторые нюансы. Певец, голубоглазый остроносый блондин, говорил с ним на одном языке, с одним и тем же акцентом и на равных. И это, кажется, удивляло их обоих.

Я упал за стол к друзьям, обхватив двумя руками кружку с чаем. На колени умостилась Аня, ловко сдвинув через полстола к себе свои три тарелки и чашку. Одним движением. Двумя руками. «Папина дочка», — умилился внутренний реалист.

Первым делом я влил в себя чаю. Вторым — попросил ещё, и желательно — вон того, крепенького, от бабы Даги. Потом подъел размазанную дочерью по тарелке глазунью. И почти стал похож на нормального человека. На лестнице показалась Надя, в платье. Выглядела божественно. В том смысле, что глаза её метали молнии так, что старику-Перуну было впору призадуматься о профнепригодности. С мест ей навстречу неслось: «доброе утро, Надежда!», «Надь, привет!» и «good morning, missis Volkov!».

— Волков! Ты забыл, где шкаф с одеждой⁈ — пронеслось под сводами.

— Пардон, мужики. Пижамку переодену и снова выйду, — выдохнул я уже на ходу, едва успев запихать в рот ещё один блин. И побежал переодеваться под сочувственный хохот всего зала.

Торжество было назначено на пять часов вечера. Я ещё переживал было вначале, как справятся островитяне без привычного чаю в «файф о’клок». Но потом поводов для переживаний стало гораздо больше.

Город был украшен так, как, пожалуй, никогда раньше. И ни один в мире. Казалось, каждое второе окно светилось стилизованными Волком и Вороной, вписанными в сердечко. Три остро модных дизайнера, один был приглашён специально, а два других приехали по велению сердца и чуткого коммерческого нюха, в один голос выбрали эту картинку как логотип мероприятия. Получилось симпатично. Чья-то лёгкая и щедрая рука распечатала их во всех возможных масштабах и в неимоверном количестве, и вчера раздала горожанам. Теперь эта пара смотрела отовсюду — из окон квартир, учреждений и заведений, с машин и общественного транспорта, со стен и деревьев. В соцсетях творилось чёрт знает что — кто-то устроил конкурс на лучшее фото размещения Волка и Вороны, и показатели каких-то репостов и вовлечённости, что бы это ни значило, запинали все предыдущие рекорды в самый дальний угол, пыльный и скучный.

На площадях и перекрестках стояли фуд-траки и памятные с детства желтые бочки для напитков. Под бочками были ТЭНы, газовые горелки, а то и просто костерки. Перед словами «квас» и «пиво» были приклеены красные буквы «НЕ». Пахло корицей, гвоздикой, анисом и цитрусами. На стенах домов были растянуты белые экраны таких размеров, чтоб видно было даже слабо зрячим.

Вчера вечером было обращение Губернатора. Ну, то есть Главы Могилёвского облисполкома. Он сдержанно, но вполне искренне поблагодарил горожан за помощь в подготовке мероприятия, не имевшего аналогов в истории города, области, республики и вообще. Так и сказал. Объяснил, когда, что, как и где будет и не будет работать. Передал благие напутствия от Батьки. А в конце выдал не предусмотренное сценаристами: «саботажникам и вредителям — смерть! Я не шучу». И не шутил.

Стадион, после реконструкции чёрт (и проектировщик) знает сколько лет назад вмещавший в себя семь с лишним тысяч человек, было не узнать. Снаружи он смотрелся, как огромная ванна или клумба: параллелепипед с расходящимися наружу сторонами, накрытый сверху высокой округлой крышей, будто из формы для буханки пёрло тесто. Как уверяли Второвские аналитики, с орбиты «буханочку» было видно отчётливо, пусть и вооружённым глазом. Этих, пристально-глазастых, на орбите насчитали уже несколько десятков.

Снаружи стадион был украшен национальными мотивами обеих стран-участниц, при том, что мероприятие было сугубо частное, без какого бы то ни было официального или политического подтекста. На фронтонах кружились те самые Волк и Ворона. Вообще, многие элементы на стадионе, и на экранах по городу, то и дело начинали шевелиться, оживая и восхищая зрителей. О том, что впечатлительным лучше зажмуриться и сидеть дома, предупреждали уже неделю мэр, губернатор и руководители профильных ведомств. Тех, кто не внял, на улицах ожидали экипажи скорой помощи. Когда я узнал, сколько их будет, откуда и за какие суммы их стянули — сразу грубо попросил погрузить меня в одну из карет у увезти из этого разорительного ада к чёртовой матери. Но, как успокоил меня Тёма, «то — бензин, а то — живые люди!».

На стадион с ядовитой завистью смотрели Пентагон, форт Нокс, Букингемский дворец и Ватикан. Кремль одобрительно ухмылялся. Охрана объекта была спланирована и реализована так, что, как сказал Тёма, «теперь и про меня в учебниках и методичках пропишут, никуда не денутся». Безопаснее, чем здесь, в центре Могилёва, сегодня было, наверное, только на Луне.

Мы, «группа женихов и сочувствующих», прошли через четыре кордона ненавязчивой, но, даже на неискушённый взгляд, крайне эффективной охраны, и попали в рай. Внутри ничего не напоминало о том, что тут раньше можно было посмотреть футбол или лёгкую атлетику. Космического вида сцена с одной из «коротких» сторон прямоугольника выглядела так внушительно, что немного тревожила даже тех, кто видел её до этого, то есть нас. Остальных лишала дара речи. От неё секторами расходились вип-ложи прямо по полю, сохраняя свободное место, то ли под танцпол, то ли под армейское построение. Мы заняли места за нашим столом, куда нас вежливо сопроводили мужчины-«хостес» в чине не ниже капитана. У троих на груди красовались те же грифоны, что и у Тёмы на смокинге. Бабочка на нём была в полном порядке, как и он сам. Разве что чуть бледноват. Как и шедший рука об руку с ним Лорд. Потому что за соседним столом нас уже ждали.

Краткая процедура знакомства была чуть смазана тем, что все представляемые постоянно отвлекались. Мы — на то, чтобы втихаря ущипнуть себя, хотя бы в кармане, за ногу. Они — потому что под крышей стадиона время от времени пролетали Волк и Ворона, голографические, конечно, но если точно этого не знать — то очень хотелось перекреститься. Хотя, пожалуй, знание тоже не спасало особо. Второвские гении три-четыре-и-пять-дэ снова превзошли самих себя.

Поэтому рассадка гостей за столами и на трибунах заняла чуть больше планируемого времени. Когда мне и Тёме в ухо сообщили, что всё готово, и объект закрыт, мы едва не обнялись. Теперь, пожалуй, сюрпризов ожидать не стоило. Как уверял Головин — опасность может быть только до блокирования входов и выходов его коллегами. Мало ли, кто и что там решил пронести и устроить? Но теперь можно было начинать шоу.

— Дим, ты дыши иногда, что ли. А то пугаешь очень: то голоса в голове слушаешь, то ругаешься про себя, — как-то даже жалобно попросила Надя. В длинном сером платье с искрой, на каблуках, с идеальной прической и макияжем, она выглядела в тысячу раз лучше голливудских кинодив. Привезённое из первого приключения изумрудное ожерелье лишь подчёркивало эффектный образ. Про див я не для красного словца вспомнил — они сидели за столами в соседних секторах, глядя вокруг, как деревенские девчонки, вне зависимости от возраста.

— Прости, милая. Волнуюсь страшно, — выдохнул я ей на ухо то, о чём никому кроме неё не признался бы и под пытками.

— Везёт тебе. Я вот охреневаю целую неделю, и с каждой минутой всё сильнее, а ты вон просто волнуешься, — она поцеловала меня в щёку, крепко сжав руку. Стало полегче.

Ведущего на сцене не было. Да, где-то далеко наверняка рыдали и грызли локти лучшие отечественные и мировые конферансье, но мы решили именно так. Это пусть и глобального масштаба, но свадьба. И она планировалась, как не имеющая аналогов в истории. Поэтому сопоставимого ведущего придумать не смогли, как ни старались. Подошёл бы, пожалуй, кто-то из президентов. Или Папа Римский. Но мы с Головиным постеснялись тревожить занятых людей. Поэтому голос, отчаянно похожий на Левитана, сообщил из-под купола, что приветствует всех гостей бракосочетания. А ввиду того, что молодые являются гражданами разных стран, хоть это и условности, для проведения законной церемонии на сцену приглашались сотрудники органов записи актов гражданского состояния обоих государств. Трибуны взорвались первыми овациями. Над центром поля полетели громадные флаги России и Белоруссии.

Тётки были, как и все ЗАГСовские работницы, тёртые и битые жизнью неоднократно, но перед выходом на сцену обнялись, перекрестились и накатили по полстакана. Это было верным решением. Они протараторили требуемое законом и пригласили на сцену женихов. Трибуны зароптали — про второго мужа Милы Коровиной разговора не было. Но ответственный работник из Могилёва вовремя пояснила, что женится не только Ланевский, но и Головин. Первый сценарный промах был выявлен и пройден. Надя налила мне рюмку, с опаской поглядев на то, как я сложил вдвое серебряную вилку.

Друзья стояли на сцене, как ледяные скульптуры: прямые спины и каменные торжественные лица. Замершие над ними государственные флаги размером с трёхэтажный дом лишь усугубляли паралич. На сцену позвали невест. Трибуны было промолчали, будучи подготовленными, что их тоже выйдет две, но вдруг взорвались воем. Из-за кулис Бадму под венец вёл кто-то в одеянии буддийского монаха. Я не удивился бы и самому Далай-ламе. Да я, пожалуй, и Будде бы не удивился — удивляльный участок мозга отказал уже давно. Милу в бело-серебристой горностаевой шубке и ослепительно-снежном платье вёл, бережно отставив локоток, сам Батька. Это было его предложение: раз сирота — то к мужу подвести должен именно он. Нам спорить было, понятно, тоже не с руки.

Официальная церемония длилась минут пятнадцать, со всеми подписями во всех книгах и краткими пожеланиями. Под сумасшедший крик трибун мужья проводили жён за наш стол, заняв почетные места в центре, дожидавшиеся именно их. От сцены сюда вёл специальный травелатор, как в аэропортах и торговых центрах. Политики, и тот, что в костюме, и тот, что в шитом халате, уселись левее, в ложе для ультра-премиум-капец-вип-гостей, как кратко называл её Головин. Он сидел, не сводя с Бадмы восхищенных глаз. В её наряде как-то удивительно гармонично сочетались национальные цвета и мотивы. Одежда невест оставалась, пожалуй, единственным участком, куда мы не совались вовсе. Но с каждой минутой на лице Тёмы крепла решимость этот досадный промах в своей части как можно скорее исправить.

А потом пошла культурно-развлекательная программа. По трибунам и меж столов сновали официанты с едой и напитками. Оборудовать стадион под «накормить восемь тысяч человек» было задачкой с кучей звёздочек, но мы справились. Как и с организацией автоматических гардеробов в подтрибунных помещениях. И с отоплением всей этой махины. Поэтому внутри стояла комнатная температура, и народ не прел в шубах и пуховиках. Я особо не вглядывался, но видел, что и сидевшие на трибунах были одеты празднично и нарядно. Дамы сверкали украшениями. Василь и его коллеги по цеху заверили, что краж сегодня не будет: все местные поклялись, что портить свадьбу блатным озорством не станут, а лишних людей с улицы в этих восьми тысячах не было. Про то, что оставалось за периметром стадиона, уговор был ровно такой же.

— Внимание-внимание, дорогие друзья! Работают все микрофоны и камеры города Могилёва! Мы ведём нашу трансляцию с улиц: они переполнены счастливыми людьми! — загремел диктор. В этот раз голос был решительно похож на Николая Николаевича Озерова.

Огромная видеопанель, установленная над сценой, наполнилась кадрами, на которых были видны районы города: Ленинский, Октябрьский, Спутник, Фатина, Казимировка — все. Тьма народу, иллюминация круче московской и парижской. Толпы воодушевлённых горожан и понаехавших с восторгом и криками встречали картинку со стадиона. Тем, кому повезло увидеть на большущих экранах себя, впадали кто в ступор, замирая с открытыми ртами, кто в эйфорию, вопя и размахивая руками, колотя соседей по спинам и плечам. Над толпами на растяжках и тросах между домами висели, чуть колышась на лёгком ветерке, символы свадьбы: Волк и Ворона, заключенные в одном сердце. Са́мом сердце самого́ Могилёва.

— По скромным подсчётам число гостей на свадьбе приблизилось к миллиону человек, и это только те, кто посетил торжество лично! Давайте посмотрим сколько людей по всему земному шару сейчас наблюдают за нашим праздником, приветствуя и поздравляя молодых! — не умолкал невидимый «Озеров».

За сценой на видеостене, на которую я не мог смотреть без изжоги, потому что знал её стоимость с доставкой и монтажом, появилась инфографика: глобус, стрелки и бегущие цифры. Справа вылетали по очереди плашки с названиями стран на двух языках, русском и английском, и с флагами, видимо, для неграмотных. На каждой были показатели числа зрителей трансляции. Страны менялись местами, в соответствии с цифрами. Плашки «Китай» и «Индия» дружно спихнули вниз флаг Белоруссии. Я увидел, как нахмурился Батька, и выдохнул себе в нагрудный карман:

— Павлик, поставь цифры России и Беларуси вместе, и пусть с первого места не сходят, вроде как вне конкурса. А то беды бы не нажить на ровном месте.

— Сам хотел предложить, — в ухе тут же отозвался глава аналитиков, — делаю. Готово!

Флаги двух стран закружились, превращаясь в логотип свадьбы. Потом в «сердечке» снова оказались знамена, триколор и красно-бело-зелёное, а само «сердечко», растолкав густонаселенных соседей, вырвалось вверх и замерло над общим столбцом, отделённое золотой полоской-отбивкой. Второй косяк исправили на ходу, и я с облегчением заметил, как повеселели политики за соседним столом.

На счастливом почти до идиотизма лице Ланевского появилось удивление. Продать права на трансляцию всем, кроме американских товарищей, предложил Второв, якобы в отместку за те новости, где он травил жен и женил сыновей. Любопытным янки пришлось перекупать права через вторые и третьи руки. Эксклюзив всегда стоил дорого, а наш — тем более. Мне ли не знать. Так вот, судя по статистике смотревших за началом церемонии в США, тамошние стрим-бродкаст-хрен-пойми-кто, отвечавшие за масс-медиа, разорились-таки. А это означало, что азиатские и европейские друзья Михаила Ивановича, а равно и он сам, только что стали значительно, Очень значительно богаче. А мы отбили очень приличную сумму от понесённых расходов. Лорд повернулся ко мне, как ужаленный, и вскинул вверх большие пальцы. Я согласно кивнул. Не всё ж нам их телешоу смотреть.

— А теперь, дорогие друзья, краткая история наших героев вечера, молодожёнов Ланевских. Многие из вас думают, что знают её, но правда, как всегда, где-то рядом, — загадочно проговорил диктор, в этот раз очень похожий на Леонида Каневского из передачи «Следствие вели».

На стене побежали кадры, от которых на стадионе воцарилась абсолютная тишина.

Двор обшарпанной панельной девятиэтажки. Ранняя весна, слякоть и холод. Озябшие на ветру берёзы до четвертого этажа. По нечищенному тротуару, оскальзываясь на ледяных краях колеи, тоненькая фигурка катила инвалидную коляску. В коляске — слепая старуха с торчащими из-под допотопного вязаного грязно-белого берета седыми космами, дрожавшими на пронизывавшем ветру. Сзади в ручки упиралась, выбиваясь из последних сил, молодая девушка в обтрёпанном пальто. И уродливых войлочных башмаках на молнии.

Мила прижала ладони к губам. Серёга обнял её за плечи, пододвинувшись ещё ближе. Бабе Даге картинку пересказывали сидевшие рядом.

Пара перебивок с фурами и кораблями, на которых из-под нарисованных трёх башен едва пробивался летящий ворон. Сухой голос диктора, сообщавший, что из-за чужой подлости невеста осталась сиротой, ухаживавшей за бабушкой-инвалидом.

— Люди быстро забывают добро, — весомо, тяжело говорил голос из-под купола. — Но есть те, кто помнит. И те, кто может защитить слабых. Не за деньги. А просто потому, что так правильно. И так надо!

На экране вдруг появилась картинка зала в Корчме. Мужская рука подводила сухую морщинистую женскую к нужному месту на документах, где появлялась сложная подпись с каллиграфическими петлями и штрихами. А потом прозвучал голос:

— Я подтверждаю своим словом, что обмен проведён честно. Род Воро́н с этого дня стерегут Волки!

Я вытаращился на экран, размером почти с само футбольное поле. Этого в сценарии не было. По крайне мере, в моей версии. И неужели это у меня такой дурацкий голос, глухой и хриплый? По довольным лицам Тёмы и Серёги было ясно, кто влез обеими ногами в наш шедевр. Оставалось надеяться, что хуже он от этого не стал. Но, судя по гулу с трибун и взглядов на меня из-за столов, волновался я зря.

На экране появилась рука, пробитая ножом, остриё которого застыло в считанных миллиметрах от груди старухи. По пальцам текла кровь, пропадая на вишнёвой ткани. На рукоятке ножа камера выхватила те самые три башни в круге. Трибуны орали так, что я забеспокоился, выдержит ли крыша. Надя больно ткнула меня локтем под рёбра — про шрам на руке я тогда ей наплёл какой-то ерунды.

Следующий кадр — весёлые мужички срывали, смывали и сдирали логотипы с башнями, возвращая Ворона с кольцом на борта машин и судов. Грузовички катили на восход. Кадры с этого же стадиона, на которых Батька жал руку Лорду и шептался с бабой Дагой. А потом — побережье океана, где молодая пара везла по песку коляску с абсолютно счастливой бабкой. Трибуны уже выли, выдыхаясь, но хлопать не переставали. На лицах гостей тревогу и жесткие складки сменяли улыбки и слёзы радости. Второвские телевизионные деятели искусств опять отработали на всю катушку.

— А теперь, дорогие друзья, слово для поздравления молодых предоставляется… — диктор захрустел, защёлкал и зашипел. Лёгкий свист в динамиках сообщал, что что-то пошло не по плану. Надя ахнула, Аня переводила испуганные глаза с неё на меня. Я подался вперёд, едва не сдвинув стол. Слева то же движение одновременно со мной повторил Тёма. Бадма встревоженно что-то говорила ему на ухо, пытаясь вынуть из руки вилку, такую же, что я недавно сложил пополам, только завязанную узлом. С других столов на нас смотрели десятки глаз, чаще всего взволнованных. Лишь во взгляде одного заокеанского гостя читалось злорадное торжество — русские налажали-таки. Я попросил внутреннего фаталиста перестать орать злую матерщину, а лучше запомнить этого персонажа. Мы его в гости больше звать не будем. А момент и вправду был очень тонкий. И он подходил к кульминации.

Вспыхнуло так, что ослепли абсолютно все. Я на репетициях это уже проходил — «зайчики» в глазах, как от сварки, на пару минут обеспечены. На то расчёт и был. Когда вспышка погасла, над сценой висел плотный туман. И из него выходила фигура плечистого мужчины. Курчавый брюнет с проседью двигался легко, как хищный зверь. Живой хищный зверь. На трибунах раздались крики, когда изображение этого человека появилось на огромном экране. Андрусь и Гнат вскочили, роняя стулья. Мила замерла, забыв, что нужно «переводить» бабушке.

— Ну здравствуй, Дагмарушка! — пролетел голос над нами.

Молчали все. Дрожала Мила. Тряслись плечи Андруся. Закусил кулак плакавший Гнат. Рывком подалась вперёд, на звук, едва не выпав из кресла, баба Дага. На голос мужа, которого не слышала столько лет.

— Милушка, внучка, здравствуй! Девочки мои, какие же вы обе красивые, — звучал над стадионом голос Витольда, Старого Ворона. Он на огромном экране был живым. Если не знать, куда вглядываться — ни за что не распознать голограмму.

На бабку было страшно смотреть. Она водила закрытыми незрячими глазами, принюхиваясь, как охотничья собака. Словно не верила ушам.

— Поздравляю тебя, люд Могилёвский! Такой праздник у вас — внукам будет, что рассказать, — фигура развела руками, голос усилился. Вой и рёв трибун смешался с таким же с улицы, который, как нас заверяли, не был должен слышаться из-за звукоизоляции. Казалось, со стадиона вот-вот слетит крыша.

— Сергей Ланевский! Пообещай мне, что не обидишь внучку! — слова Витольда хлестнули.

— Клянусь, Ворон! — выпалил вскочивший Лорд. Эти слова разлетелось, казалось, над всей областью, усиленные динамиками здесь и снаружи. Перемудрили, видимо, что-то наши два звуковых светила.

— Дагмарушка, птичка моя певчая, — в тоне звучали такие ласка и тепло, что не передать. — Обещай, что не станешь спешить ко мне, пока правнуков в школу не отправишь!

— Обещаю, любый мой! — голос, усиленный специальным образом без всяких видимых микрофонов накрыл и стадион, и город.

И тут баба Дага поднялась над креслом! Руки, дрожа, упирались в столешницу, удерживая тело. Тысячеголосый восхищенный «ах» пролетел по-над трибунами. Я закусил губу. Только бы не передавить. Только бы выдержала!

Вспышка повторилась, и отовсюду донеслись возмущённые крики. Даже я, знавший, что сейчас будет, забыл зажмуриться, не сводя глаз с бабы Даги и Милы с Ланевским, что обступили и поддерживали её. Развеялся вновь сгустившийся было туман, оставив на сцене, слева и справа от Витольда ещё по паре человек. Я видел, как схватился за стол Серёга. И как его невеста перестала дышать.

— Здравствуй, Милушка, доченька! — звонкий женский голос снова заморозил всех. Вот в кого у Милы этот хрустальный колокольчик.

— Здравствуй, дочушка! Здравствуй, мама, — фигура Георгия Коровина склонила голову.

Рядом с Дагмарой, чуть позади, появился товарищ военврач. В его, брошенном на меня, взгляде сочетались восхищение с осуждением. Я переживал не меньше него. За всех.

— Привет, сын! — громко сказала фигура плотного светловолосого мужчины в костюме. И Лорд молча кивнул, сглотнув.

— Здравствуй, Сергуня! Какой ты большой стал. Как на папу похож, — невысокая, кругленькая, какая-то по-домашнему уютная женщина с огромного экрана смотрела на Серёгу с такой нежностью, что меня аж тряхнуло. И не одного меня.

— Совет да любовь вам, дети! — пары сошлись, встав шеренгой с Витольдом в середине. Поклонились. И рассыпались, став тремя большими чёрными птицами и парой волков. А у стадиона всё-таки поехала крыша.

В центре появилась трещина, увеличивавшаяся в размерах до тех пор, пока края секций не разошлись до самых трибун. Птицы и звери на сцене распахнули крылья и по всё расширявшейся спирали стали подниматься в ночное чёрное небо, увеличиваясь в размерах с каждым витком. К срезу сводов стадиона они были уже с грузовик размером.

Кромешную тьму ночного небосвода над Могилёвым, снизу подсвеченную золотом от украшенных улиц, пронзили яркие лучи, будто с восьми сторон света долетели огромные молнии. Они кружились, то вспыхивая, то пропадая. А потом загорелись нестерпимым белым светом, на фоне которого кружился хоровод Воронов и Волков. Раздался раскат грома, нежданный в конце декабря. Световое пятно с силуэтами схлопнулось и исчезло. Тишина обрушилась на уши так, будто нас всех резко переместили глубоко под воду.

И тут в самом центре, далеко, будто спускаясь откуда-то с Верхних Небес, появилась светящаяся сфера. Приближаясь к замершему городу, она становилась всё больше и больше. И почти над самым стадионом разлетелась с грохотом и огненными брызгами начавшегося фейерверка. По небу бежал пламенный Волк, над которым распростёрла крылья огненная Ворона. Фигуры сделали большой круг по часовой стрелке. И превратились в Лорда и Милу, стоявших плечо к плечу. Они подняли руки и помахали, казалось каждому из нас лично — будто глядя в самое сердце. И начали растворяться, становясь прозрачнее, под крики и не умолкавшие вой и гром оваций с земли.

А с неба пошёл крупными хлопьями настоящий рождественский снег.

Я начал дышать. Сколько времени я смотрел, замерев, на свето-звуковой шедевр — не помнил. Ну, то есть знал его продолжительность с точностью до секунды, но репетиции и модели — это одно, а вот увидеть сказку наяву — совсем другое. Колени дрожали даже сидя. Так подгадать со снегом — это настоящий подарок Богов. Значит, порадовали мы их.

И тут зазвучали струны гитары. Зрители, которых, казалось бы, сегодня уже ничем не могло получиться удивить, опускали глаза от неба, что начинали закрывать сходившиеся обратно крылья крыши. Восторг, чудо, сказка, увиденные только что, высушили слёзы почти у всех. А сцена открыла в середине что-то вроде люка, и из него поднялся подиум. На нём стоял один-единственный высокий стул. На котором сидел одинокий пожилой гитарист. И он играл свою песню про слёзы в небесах*.

— Этого не может быть! — раздался изумлённый голос Лося.

— Он же не выступает больше! — выдохнул вслед за ним высокий блондин с пышными усами. Они перед началом представления что-то долго и напряженно обсуждали со Второвым. И Батькой.

— Волков умеет уговаривать, — в голосе Михаила Ивановича звучали гордость и удовлетворение. Придумав эту сцену, мы радовались, как дети. А теперь, видя её вживую — тем более. И не только мы.

Стадион подпевал. Не знаю, сколько уж народу на самом деле знали слова этой отчаянно грустной песни, но звук был таким, будто одновременно пели все восемь тысяч. И снаружи им подпевал весь город.

* Eric Clapton — Tears in heaven: https://music.yandex.ru/album/2498025/track/70923

Глава 33

Свадьба. Уникальный проект

Песня, написанная в 1991 году, пронзительно-личная, от человека, пережившего страшное горе, звучала над стадионом как гимн жизни. Седой англичанин в больших очках смотрел со своей высокой табуретки на людей вокруг с мудрой, грустной, но удивительным образом одновременно и счастливой улыбкой. Слова о том, что нужно жить, несмотря ни на что, храня в сердце любовь и доброту, которым, вроде бы и нет больше места на этой земле, звучали торжественно и неоспоримо. А потом началось колдовство.

Уже ко второму куплету голос автора стал будто отдаляться. На передний план вышли хрустальный колокольчик Милы и баритон Серёги. Всего две строчки успели прозвучать над замеревшими толпами в их исполнении, при поддержке хора, про: «поможешь ли мне устоять, когда увидимся на Небесах?». Они пели, глядя в глаза друг другу, и, казалось бы, не видели и не слышали ничего вокруг. Но когда их счастливые лица осветили видеостену, а голоса полетели над городом, вздрогнули и прервались. Звуковых дел мастера не подвели — к этому моменту уже подключались другие вокалисты. Англичанка, лауреат всего, чего только возможно, многократно отмеченная в Книге рекордов Гиннесса, которая кроме великолепного голоса была памятна тем, что постоянно то худела, то полнела обратно, подхватила песню вслед за хрустальным колокольчиком. Её голос, набравший силу на словах «время может сбить с ног» заставил забегать по моей спине мурашки такого размера, что было страшно — не затоптали бы. Шерсть поднялась дыбом. Поднялся и я. И все вокруг. Слушать это волшебство сидя было возможно только двоим — самому автору, примостившемуся на табуреточке посреди стадиона, и бабе Даге.

Я всегда считал, что этой песне очень подходит женский вокал. Если не держать постоянно в голове жуткую историю малыша Конора, конечно. К англичанке присоединилась австралийка со своим узнаваемым надрывным сопрано. Тут тоже момент был спорный — многие знали её как исключительно попсовую певицу, призывающую то качаться на люстре, то к другим сомнительным дешёвым удовольствиям. Я же слышал её песни «Не плачь, снеговичок!(1)» и «Мужество перемен(2)». А теперь вот и «Слёзы в небесах». И это было невозможно ни представить, ни повторить.

Мне говорили, что две эти певицы плохо ладят. Что наверняка будет скандал и истерика. Что сажать их даже на один и тот же стадион — уже очень плохая идея. Я кивнул и велел делать, что сказано и как решено. И теперь, видя их обеих на кадрах с видеостены, одинаково плачущих, но поющих так прекрасно, так искренне, я похвалил себя за настойчивость. Певицы увидели друг друга на огромном экране. И вытянули вперёд ладони, сложив пальцы в «половину сердечка». Как операторы смогли свести картинку так, чтобы их руки соединились, образовав целую фигуру, над которой светилось улыбкой лицо гитариста — я не знаю. Но смогли.

— Охренеть! — прошептала Аня. Или Надя. Или обе.

Весь стадион орал и хлопал не переставая минут десять, не меньше. Казалось, конструкции, на которых были установлены наши столы, как и трибуны вокруг, вот-вот провалятся в ту самую шахту к преисподней, которую так долго пророчили всему миру американские журналюги. Но всё устояло.

— А теперь пару слов скажет друг женихов и невест, Дмитрий Волков! — тихим, чуть хрипловатым голосом произнес обнимавший гитару певец, едва стало чуть тише. Не знаю, кто давал синхронный перевод, но получилось очень похоже даже по интонации. Я поднялся, вскинул взвизгнувшую дочь на плечи и подал локоть Наде, за который она взялась, хотя, скорее, даже уцепилась. Семьи в сценарии тоже не было, но мне казалось, что так будет лучше. С другой стороны Надежду поддерживал Антошка, и было не понятно, кто за кого крепче держится. Мы вышли из-за стола и дошли до бегущей дорожки травелатора, доставившей нас на сцену. Стало тихо, как в музее.

— Дорогие друзья! Я поздравляю с этим чудесным и важным событием две новые молодые семьи, Ланевских и Головиных. Мне очень повезло — я могу считать себя их другом. Я горжусь этим. Спасибо, ребята! — я поднял правую ладонь. Тёма затряс над головой двумя руками, сцепленными в замок. А Серёга лихо свистнул в два пальца так, что Мила аж подскочила и весело рассмеялась. Они с Бадмой махали мне из-за столов с совершенно одинаково счастливыми лицами.

— Здесь собралось сегодня очень много людей, самых разных профессий, с разными историями, из разных стран. Но нас всех сегодня связывают эти радость и счастье, которые дарит нам сегодняшний праздник, — продолжал я. Слова подсказывал внутренний реалист, потому что сам я не справился бы. Выступление перед тысячами людей для гуманитария-интроверта — так себе испытание. Но я обещал.

— Молодые получат сегодня много поздравлений и подарков. А я хочу прямо сейчас сделать подарок зрителям. Не только тем, кто рядом, — я обвёл рукой трибуны, — а всем, кто смотрит церемонию.

За спиной снова вспыхнули строчки с названиями стран и флагами. Судя по лицам Второва и Ланевского — там было что-то, удивившее даже их. Я оборачиваться не стал.

— Я родился и вырос в большой стране, которой сейчас нет на карте. Не буду говорить, как так вышло. Скажу лишь то, что, как и любой, наверное, житель той страны, я всегда, с самого детства мечтал о мире во всём мире. Нас так учили, — в лицах сидевших передо мной гостей отражалась вся гамма эмоций, от непонимания до полного согласия.

— Для того, чтобы принять подарок, я приглашаю сюда представителя Далай-ламы, уважаемого геше Джампа Ринпоче! — из-за стола для ультра-премиум-капец-вип-гостей поднялся тот мужчина в халате, что вёл Бадму в самом начале, и направился к травелатору.

— Я также прошу подняться на эту сцену наших дорогих гостей из-за океана. Они многое сделали для продвижения тибетского буддизма в мире. Надеюсь, этот подарок будет приятен и им.

Бегущая лента подвезла учёного монаха к нам в тот самый момент, когда рядом с гитаристом, так и сидевшим на стуле, с искренним интересом глядя вокруг, снова открылся люк, и поднялась платформа. На ней стояли люди, которых подавляющее большинство из присутствующих видело только на экранах и страницах журналов.

Тот самый певец, что утром мило беседовал с Лордом в Корчме за завтраком. Статный седовласый актёр, старые фильмы с которым у нас крутят обычно к восьмому марта. Темноволосый актёр помоложе, но тоже с изрядной проседью в бороде, до сих пор уничтожающий в боевиках толпы негодяев любыми подручными способами, включая Форд Мустанг 429. Бывшая семейная пара из самых красивых людей Голливуда по версии, разумеется, того же самого Голливуда. Но они и вправду неплохо смотрелись вместе. Два режиссёра и продюсера с мировыми именами, оба тоже в возрасте.

Второва, если мне не врали глаза, аж распирало. Сидевшие вокруг него политики выглядели так, как если бы вдруг узнали, что президентом России и США с сегодняшнего дня становилась, скажем, Барбара Брыльска. Не знаю, почему и откуда родилось неожиданное сравнение — но выглядели они очень похоже.

— Для признания и подтверждения подлинности реликвии я прошу присоединиться к нам приора Ордена Сантьяго, аббата Хулио, и представителя русской православной церкви отца Лариона! — воззвал внутренний реалист. У него голос не дрогнул. Я бы так точно не смог. Надя висела на правой руке так, будто у неё одновременно отказали ноги и втрое усилилось земное притяжение. Анна Дмитриевна отбивала задумчивую дробь на моей и без того гудевшей голове — видимо, тоже волновалась.

Публика, устав, наверное, ахать, просто перестала издавать любые звуки. Гости за столами замерли, не отрываясь глядя на дорожку травелатора, что несла двух священнослужителей к третьему. И к элите мирового шоу-бизнеса. И к четырём оцепеневшим Волковым.

Священники подтвердили, что шкатулка содержала в себе прах и частицу принца Гаутамы. Предоставили официальные данные и результаты экспертных оценок. Про то, что шкатулка столько лет пролежала под землёй в ковчежце на берегу Волги, говорить не стали — видимо, к слову не пришлось.

Монах с поклоном принял драгоценный дар и поднял его над головой, поздравив всех буддистов мира с обретением священной реликвии, веками считавшейся утерянной безвозвратно. В глазах группы поддержки за его спиной застыли восторг и трепет. Они по очереди подходили и с поклоном касались шкатулки лбами. Даму пропустили первой. Я скосил глаза на табло за спиной. Судя по цифрам, Китай и Индия смотрели трансляцию полным составом, причём на нескольких устройствах одновременно.

— Дорогие гости! Спасибо каждому из вас! Мир во всём мире, может, пока и не настал, но добра стало чуть больше. Люди, для которых это важно, теперь смогут поклониться этой святыне. Она объедет весь мир. И добра в нём, я очень на это надеюсь, станет ещё больше, — сделал я шаг вперёд. Судя по ёрзанию и покачиванию над головой, Аня крутилась из стороны в сторону. Ей скучное торжество явно надоедало. Пора было переходить к танцам.

— Для того, чтобы жизнь становилась лучше, нужно не так много. Просто делать всё, что можешь, так хорошо, как только умеешь, и прямо сейчас. Вы видели историю Милы и Сергея. Она именно об этом. Вы вместе с нами подарили от всей души древнюю реликвию тем, кто верит в неё. Это тоже об этом же. Когда в мире много плохого, сложного и непонятного, нужно верить в себя. Это — самое главное. Кто ещё поможет? Кто поддержит? Наверное, вы — указал я ладонью на отца Лариона, и он торжественно качнул головой в высоком белом клобуке.

— Наверное, вы — вторая ладонь пошла в сторону стоявших рядом аббата и геше, и они одновременно согласно кивнули в ответ.

— Каждый из нас, — развел я руки, обводя ими всех и каждого на стадионе.

— И, наверное, я, — закончил, прижав правую ладонь к сердцу. А в левой появилась зажигалка. И щёлкнула крышкой. На весь стадион.

Звук повторился. Своей «Зиппо» щёлкнул аббат Хулио, глядя на меня с улыбкой. Полезли шарить по карманам режиссёры и артисты. Мы разошлись чуть от середины, чтобы не заслонять гитариста, который подхватил придуманное им же самим вступление, лучась широкой улыбкой абсолютно счастливого человека. С ним рядом стоял с точно таким же выражением на лице англичанин-певец. И они начали свою потрясающую песню «Наверное, я». Ту самую, что уже лет пятнадцать как играла у меня на звонке телефона(3).

Уставший выть, стадион хлопал в такт. На огромном экране появлялись лица восторженных людей, прикоснувшихся к истории. Принимавших в ней участие. И счастливых от того, что история получалась хорошая. Лёня и Володя с женами подпевали и улыбались. Канадский Майкл, сидевший между своей землячкой и англичанкой из Книги Гиннесса, что обнимали его за плечи, чуть раскачиваясь в такт, едва не плакал. С мудрой усмешкой в усах хлопал отец-основатель казачье-еврейских эстрадных романсов, сидевший рядом с певицей, с детства замечательно исполнявшей великолепные русские народные песни. Она, казалось, не до конца верила в происходящее. Я, признаться, тоже иногда сомневался, что не сплю.

Когда песня закончилась, овации гремели дольше. Под них мы раскланялись и уехали на бегущей ленте обратно к столам, вместе с виртуозом-гитаристом и его инструментом, и всей группой поддержки. Режиссёры по пути поздравляли меня с блестящим шоу и намекали, что были бы рады сотрудничеству. Я искренне благодарил. Скептик обещал подумать. Фаталист через губу бросил, что нам ваших «Звёздных войн» и даром не надо. Крепкие ребята проводили звёзд к их местам, хотя, они явно были бы не прочь посидеть за нашим столом, поближе к политическим и религиозным деятелям.

Упавший за стол Антон ухватился за бутылку с вином, проигнорировав и настороженный взгляд матери, и её пододвинутый бокал, набулькал себе и отхлебнул.

— Они меня по плечу похлопали! — выдохнул он в ответ на мой вопросительный взгляд.

— Кто? — зачем-то уточнил я.

— Священник, ну наш, тот, с глазами разведчика, который по телеку выступает. И Стинг! И эти, разведённые, Бренджолина которые!

— Ну и чего? Ты переживаешь, что Лукас и Клэптон не похлопали, или что? Так один сидел далеко, а у второго зрение ни к чёрту, — не понял я.

— Я был уверен, что они ненастоящие! Тут же всё — голограмма! — взвился он.

— Неа, — покачал головой я, потянувшись за рюмкой. Антон с Ваней прилетели только сегодня, поэтому в Корчме с нами не завтракали. — Тут всё по-взрослому, по-настоящему.

— Даже если кто-то помер — выйдет и исполнит номер! — подтвердил в стихах подошедший Тёма, — ты дальше смотри — вообще обалдеешь!

По трибунам пошёл шепоток: на стене появился анонс конкурса. В социальных сетях обещали подарить диск с первой копией шоу, с разделом «не вошедшее» и автографами Ланевских тому, кто угадает следующего выступающего. Предложения сыпались — одно круче другого. Мне запомнились почему-то Сергей Лазарев, Тиль Линдеманн и Иосиф Кобзон. «А что, шикарное было бы трио!» — съязвил внутренний скептик.

Верхний свет стал плавно угасать, будто на стадион медленно наползала тьма. Народ притих, уставившись на сцену, которая вдруг сыграла в трансформера: поднялась вертикально и на обратной стороне оказалась мрачноватая декорация, вполне в духе ожидаемой «тяжелой» группы. Ну, мной и Головиным ожидаемой. Остальные смотрели на фирменную надпись со стрелами на буквах «М» и «А», отказываясь верить глазам. Снизу, между тем, поднималась платформа со всем оборудованием: барабанной установкой, стойками с микрофонами и прочей «два — кто — новый». Все четверо музыкантов тоже были на местах. По центру стоял давешний коллекционер, с гитарой на ремне.

— Совет да лью́бов, Ланевски и Голови́ни! — прокричал он. Слово «совет» так, чтобы не звучало как «советский» я его говорить научил, а потом меня кто-то отвлёк, вроде бы.

И зазвучала та самая композиция, которую единственную я умел играть в режиме соло-гитары. И то только первые тридцать секунд.

Стадион не выл — он ревел! Не знаю, что уж там накрутили звуковые специалисты, но мне показалось, что они минимум четырежды добавляли громкости музыкантам, чтобы пробиться сквозь зрительский шумный восторг. На кадрах с улиц народ орал, тыча пальцами в картинку со сцены. Самая известная баллада о любви в жанре «трэш-метал» звучала над городом. И над страной. И над миром. И на самом деле, остальное уже не имело никакого значения (4).

За три песни, прозвучавшие со сцены в исполнении легенд и монстров, охрипли, кажется, все, кому было от тридцати пяти до пятидесяти. Хотя, и люди постарше тоже неожиданно ярко реагировали на американский коллектив. Усатый блондин за соседним столиком подпевал композиции «Найти и уничтожить» (5) с таким чувством, будто обратно на работу возвращаться уже не планировал. Только что жестами в сторону зарубежных партнёров не дублировал текст.

Последней в списке согласованных с группой композиций была «По ком звонит колокол»(6). И уже на вступлении началась чертовщина.

«Задвоилась» басовая партия. Роберт с удивлением смотрел на свою гитару, которая, будто бы, продолжала играть даже тогда, когда он отвёл от неё обе руки. За спинами музыкантов снова блеснула вспышка, ослепив всех в зале, неотрывно следивших за сценой. Когда к зрителям вернулось зрение, стала прерываться и оборвалась партия ударных. Потому что Ларс замер, глядя на фигуру перед ним, проявлявшуюся из тумана. Джеймс и Кирк обернулись — и тоже остановились. Высокий патлатый парень, проявившийся из мглы между ними, некоторое время продолжал играть, а потом тоже прекратил.

— Ну чего вы замерли, парни! Совсем старые стали, забыли ноты? — со смехом спросил он.

Длинные волосы. Растянутая майка со странного вида принтом. Узкие кожаные штаны. Дурацкие редкие усики над верхней губой. Это был Клифф Бёртон, первый басист группы. Виртуоз и талантище. Единственный среди них, у кого было классическое музыкальное образование. Которому было двадцать четыре года, когда автобус, ехавший из Стокгольма в Копенгаген в европейском турне группы упал набок и раздавил его, выпавшего из окна. Насмерть.

— А-а-а, чёрт с вами, тормоза́, я сам сыграю. Ох, как я скучал по всему этому! — и четырёхструнная гитара взвыла снова.

Роберт подошёл на негнущихся ногах, рухнул на колени и замер, глядя за пальцами Клиффа, кажется, повторяя его движения. Его собственная гитара лежала там, где он её бросил.

Ларс сжимал в кулаках палочки. По щекам его текли слёзы. Джеймс и Кирк стояли не шевелясь, и, кажется, тоже плакали. Их на большом экране не показывали, а видно мне отсюда не было. Парень доиграл соло — и замер. Зато заорали и загремели зрители.

— Как же это здорово — быть живым! Да здравствует жизнь! Да хранит вас всех Бог! — он распахнул руки, будто хотел обнять весь стадион. Крики публики вышли на новый уровень децибел.

— Рад был повидаться, парни! Не спешите ко мне — тут у вас столько всего интересного! Счастливо!

Хлопо́к, вспышка, луч света вверх — и грохот, будто стадион вот-вот развалится, не выдержав всё-таки этих издевательств. Но испуганные крики сменились удивлёнными — здоровенная дыра в крыше, сквозь которую звезда Клиффа Бёртона улетела в чёрное ночное небо, моргнула и исчезла, оставив за собой идеально ровную конструкцию, как и до этого. Да, Второвские три-четыре-дэ-звери стоили каждого потраченного рубля. Такого я и в кино не видал.

Когда крики стихли, раздался голос вокалиста:

— Это было сильно. Это было тяжело, больно, но, чёрт возьми, очень сильно и очень классно. Спасибо, Дима! — последние два слова он произнёс на русском, очень чисто. В репетиторы податься, разве?

Жара продолжалась. Пели наши и ихние. Пели сольно, хором, дуэтами и квартетами. Под канадца, певшего Синатру, специалисты по коллективным галлюцинациям, ну, то есть голограммам, конечно, запустили снег. Снежинки устраивали над головами зрителей такие танцы, что все, даже в вип-ложах, тут же стали снимать их на телефоны. А потом долго требовали повторить «на бис», но Павлик не соглашался ни в какую. У него и так там что-то едва не сгорело от напряжения — каждый объект требовал сколько-то энергии и вычислительных мощностей, а снежинок было ну очень много.

Под песню «Байконур-66» на видеостене крутили кадры из старых советских киножурналов и панорам, те самые, где по цвету кадров и позитивно-добро-уверенному голосу диктора понятно, что всё уже хорошо, а будет ещё лучше. Задача «насытить старшее поколение светлой ностальгией» была выполнена блестяще.

Лорд втихаря под столом показал мне планшет, где ему пришло четыре предложения о покупке франшизы подобного медиапроекта. Корейцы, американцы, британцы и, почему-то, голландцы рвали подмётки на ходу, не дожидаясь финальных результатов. Мы по просмотрам уже побили кучу поп-звёзд и вплотную приблизились к показателям детских песенок — тех самых, которые неосмотрительные взрослые ставят детям на планшетах на повтор и забывают. А это, как сказал Серёга и подтвердил Павлик, было неописуемым и небывалым достижением. Я ответил, что если он не перестанет на собственной свадьбе работать — лично сломаю ему планшет и пальцы.

После «Байконура-66» был блок советской песни, трогательно-наивной, но доброй и хорошей. Без них, без этих песен, знакомых практически каждому, наша свадьба точно обойтись не смогла бы. Завершала хроно-тематический творческий отрезок песня «Алеся» (7), в исполнении Песняров. Настоящих. С молодыми Мулявиным и Борткевичем. Восторженные трибуны пели стоя. Музыканты современного состава группы, вышедшие на сцену первыми, плакали в три ручья, когда и эти две звёзды улетели назад на небеса, «пробив» уже привычно купол. Смахивал слезу Батька. Кивнула мне задумчивая баба Дага, невесть как почуяв мой взгляд.

Дальше шёл молодёжный блок, на котором мы планировали под шумок покинуть концерт. Тем более методика была уже опробована. Едва только началось выступление кого-то новомодного, как мы с молодыми мужьями и жёнами подошли по просьбе Второва к их столу. Политики и служители вер тепло и по-доброму попрощались, наговорив кучу приятностей и надавав самых лучших пожеланий. Потом вокруг закружился туман, а прямо в шаге рядом открылась незаметная ранее панель в полу. Оттуда поднялся военный с ещё одним грифоном на груди и пригласил проследовать за ним. Когда серо-белые волны и хлопья развеялись — на площадке остались только мы. Ультра-супер-пупер-капец-вип-гости исчезли.

Из современных я знал, пожалуй, только очень условно молодого Сергея Михалка, который с группой Brutto исполнил песню «Воины света»(8). И Машу Гусарову — она пела про «Сокровище»(9), и глаза начинающих жён снова полыхнули искренней любовью, будто согрев и обняв и без того тёплых и затисканных Тёму и Серёгу.

И вот только мы начали собираться возле той тайной эвакуационной панели у соседнего стола, как меня что-то будто за рукав дёрнуло. На сцене топтался очередной гундосый чтец вслух слаборифмованных стихов под ритмичный «тыц-тыц-тыц», покрытый наколками так, как ни один самый наглухо маргинальный сиделец себе не позволил бы. Я попробовал понять, что же меня тревожит больше — его чёрно-красно-синие руки, шея и лицо? То, что двигался и говорил он явно не в такт своей, с большой натяжкой назовём это музыкой? Или яркая банка какого-то молодёжного энергопойла в руке? Решил, что всё вместе.

— Павлик, почему его не слышно? — спросил я себе в нагрудный карман, уже будто бы привыкнув к тому, что глава группы анализа сидит там чёртиком и очень быстро помогает выправлять редкие косяки.

— Не надо его слышать тут никому, Дим, — впервые за вечер супермозг из кармана ответил с заметной паузой.

— Всё так плохо? — я удивился и подобрался одновременно.

— Он под какой-то злой химией, судя по всему, и ругается… некрасиво, — деликатный Павлик даже эпитет подобрал не сразу.

Подростково-протестная звезда тем временем начала шарить свободной рукой по ремню и поясу богато украшенных рваниной штанов.

— Дай ему звук. Если сможешь — включи фильтр на матюки, — мой голос отпугнул жену и детей, зато подтянул Тёму, у которого ласка и любовь в глазах прятались, поспешно уступая место чёрной злобе. С моей багровой яростью, что начинала пережимать горло, они бы точно спелись. Нашёлся враг, что собирался испортить нам наш праздник? Сам виноват!

— … да класть я хотел на все ваши свадьбы, ваши деньги и ваших суперзвёзд! Я сам — суперстар! Я в Азии тур сделал! Это не то, что ваша Белораша, — бубнил татуированный лидер общественного мнения. Я на всякий случай пожалел обоих — и мнение, и его. Вдруг больше шанса не выдастся?

Головин уже ставил ногу на соседний стул. Ему до травелатора — один большой прыжок. Этот долетит, я его знаю. И расписного чёрта придётся хоронить в спичечном коробке.

— Товарищи офицеры! — мой голос накрыл площадку так, что замерли все: и топавшие с недовольным гулом и свистом трибуны, и ругавшиеся на нескольких языках гости в секторах партера.

— Дайте знать, кто смотрит на этого клоуна прямо сейчас! — попросил я.

На груди и лице того мгновенно появились красные точки лазерных целеуказателей. С десяток. Со всех сторон. В лёгком тумане и свете рампы казалось, будто его уже начало разрывать изнутри, пронзая алыми лучами, уходившими во все стороны. Красиво. Рядом оскалился Артём, готовясь дать команду. Я поёжился — только этого не хватало. Хорошо, что вожди уже уехали.

— Много чести и свинца для такого молодца, — улыбнулся я под нарастающий смех зрителей. В пафосном дурачке на сцене адреналин явно начал усиленно выжигать то, чем он там закинулся, поэтому апломба почти не осталось. А вот на тревожные точечки на груди и руках он смотрел уже с ужасом.

— Кто-то один, — в течение пары секунд на цветастом осталась единственная точка, напротив сердца, остальные погасли. — Надо объяснить мальчику, что ему здесь не рады. Он ошибся праздником, двором, городом и страной. Но не калечить! — вовремя напомнил я, когда отметка целеуказателя хищно поползла в направлении паха. И, кажется, разочарованно вздохнула, услышав последние слова и замерев над полурасстёгнутым ремнём.

Красный огонёк танцевал по замершей столбом восходившей до сих пор «звезде эстрады и поп-культуры». Будто размышляя, как бы и приказ не нарушить, и пошалить получше. Под хохот зала по очереди подсветил оба уха, сделав того похожим на бедолагу-Кевина из фильма «Один дома», над которым всегда издевался старший брат. Пробежался по пальцам левой руки, которую опомнившийся «звездун», взвизгнув, спрятал за спину. Он бы, наверное, давно убежал уже, но платформа, что поднимала на сцену артистов, стояла на месте. А спрыгивать вниз было тоже страшно — высота второго этажа, как-никак.

Издевательская точка то спускалась на ступни, заставляя его прыгать, как в вестернах, то поднималась к голове — и он пытался смахнуть её с носа, будто муху, визжа и вертясь. Наконец, замер, оглядывая себя с подозрением, следя за точкой, успокоившейся, вроде бы, на полу между ботинок.

Выстрела не слышал никто — случайных вооружённых людей на объекте не было, Головин не тот человек. В заметно дрогнувшей банке, что чуть на отлёте держал в правой руке клоун (а теперь восемь тысяч присутствующих и миллиарды зрителей в этом не сомневались) появились две аккуратных дырочки, из которых на сцену полилась какая-то сине-зелёная жижа. «Омывайка? Или тормозуха?» — заинтересованно спросил внутренний фаталист. А на модных штанах разукрашенного начало расплываться пятно. Он понял, видимо, остатками мозгов, что с бегавшим огонёчком играл, как котёнок, совершенно зря. Смерть смотрела на него с другой стороны. Миллионами заряженных стволов. И откуда прилетит следующая пуля — он не знал.

— Ты уйдёшь отсюда сам, своими ногами. И забудешь обратную дорогу. Тебя никто здесь трогать не будет, а вот на улице — берегись, — я говорил спокойно, но что-то в моём голосе было от реалиста. С ним совсем не хотелось спорить.

На огромной видеостене показали толпу, что бесновалась, по-другому не сказать, возле закрытого периметра стадиона. Умей он читать по губам — узнал бы о себе много нового. Хотя, вряд ли…

— Откройте мальчику люк и проводите в безопасное место. Дальше пусть выбирается сам. Иди с миром, болезный. Уходи, и не возвращайся. Здесь тебе не рады, но трогать не станут. Противно. И вообще — мы мирные люди!

И тут над полем пролетели звуки двенадцатиструнной гитары, что в пять аккордов закончила пришедшую мне на ум строчку старой песни про Каховку. Это явно наш «звуковик» сориентировался, вряд ли швед бы так быстро сообразил.

— Благодарю Вас, Александр Яковлевич, именно так! — с улыбкой поклонился я мэтру. Он в ответ поднял сжатый кулак в почти забытом жесте «No pasaran!».

На трибунах и в партере, под свист и хохот, люди постарше объясняли молодым и интуристам, при чём тут бронепоезд, что это такое, где и зачем он стои́т.

Тут поднялась обратно платформа, на которой уехал вниз отчаянно красный «звёздный юноша», прикрывая обеими руками срам, и на ней оказалась бабулька-техничка в синем халате, косынке и галошах, со шваброй и ведром. Её появления в разгар свадьбы на сцене вряд ли кто-то ожидал. На оцинкованном ведре было написано красной масляной краской «хлор.». В ушах торчали наушники.

— Ишь как напугали мальчоночку-то, бяжал — аж только брызги лятели, — бубнила она себе под нос, вряд ли замечая, что её голос подхватили и усилили специально обученные приборы. Гости стали покатываться со смеху. Для иностранцев над видео с уборщицей на стене побежали субтитры — они тоже присоединились к хохочущим.

— Звязда-звязда, тьфу, пропасть! Навыделывался, называется. Одни следочки мокрые за поворот уходящие остались, звязда нашлась… — не унималась бабка, хотя трибуны и так уже стонали.

— А уж ругался-то, паскудник, хуже сапожника! Пасть бы яму́ намыть с хлоркой-то, да этой же тряпкой, падле этакой… А концерт-то, концерт каков, а? Бернес, Утёсов, Мулявин были! Кой дурень только додумался после них эту дрянь на сцену позвать⁈ — шаркая шваброй, пыхтела она. Лорд и Тёма завывали, повиснув у меня на плечах.

— Понаедут, мать-то их, синемордые, Аватары хреновы, а ты мой за ними потом, — друг на друга с хохотом повалились оба режиссёра. Вот оно, народное признание успеха коллеги, прямо у них и всего мира на глазах!

— Мать, спасибо тебе за чистоту! Зови там следующих, кто ещё не разбежался во все стороны, — не выдержал Головин, из последних сил сдерживая смех.

— А⁈ Хто тут⁈ — подскочила бабка, выставив передо собой швабру и подозрительно оглядываясь по сторонам. Видимо, огни рампы слепили, и ей не было видно ничего и никого за ними.

Трибуны выли и стонали от хохота. Вот под этот шумок мы и пропали, окутавшись туманом.

1. Sia — Snowman: https://music.yandex.ru/album/5976509/track/37817910

2. Sia — Courage to Change: https://music.yandex.ru/album/13868821/track/71654965

3. Sting, Eric Clapton — It’s probably me: https://music.yandex.ru/album/87823/track/788181

4. Metallica — Nothing Else Matters: https://music.yandex.ru/album/17355465/track/88866985

5. Metallica — Seek and Destroy: https://music.yandex.ru/album/3935388/track/32307604

6. Metallica — For whom the bell tolls: https://music.yandex.ru/album/3935393/track/32307659

7. Песняры — Алеся: https://music.yandex.ru/album/5169169/track/39920149

8. Brutto — Воины Света: https://music.yandex.ru/album/2957707/track/25141945

9. Mary Gu — Сокровище: https://music.yandex.ru/album/33510327/track/131685716

Эпилог

Мы лежали на песке.

Белоснежная лента пляжа тянулась в обе стороны от нас метров на триста и уходила назад, за заросли пальм, мангров и чёрт его знает каких ещё фикусов, ботаника — тоже не мой конёк. Особенно в части эндемиков островов Индийского океана. Головин приучил валяться прямо на песке, игнорируя шезлонги и пледы. «На тряпках или, упаси Бог, железе с пластиком, я потом как-нибудь полежу, а пока есть горячий песочек — между ним и мной преград не будет!». Мы согласились, проверив опытным путём — так и вправду было приятнее.

Перед нами тянулась водная гладь, уходя к горизонту. Лазурная возле самого берега, она на расстоянии становилась темнее, будто бы гуще. Иногда ветерок гонял белые барашки, но далеко от берега. Над водой кружили белые птицы вроде чаек, но молчаливые, деликатные, никак не похожие на Мурманских или Приморских бакланов, которые чуть что — блажили так, что могли накликать не только грозу, но и мигрень. Здесь иногда вечерами шумели какие-то мелкие обезьянки в зарослях, но тоже редко. Очень комфортный в части звукоизоляции достался островок.

Его, к слову, молодым на свадьбу подарил Второв. Вполне в его масштабе подарок. Мог бы, наверное, и Сахалин подарить, но там в январе не та погода.

— Мы с друзьями и коллегами из клуба подумали, сбросились (так и сказал) — в общем, держите, — и выдал Тёме и Серёге папки. В них были бумаги на русском, французском и английском, подтверждавшие права семей Ланевских и Головиных на крошечный такой, в масштабах планеты, архипелажек на Сейшелах. Стояла личная подпись тамошнего островного президента, печать на плетёном шнурочке, был изображён герб с рыбами, птицей, пальмой и черепахой, и странный флаг, похожий, будто кто-то крест-накрест положил венгерский на румынский. И девиз: «Конец — делу венец». Прочитав его, внутренний скептик подозрительно спросил голосом котёнка с улицы Лизюкова: «А откуда это у вас в Африке воронежские названия?».

На самом большом острове было с десяток бунгало, два бара, фельдшерский пункт, танцпол, кинотеатр и пристань. И всё. Где-то на холме, говорят, торчала ещё какая-то метеостанция, но до неё пока не добрались. Мы вообще в основном лежали. Ваня и Антошка улетели в заснеженную Москву, решать какие-то вопросы с подготовкой к поступлению. Не знаю, как сын Второва, а мой твёрдо решил поступать самостоятельно. Я пообещал, что помогу обязательно, но он ответил: «Когда будет проблема, которую я не смогу решить — дам знать. Отдыхайте, вы реально заслужили. Надо же было такое провернуть!».

Провернули — это мягко сказано. Две недели новости всего мира начинались с кадров «адовой, мать её, свадебки». Я сам не видел — Ланевский рассказывал. И то, наверняка, очень выборочно. Мы с Тёмой сразу предупредили: кто в отпуске нам покажет хоть краешком то «знаковое мероприятие, не имевшее аналогов в истории по единогласному мнению всех мировых экспертов» — тот нам враг на всю жизнь.

Поэтому — шелест волн, покачивание пальм, рассветы и закаты, за каждый из которых можно было бы душу продать. И покой. Наконец-то. И любимые жёны рядом. Я-то, признаться, хотел съехать с приглашения провести медовый месяц всем вместе, но наткнулся на взгляд Нади, как пузом на отвёртку, и понял — не надо отказываться. И не стал. И мы второй месяц валялись на песке, гуляли, загорали, купались и ныряли. Ну и вообще, отдыхали на всю. Очень повезло, что в жившей на острове семье были дети — Аня основную массу времени проводила с ними. Подружились они, наплевав на языковой барьер, очень быстро. Правда, в первый день она всё пыталась, послюнявив палец, оттереть с Жана и Регины, новых друзей, шоколад, в котором они, по её мнению, извозились с ног до головы. Она, разумеется, знала, что бывают люди с таким цветом кожи, и даже видела их, но так близко — впервые. Антуан, отец ребятишек и кто-то вроде губернатора или мажордома этого острова, и его жена Анетта, уверили, что присмотрят за «звонкой белокрылой чайкой», как они деликатно-романтично называли нашу дочь.

— Дим, магнитики и стикерпаки с Лидией Ивановной разлетаются такими тиражами, что и представить себе невозможно! — поднял голову от планшета Ланевский, почесав голень левой ноги большим пальцем правой.

Лидия Ивановна, нечаянная звезда свадьбы, уборщица в синем халате, во мгновение ока стала популярнее американского президента. Серёга перед вылетом попросил у неё разрешения на использование картинок и образов с её силуэтом. Для тех самых магнитиков и прочего мерча. Она долго ругалась, будучи уверенной, что он её глупо разыгрывает — кому нужна картинка бабки с ведром? Но нудный Валя, наконец-то нашедший одежду по размеру, уборщицу «дожал», нужные подписи получил и авторские права оформил. А сам остался в Могилёве. За это, как и за то, что на его внешний вид теперь можно было смотреть без неловкости, тоски и сочувствия, надо было благодарить Лизу, племянницу Василя, официантку из Корчмы.

— Отправил ей отчисления с авторских. Купила внучке квартиру в Минске, — продолжил Лорд.

— Здо́рово. Рада? — спросил я. И вправду, повезло.

— Неа, плакала даже. Я, говорит, и представить не могла себе, что в мире столько кретинов. Чтоб на всякую ненужную хреноту деньги тратить, — вздохнул он. И я. И Головин. Но тот тут же приподнялся на локте и прищурился под пальмы. Судя по запаху, который с берега к воде нёс тёплый ветер, к нам шли наши женщины. И что-то в этом запахе заставило меня открыть глаза и обернуться. Где-то я такой уже чуял…

Они шли, как три богини: Надя, Мила и Бадма. Такие разные, но такие любимые. И от этого красивые, счастливые и весёлые.

— Я этот взгляд знаю, — в голосе Головина сквозило напряжение, — сейчас опять чем-нибудь удивлять будут. Я больше не полечу ни на Мадагаскар, ни в Найроби, так и знайте! Ваша очередь!

Лорд с тревогой переводил взгляд с него на меня — у бывшего банкира пока не было навыка «читать» свою женщину по еле уловимым нюансам мимики, жестов или походки. А я ещё пару раз втянул воздух, обгонявший наших красавиц. И вгляделся в лицо Нади. Такое я у неё тоже уже видел. Однажды.

— Не. Может. Быть! — раздельно, но хором произнесли реалист, скептик, фаталист и я. — Полетишь, Тём. Теперь мы все куда угодно и полетим, и побежим, и поедем…

Они встали перед нами, как Ангелы Чарли или ещё какой-нибудь сказочный патруль. Бадма в белом купальнике, ослепительно смотревшемся на её смуглой коже. Мила в сапфирово-синем, под цвет глаз. Она тоже здорово загорела за этот отдых. Надежда в ярко-красном. К её серо-зелёным глазам, где было больше зелёного, цвет шёл великолепно. Все три — в воздушных парео в тон купальникам. И у каждой — рука за спиной.

— Три-четыре! — скомандовала Надя, и их руки вылетели вперёд. В кулачках были зажаты белые пластиковые прямоугольники со скруглёнными краями, размером с половину пачки сигарет. Там, наверху, были окошечки. В каждом из которых были полоски. Красные. Две.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Записки нечаянного богача – 3

Content

Записки нечаянного богача — 3

Глава 1 В гостях у кардинала. Снова здоро́во

Глава 2 Игра вдолгую, по-кардинальски. Очередной сон нечаянного богача

Глава 3 Не влезай — убьет. Тайны океана

Глава 4 Семейные узы. Слово нужно держать

Глава 5 Полеты наяву. Старые сказки оживают

Глава 6 Родный край. Волки и Вороны

Глава 7 Старая-старая сказка. В жизни все страшнее

Глава 8 Чудо. Сюрприз. Загадка старухи

Глава 9 Сын за отцом. Новый поворот

Глава 10 Трудный разговор. Нежданное соглашение

Глава 11 Выход на сделку с упырем

Глава 12 Кому там веры нет? Три смерти

Глава 13 Благоприятный сценарий

Глава 14 Уход от раздачи слонов не удался

Глава 15 Новые планы. Волчьи сказки. Изящная рокировка

Глава 16 Ручей у холма. Наших прибыло

Глава 17 Вечная память. Старик еще мощнее

Глава 18 Вспомнить все. Ловушка. Я не мог по-другому

Глава 19 И при луне мне нет покоя. Летят перелетные птицы

Глава 20 Радости встреч. Музыкальная пауза

Глава 21 История с географией и экономикой по-кардинальски

Глава 22 Глубина веков. Был ли Альфонсо мудрым?

Глава 23 Тайна кардинала

Глава 24 Рассказ аббата и кардинала. Слоны атакуют

Глава 25 Пути к прошлому с разных сторон земного шара

Глава 26 Сцена у дуба

Глава 27 Встреча времен

Глава 28 Возвращение к родным чужим берегам

Глава 29 Встреча, рассказы и обещания

Глава 30 Новые планы и перспективы нечаянного богача

Глава 31 Пела и плясала. Но не сразу

Глава 32 Свадьба. Начало

Глава 33 Свадьба. Уникальный проект

Эпилог

Nota bene