Не померкнет никогда…

ОТ АВТОРА

Чем больше времени отделяет нас от памятных событий грозного 1941 года, тем сложнее о них писать. Все меньше остается в живых непосредственных участников первых боев минувшей войны, все труднее восстанавливать по скупым фактам сохранившихся документов подвиги мужественных защитников Родины.

Автор считает своим долгом от всей души поблагодарить Михаила Семеновича Корпяка, Василия Васильевича Добронравова, Захария Демидовича Подорванова, Александра Ивановича Плохова, Дмитрия Филипповича Анищенкова, Александра Васильевича Семенушкина, Степаниду Адольфовну Барбашову, Дмитрия Николаевича Тяпина, Тихона Стефановича Соколова и других товарищей, которые своими воспоминаниями и личными документами помогли рассказать о замечательных делах разведчиков мотострелковой Самаро-Ульяновской, Бердичевской, Железной трижды. Краснознаменной, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого дивизии, о спасении ее Знамени, о боевом пути Железной, о тех, кто в мирные дни своим самоотверженным трудом продолжает множить легендарную славу этого старейшего соединения Советской Армии.

ТРЕВОГА

Субботний вечер 21 июня в маленьком белорусском городке Лебедеве выдался теплый. Солнце уже село. Но нагретые за день земля, крыши домов, замощенные булыжником улицы еще источали тепло. Командир расположенного в городке отдельного разведывательного батальона майор Иосиф Трофимович Щука посмотрел на часы. Было около десяти. Майор снял трубку, позвонил в батальон. Ответил дежурный.

— Как у вас? — спросил Щука.

— Готовимся к отбою, — доложил дежурный.

— Все тихо?

— Все.

— Где генерал?

— Недавно был в штабе. Могу уточнить…

— Специально звонить не стоит, — рассудил Щука. — Как следует проверьте караул.

Щука положил трубку, подошел к окну. Откуда-то издалека доносился монотонный звук работающего движка. Нудно звенели комары. Над городком плыла тишина. Самая короткая в году ночь надвигалась ленивым покоем. Но в душе у майора не было и намека на этот покой. Душу томило еще не ясное и в то же время тревожное предчувствие каких-то событий. И неспроста. Начиная почти с самого Нового года обстановка на границе с каждым днем становилась все напряженней. Фашистская Германия интенсивно наращивала силы в приграничных районах оккупированной ею Польши: строила новые и расширяла уже имеющиеся аэродромы, прокладывала шоссейные и даже железнодорожные пути. В январе вдоль советской границы совершили поездку крупные немецкие военачальники. Среди них называли генерал-фельдмаршалов Браухича, Листа, Рейхенау. Участились попытки перехода нашей границы немецкими диверсионными группами, облета советских приграничных районов военными самолетами с подвешенными бомбами. Обо всем этом командиров частей Железной систематически информировал командир дивизии генерал-майор Кузьма Никитович Галицкий.

А в середине весны агенты врага предприняли ряд актов, касавшихся уже непосредственно самой Железной дивизии. Связисты дивизии регулярно начали ловить передачи неизвестной радиостанции, работавшей на польском и белорусском языках и наводнявшей эфир потоками гнусных антисоветских измышлений. В мае в Воложине, где размещался 168-й стрелковый полк, была распространена листовка, в которой приводились слова Гитлера: «Нам нужно захватить Россию». Вскоре в том же полку исчезли трое бойцов. Спустя некоторое время одного из них нашли с пробитой головой.

В ответ на все эти действия врага в феврале в войсках Западного особого округа была введена повышенная боевая готовность. В войска начали усиленно поступать танки и самолеты, минометы и противотанковые орудия.

В апреле Железная дивизия, как и многие другие соединения округа, была переведена на штаты военного времени и хорошо укомплектована. Ее личный состав был доведен до 12 тысяч человек. Она имела 78 полевых, 50 противотанковых (45-миллиметровых), 12 зенитных орудий, 66 минометов калибра 82—120 миллиметров, стрелковое оружие. Теперь ее полевую артиллерию составляли два полка: пушечный, вооруженный 76-миллиметровыми пушками образца 1939 года, и гаубичный, укомплектованный 122-миллиметровыми гаубицами образца 1938 года и 152-миллиметровыми гаубицами-пушками образца 1937 года.

В середине июня разведывательный батальон дивизии получил десять танков Т-26, вооруженных 45-миллиметровыми пушками и двумя пулеметами, и десять бронеавтомобилей, вооруженных пулеметами. Танки были легкими, с 10—15-миллиметровой броневой защитой, но быстроходные и маневренные, что для разведки имело немалое значение.

20 июня командир 168-го стрелкового полка подполковник Портнов обнаружил в почтовом ящике у своей квартиры записку с предупреждением: «Пан полковник! Увезите семью в Россию. Скоро здесь будет война». Портнов связался по телефону с генералом Галицким и попросил его приехать в полк. Генерал Галицкий немедленно выехал в Воложин ознакомиться с содержанием записки, а оттуда в штаб командующего армией в Гродно. В Молодечно он вернулся уже поздно вечером. И весь следующий день 21 июня вместе с батальонным комиссаром Михаилом Семеновичем Корпяком и начальником артиллерии дивизии полковником Василием Васильевичем Добронравовым проверял боевую готовность частей Железной. Побывал в Красном в расположении 274-го стрелкового полка, провел на полигоне контрольные стрельбы артиллеристов 160-го пушечного и 246-го гаубичного полков. Потом о чем-то долго совещался у себя в кабинете с батальонным комиссаром Корпяком. А когда ушел и Корпяк, Галицкий еще оставался в кабинете…

Майора Щуку многое настораживало, волновало, заставляло вновь и вновь проверять свою готовность, готовность вверенного ему разведбата. И в то же время жизнь мирная, обычная, со всеми ее заботами и радостями шла своим чередом. Завтра 22 июня, воскресенье. И можно, еще раз проверив порядок в подразделениях, использовать час-другой и в личных целях. Об этих свободных от службы коротких часах Иосифа Трофимовича, очевидно, думала сейчас и его жена Татьяна. Она неожиданно подошла к нему и вполголоса напомнила:

— А ведь завтра вроде выходной…

— Вроде… — с трудом отрываясь от своих мыслей, согласился Щука.

— Может, за грибами с утра сходим? — предложила Татьяна.

— И я! — запросилась дочка Томилла.

— На часок можно, — согласился Щука, вспомнив о молодой березовой роще, полукругом охватывавшей старую вырубку. В ней в четверг он проводил занятия с бронеротой старшего лейтенанта Леонова и видел под деревьями столько грибов, что, казалось, им нету счета.

— Спешить, я думаю, не будем. Подождем, пока обсохнет роса, — продолжал он и, снова позвонив дежурному по батальону, попросил:

— Разбудите меня завтра в шесть.

Ночь прошла спокойно. Но раздавшийся на рассвете телефонный звонок показался майору чересчур резким и даже требовательным. Он взял трубку и по шуму в ней понял, что ему звонят не из батальона, а откуда-то издалека, может быть, даже из штаба дивизии, из Молодечно. Так оно и оказалось. На проводе был оперативный дежурный. Он назвал Щуку по его позывному — «Сорок пятый» — и передал приказ комдива прибыть в шесть часов в штаб дивизии.

Щука повесил трубку. Быстро оделся. Сон как рукой сняло. Сознание работало необычайно четко. «Надо ждать тревоги», — решил майор и снова вызвал по телефону дежурного по батальону:

— Поднимите посыльных. Оповестите весь командный состав, чтобы никто никуда без моего разрешения не отлучался. Увольнения в город отменяются. Ко мне немедленно вышлите мотоцикл. Я убываю в Молодечно. За меня остается капитан Гагарин. До особых распоряжений действуйте по распорядку.

Жена с беспокойством спросила:

— Что случилось?

— Пока не знаю, — ответил Щука и, подумав, добавил: — Грибы, во всяком случае, отменяются. Меня вызывают в штаб. Собери-ка быстро чаю…

Майор побарабанил пальцами по столу, закурил. В голове сама собой четко выстраивалась мысль: «Ну что ж, разведбат готов к выполнению любого задания. Бойцы и командиры со своими задачами справляются хорошо. Техника в порядке. Личный состав обучен и натренирован».

Пока допивал чай, под окном послышался рокот мотоцикла. Выехали около пяти. На шоссе оказалось необычно людно. В направлении Молодечно одна за другой двигались машины.

Водитель мотоцикла отлично знал маршрут, и скоро из-за деревьев показались знакомые дома пригорода Молодечно — Геленова, где размещались штаб дивизии, стрелковый и гаубичный полки, батальон связи и зенитный дивизион. Вот и штаб. Одновременно с майором сюда прибыло еще несколько командиров. Оправляя на ходу гимнастерки и портупеи, коротко здороваясь друг с другом, они мигом взбегали по ступенькам на крыльцо.

— В зал! В зал! — повторял всем одну и ту же фразу дежурный.

Все, в том числе и майор Щука, направились в зал. В коридоре Щуку нагнал инструктор отдела политической пропаганды старший политрук Александр Васильевич Барбашов. Они крепко пожали друг другу руки.

— Зачем вызвали? — вполголоса спросил Щука.

— Сейчас станет ясно, — уклончиво ответил Барбашов, подтолкнув майора вперед. Они вошли в небольшую комнату с крашеным полом и расставленными в ряды стульями. Здесь уже собралось несколько человек. В первом ряду перед самой сценой Щука заметил начальника тыла дивизии интенданта 1 ранга Плохова, командира пушечного артиллерийского полка майора Бородина и комиссара Квочкина, командира 274-го стрелкового полка подполковника Украинского и батальонного комиссара Горелова. Лица у них были сосредоточенны. Все о чем-то переговаривались вполголоса. Через несколько минут в зал заглянул начальник штаба дивизии майор Захарий Демидович Подорванов. Окинув собравшихся привычным взглядом, он коротко спросил:

— Все собрались?

И снова удалился.

К. Н. Галицкий.

Прибыло еще несколько человек, в том числе командир 246-го гаубичного артиллерийского полка подполковник Галкин и его комиссар политрук Смородинов. Щука и Барбашов присели на свободные места возле окна. В зал вошли генерал Галицкий, батальонный комиссар Корпяк, полковник Добронравов, начальник отдела политической пропаганды полковой комиссар Заславский, заместитель командира дивизии по строевой части полковник Бисяргин.

Присутствующие встали. Всегда строгое лицо генерала Галицкого сейчас показалось майору Щуке особенно суровым.

— Здравствуйте, товарищи! — не громким, но твердым голосом поздоровался генерал и быстро поднялся на сцену.

— Два часа тому назад, — начал комдив, — фашистская авиация бомбила Лиду и аэродромы 11-й авиационной дивизии. Среди личного состава гарнизона и среди мирных жителей имеются убитые и раненые. Связь со штабом армии и округа оборвалась вчера вечером. Думаю, что это война…

Присутствовавшие слушали командира с суровым спокойствием. Выражение лиц у всех было сосредоточенным, но без тени подавленности или тем более страха.

— Немедленно привести вверенные вам части в полную боевую готовность, — продолжал генерал. — Подготовиться к выступлению в район Гродно походным порядком на случай, если не прибудут автомобильные части округа. Взять под охрану обком, райкомы партии, почтово-телеграфные конторы, электростанции, водопровод. Организовать усиленное патрулирование на улицах…

Вопросов никто не задавал. Получив разрешение, собравшиеся один за другим отправлялись выполнять приказания. В дверях Щука и Барбашов снова обменялись несколькими словами.

— Раз они захотели войны — они ее получат, — сказал Щука и так стукнул кулаком по косяку, что со стены посыпалась белая пыль штукатурки.

— И, надо думать, по самому полному счету! — согласился Барбашов.

— Где теперь встретимся? На каком рубеже? — чуть заметно улыбнулся Щука и протянул старшему политруку обе руки. — Не забывай батальон, у нас любят твои беседы.

— Загляну при первой же возможности, — пообещал Барбашов и направился в политотдел.

Щука поспешил в разведотделение штаба. Начальник разведки дивизии капитан Казакевич ознакомил его с полученными за ночь разведдонесениями. Щука читал документы, делал на карте пометки, записывал указания:

«Вести непрерывную разведку в полосе выдвижения дивизии… Заранее предупредить о встрече с передовыми отрядами противника… Выявлять воздушные десанты врага. Определять их численность… Держать под особым наблюдением открытый правый фланг дивизии.

…Сосед справа не определен… Ближайшими пунктами, через которые пройдет штаб дивизии, будут Воложин, Вишнево и далее — в направлении на Ивье».

Когда с указаниями было покончено, Щука, попрощавшись с товарищами, вышел из штаба дивизии. Но едва ступил на крыльцо, его догнал посыльный дежурного и сообщил, что вызывает полковой комиссар Заславский. Щука немедленно вернулся в штаб. В отделе политической пропаганды он увидел старшего политрука Барбашова и начальника отдела ремонта и снабжения боевых и транспортных машин капитана Дмитрия Филипповича Анищенкова. Щука доложил о прибытии.

— Одну минуточку, товарищ майор, — жестом пригласил его сесть полковой комиссар Заславский. И продолжал, обращаясь к Барбашову: — Приказом командира дивизии место пребывания Боевого Знамени Железной определено в седьмом стрелковом полку. На вас возлагается ответственнейшая задача — доставить Знамя в полк. Выезжайте, как только для вас подготовят машину и людей. Советую уточнить в оперативном отделении маршрут полка.

Щука невольно бросил взгляд в окно. Городок трудно было узнать: он весь пришел в движение, точно потревоженный муравейник. По асфальтовым дорожкам твердой поступью проходили подразделения, с шумом проносились машины, с гулом выползали из парка тракторы. На плацу что-то жгли. В клубе заколачивали окна. Щука смотрел на все это и думал, что точно так же, получив приказ, снимутся со своего места и его разведчики. Но он знал, что если полки Железной двинутся по своим маршрутам ночью, то тылам дивизии придется задержаться здесь еще примерно на сутки. Им еще предстоит сформировать несколько подразделений, передать, кому положено, имущество и склады дивизии и, наконец, эвакуировать семьи командного состава. Только после этого тылы смогут двигаться вслед за частями, уходящими навстречу врагу.

— А вы, товарищ капитан, — обернулся Заславский к Анищенкову, — подготовьте для старшего политрука лучшую машину и взвод бойцов. Проинструктируйте людей. Они должны отчетливо представлять особую ответственность за возложенную на них задачу. Поторопитесь, пожалуйста.

Отпустив Барбашова и Анищенкова, Заславский повернулся к майору:

— Захватите с собой листовки. Их только что отпечатали в нашей типографии. Раздайте бойцам и командирам, пусть прочтут.

Он дал майору увесистую пачку листовок. Щука поблагодарил полкового комиссара и решительно направился к выходу. Возле крыльца он сел в мотоцикл и громко сказал водителю:

— Гони домой! Теперь на счету каждая минута!

НАВСТРЕЧУ ВРАГУ

Когда Щука прибыл в батальон, разведчики уже заканчивали свертывание. Была выведена из парка техника, запряжены кони. Находившиеся на складе боеприпасы раздали по подразделениям.

В двенадцать часов слушали по радио обращение Советского правительства к народу в связи с вероломным нападением фашистской Германии на нашу страну. В пятнадцать часов, как стало известно Щуке, штаб дивизии получил наконец возможность связаться со штабом округа. Связь заработала, И сразу же поступило приказание:

«24-й стрелковой дивизии немедленно выступать в район Лида в распоряжение командира 21-го стрелкового корпуса по маршруту Молодечно, Вишнево, Ивье, Лида».

Только к вечеру Щука добрался до дома. До этого он несколько раз разговаривал с Татьяной по телефону. Как и другие жены командиров, она восприняла весть о войне и немедленной эвакуации без паники. Быстро с помощью красноармейцев упаковала самые необходимые вещи и погрузила их на машину.

— Ну, вот и расстаемся, — сказал он, присев на подоконник. — Быстро, однако, все получилось.

И тут всегда спокойная и уравновешенная Татьяна не выдержала и всплакнула.

Щука не утешал жену. Понимал ее состояние. Да и некогда было утешать. В квартиру забежал красноармеец и доложил:

— Все готово, товарищ майор.

Иосиф Трофимович обнял жену, поцеловал.

— Береги ребят. Береги себя. А обо мне не беспокойся. Я стреляный!

И расстались. В двадцать один час батальон покинул Лебедево.

Дивизия двигалась двумя маршрутами. Правым — 7-й стрелковый и 160-й пушечный артиллерийский полки на Вишнево, Юратишки, Лиду. Левым — 274-й стрелковый полк с артдивизионом 246-го гаубичного на Красное, Воложин, Ивье, Лиду. И правой и левой колонне предстояло пройти не менее 160 километров. Их прикрывал 168-й стрелковый полк с двумя дивизионами гаубичного артиллерийского полка.

Разведбатальон шел впереди главных сил по обоим маршрутам. Разведчики вели непрерывное наблюдение за местностью. По последним данным штаба корпуса, противник продолжал активные наступательные действия на гродненском и варенском направлениях. Об этом же сообщало и радио. На своих маршрутах дивизия пока еще не встречала врага. Но, чувствуя, что встреча с немцами вот-вот должна произойти, Щука держал своих бойцов начеку. Это предчувствие встречи было у майора настолько велико, что он, боясь пропустить противника, сам несколько раз выдвигался вперед с дозорами.

На рассвете 24 июня, когда дивизия сосредоточивалась в лесах района Юратишки, над опустевшей дорогой появился двухфюзеляжный немецкий самолет. Бойцы еще не видели таких машин в небе и тем не менее сразу поняли, что это разведчик. Командиры не раз показывали им во время занятий его изображение на плакатах. Самолет кружил над перекрестками дорог, лесными чащами. Бойцы внимательно и, как показалось Щуке, с любопытством следили за ним.

— А что, если его приземлить? — проговорил худощавый кареглазый красноармеец и снял с плеча ручной пулемет.

— А если не получится? — вовремя остановил его майор.

— Собью! Честное слово, собью! — азартно твердил боец. — Он летит низко.

— И все-таки стрелять не стоит. Пусть будет даже один шанс из ста, что ты его упустишь, но и этого вполне достаточно, чтобы выдать наше месторасположение, — объяснил Щука и строго предупредил всех: — Огонь открывать только в случае непосредственной встречи с противником. Помните: наша главная задача — смотреть и слушать.

В дубовой роще разведчиков догнала колонна: пять газиков и три бензовоза, смонтированных на ЗИСах. Они привезли из Молодечно в батальон продовольствие и горючее. С этой же колонной прибыла и почта. Бойцы быстро разобрали газеты и с жадностью накинулись на письма. Красноармейцам писали матери, отцы, невесты, жены. В письмах были последние сообщения о мирной, спокойной жизни.

Немного позднее Щуку вызвал командир дивизии. Железная расположилась лагерем с соблюдением всех мер противовоздушной маскировки. На северную и западную опушки леса было выдвинуто боевое охранение и зенитчики. На танкоопасных направлениях установлены противотанковые орудия.

Генерал выслушал доклад майора о положении дел в батальоне и сразу перешел к постановке боевой задачи:

— Выдвигайтесь на северо-запад. Нам надо точно знать обстановку в районе Ошмян. Есть ли там противник? Есть ли там наши войска?

Щука вернулся в батальон. Спустя полчаса разведбат скрытными лесными дорогами двинулся на выполнение боевого задания.

В полдень разведчики Железной неожиданно наткнулись на разведдозор 50-й стрелковой дивизии. Все обошлось благополучно. Хотя поначалу едва не приняли друг друга за переодетых врагов.

Получив от разведдозора необходимые данные, Щука двинулся дальше вместе с разведчиками на броневике и остановился на опушке молодого березового леса. Впереди простиралось поле, а за ним снова был лес, который тянулся на запад почти до самой границы. Кругом было тихо, только изредка набегавший ветерок теребил верхушки деревьев, и тогда листва начинала пошумливать. Пахло травой, горьковатым настоем ольхи и сладким ароматом березы. Трещали кузнечики, сзади, из рощи, доносился приглушенный стук дятла. Все эти запахи и звуки были настолько знакомыми и мирными, что майору казалось: пройдет еще немного времени, и непременно поступит команда «Отбой»; разведчики свернут боевые порядки, построятся в колонну и двинутся в свои казармы.

Но время шло, а команды не поступало. Вместо нее слабый ветер донес отдаленный глухой шум откуда-то с севера. Майор прислушался. Шум то затихал и пропадал, словно его и не было, то нарастал и слышался все более отчетливо.

Майор оглянулся. Рядом с ним, прижавшись к березе, стоял такой же широкоплечий, как и сам он, разведчик Крутко. Тот почувствовал на себе взгляд командира и повернул голову.

— Слышишь? — шепотом спросил Щука.

— Похоже, техника… Наверно, наши подтягиваются?

Щука задумался: «Какие наши? Железная осталась южнее. Разве какая-нибудь часть тридцать седьмой дивизии?»

За лесом по-прежнему что-то гудело и фыркало. Но шум этот не нарастал и не утихал. И вообще, как казалось отсюда, с опушки, не перемещался.

— Не разберешь, — прервал мысли командира Крутко.

Щука вернулся в бронемашину, развернул карту, нашел точку своего месторасположения: лес за полем тянулся на запад и север на многие километры, но в том месте, откуда доносился шум, вправо и влево от дороги, связывавшей Лиду с Воложином, простиралась полоса старой вырубки. Здесь вполне могла разместиться боевая техника противника. Майор собрал разведчиков.

— Вот здесь, товарищи, стоим мы, — ткнул он травинкой в зеленый завиток на карте. — А из этого квадрата доносится шум. Наша задача следующая. Если это наши — узнать, кто они, и установить с ними связь. Если противник — как можно быстрее получить самые точные данные о его составе и замыслах. На задание пойдут пять человек. Старший — сержант Линьков.

— Есть, товарищ майор! — отозвался коренастый круглолицый разведчик.

— Выступайте немедленно. Поле за лесом переползете, а в молодняке держитесь ближе к опушке, — продолжал Щука. — Ни в коем случае сами в бой не ввязывайтесь. Наверно, все же на вырубке — свои. А если это враг — действуйте смелее, берите «языка» и сюда. Мы вас прикроем.

Получив задание, Линьков быстро отобрал самых проворных бойцов, проверил их вооружение и, не теряя ни минуты, повел за собой. Люди шагнули в чащу и пропали, словно растворились в ней.

Щука еще некоторое время прислушивался, затем приказал:

— Подготовиться к обороне.

В ход пошли лопаты. Вскоре опушка превратилась в позицию, подступы к которой можно было надежно прикрыть автоматным и пулеметным огнем.

ШУМ НА ВЫРУБКЕ

Сержант Линьков быстро продвигался вперед. Прошли с километр, приблизились к полю. Линьков разбил людей на пары и, указав каждой направление, пополз в густую рожь.

Он полз по полю долго. Шум нарастал с каждой сотней метров. И вдруг впереди послышалась громкая немецкая речь.

Если бы сержант наткнулся на какой-нибудь валун или поблизости от него разорвался снаряд, он не оторопел бы так, как сейчас.

«Так вот чья техника гудит впереди!» — молнией пронеслось в голове Линькова. Он был опытный разведчик, воевал с белофиннами, не раз ходил к ним в тыл. Доставал «языков». Сутками просиживал, зарывшись в снег возле дорог. Ему приходилось бывать во всяких переплетах. Он привык ко всяким неожиданностям, и эта захватила его врасплох лишь на миг. Он мгновенно приготовился к прыжку, к схватке, к тому, что если вдруг придется сцепиться, то он, Линьков, дешево свою жизнь не отдаст.

Но немцы ничем больше себя не проявили, и сержант понял, что это патруль охраняет технику.

Прошло еще немного времени, и немецкая речь послышалась уже в стороне. Линьков позволил немцам отойти еще подальше и подал условный сигнал. Ответ последовал немедленно. Теперь сержант действовал уже совершенно уверенно. Как мышь проскочил он через полоску ржи и углубился в кустарник. Прополз еще метров двести и увидел серые коробки вражеских танков. Между ними то и дело сновали люди. Линьков отползал вправо, влево и везде — танки, танки, танки…

«Сколько же их тут? Если они все ударят по дивизии с тыла…» — с тревогой думал сержант.

Приказ комбата Линьков почти выполнил. Он имел уже определенное представление о численности врага и о его технике. А надо бы еще узнать, почему немцы стоят? Почему не продвигаются? Чего они ждут? И тут сержант вспомнил о тех патрульных, голоса которых услышал на опушке вырубки. «Уж они-то наверняка что-нибудь знают», — подумал сержант и, не теряя времени, повернул обратно к полю. Теперь нужно было как можно скорее собрать всю группу.

В поле у разведчиков были одни сигналы, в лесу — другие. На опушке Линьков сложил ладони рупором и глухо простонал, как стонут витютни. Это был сигнал сбора. Но ответ сержант получил не сразу. Ему пришлось повторить сигнал трижды, прежде чем послышался отклик. Разведчики рассредоточились на вырубке, и собрать их было не так-то просто.

Наконец все они, тяжело дыша, полукругом легли перед сержантом.

— Где патруль? — полушепотом спросил Линьков.

Разведчик Семин, приползший последним, молча указал рукой в сторону:

— Туда надо идти.

— Нет! Будем ждать здесь, — уверенно сказал Линьков и быстро поставил задачу каждому из пятерых.

Расчет сержанта оказался правильным. Прошло минут десять, и на опушке послышались шаги патрульных. Немцы изредка о чем-то вполголоса переговаривались. Они, очевидно, чувствовали себя в полной безопасности. Линьков наблюдал сквозь орешник. Он подпустил их шагов на десять и тихо свистнул. И в тот же момент из-за куста выскочил проворный, как кошка, Семин и что было сил ударил валежиной одного из гитлеровцев по голове. Валежина хрустнула, гитлеровец как мешок повалился на траву. Его напарник на мгновение опешил, но и этого было достаточно, чтоб на него с двух сторон навалились наши бойцы. Фашиста свалили на землю, вырвали у него из рук автомат, всунули в рот чехол от лопатки и, не теряя ни секунды, потащили в рожь.

— И этого тоже берите! — приказал Линьков и, подобрав немецкий автомат, поспешил за своими товарищами.

Остановку сделали посреди поля. Сержант внимательно осмотрел фашиста, которого ударил Семин, перевел взгляд на разведчика и укоризненно покачал головой.

— Разве так надо? Надо бы легонько. А ты!..

Разведчик виновато улыбнулся.

— Не рассчитал малость. Да он очухается. Валежина-то трухлявая была…

— Ладно, там разберемся, тащите обоих, — приказал Линьков и двинулся дальше. Но не успел он сделать и десятка шагов, как за спиной у него послышался гул и лязг. Сомнений не было: немцы, сделав на вырубке остановку, снова двинулись вперед по дороге, ведущей в Ошмяны.

Линьков и его группа прибавили шагу, почти побежали. К своим они добрались тогда, когда левее их, на дороге, загремели выстрелы. Разведбат встретил противника ружейным и пулеметным огнем.

Пленных доставили к комбату. Майор Щука посмотрел на них пристально и, указав на того, который так еще и не пришел в сознание, сказал Линькову:

— Плесните на него водой.

Линьков снял с пояса фляжку и облил гитлеровцу лицо. Тот застонал, открыл глаза и уставился на майора.

— Дай ему отхлебнуть глоток, — посоветовал Щука и развернул солдатские книжки пленных. Потом присел на корточки и, вырвав из своей полевой книжки лист, написал донесение:

«Веду бой с передовыми танковыми частями противника западнее Ошмяны. Захвачены пленные… В районе Ошмяны находится разведка 50-й стрелковой дивизии. Части этой дивизии после ночного марша сегодня утром сосредоточились в лесу в районе Куренец (10 км севернее Вилейки)».

Потом передал исписанный лист Линькову и приказал:

— Бери мотоцикл и лети в штаб дивизии. Вручи начальнику штаба. Скажи, пленных пришлю чуть позднее, как только подойдут основные силы батальона. А сейчас и сопроводить-то их некому.

СЛЕДОМ ЗА ПЕРВЫМ ЭШЕЛОНОМ

В назначенное время Барбашов появился в комендатуре. На пороге он столкнулся с Анищенковым.

— Машина и люди готовы? — с ходу перешел к делу Барбашов.

— Готово все, — ответил капитан и пропустил старшего политрука вперед.

Они пошли по узкому коридору.

— Как думаешь догонять полк? — спросил Анищенков.

— Поеду на Воложин. Кого-нибудь встречу. Должна же хоть какая-нибудь служба на маршрутах быть.

— Вряд ли. Неясно всё, — озабоченно сказал Анищенков. — Что дальше будет?

— Известно что. Подтянем войска из внутренних округов, соберемся с силами, и от Гитлера только пыль полетит! — ответил Барбашов.

— Не очень что-то на это похоже, — вздохнул Анищенков. — Сводку слышал?

— Слышал. Ну и что?

— А то… В начале сообщения говорится о боях на гродненском и каунасском направлениях, а в конце уже говорят, что за Каунас и Гродно идут бои. Вот оно что…

— Ничего. День-два — и все войдет в норму. Финская тоже не ахти как началась, — уверенно проговорил Барбашов. — Пойдем. Давай людей. Давай Знамя. У меня тоже времени в обрез.

Анищенков молча распахнул обитую дерматином дверь и жестом пригласил Барбашова зайти в комнату. Знамя дивизии находилось здесь. Возле него с автоматом в руках стоял рослый красноармеец. Здесь же в полном снаряжении, с оружием сидели бойцы. Увидев командиров, встали.

— Теперь вами будет командовать старший политрук, — сказал Анищенков. — Чтобы порядочек был! Сухой паек цел?

Барбашов внимательно разглядывал своих новых подчиненных. Большинство из них были ему знакомы: не раз приходилось проводить с ними политинформации. Ближе всех стоял долговязый, веснушчатый боец Ханыга. Его Барбашов знал давно, еще с финской. Их вместе награждали. Барбашова — орденом Красного Знамени, а Степана Ханыгу — медалью «За отвагу». Награду Ханыга получил за то, что вынес с поля боя раненого товарища.

Рядом с Ханыгой стоял красноармеец в очках. Михаил Чиночкин. До армии он преподавал математику, мечтал о научной работе. Весной его призвали на переподготовку. Как Чиночкин попал в знаменное отделение, Барбашов не знал.

Тут же в строю — Кунанбаев, юркий, сметливый красноармеец. Одно время он даже был связным у Барбашова и не раз прибегал к нему на квартиру.

Вошел командир отделения знаменщиков сержант-сверхсрочник Клочков. Невысокий, плотный, всегда молчаливый, Клочков был несговорчив и упрям. Барбашов откровенно недолюбливал Клочкова. И сейчас искренне пожалел о том, что именно он станет его первым помощником. Но в одном он мог быть совершенно спокоен: порядок в отряде будет образцовый. Сержант понимал службу.

Остальных красноармейцев Барбашов знал только в лицо.

— Ну что, готовы? — спросил он, обращаясь к сержанту.

— Давно готовы, товарищ старший политрук.

Барбашов расчехлил Знамя и отцепил его от древка. Алое полотнище легло на стол. С девятнадцатого года ходили под ним полки Железной дивизии. Почти четверть века было оно их совестью и честью.

Барбашов снял гимнастерку и обернул полотнище вокруг себя. Анищенков старательно разгладил на нем все складки. Клочков накрепко сшил концы Знамени суровой ниткой. Поверх Знамени Барбашов надел гимнастерку и затянулся ремнем.

— Ну, ты теперь дорого стоишь! — похлопал по спине старшего политрука Анищенков.

За окном гулко ухнуло. Пол дрогнул, зазвенели стекла. Все бросились к двери. На пороге столкнулись с шофером полуторки Волощенко.

— Вокзал бомбят! — запыхавшись, сообщил он.

Ухнуло второй раз, третий… Загудели паровозы. Откуда-то россыпью ударил пулемет. Красноармейцы плотнее окружили Барбашова.

— Ну вот и отправили семьи на восток, — ни к кому не обращаясь, проговорил Анищенков.

— Чего же зенитчики смотрят? Их там целый дивизион был! — вспомнил Барбашов.

— Уезжай-ка ты отсюда побыстрее. А то не выберешься…

Красноармейцы быстро попрыгали в кузов. Анищенков крепко пожал Барбашову руку.

— Добейся там, пусть укажут мне маршрут…

— Двигай следом за мной на Воложин, — ответил Барбашов. Прежде чем захлопнуть дверцу, окинул взглядом городок. Чем-то несказанно родным повеяло на него в этот момент с опустевшего плаца, от молчаливых, так неожиданно осиротевших казарм. «Вернемся ли?» — сама собой родилась в голове у него мысль и трепетной тревогой легла на сердце. Барбашов насупил брови и захлопнул дверцу.

— Трогай! — коротко приказал он.

ЗАСАДА

За городом остановились. Газик уткнулся носом в густой орешник и замер. Барбашов вылез из кабины. Глядя на него, и остальные спрыгнули на землю. Взрывы бомб, уханье зенитных орудий и пулеметная трескотня отсюда слышались не так отчетливо. Зато яснее стали видны пожары и густое облако черного дыма, поднимавшееся над городом в стороне железнодорожной станции. Время от времени из общего грохота вырывались взрывы особой силы, и тогда на несколько секунд дым озарялся кроваво-красными всплесками, которые, крутясь, словно смерчи, поднимались над землей и гасли уже в вышине. Это рвались на путях цистерны с горючим. Зарево пожара было страшно. Красноармейцы молча смотрели в сторону станции.

Вдруг Кунанбаев взмахнул рукой и громко крикнул:

— Смотрите, самолет! Фашистский самолет!

Все немедленно повернулись туда, куда показывал Кунанбаев. Над городом действительно кружил самолет. Отсюда, с дороги, он казался чуть больше обыкновенной галки. Но это была не птица, а враг, которого впервые увидели над своей землей красноармейцы.

Пожар и взрывы на какой-то момент забылись. Все внимание людей сосредоточилось на этом самолете. И хотя на нем не было видно ни крестов, ни цифр, все знали, что они там есть, и изо всех сил тянули шеи, вставали на цыпочки и напрягали зрение, стараясь рассмотреть их.

Время от времени то спереди, то сзади самолета появлялись белые облачка разрывов. Это начали пристрелку наши зенитные батареи. Но немца это не смущало.

Барбашов тоже некоторое время следил за ним. Затем перевел взгляд на бойцов. За исключением Клочкова, Ханыги и Чиночкина, все это был молодой, не нюхавший пороху народ, лет по девятнадцати от роду. Никто из них еще и года не прослужил в армии, не износил и первой пары полученных у старшины сапог.

«Вояки вы мои желторотые, — невольно подумал Барбашов. — Вам бы еще расти да крепнуть. А тут вон какая каша заваривается. Ну что ж, посмотрим, кто из вас на что окажется способным…»

Красноармейцы по-прежнему, не отрываясь, глядели на самолет. Глаза у них все так же были широко раскрыты, но страху в них не было. Это обрадовало Барбашова. Он еще раз кинул короткий взгляд на вражеский самолет и очень спокойно проговорил:

— Вот что вам надо знать, товарищи…

Красноармейцы, как по команде, повернулись к нему.

— Дивизия ушла на Лиду для того, чтобы оттуда нанести удар по врагу. Дальнейший ее маршрут мне неизвестен. Но мы должны передать ей Знамя. Вы знаете, оно у меня под гимнастеркой. Так вот, если со мной что случится, ваша задача нести это Знамя вперед. Помните, что говорил капитан Анищенков? Не на ученье едем, на войну.

— А чего может случиться? — удивился Волощенко. — До Воложина доедем, а там и штаб, наверно…

— Помолчал бы ты! — оборвал его Клочков.

— Я не говорю, что обязательно должно случиться, — спокойно продолжал Барбашов. — Но если вдруг… Понятно?

— Конечно! — за всех ответил Ханыга. — Теперь только того жди…

— По местам! — приказал Барбашов.

Красноармейцы быстро залезли в кузов. Волощенко завел мотор, и полуторка покатилась дальше.

Ехали лесом. Местами, на вырубках и в мелколесье, через просветы деревьев на горизонте снова был виден город, черный дым и языки пламени. Красноармейцы поднимались на скамейки и, держась друг за друга, старались разглядеть, что стало с Молодечно. Но из-за густой пыли ничего определенного разобрать было нельзя. А скоро, едва машина скрылась в низине, город совсем пропал из виду. И только большое темное, расплывшееся по небу пятно копоти говорило о том, что Молодечно горит.

Поначалу Барбашов следил за тем пятном вместе со всеми. Потом поудобнее откинулся на спинку сиденья и вытянул ноги, насколько позволяла кабина. Ему хотелось спать. Сказывались бессонные ночи. Перед глазами поплыли виденные за эти сумасшедшие дни картины. Откуда-то из розовой тьмы на него нескончаемым потоком двигались люди, повозки, машины, мягко стукались буферами вагоны и проплывали мимо. А на их место опять наплывали люди, повозки, фуры с сеном, ревущая скотина, пыль, пыль, пыль… Барбашов попытался стряхнуть с себя дремоту, мотнул головой. Но поток не пропал, а лишь забурлил сильнее. Лица людей стали злее. Повозки и машины помчались быстрее. Неожиданно из общей толпы, плывущей перед ним, как туман, вырвалась лошадь и с диким ржанием понеслась прямо на него. Барбашов попытался отскочить в сторону, но не смог — ноги словно приросли к земле. Тогда он выхватил из кобуры пистолет и, не целясь, выстрелил в лошадиную морду. Лошадь упала. Барбашов проснулся. Сердце учащенно билось, на лбу выступил пот. «Фу, черт, нервы шалят», — подумал он и, открыв окно кабины, высунулся наружу. Встречный ветер приятно ударил в лицо. Барбашов с наслаждением потянулся и огляделся по сторонам.

Проехали уже больше половины пути, а дорога по-прежнему оставалась пустой. Ни указателей, ни регулировщиков. Даже мост через Березину оказался без охраны. Барбашов достал карту. «Учились, учились маршам, а до дела дошло… Ну кто знает, по какому маршруту тылам двигаться?»

Его волнение заметил Волощенко.

— Да вы не смотрите на карту, я тут каждый поворот знаю. Сейчас лес кончится — полем поедем. А там еще малость попылим, и город покажется.

Барбашов ничего не ответил, огляделся по сторонам. Округа дышала покоем и миром, как неделю, как месяц, как год назад. По небу медленно плыли облака. Разморенные жаром кусты лениво покачивались в такт слабым порывам ветра. В голубой выси, недвижимо распластав крылья, широкими кругами парил коршун. И все-таки чудилось что-то тревожное в спокойной тишине этого знойного полдня. Кругом ни души, только этот коршун…

Неизвестность всегда тяготит.

Лес скоро расступился, и машина вынырнула на обширный, километра в полтора, покос, в дальнем конце которого зеленой стеной поднималась рожь. Волощенко сбавил скорость и круто вывернул баранку в объезд большой, выбитой колесами ямы.

Перед полем кусты и деревья снова вплотную подступили к дороге. Ветки с шумом забарабанили по крыше кабины, и солдаты в кузове дружно пригнули головы.

Машину качнуло на очередном ухабе и тут же бросило в сторону. В лицо Барбашову брызнули осколки разбитого стекла. Он инстинктивно закрыл ладонями глаза, хотел прижаться к двери, но кубарем вылетел из кабины. Что произошло в следующий момент, он не видел. А когда пришел в себя, то почувствовал, что его куда-то волокут. Открыл глаза и попытался высвободиться. Но его цепко держали за портупею и ноги и тащили все дальше в лес. Тогда он приподнял голову. Спереди его поддерживали Ханыга и Клочков. Оба бледные, мокрые от пота, они то и дело оглядывались назад, откуда беспрестанно доносился неприятный глухой шум. Барбашов рванул ворот гимнастерки и сунул руку за пазуху. Ладонь скользнула по гладкому шелку полотнища. «Цело!» — обрадовался Барбашов и застонал:

— Стойте, братцы! Я сам пойду.

— Скорее, скорее! — услышал он в ответ хриплый голос Клочкова.

Но Барбашов заупрямился и встал на ноги. На минуту бегущие остановились. Барбашов огляделся по сторонам. Рядом с ним стояли Клочков, Ханыга и еще один боец из его группы. В стороне, схватившись за живот, корчился Кунанбаев. Возле него, стараясь ему помочь, суетился Чиночкин. Справа стояли еще двое красноармейцев. Лица у обоих были полны тревоги.

— Что случилось? — ничего не понимая, спросил Барбашов.

— Засада там, — бросил в ответ Клочков и потянул Барбашова за собой.

— Какая засада? — не понял Барбашов. — Ведь впереди свои, дивизия там…

— Немцы впереди!

— Где люди? — упрямо продолжал Барбашов.

— Отстреливаются! — крикнул Клочков и еще решительнее потянул его в сторону.

Барбашов оглянулся назад и только теперь понял, что шум тот — не что иное, как перестрелка на опушке леса. Но выстрелов он не слыхал и сейчас. В голове у него все гудело от удара, и даже голос. Клочкова доходил до него удивительно медленно и глухо.

— Отходить надо, товарищ старший политрук! Знамя у нас! — снова потянул его за руку Клочков.

— Куда?

— В лес, там разберемся! — ответил Клочков.

Отряд скрылся в чаще.

Барбашов больше не сопротивлялся. Командовать он тоже не пытался, так как чувствовал, что сил у него едва хватает на то, чтобы двигаться вместе со всеми.

В КОЛЬЦЕ

Барбашов бежал, почти ничего не видя перед собой. Его мутило. Перед глазами плыли оранжевые и розовые круги. Голову ломило так, что казалось, она вот-вот расколется на части. В довершение всего из носа у него хлынула кровь, и он снова чуть не лишился чувств. Клочков и Ханыга не отставали от него ни на шаг. То один, то другой подхватывали его под руки и временами, когда политруку было особенно плохо, несли на себе.

Скоро лес начал редеть. Отряд вынужден был жаться вправо и двигаться до тех пор, пока не уткнулся в речушку. Люди бросились к воде. Силы были у всех на исходе, и свежая, холодная вода стала для них настоящим спасением.

Барбашов тоже шагнул в искрящуюся рябью воду и, широко расставив ноги, так, чтобы легче было дотянуться до нее ртом, пил и пил.

Потом, не поднимая головы, он оплескал шею, взъерошил волосы и всласть откашлялся. Ему сразу стало легче. Даже мучительная ломота в висках прошла.

Он вышел из воды и оглядел свой отряд. Люди еще плескались в речушке. Никто из них не снимал сапог, не расстегивал гимнастерок, ни на минуту не выпускал из рук оружия. Барбашов молча пересчитал согнутые спины. Их было семь. «Где же еще двое?» — невольно подумал он. Теперь, когда к нему вернулась способность мыслить, он первым делом попытался разобраться в обстановке и подозвал Клочкова.

— Что случилось? Какие немцы? Ты видел их? — засыпал он вопросами сержанта.

— Видел, товарищ старший политрук, — спокойно ответил Клочков. — С опушки садили по нас из двух пулеметов. Волощенко убили наповал. Не знаю уж, как он и машину в лес завернул… Мы сразу к вам бросились, — спасать.

— Но откуда тут взялись немцы? Ведь впереди свои. Там дивизия наша.

— Стало быть, нет ее, — рассудил Клочков.

— А куда же она делась?

Клочков недоуменно пожал плечами и как-то неожиданно весь ссутулился, съежился. От этого большой зеленый вещмешок, висевший у него за спиной, стал казаться еще больше. «Небось с добром своим не расстался. А о дивизии где уж вспоминать», — сердито подумал Барбашов и заговорил снова:

— Не знаешь, где дивизия? А я знаю. Там она. Под Воложином. Насмерть бьется! А мы по кустам бегаем.

Клочков снова ничего не ответил, только еще больше насупился и помрачнел.

— И почему мы побежали? — вспылил Барбашов. — Шкуру спасать бросились?

— Мы не шкуру, мы Знамя, товарищ старший политрук, — вмешался в их разговор Ханыга. — Мы же не знали, что с вами. А вы сами говорили — хватайте и бегите!

Барбашов почувствовал, что зря обидел бойцов, что они действовали правильно. Но слишком нелепым казалось все то, что произошло на дороге.

Да и дивизия, не могла же она сквозь землю провалиться вместе со всеми своими полками, службами, артиллерией, тракторами и лошадьми?!

— Куда же мы бежали? На юг, на восток? — спросил он после некоторой паузы.

— На север, — ответил Клочков.

— Почему ты так думаешь? — не поверил Барбашов.

— Тень все время впереди меня была. Солнце-то сейчас на юге, — просто объяснил Клочков.

— А сколько мы пробежали?

— Километров семь-восемь…

Барбашов поморщился. К вискам снова подступила тяжелая, одурманивающая боль. В памяти возник золотистый ствол сосны. «В нее, наверно, врезалась полуторка», — догадался он. Земля закачалась, словно плот на большой волне, к горлу подступила тошнота. Политрук жадно глотнул воздух, ладонью утер пот со лба.

— Значит, и Иволгина нет, — ни к кому не обращаясь, проговорил он. — А кто послал его на дорогу?

— Сам он пошел, — за всех ответил Клочков.

— Сам пошел, думая, что мы его поддержим…

— Не знаю. Он сказал: «Бегите!» — и пошел вперед, — хмуро проговорил Клочков и, сдвинув к переносице густые рыжие брови, добавил: — Вот мы и побежали. Из-за Знамени…

В разговоре снова наступила пауза. Да и о чем, собственно, было говорить? Солдат пожертвовал собой ради товарищей. Подобные случаи бывали и раньше. Барбашов отлично знал о них. И все-таки в поступке Иволгина было что-то такое, над чем стоило поразмыслить. Безусый, необстрелянный, только жить начал, а не испугался, шагнул навстречу смерти. Каждый в отряде, наверно, мог бы так. Но шагнул именно Иволгин. Значит, было в нем что-то такое, чего Барбашов в свое время не разглядел, и поэтому теперь почувствовал глухую досаду.

Он попытался вспомнить лицо Иволгина. Но ничего, кроме широкого, улыбчивого рта, не смог представить. И от этого было еще обидней.

— Как звали Иволгина? — спросил он наконец Клочкова.

— Антоном.

— Антон Егорычем, — поправил Ханыга.

Барбашов одобрительно кивнул головой:

— Адрес его знаете? Где у него семья?

— У меня записано, — ответил Клочков.

— Дашь мне потом. Я сам напишу его родным, — сказал Барбашов и, о чем-то подумав, добавил:

— Надо, однако, дальше двигаться.

— Куда?

— Искать дивизию.

Барбашов нащупал рукой планшет, висевший у него на ремне, открыл его и достал аккуратно сложенную карту. Потом огляделся и присел под кустом орешника. Бойцы сгрудились вокруг него тесным кольцом.

Место своей стоянки Барбашов определил лишь приблизительно. Ориентиров рядом не было, и ему волей-неволей пришлось очертить на карте район километрах в десяти от дороги. Воложин и дивизия — а Барбашов твердо верил, что она где-то в окрестностях города, — остались теперь значительно южнее. Идти к ним можно было лесом, свернув от речушки на запад, пробираться, сколько окажется возможным, вдоль Березины, к исходу дня еще раз свернуть на юг и уже таким путем выйти на дорогу, соединяющую Воложин с Лидой. Но Барбашову не хотелось терять времени, и он выбрал другой маршрут.

— Пойдем прямо, к дороге, — объяснил он. — Там наверняка встретим какую-нибудь проходящую часть и примкнем к ней.

Бойцы молча выслушали решение командира и так же молча пошли за ним.

В лесу было тихо. Настоянный пряными запахами листвы и трав воздух приятно щекотал ноздри. Шмели с тяжелым гудением перелетали с цветка на цветок. Где-то в чаще дятел упорно долбил дерево. Тонко пересвистывались лазоревки, сварливо трещали дрозды. Бойцы спугнули птиц с невысокой развесистой рябины. Дрозды дружно снялись с ветвей и, оглашая лес надсадными криками, перелетели в чащу. Барбашов проводил их ласковым взглядом. Этот крик напомнил ему те далекие годы, когда он с ватагой своих сверстников, лазая по деревьям, собирал из гнезд яйца для коллекции.

Шли гуськом: впереди Барбашов, за ним Ханыга, позади всех Клочков. Сержант хотел было выслать вперед одного-двух дозорных. Но Барбашов побоялся потерять их в лесу, и отряд двигался без всякого охранения. Изредка, когда легкий ветер, прошумев верхом, будоражил застывшую в медовой неге листву, отряд останавливался. Бойцы чутко прислушивались к лесным звукам, переглядывались и шли дальше. Лес дышал мирным дремотным перезвоном. Все звуки вокруг были знакомыми, мирными, успокаивающими.

Когда проходили зарослями малинника, Ханыгу обогнал Чиночкин.

— Вы были утром на станции, товарищ старший политрук? — спросил он Барбашова.

Барбашов кивнул головой.

— Есть какие-нибудь новости? Мы сегодня даже радио не слышали, — пожаловался Чиночкин.

— Особо утешительного пока ничего нет, — коротко ответил Барбашов, почувствовав, как сгрудились вокруг него бойцы. — Мы подтягиваем резервы, немец жмет. Но надо думать, скоро все это изменится. Комендант станции рассказывал мне, что с востока уже начинают прибывать эшелоны с войсками и техникой. Резервы у нас огромные. Война обернется против немцев.

— А может, это еще не война? — с затаенной надеждой спросил Чиночкин. — Может, это какой-нибудь пограничный конфликт? Помните, у озера Хасан как все началось? Ведь тоже серьезные бои были.

— Нет, это не Хасан. Это война, — твердо ответил Барбашов. — И идет она по всей границе.

Чиночкин замялся и что-то пробормотал в ответ. Некоторое время он шагал рядом с командиром, потом опустил голову и медленно начал отставать от него.

Скоро впереди показался просвет. Барбашов остановился и взглянул на карту. Рядом с опушкой черной нитью тянулась дорога. Она то врезалась в лес, то бежала по полям и где-то у самого Воложина сливалась с большаком. Отсюда до города оставалось всего километров пятнадцать — двадцать. Барбашов все еще твердо верил, что они непременно встретят своих или по крайней мере нападут на их след, и потому, не желая делать даже короткой остановки, решительно повел людей дальше.

Жара между тем заметно спала. Солнце скатилось к лесу, облило деревья желтоватым светом, на поляны и просеки легли полупрозрачные тени. Каким-то едва уловимым сходством они напоминали Барбашову городской сад в Молодечно, когда, закончив свои служебные дела, он возвращался из штаба домой. К тому времени город уже окутывало предвечернее марево и на аллеи ложились длинные полосы синеватых прохладных теней и бледно-оранжевых ласковых лучей заходящего солнца. Дома его поджидала жена Степанида. Они вместе ужинали и отправлялись в кино или побродить по улицам. А когда дела заканчивались пораньше, уезжали за город. В окрестностях Молодечно у них было немало излюбленных мест…

Воспоминания о доме были приятны Барбашову. Они действовали на него успокаивающе и на какое-то время вытеснили все прочие мысли. Но неожиданно их оборвал приглушенный голос Клочкова.

— Товарищ старший политрук! — услыхал Барбашов у себя за спиной.

Он оглянулся. Бойцы стояли не двигаясь.

— Гарью пахнет, — сказал Клочков.

Барбашов втянул носом воздух. В горле защекотало.

— Верно, горит, — согласился он. — Как бы нам опять на кого не напороться…

— Может, разведку выслать? — предложил Клочков.

Барбашов задумался. Разведка, бесспорно, была бы полезна. Но ему не хотелось терять светлое время. Он все еще сердился на сержанта за то, что тот так поспешно увел отряд с дороги на Воложин, и потому сказал:

— Разведку высылать не будем. Она займет много времени. А вот в дозор одного кого-нибудь послать можно.

Клочков сейчас же выслал вперед Ханыгу. Отряд снова двинулся в путь. Прошли еще с полкилометра. Гарью запахло сильнее, будто горело совсем неподалеку. Бойцы чувствовали это и заметно волновались. Они то и дело останавливались. Оглядывались по сторонам. Прислушивались к лесных шорохам. Лица их были насторожены.

Вдруг впереди затрещали кусты и кто-то во весь дух бросился бежать в глубь леса. Барбашов едва успел разглядеть мелькнувшие среди листьев светлые волосы беглеца. Следом за ним устремился выскочивший из-за кустов Ханыга.

«Кто это? Свой? Чужой?» — молнией пронеслась в голове Барбашова мысль. Он оглянулся по сторонам, но рядом никого, кроме Клочкова, уже не было. Напуганные неожиданной встречей под Воложином, бойцы, не ожидая команды, мгновенно рассеялись по кустам. Поначалу Барбашову это понравилось. Но уже в следующий момент ничего, кроме трусости, он в этом не увидел. И сразу же почувствовал, как в груди у него от негодования все напряглось. Его обдало жаром. Он смахнул рукавом выступивший от стыда на лбу пот и резко спросил Клочкова:

— Кто это?

Сержант недоуменно пожал плечами.

— Не разглядел. Мелькнул уж очень быстро, — оправдываясь, ответил он. — Может, из ребят кто видел?

— Ну как же! Они еще проворней его в другую сторону рванули! — вспылил Барбашов, подумав с досадой: «Какой позор! Ведь этак собственной тени будешь бояться!»

Клочков понял, чем вызван раздраженный тон командира, и, не говоря ни слова, рванулся вдруг за Ханыгой и светловолосым беглецом.

— Куда? Назад! — крикнул Барбашов, но в душе одобрил решительность сержанта. Ему всегда нравились смелые люди.

Клочков, не оглядываясь, скрылся за деревьями. Барбашов вернулся к отряду.

Бойцы лежали, изготовившись к бою. Некоторые из них уже успели замаскироваться. Чиночкин даже начал окапываться. Но, увидев возле себя Барбашова, бросил лопату и лег за куст. Барбашов быстро осмотрел позицию каждого и подошел к дуплистому суковатому дубу, у корней которого залег со своим ручным пулеметом худощавый загорелый боец с круглыми соколиными глазами. Барбашов не знал его и спросил:

— Как ваша фамилия?

— Косматых, — ответил пулеметчик.

— Откуда вы?

— С Дона.

— Точнее можете указать?

— Из Ростова.

— Сколько у вас дисков?

— Две коробки.

— Без моей команды огонь не открывать, — приказал Барбашов и уже громче добавил: — Это касается всех!

На некоторое время на поляне воцарилась тишина. Но скоро кусты в противоположной стороне зашевелились, и все увидели Клочкова и Ханыгу, несших щуплого мальчонку. Он все пытался вырваться.

— Кто это? — спросил Барбашов, когда бойцы опустили «пленника» на землю.

— Беглец, — отдуваясь, ответил Ханыга.

— Спятили вы оба! Это же пацан! — сразу повысил тон Барбашов.

Бойцы переглянулись.

— Больше в лесу не было ни души, — поклялся Клочков.

— Зачем же вы ему рот заткнули?

— Орал сильно. И кусался не хуже собаки, — объяснил Ханыга, показывая изодранные в кровь руки.

— Освободите его немедленно! — приказал Барбашов и сам принялся разматывать ремень на руках у «пленника». Ханыга помог командиру. На Барбашова в упор уставились два огромных синих глаза, застывших от ужаса.

— Ты чего так испугался? — попытался улыбнуться Барбашов и строго посмотрел на бойцов.

— Никто его не трогал, — тихо сказал Клочков.

— А почему же он весь дрожит?

Клочков пожал плечами.

— Додуматься надо! Ребенка так связали!

— Это черт, а не ребенок, — заворчал Ханыга. Но Барбашов оборвал его.

— Как тебя зовут? — спросил он, обращаясь к «пленнику».

Парнишка молчал.

— Да ты не бойся. Мы ведь свои, — ласково проговорил Барбашов и потрепал парнишку за вихры.

— А вы не с самолета? — спросил неожиданно мальчик.

— С какого самолета? — не понял Барбашов.

— Не знаю…

— А чего же спрашиваешь — усмехнулся Барбашов.

Пацан часто-часто заморгал.

— Когда он прилетал, этот самолет? — снова спросил Барбашов.

— Сегодня. Совсем недавно, — ответил парнишка и вдруг заплакал. — Я не знаю, дяденька, с какого самолета. Только прыгнуло на парашюте много наших красноармейцев и пришли к нам в село. Мы обрадовались. А они как начали палить из пулеметов! Всех побили. Кольку, брата мово, убили. Леньку убили прямо в живот. Деда Серегу тоже убили. Потом стали в окна гранаты кидать и крыши поджигать. К нам в дом две гранаты швырнули. А там батя с маманькой печку мазали. Я еле удрал в лес. Они стреляли по мне и гнались за мной. А я убег. Скажите, дяденька, зачем красноармейцы своих били?

У Барбашова лицо покрылось испариной.

— Это не красноармейцы…

— А кто же? — заморгал мальчишка. — И пилотки, и звездочки, и значки на гимнастерках — все, как у вас…

— А говорили-то они по-русски?

— Я не слышал. Они стреляли…

— Сволочи! Что вытворяют! — вспыхнул Барбашов.

— Дяденька, а наши скоро придут? — снова всхлипнул парнишка. — Может, мне их тут, в лесу, обождать?

Барбашов положил руку парнишке на плечо и притянул его к себе. Ему до слез вдруг стало жаль этого синеглазого человека, жизнь которого дала такой неожиданный и крутой поворот. Парнишка уже перестал бояться и теперь смотрел на Барбашова с нескрываемой надеждой, отчего на душе у старшего политрука становилось еще тяжелей.

— Не плачь, дорогой. Придумаем, что тебе делать, — сказал в конце концов Барбашов и сам задал вопрос парнишке:

— Это ваше село горит, дымом пахнет?

— Наше, — размазывая кулаком слезы, ответил пацан. — Только от него ничего уже не осталось. Я на дерево влез, посмотрел, а там одни трубы торчат.

— А как оно называлось?

— Петряково.

— Не плачь, — снова погладил по голове мальчика Барбашов. — Сам жив остался — это уже хорошо. А село, время придет, еще не такое построим. — Он достал карту и очертил на ней синим карандашом круг.

— Не говорил ли я вам, что под Воложином мы напоролись на десант? — обратился Барбашов к бойцам. — Ведь это ясно, как дважды два — четыре: здесь действует лишь несколько групп. И нам, конечно, не бежать надо было, а вступить с ними в бой и перебить всю эту сволочь.

— Так ведь кто знал, сколько их там, — обиженно проговорил Клочков, понимая, что упрек командира в первую очередь относится к нему. — И опять же, не о себе была забота…

— О себе не о себе, а они вон что творят, — не стал слушать его Барбашов и снова углубился в изучение карты.

Обстановка по-прежнему оставалась неясной. Но в одном Барбашов уже не сомневался. Захватив Петряково, немцы наверняка возьмут под контроль весь район в излучине реки. Иначе им не было никакого смысла выбрасывать десант на этой узкой полосе, зажатой между болотом и лесом. И хотя Барбашов никак не предполагал, что через день по этой полосе, как по коридору, с грохотом ринутся на восток сотни немецких танков, чутье подсказывало ему, что продолжать движение в выбранном направлении отряду дальше нельзя. Но и сворачивать ему не хотелось. И он невольно задумался, стараясь найти наиболее удобный вариант решения. Бойцы молчали. Только Клочков вполголоса успокаивал мальчишку:

— Не реви, парень, всякое в жизни бывает, — с мягкостью, какой раньше Барбашов никогда у него не замечал, говорил Клочков. — Я вот тоже без родителей вырос. Твоих немцы, а моих белые побили. Слыхал небось, был такой Колчак? Засек он, зверь, стариков моих насмерть.

Парнишка судорожно всхлипывал.

— Не реви, — снова проговорил Клочков. — Еще, может, твои и живы остались. Граната, она, знаешь, штука глупая. Шуму от нее много, а толку другой раз и на волос нет. Только ты в село все одно не ходи. Там наверняка засада. А что, Мыкино далеко от вас будет? — спросил неожиданно Клочков.

— Вниз по реке. Десять километров, — безучастно ответил мальчишка.

— Вот оно что… А я-то думаю… Так бывал я в этих местах на учениях, — вспомнил Клочков. — Бывал, бывал в прошлом году. Стало быть, если Вишнево тоже у немцев, значит, они нас обложили.

— Как раз ничего не значит, — решительно возразил Барбашов. — Какое может быть кольцо, когда перед нами всего лишь отдельные группы врага? Да и далеко ли они продвинулись? До Воложина? А мы обойдем их за Першай, за Раков, выйдем к Лиде через Ивье и все равно пробьемся к дивизии.

— Вот именно — пробьемся, — повторил Клочков и замолчал.

Барбашов подошел к мальчишке, положил руку ему на плечо и сказал:

— В село, точно, ты сейчас не ходи. Но и в лесу тебе тоже делать нечего. Я не знаю, когда придут сюда наши. Может, завтра. А может, через неделю. Но в лесу их ждать не стоит. Есть у тебя какие-нибудь родственники в этом краю?

— Есть. Тетка. В Сосенке.

— Это за Молодечно?

Парнишка утвердительно кивнул головой.

— А ты бывал у нее?

— В прошлом лете.

— А теперь найдешь туда дорогу?

— Найду, — уверенно ответил парнишка.

— Вот и шагай в эту самую Сосенку. Я бы взял тебя с собой, но мы пойдем в другую сторону. Харчей на пару дней тебе сержант даст, а дальше добывай сам.

Клочков с готовностью исполнил приказание командира. Барбашов на прощание еще раз потрепал парнишку за вихры, и они разошлись. Парнишка — в Сосенку, бойцы — на поиски дивизии.

КОЛЬЦО СУЖАЕТСЯ

Солнце поднялось над деревьями нежаркое, тусклое, словно еще не успело накалиться, и сейчас же лес наполнился десятками далеких и близких, больших и малых голосов. Прошелестев листьями, мягко упала в осоку срезанная бобрами осина, прокатился басовитый раскат орудийного выстрела, и тотчас все это утонуло в нарастающем, напористом гуле, несущемся с неба. Бойцы останавливались и, заглядывая в просветы между деревьями, с любопытством смотрели в синеющую высоту. Гул несся с востока.

— Вроде наши летят, — высказал предположение Кунанбаев.

— Не вроде, а точно, три этих, как их, дьявол, ну, самые здоровые, во все поле, — подтвердил Ханыга, что-то высмотрев в шелестящей листве.

Бойцы, вытягивая шеи, стали смотреть туда, куда указал Ханыга. Барбашов тоже отыскал подходящий просвет между деревьями. Над лесом в тесном строю треугольником летели три тяжелых бомбардировщика. Чуть выше и правее их — истребитель.

— Под охраной идут, — заметил Клочков.

— Вот бы глянули, где наша двадцать четвертая. Сверху, небось, как на ладони все разобрать можно, — улыбаясь во весь рот, сказал Косматых.

— А повыше залететь, так и немца было бы видно, — уверенно сказал незнакомый Барбашову чернявый боец с озорным взглядом больших карих глаз.

— Видно-то видно, только непонятно, чего видно, — хмыкнул Ханыга.

— А ты откуда знаешь?

— Все оттуда, — многозначительно проговорил Ханыга. — В финскую я как-то летал. Ранило меня малость в одном бою. Вот и повезли нас по воздуху в госпиталь. Только взлетели, а один друг как заорет: «Братцы! Нас не в ту сторону везут. Я за линию фронта в разведку ходил, там точно такие же поляны!»

Бойцы засмеялись.

— Он, наверно, не раненый, а контуженый был, этот твой друг, — заметил чернявый.

— Говорю точно, что слышал.

— А куда это истребитель нырнул? — неожиданно забеспокоился Кунанбаев.

В вышине тонко завыл мотор, и вдруг одна за другой две пулеметные очереди на какой-то момент заглушили общий гул. Они прозвучали так отрывисто и так резко, что казалось, будто кто-то большой и сильный разорвал небо.

Строй бомбардировщиков дрогнул и начал медленно, словно нехотя, разваливаться. Ведущий самолет клюнул носом. Из-под его левого крыла выбилась бледная струйка дыма. Два других бомбардировщика неуклюже поползли от ведущего в разные стороны.

Бойцы застыли в полном недоумении. Они словно оцепенели при виде того, что творилось в небе. Прозвучала еще одна очередь. Косматых, не выдержав, бросился на поляну. Бойцы, натыкаясь на деревья, словно слепые, побежали за ним. Но прежде чем кто-либо из них достиг опушки, над лесом со свистом, от которого невозможно было не пригнуться, промелькнул истребитель. Тот самый, что прикрывал строй. И все ясно увидели на его крыльях большие черные кресты.

— Да ведь это фашист! — вырвалось сразу у нескольких.

— От солнца зашел!

— В хвост пристроился!

С поляны отчетливо было видно, как подбитый бомбардировщик быстро теряет высоту. Густой шлейф черного дыма выбивался у него из-под брюха. Вот он коснулся колесами верхушек берез и вдруг с чудовищным грохотом взорвался над лесом.

— На своих же бомбах… — только и проговорил Барбашов и пошел обратно в чащу. В небе стало пусто, смотреть больше было не на что.

— Да, уж и служба у этих летчиков! — вздохнул Клочков и, подумав, добавил: — И то сказать, кому чего нравится.

— Это верно, — согласился Ханыга. — Помню, один летчик говорил: мне лучше есть неделю не давай, дай только полетать. Ведь надо же так?!

— И я три заявления в авиационное училище подавал, — сказал неожиданно все тот же чернявый боец. — И кабы взяли, и сейчас, не задумываясь, пошел бы.

— А почему же не взяли? — удивился Кунанбаев.

— Запятые подвели, — сокрушенно вздохнул боец. — Медицинскую комиссию, физподготовку — это все запросто проходил. А как до диктанта дойдет — кол. И зачем летчикам такая грамота нужна?

Чернявому никто не успел ответить. Барбашов остановился и начал сверять карту с местностью. Потом он убрал карту в планшет и сказал:

— Я знаю, вы все устали. Я тоже устал. Но до шоссе осталось не так уж много. Надо выйти к вечеру на дорогу, и мы наверняка встретим какую-нибудь часть.

Солнце медленно поднималось над лесом. И так же медленно, набирая жар, согревало деревья, воздух, землю. Поначалу оно светило бойцам сбоку. Потом повисло над ними впереди и немилосердно слепило глаза. Каски нагрелись. Стало жарко. Барбашов почувствовал, как голова у него снова потихоньку начала наливаться свинцом. Давило виски, давило горло. Сердце билось тяжело. Каждый его удар отдавался в ушах, и от этого голову ломило еще сильней. Он пытался ни о чем не думать. Но это не получалось. Тогда он стал считать попадавшиеся под ноги цветы. Лес пестрел, как ковер. Чаще встречались полевые васильки и нежные лесные колокольчики. Мелькали белые головки дикого клевера, а по низинам и мокрым лугам золотой россыпью желтел лютик. На первых порах это помогло. И Барбашов даже испытал некоторое облегчение. Но к вечеру голову ломило уже, как в тисках. Тогда он стал думать о том, как встретит своих и на первом же попавшемся медпункте опустошит всю аптеку. Дорога была где-то совсем недалеко. Он чувствовал это и шел, крепко стиснув зубы. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. «Так можно и сознание потерять», — невольно подумал Барбашов и неожиданно ощутил чье-то прикосновение.

Он оглянулся. Рядом с ним, приподняв каску и напряженно прислушиваясь к тишине, стоял Ханыга. Чуть поодаль с полуоткрытым ртом застыл Кунанбаев. Лица красноармейцев были сосредоточенны.

Барбашов тоже прислушался. Но ничего не услышал. В ушах стоял звон, и все лесные звуки, сливаясь с ним, путались и мешались.

— Что? — спросил он.

— Едут! — хрипло ответил Ханыга.

— Где? — не поверил Барбашов и снова прислушался. — Совершенно оглох.

— Недалеко отсюда. За кустами, — указал на заросли орешника Ханыга.

— А если это немцы? — насторожился Чиночкин.

Барбашов осуждающе взглянул на бойца.

«Так глубоко в нашем тылу? Да еще с техникой?» — чуть было не сорвалось у него с языка. Но он вспомнил засаду под Воложином, деревню, сожженную десантом, и сказал: — Осторожность, конечно, не мешает. Иди, Ханыга, посмотри. Мы тебя здесь обождем.

Ханыга привычным движением поправил каску и нырнул в кусты. Барбашов почувствовал, как у него от волнения дрожат руки. Ему очень хотелось верить в то, что впереди движутся свои. Но прошло несколько минут, и в кустах снова появился Ханыга. Пригибаясь к земле, Барбашов шагнул ему навстречу. Нетерпеливо спросил:

— Что там?

— Немцы! — отдуваясь, выпалил Ханыга. — Шпарят на броневиках. Только пыль летит.

— Да ты не понял чего-нибудь! — не поверил ему Барбашов.

— А вон они, рядом, — махнул рукой Ханыга на кусты.

Барбашов не стал спорить и решительно шагнул в сторону дороги. За ним поднялся весь отряд. Густой орешник, надежно скрывая людей, дал им возможность подойти к самой опушке. Но еще задолго до того, как Барбашов что-либо увидел, он отчетливо и ясно услышал тяжелый гул многих машин; дрожал воздух, дрожали листья на деревьях, и тонкой, словно паутина, волной рябило воду в заросшей желтыми кувшинками небольшой бочажине.

У опушки все снова залегли. И снова от волнения на лбу у Барбашова густо выступил пот. Горячие соленые капли мутными подтеками расползались по лицу, заливали глаза. Барбашов проворно сунул руку в карман, вытащил платок и протер глаза. Вместе с платком в руке у него очутилась какая-то розовенькая бумажка. Но он не обратил на нее внимания. Шум на дороге неожиданно усилился. Барбашов раздвинул кусты малины и нетерпеливо подался вперед. Ханыга говорил правду. По дороге мелкими группами двигались немецкие танки и бронетранспортеры. Часть машин, очевидно выделенных в походное охранение или дозоры, уже ушла далеко вперед. С опушки их не было видно. Но о том, что они прошли, красноречиво говорил дымчатый султан пыли, высоко поднявшийся над дорогой.

Основные силы немцев только еще подтягивались к лесу. Барбашов без труда разглядел короткоствольные пушки тяжелых «панцирников» и черные кресты на грязно-зеленой броне автомобилей. Машины двигались с закрытыми люками, с развернутыми в сторону леса орудиями. Двигались медленно, соблюдая интервалы и, как показалось Барбашову, внимательно разглядывая каждую лощину, каждый выступ кустов, попадавшиеся им на пути. Пехоты не было видно. Но Барбашов знал, что она где-то сзади.

За танками ползли тяжелые тягачи и тащили за собой на прицепе орудия большой мощности. За орудиями двигались бензозаправщики с огромными баками, пестро раскрашенными серо-зеленой маскировочной краской.

Барбашов вдруг понял, что дальше идти некуда. Впереди, куда вел он свой маленький отряд, было все чужое… Гул моторов еще долго стоял у него в ушах, но он уже не думал ни о немцах, ни о войне. Гнетущая нечеловеческая усталость разлилась по всему его телу, и он как-то сразу занемог. Ему захотелось есть. Он опустил голову и только теперь разглядел розовую бумажку, крепко зажатую в руке вместе с платком. Это были билеты на стадион, купленные им в клубе дивизии за неделю до начала войны. В тот день футболисты Железной играли с городской командой. Барбашов собрался на матч с женой. Но неожиданно к ним ввалился сосед, заядлый рыбак, и утащил их к себе, соблазнив двойной ухой и жареной налимьей печенкой. Барбашову не хотелось обижать товарища, и билеты пропали.

Печенку жарили в масле на большой сковороде. Сковорода шипела и стреляла во все стороны колючими, как иголки, брызгами. Когда печенка была готова, ее переложили на блюдо, а на сковородке затрещал лук, нарезанный большими кругами. А от ухи густо, аппетитно пахло лавровым листом и перцем…

Воспоминание было так живо, что Барбашов невольно проглотил слюну. И тотчас иллюзия пропала. В уши снова ударил шум колонны. Барбашов медленно поднял голову, увидел сквозь листву ослепительно горячий диск солнца, низко повисший над лесом, и неторопливо пополз назад.

В километре от дороги, на дне оврага, под охраной двух дозорных, которых отныне Барбашов приказал выставлять при любой обстановке, бойцы расположились на отдых.

СКВОЗЬ ОГОНЬ

— Ты скажи, не повезло! Ведь пару месяцев всего-навсего отслужить осталось, и я б домой подался, — давя зевоту, еле выговорил Ханыга.

— Нескладно получилось, это точно, — ответил ему хриплый шепот. — Ты женатый?

— Пока холостой. Вот думал: в сентябре вернусь, а в октябре и свадьбу сыграть можно. Невеста есть. Три года ждала. А теперь выходит, что зря ждала.

— Такая уж их доля — ждать…

Барбашов прислушался. Переговаривались двое за кустом, шагах в трех от того места, где он лежал. Ханыгу Барбашов по голосу узнал. У него была такая манера говорить, что его ни с кем нельзя было спутать. Слова у него словно сквозь зубы тянулись: нехотя, с ленью. Второго собеседника Барбашов определил с трудом. Это был Косматых.

— Ты откуда? — снова заговорил пулеметчик.

— С Полтавщины.

— Бывал я у вас. МТС мы там строили. В достатке живете, — вспомнил Косматых.

— Пить-есть было што, — согласился Ханыга. — Получил я от головы нашего колхоза письмо. Ох и хитрый дед. Боялся, шоб я куда в другое место после армии не махнул. Пишет: приезжай, посажу за баранку. Ишь как заговорил, старый черт! А то, шо я за ним до армии два года ходил, как телок за вымем, эту баранку выпрашивал, так он молчит. Нет, теперь она мне не нужна. Я так башковал: вернуться, свадьбу сыграть да в техникум определиться. Черта ли мне в баранке в этой!

— У тебя семилетка?..

— Зачем, восемь классов…

Барбашов открыл глаза. «Ни свадьбы, ни техникума, ни баранки, пожалуй, не будет, — с горечью подумал он. — Уж это верно, что всем нам здорово не повезло». Он встал. Беседа за кустом оборвалась. Появился Клочков.

— Какие будут приказания? — спросил он, едва Барбашов остановил на нем свой взгляд.

— Обратно пойдем. На Молодечно, — сухо ответил старший политрук.

Клочков поднял отряд. Было сыро. Над оврагом висел туман. Бойцы зябко ежились и жались друг к другу.

— Можно идти в шинелях, — разрешил Барбашов и осторожно полез по склону оврага вверх. За ночь он так продрог, что сейчас готов был бежать вприпрыжку, чтобы поскорее согреться. Но ему не хотелось поднимать лишнего шума, и он шагал осторожно, раздвигая ветки и заглядывая вперед.

Решение вернуться в город появилось у него не случайно. Хотя накануне в споре с сержантом ему удалось доказать Клочкову, что немцы преградили путь отряду лишь в западном направлении, но неожиданная встреча с колонной сразу усложнила обстановку. Путь на юг тоже был отрезан. Бойцам волей-неволей приходилось поворачивать либо на север, либо на восток. Но последнее было равносильно отказу от поисков дивизии. А Барбашов, несмотря ни на что, еще не терял надежды напасть на след Железной, хотя бы для этого ему пришлось начинать поиски с самого начала.

Около шести часов утра в тишину леса ворвался гул канонады. Барбашов остановился и попытался определить по карте, где идет бой. Но это оказалось не так-то просто. Впереди до самого города тянулись леса, и выбрать среди них какой-то определенный рубеж совершенно не представлялось возможным. Непонятно было, на каком удалении гремят орудия. Ветер то усиливал доносившийся грохот, то ослаблял его, и тогда казалось, что стреляют где-то за тридевять земель, может быть, у самого города. Канонада еще некоторое время гремела не умолкая. Потом сразу оборвалась. В лесу снова стало тихо.

— Артиллерия работала, — сказал Барбашов. — Но чья?

Пошли еще быстрее. Неожиданно грохот впереди раздался с новой силой.

— А может, бомбежка? — высказал предположение Ханыга.

— Самолетов вроде не слыхать, — признался Барбашов. — Ясно одно: лупят здорово. Похоже, что идет артподготовка.

— Я тоже так думаю, — сказал Клочков. — Вроде бы одно и то же место месят…

— Тут справа неподалеку должна быть дорога от Молодечно на Радошковичи. Давайте-ка свернем поближе к ней. На дороге всегда яснее обстановка, — предложил Барбашов и первым шагнул в сторону.

Отряд принял вправо. Прошли километров пять. И неожиданно снова услыхали шум. На этот раз он ворвался в лес приглушенным воем моторов. Пришлось опять остановиться. Шум усилился, накатывался волнами, то приближаясь, то удаляясь. Иногда он смолкал на протяжении нескольких минут. Иногда пропадал совсем. Но вскоре тяжело и надрывно, как стон больного, вновь долетал до бойцов.

— Чего они там делают? — в недоумении развел руками Клочков.

— Кто они? Вот что важнее, — вопросом ответил ему Барбашов. — Слушай не слушай — лично я ничего не разберу. Кто по деревьям лазить мастер?

Бойцы переглянулись.

— Я когда-то умел, — выступив вперед, ответил чернявый боец.

Барбашов огляделся по сторонам. Лес вокруг, как назло, был мелкий, коряжистый, какой обычно растет в сырых низинах. Лишь вдалеке, на пригорке, синели вершины пушистых сосен. Пошли туда. У корней самой высокой сосны чернявый быстро сбросил с ног сапоги, снял ремень и проворно полез по гладкому, покрытому шелковистой коркой стволу дерева. Бойцы снизу наблюдали. Чернявый лез все выше и выше и скоро скрылся в густой кроне. На минуту под сосной воцарилось молчание.

— Будет теперь сидеть до вечера, — первым, не выдержав, пробурчал Ханыга. — Коль не видно, слезал бы скорее. Прилип там…

— Почем ты знаешь, что не видно? — набросился на него Косматых. — Лез бы сам.

— И то верно. У тебя шея вон какая длинная. На версту дальше разглядишь! — поддержал ростовчанина Клочков.

— Дело не в шее. Соображать надо что к чему, — усмехнулся Ханыга.

Ветки вверху зашевелились, и по сосне как тень скользнул наблюдатель.

— Ну? — посыпалось со всех сторон.

— Тут же дорога рядом. А на ней танки. И еще всяких машин полно. И солдатни ихней много. Уходить отсюда надо, — как пулемет, отчеканил чернявый и нагнулся за сапогами.

— Подожди. Уходить некуда. Докладывай толком, что видел, — остановил его Барбашов. — Чьи танки?

— Не знаю. Только у нас таких нет, — так же скороговоркой ответил боец. — Вот когда мы наблюдали на дороге — точно такие.

— А кресты на них есть? — спросил Ханыга.

— Нет. Замазаны они чем-то все, — ответил чернявый.

— Откуда идут? — продолжал расспрос Барбашов.

Боец махнул рукой, показывая направление.

— С севера. Значит, город сдан. Да! — с досадой произнес Барбашов. — Что еще видел?

— Там, впереди, у дороги, леса нет. Там вроде вырубка. На нее танки идут. И машины тоже туда сворачивают. Я думал, они сюда движутся…

— Нечего им тут делать, — успокоил его Барбашов. — Там они под деревьями прячутся. Теперь понятно, почему гул так часто обрывается. Похоже, что у них на той вырубке идет сосредоточение. Готовятся рвануть отсюда на Радошковичи.

— Это, наверно, та колонна, которую мы видели? — спросил Ханыга.

— Вряд ли. Боев не слышно. Те, наверно, уже далеко, — вздохнул Барбашов. — Те, может, уже к Минску подошли. Отсюда ведь до Минска рукой подать.

— Неужели Минск сдали? — ужаснулся Чиночкин.

Барбашов насупил брови.

— Это мне не известно. Я только говорю, что отсюда до Минска танкам четыре часа ходу, — после короткого раздумья ответил он. — И еще хочу сказать. Пятиться нам некуда. Мы в мешке. И выход у нас один: за шоссе. Сейчас подойдем вплотную к дороге и заляжем. Удастся — перескочим на ту сторону днем. Нет — будем ждать ночи.

Под сосной опять воцарилась тишина. Все ждали, когда обуется чернявый. Потом очень осторожно двинулись к дороге. Снова смертельная опасность подкралась к отряду так близко. Бойцы чувствовали это и шли с опаской, оглядываясь по сторонам. Рев двигателей с каждым шагом слышался теперь все отчетливей. Скоро стало ясно, что танки сосредоточиваются не только на вырубке, но и намного впереди нее. Район сосредоточения охватывал километра три. А может быть, и больше.

Барбашов напрягал слух, стараясь отыскать в этом гудящем и рыкающем десятками моторов зеленом мареве наиболее безопасный путь, и не мог. В ушах у него снова начался звон, голову заломило. Барбашов остановился и подозвал Клочкова.

— Слышишь, где танки? — спросил он сержанта.

— Слышу, — коротко ответил Клочков.

— Веди! — приказал Барбашов.

Клочков сразу же круто ввернул в сторону и увел отряд в низину. Отсюда через малинник он провел бойцов в густую поросль березняка. Ему удалось найти в районе сосредоточения незанятый участок, и он, петляя в нем, благополучно вывел людей на опушку. Во время всего этого пути Барбашов не переставая наблюдал за сержантом. Клочков действовал без суеты, очень спокойно и, как показалось Барбашову, продуманно, так, словно всю жизнь только тем и занимался, что водил отряды под носом у врага. Он не только наблюдал за немцами и правильно выбирал дорогу, но и успевал следить за бойцами, делать им замечания, вовремя останавливать, если кто-нибудь отходил вдруг далеко.

У опушки Клочков остановился. Отсюда до дороги оставалось метров пятьдесят. Но преодолеть их днем нечего было и думать. В кустах сновали немцы. Бойцы залегли. Время потянулось в настороженном, томительном ожидании. С дороги на опушку съехало несколько бензовозов. Немцы быстро замаскировали их в молодом березняке. Приползли танки.

— Огонек бы сюда навести! Забегали бы гады! — не выдержал чернявый.

Послышался новый гул, совсем не похожий на тот, что доносился с вырубки. Барбашов, а вслед за ним и все бойцы подняли головы. Гул нарастал. Но ничего не было видно. Барбашов перевел взгляд на немцев. Возня в кустах прекратилась. «Чудно́», — подумал Барбашов и снова стал пристально вглядываться в просветы между деревьями. Неожиданно его энергично толкнул в бок Ханыга. Барбашов посмотрел в сторону, куда указывал Степан, и сразу увидел самолеты. Это были советские скоростные бомбардировщики. Они летели строем на высоте четыреста — шестьсот метров. За первым звеном показалось второе. За вторым — третье. Барбашов видел их до войны всего раз или два. И сейчас еле нашел в себе силы, чтобы не вскочить с места от восторга и радости.

Самолеты сделали полукруг и устремились к вырубке. С земли хорошо было видно, как под плоскостями у них мелькнули черные точки. Раздался свист. Земля вздрогнула от мощного грохота. Удар следовал за ударом. Вырубку заволокло пылью. Багряным смерчем взорвалась бензоцистерна. Чадя гарью, словно огненный клубок, вывалился танк и, пытаясь сбить пламя, понесся по кустам. От него во все стороны врассыпную бросились солдаты.

Неожиданно танк остановился. В следующий момент из всех щелей его бронированного корпуса вырвались острые языки ослепительного пламени, башня отлетела в кусты.

Заработали зенитки. В небе повисли белые дымки…

Вскоре первое звено уступило место второму. На вырубку снова полетели бомбы. Земля заходила ходуном. С деревьев посыпались листья. Дым и пыль повисли над лесом.

За вторым звеном атаку начало третье. Сброшенные им бомбы накрыли новый участок леса. И там сразу поднялись в небо черные клубы бензиновой гари.

Зенитный огонь тем временем заметно усилился. Немцы довольно быстро оправились после внезапного нападения, пристрелялись, и теперь дымки разрывов в небе все плотней и плотней окружали самолеты. В бой вступили и зенитные пулеметы. Над лесом потянулись разноцветные огоньки трасс. Но самолеты продолжали атаковать.

Очередной заход снова начало первое звено. Бомбили с бреющего полета. Ведущий бомбардировщик, сбросив груз, взмыл кверху. В этот момент зенитный снаряд разорвался у него прямо под плоскостью. Бомбардировщик качнулся и окутался дымом.

На какой-то момент Барбашову показалось, что тем же снарядом ранило и его. Так резануло болью в груди, когда бомбардировщик вздрогнул от взрыва. Точно невидимая сила подбросила старшего политрука на ноги, и он, вцепившись руками в ствол осины, застыл, прикованный к горящему самолету неотрывным, напряженным взглядом. Он еще не знал, как и чем бойцы смогут помочь экипажу самолета. Но одно для него было совершенно очевидно: если летчики будут прыгать, бойцы непременно прикроют их огнем. Однако прошла минута, а экипаж не покидал самолета. Да и сам самолет продолжал лететь так, будто с ним ничего не случилось. Только пламя под правой его плоскостью бушевало и билось все сильней и сильней.

«Что же они тянут? — кусая губы, лихорадочно думал Барбашов. — Почему не прыгают?»

Горящий самолет закончил вираж. Некоторое время он еще продолжал полет в стороне от вырубки, а потом вдруг снова повернул на цель. И тогда случилось то, чего никак не ожидали ни Барбашов, ни его бойцы. Обреченный на смерть бомбардировщик лег в крутое пике. Оставляя за собой широкую полосу черного дыма, он с ужасающим ревом пронесся над лесом и, словно огненный смерч, врезался в гущу танков, замаскированных в дальнем конце вырубки. Все это произошло так стремительно, что никто из бойцов не успел сказать друг другу ни слова. И только когда над вырубкой взметнулся огненный всплеск, бойцы, словно по команде, вскочили со своих мест.

Удар был страшен. Немцы, оставив свои укрытия, бросились в лес. На головы им посыпались новые серии бомб. Вырубка утонула в дыму разрывов. Бойцы воспользовались этим и незаметно для врага перебрались через шоссе.

ИЗ ВСЕХ ОРУДИЙ

Пленного допрашивали майор Подорванов и батальонный комиссар Корпяк. На допросе присутствовал и майор Щука. Немец, кажется, понял, что ему ничто не угрожает, и довольно быстро освоился со своим новым положением. Он не просто отвечал на вопросы. Он разглагольствовал. Пленному унтер-офицеру было двадцать лет. Его звали Херст. Он служил в 19-й танковой дивизии, которая входила в танковую группу генерала Гота.

— Куда двигается дивизия? — спросил Подорванов.

Херст ответил не задумываясь. Он знал не только ближайшую и последующую задачи своего соединения, но, что немало удивило допрашивавших, и общие планы всей войны.

— Двадцать восьмого июня мы должны взять Минск, а через две недели выйти на подступы к Москве, — четко сказал он.

Корпяк насторожился.

— Что ж, вы рассчитываете наступать по пустому месту? — с удивлением спросил он.

На этот вопрос Херст также ответил без запинки:

— Нас не может остановить никакое сопротивление.

— А почему же тогда вы остановились? — задал вопрос Подорванов.

— Все дело в бензине. Нет бензина. Встали все три колонны.

— Сколько всего машин сосредоточилось в лесу?

Херст начал подсчитывать.

— Около тысячи.

— Тысячи? — не поверил Корпяк.

Херст показал пальцами единицу и три нуля.

— Что вы знаете о положении частей Красной Армии? — продолжал допрос Подорванов.

— Красной Армии нет! — выпалил Херст.

— А мы кто? Не Красная Армия? — крякнул Корпяк. — Мы покажем вам гадам Москву! Вы еще сами побежите отсюда без оглядки. Укажите точно, где еще стоят ваши танки! — приказал Корпяк и придвинул Херсту карту. — У какого населенного пункта? Да говори же ты!

— Гражики… — назвал немец.

— Граужишки! — поправил батальонный комиссар. — На какое время назначено наступление?

— Ровно на семь.

Подорванов собрал разведчиков и подробно расспросил их о местах наибольшего скопления врага. Разведчики, не сговариваясь, повторяли одно и то же: «Танки стоят, как в парках, рядами, один к одному».

— Ну да, так же удобней будет их заправлять, — согласился в конце концов с данными разведчиков Подорванов и отметил на карте несколько квадратов.

Данные допроса доложили Галицкому.

— Немецкие танки от нас в сорока пяти — пятидесяти километрах, — оценил он обстановку и похвалил разведчиков: — Молодцы. Добыли очень ценные и своевременные сведения.

М. С. Корпяк.

Потом он приказал собрать к нему в палатку командиров частей. И пока вызванные в расположение штаба люди собирались, внимательно изучал по карте обстановку в районе слияния рек Клева и Гавья. Он сделал на полях карты нужные пометки, обвел красным карандашом лес между Трабами и Субботниками и приступил к изложению полученной от командира корпуса боевой задачи.

— Завтра, двадцать пятого июня, нашей дивизии приказано выдвинуться на рубеж рек Клева, Гавья. Это в пятнадцати — восемнадцати километрах к северу от Юратишек. Там на участке Трабы — Субботники нам надлежит организовать оборону, — начал генерал. — Однако, учитывая, что почти с этого же рубежа в семь ноль-ноль готовятся перейти в наступление передовые части девятнадцатой танковой дивизии врага, мы должны будем опередить их. Мы воспользуемся тем, что немецкие танки остались без горючего, и совершим на их скопления мощный огневой налет.

Приказываю: произвести двадцатиминутный огневой налет артиллерии дивизии по скоплению танков врага. Готовность к открытию огня в пять ноль-ноль. Противник, конечно, расстреливать себя не даст. Попытается смять наши огневые средства. Горючее для этого у него найдется. Так вот, товарищ начальник артиллерии дивизии, распорядитесь, чтобы не менее шести батарей могли вести стрельбу прямой наводкой. Определите танкоопасные направления, наметьте для орудий запасные позиции.

— Будет выполнено! — ответил Добронравов.

— Двести семьдесят четвертому стрелковому полку, — продолжал генерал, — с открытием артиллерийского огня начать выдвижение к южному берегу реки Клева, с ходу форсировать реку, выбить противника из населенного пункта Мотюки и закрепиться на рубеже: справа — поле, слева — слияние рек Клева и Гавья. Седьмому и сто шестьдесят восьмому стрелковым полкам с ходу форсировать реку Гавья, овладеть населенным пунктом Субботники и закрепиться на его западной окраине.

В артиллерийские части полетели приказы. Для дублирования их туда же выехали командиры штаба артиллерии. Немедленно были переданы приказы и в стрелковые полки.

Командиру разведбата генерал поставил особую задачу. Сейчас в первую очередь его интересовало, на каком направлении противник сосредоточивает свои главные силы.

В заключение генерал Галицкий сказал:

— И еще одно. Пусть ваши люди, которые будут действовать в направлении Воложина, попытаются найти наши тыловые подразделения. Возможно, с ними группа Барбашова. Из Молодечно она вышла, к месту назначения еще не пришла. В этой группе — Знамя дивизии.

Батальонный комиссар собрал накоротке работников политотдела и также направил их в артиллерийские и стрелковые части. Задание политработникам было дано такое: довести до каждого бойца смысл приказа командира дивизии, вдохновить на достижение победы в этом первом для дивизии бою. Особое задание получил от комиссара редактор дивизионной газеты «Красноармеец» старший политрук Плетнев.

— Нет сомнения, — сказал ему Корпяк, — бойцы и командиры с честью выполнят свой долг. В дивизии тысяча коммунистов и пять тысяч комсомольцев. Это — сила! Так вот, ваша задача рассказать в газете об особо отличившихся героях. Если потребуется — обеспечьте выпуск листков-молний. Рекомендую вам заручиться средствами связи и также выдвинуться в одну из частей. Наборщики и печатники справятся здесь без вас.

Получив задание, Щука умчался в свой батальон. Там он сразу же вызвал к себе командиров рот старших лейтенантов Кащеева и Леонова и, ознакомив их с решением командира дивизии, приказал:

— Вам, старший лейтенант Кащеев, выделить четыре разведдозора. Выдвигайте их в район расположения танковой колонны противника с задачей следить за всеми его действиями. Обо всех замеченных маневрах немедленно докладывать штабу батальона. Вам, товарищ Леонов, выделить два разведдозора на оборудованных рациями бронеавтомобилях, во главе с командирами взводов. Их задача: обойти вражескую колонну с севера и запада на глубину до семи километров и сообщать о возможном подходе новых сил противника, а также о подходе бензозаправщиков к месту расположения колонны. Данные наблюдений и координаты новых целей немедленно передавайте в штаб.

Для связи с группой Барбашова майор Щука отправил взвод конной разведки во главе с лейтенантом Петровым.

Сообщив адъютанту, старшему батальона майору Троицкому о своем намерении выдвинуться в район огневых позиций гаубичного полка, Щука выехал на дорогу, ведшую к старой вырубке. Он торопился, так как знал точно время начала артналета и хотел лично проследить за действиями гитлеровцев. Возле тригонометрической вышки, на скатах высоты, обращенной в сторону вырубки, уже расположилась гаубичная батарея старшего лейтенанта Попова. Батарея изготовилась для ведения стрельбы прямой наводкой. Но поначалу она, как и вся артиллерия, должна была принять участие в огневом налете.

Комбат решил остановить бронемашину в стороне от дороги и залег в кустах. Только теперь он почувствовал усталость: ночью ни на минуту не сомкнул глаз. Вспомнил об этом потому, что долго не мог настроить по глазам бинокль. Веки отяжелели, глаза резало от солнечного света.

Щука закурил. И в тот же момент вокруг него все вдруг загрохотало. Дивизионная артиллерия обрушила на старую вырубку всю мощь своего огня. В уши ударил тяжелый гул. Настоянный лесными запахами воздух дрогнул и заколебался.

«Авиацию бы сюда…» — подумал майор. Но ее здесь не было. За все это время в полосе движения дивизии наши самолеты появлялись только дважды.

Артиллерийская канонада не умолкала. И скоро над лесом, что встал сплошной стеной перед вырубкой, поднялось густое облако дыма.

Натренированные расчеты делали свое дело умело, сноровисто. И было очень обидно, что нельзя увидеть результаты их работы. У Щуки мелькнула мысль подняться за тригонометрическую вышку и оттуда взглянуть на старую вырубку. Но он даже не успел хорошенько обдумать эту, как ему показалось, заманчивую идею. Над дорогой, тянувшейся через поле к высоте, вдруг заклубилась пыль, и Щука совершенно ясно увидел вражеские танки. Они выползали из леса, сворачивали с дороги прямо в рожь и, на ходу перестроившись из колонны в боевой порядок, неслись на высоту. Батарея Попова, стрелявшая до этой минуты с закрытой позиции, сразу умолкла. Щука насчитал полтора десятка танков и с нетерпением посмотрел в сторону огневой позиции гаубичников. Орудий было всего четыре. А танки всё выползали и выползали из леса. И теперь уже не в одну, а в две линии неслись, подминая гусеницами рожь.

Вдруг батарея ожила. Один за другим прогремели четыре выстрела. Танки также ответили огнем. Над полем стлался сизый дым. Сквозь него то тут, то там вспыхивали один за другим ослепительные языки пламени. Уже горело шесть танков. А гитлеровцы все никак не могли пристреляться к хорошо замаскированной батарее. Их снаряды с воем пролетали над позицией артиллеристов и разрывались в глубине леса. Но вот несколько снарядов вздыбило землю перед самой батареей. Умолкло правофланговое орудие. Три танка вырвались вперед и на полном ходу устремились к высоте. Теперь от места, где стояла бронемашина Щуки, они были всего в каких-нибудь трехстах метрах. Танки явно использовали появившуюся возможность ворваться на огневую позицию. Но умолкнувшая гаубица заговорила снова. От первого ее выстрела головной танк завертелся на месте. Грохнул второй выстрел. Со второго танка, словно ветром, снесло башню. Но третий танк опередил следующий удар. На позиции орудия поднялся к небу фонтан земли, и орудие умолкло…

Щука наблюдал все это, и нервы у него напрягались, как струны. Если бы он хоть чем-нибудь мог помочь артиллеристам… Возможность, однако, представилась. Вертевшийся танк вдруг остановился. Из него выскочил танкист и, пригибаясь, побежал назад, к опушке леса. Но Щука уже заметил его. Майор, не теряя ни секунды, вскочил в бронемашину и дал по убегавшему немцу длинную пулеметную очередь… Потом он сразил остальных членов экипажа, вылезших из танка.

Гитлеровцы повернули назад. Им так и не удалось ворваться на огневые позиции наших артиллеристов. Особо в этом бою отличился наводчик Галкин. Орудие, у прицела которого он стоял, подбило с короткой дистанции семь вражеских танков. В тот же день о подвиге Галкина было рассказано в листке-молнии.

Наблюдая за боем, Щука сделал для себя несколько важных выводов. Во-первых, и это было самым главным: он чувствовал прилив бесконечной гордости за своих боевых друзей, за их высокое боевое мастерство, мужество и поистине железную стойкость. Невольно Щуке вспомнилось, как упорно генерал Галицкий вместе с начальником артиллерии дивизии полковником Добронравовым тренировал артиллеристов на полигоне. Галицкий не вылезал на протяжении марта, апреля и мая из легкоартиллерийского полка, обучая воинов стрельбе по танкам с дистанции сто — триста метров. Как теперь это пригодилось! И еще вспомнил Щука утверждение пленного Херста о том, что «Красная Армия разбита». Майор хотел громко крикнуть, чтобы слышали все эти херсты: «Врете! Нагло врете, гады!»

Во-вторых: своими сегодняшними действиями враг доказал, что он упорен в достижении цели. Что он не останавливается ни перед какими жертвами. Что сила его, конечно, в технике. И что искать эту технику разведчикам надо всюду, днем и ночью.

Не укрылось от глаз майора и то, что немецкая пехота, хотя на этом участке ее было не так уж много, как только наши артиллеристы отсекали ее от танков огнем, немедленно залегала и больше уже не поднималась. «И выходит, что немец не столько храбр, сколько нагл», — решил Щука.

Снялся майор со своего места уже в десятом часу. Бой затихал. Пахло горелым. И этот стойкий запах заглушил лесной аромат. Деревья стояли обугленные, почерневшие.

ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

Ночью погода изменилась. Подул ветер. Сначала слабый, чуть заметный, потом порывистый, сердитый. По листве, укрывавшей бойцов, с мягким шумом ударил дождь. Барбашов почувствовал, что его начало знобить. Он лежал на подстилке из веток ольхи, зябко кутаясь в шинель, предоставленную ему заботливым Клочковым. Хотелось спать, но сон не приходил. Мозг сверлили назойливые мысли: что делать, куда идти? Барбашов был уверен в том, что колонна, которую они встретили вчера на дороге, была лишь какой-то отдельной, вырвавшейся вперед частью, что фронт по-прежнему еще там, на западе. Но невольно встал вопрос: а есть ли сейчас вообще фронт в том виде, в каком о нем было принято говорить? Существует ли эта гибкая огнедышащая линия ощетинившихся штыков, пулеметных очередей и орудийных залпов? И если да, то где же тогда дивизия, где соседи, где их тылы? Барбашов знал: будь он сам по себе, он, несмотря на все эти неясности, упорно продолжал бы искать встречи со своими на западе. Но под гимнастеркой у него хранилось Знамя, при котором весь их отряд состоял лишь охраной и рисковать которым он не мог, да и не имел права. Знал Барбашов и другое: какой бы великой кровью ни заплатила дивизия в боях с врагом, какие бы славные победы ни одержали ее полки, но, окажись она без Знамени, ее с позором расформируют. А под спасенным Знаменем, когда и где бы оно ни было вынесено с поля боя, вновь и вновь соберутся батальоны.

Часто в эти дни вспоминал Барбашов жену. Временами, особенно после коротких минут забытья, во сне или, точнее, в дремоте, ему начинало казаться, что она его ждет дома, что все это дьявольское наваждение вот-вот кончится, прозвучит команда «Отбой» и он повернет свой отряд в городок. Но стоило ему хоть немного прийти в себя, и от этих мыслей не оставалось и следа. Он сразу начинал думать о людях, которые лежали сейчас рядом с ним, о том, чем их кормить, что отвечать на вопросы, куда их вести и как в конце концов самому разобраться во всей этой обстановке. Под утро эти мысли измучили его так, будто он вовсе и не лежал всю ночь в овраге, а шагал по самому что ни на есть размытому и разъезженному проселку. С рассветом он почувствовал себя совершенно разбитым и даже обрадовался, когда прохрапевший до утра Ханыга вскочил вдруг как ванька-встанька и поднял на ноги весь отряд. В одном лишь отношении эта ночь не прошла для Барбашова даром. Десяток раз прикинув все «за» и «против», он в конце концов пришел к выводу, что продолжать поиски дивизии при создавшейся неясной обстановке нет смысла, и твердо решил идти на восток, чтобы в этом направлении искать встречи со своими войсками.

Оглядев бойцов, Барбашов понял, что ночью все они спали. Даже Клочков, судя по его свежему виду, умудрился отдохнуть, хотя за ночь ему несколько раз пришлось подниматься со своего места и менять охранение. Теперь он первым делом приказал бойцам скатать шинели и привести себя в полный порядок.

— Какая дальше будет задача? — спросил он командира.

— Задача у нас одна, — ответил Барбашов. — Найти своих. Теперь, конечно, уже не дивизию, а вообще своих. Пойдем на восток, в тыл. Я думаю, встретим какую-нибудь часть.

— Перекусить бы перед дорогой, — предложил Клочков. — Дневки-то у нас не часто бывают…

— Обязательно, — кивнул головой Барбашов. — Только вот что: надо нам в рационе порядок навести. Съедим все за день, а потом запевай лазаря. Черт знает сколько еще идти придется. Давайте-ка посмотрим, что у нас есть.

— Это мы сейчас, — с готовностью ответил Клочков. Выбрав на поляне место почище, он подал команду. Бойцы быстро развязали вещмешки и выложили на траву хлеб, копченую рыбу, сахар. Кто-то добавил ко всему этому увесистый ломоть сала, нашлось и несколько банок мясных консервов. Только у Кунанбаева не оказалось ничего.

Клочков смерил его с головы до ног вопросительным взглядом.

— Мешок пропал, — смущенно проговорил Кунанбаев.

Клочков укоризненно покачал головой.

— Скажи лучше, что в машине его оставил. Я, еще как только выехали, заметил, что ты его снял и бросил под скамейку.

— Жарко очень было, — еще больше смутился Кунанбаев.

— Ну вот и щелкай теперь зубами! — категорически отрезал Клочков. — И что это значит «жарко»? Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты подтянулся?! Ну подожди, придем в часть…

— Ладно, — остановил Барбашов расходившегося сержанта. — Ну что ж, товарищи, тут харчей дня на три. Но, я думаю, нам надо выделить энзе. Раздели-ка, Клочков, все это на шесть частей. Так будет правильно.

Клочков быстро раскинул на траве свою шинель и принялся за дележку. Бойцы помогали ему кто как мог. Барбашов молча наблюдал за ними минуту-другую, потом сел в стороне и положил голову на руки. Боль в висках у него почти прошла, и только ушибленное место отдавало тупой ломотой, если он ненароком задевал его. Слабости он тоже не чувствовал. Его лишь знобило. Но это, пожалуй, было оттого, что он просто не выспался. Солнце поднялось над лесом довольно высоко. Но сюда, на дно оврага, оно еще не заглянуло. И потому всё вокруг: и трава, и листья, и ветки, и даже стволы деревьев — было затянуто матовой пленкой осевшего тумана. Откуда-то сверху доносилось ласковое воркованье голубей и оживленный перезвон синиц. Барбашов бездумно слушал эти лесные звуки.

Случайно его взгляд наткнулся на мешки красноармейцев, рядком разложенные на траве. Бойцы вместе с продуктами вытащили из них и свои вещи. Почти у всех содержимое было одинаковым: обмундирование, полотенца, перевязанные бечевкой письма, боеприпасы. Только рядом с мешком Чиночкина на траве лежали две книги — «Теория относительности» Эйнштейна и маленький потрепанный томик стихов Эдуарда Багрицкого. Теорию относительности Барбашов не знал. Но стихи Багрицкого любил и, увидев их, сразу обрадовался. С необычайной легкостью вспомнилось:

На твоем степном раздолье

Сиромаха скачет,

Свищет перекати-поле

Да ворона крячет…

— Чиночкин, это ваш Багрицкий? — спросил Барбашов.

Чиночкин поднял с земли томик и подошел к командиру.

— Мой.

— А вы слышали, как Качалов читает «Думу про Опанаса»? Говорят, здорово. Особенно то место, когда Когана расстреливали.

— Нет, не слыхал, — признался Чиночкин. — Вы, я вижу, тоже неравнодушны к Багрицкому?

— Замечательный поэт, — с восхищением проговорил Барбашов. — Помните? Как это здорово:

По рыбам, по птицам

Проносит шаланду:

Три грека в Одессу

Везут контрабанду.

— По звездам, а не по птицам, — поправил Чиночкин. — Вы спрашиваете о Качалове. Разве он читает Багрицкого?

— Говорят, что читает, — не очень уверенно ответил Барбашов. — Как-то раз был я проездом в Москве. Увидел афишу «Качалов читает стихи русских и советских поэтов». Еле я тогда нашел этот клуб, где он выступал. Сейчас уж даже не помню, в каком это районе было. Ехал куда-то на метро, потом на трамвае добирался. Одним словом, клуб разыскал и билет достал. Слушал Пушкина, Блока. А Багрицкого он так и не прочитал. А жаль. Очень хотелось послушать.

— Я, пока служу, почти весь томик наизусть выучил, — снова улыбнулся Чиночкин. — Можно сказать, последние стихи добиваю. Удивительный был поэт. И человек, говорят, тоже был замечательный.

— А я учил его стихи в госпитале, когда лежал после ранения, — вспомнил Барбашов. — Времени тогда свободного было хоть отбавляй…

Их разговор прервал Клочков.

— Ваше приказание выполнено. Разделил на шесть долей, — доложил он.

Барбашов поднялся со своего места.

— Мы еще потолкуем на эту тему. Вы далеко стихи не прячьте, — попросил он Чиночкина.

Барбашов осмотрел «доли» и, прежде чем что-либо сказать, поскреб пальцами заросший подбородок. Доли были явно малы.

— Ну что ж, будем жить тем, что имеем. Пять порций — в мешок. А одну разбросай на восемь частей. Это и будет наш хлеб насущный. Н-да…

Клочков проворно выполнил и это приказание. Бойцы принялись за еду. Потом Барбашов проверил оружие. Оказалось, что отряд имел один пулемет, один автомат, пять винтовок, десяток гранат и один пистолет ТТ.

— Не очень, конечно, мы богаты, — вздохнул Барбашов, — но голыми руками нас все же не возьмешь!

После этого из оврага можно было уходить. Но Барбашов медлил. Теперь, когда он впервые по-настоящему стал знакомиться со своим отрядом, не поговорить с людьми он уже просто не мог.

Барбашов подозвал Клочкова. Сержант, хотя они уже разговаривали в это утро раз десять, подошел к нему, отдал честь и коротко доложил:

— По вашему приказанию…

— Садись, — указал Барбашов ему место рядом с собой на траве. — Ты людей наших хорошо знаешь?

— Так я же их командир, — удивленно посмотрев на старшего политрука, ответил сержант.

— А я вот их почти не знаю, — посетовал Барбашов. — Не всех, конечно. С Ханыгой, например, мы старые друзья, вместе в финскую мерзли. Да и потом не раз сталкивались по разным делам. Чиночкин мне тоже известен. Кунанбаева знаю, а остальных так, в лицо, не больше. А задача у нас, сам понимаешь: надо бы, как говорится, ответственнее — да не бывает.

— Остальные тоже ребята толковые, — поспешил охарактеризовать своих подчиненных Клочков.

— Ну вот и давай их сюда, — распорядился Барбашов.

Клочков проворно встал и подозвал бойцов. Трое молодых красноармейцев подошли к командиру и по его приглашению сели на траву.

— Поговорить надо. Топать нам вместе не день, не два. Вот и хотелось контакт покороче установить, — объяснил Барбашов бойцам цель беседы.

Красноармейцы молчали.

— С товарищем Косматых мы уже познакомились, — продолжал Барбашов. — Вы комсомолец?

— На Ростсельмаше принимали, — ответил пулеметчик вставая.

— Сиди, сиди, — остановил его Барбашов. — Помнится мне, вроде о тебе разговор в политотделе был. Будто ты в партию вступать хотел.

— И сейчас хочу, — подтвердил пулеметчик.

— А чего же тянул?

— Да так, хотел в лагерях стрельбу провести. Без хороших результатов в учебе как-то стыдно было на парткомиссию идти. Одним словом, ждал стрельб. А тут, сами видите, что началось. Заявление у меня в кармане.

— А рекомендации?

— Только две.

— Кто дал?

— Одну с завода прислали. Другую — сержант Клочков.

— Дельно, — одобрил Барбашов. — Это очень даже хорошо, что тебя командир рекомендует. Так что не затягивай дело. Вынесем Знамя — подавай заявление. Третью рекомендацию я дам. Ну а вы, ребята, откуда? — обратился он к остальным двум бойцам.

Тот, что был ближе к нему, быстро встал.

— Красноармеец Рощин, — доложил он. — Мы из Москвы. Земляки, так сказать.

— Оба?

— Так точно! — бойко ответил красноармеец. — Я на Арбате вырос, в Староконюшенном переулке. А он — на Каланчевке.

— Первый год служите?

— Так точно.

— Кто же твои родители?

— Отец — повар, — несколько смутился боец, но тут же нашелся: — Он по вторым блюдам специалист. В «Праге» работает. Может, знаете, ресторан такой в Москве есть? А мать дома. Сестренки у меня две.

— А твои родители кто? — спросил Барбашов чернявого красноармейца.

— Не знаю, — непринужденно усмехнулся тот. — Беспризорник я.

— А фамилия как?

— Ремизов.

— Цыган?

— Наверно.

— Учился?

— Малость было, — так же непринужденно ответил красноармеец. — Хотя, конечно, больше работал. На Метрострое. Откатчиком. Всю первую очередь от начала до конца в туннеле был.

— Комсомолец?

— Пока нет.

— Что так? — удивился Барбашов. — Такая, можно сказать, ответственная, на всю страну известная стройка — и не комсомолец. Или пороху не хватило?

— Нет, порох в норме, — сразу стал серьезным Ремизов. — Вкалывали мы там по первое число. Не в порохе дело. Сказали, что вроде бы недостоин я. Грехов моих старых начальство испугалось.

— Ого! Выходит, из молодых, да ранний! — в свою очередь усмехнулся Барбашов. — Какие же у тебя грехи? Надеюсь, не очень страшные?

Ремизов вприщур посмотрел на приклад своей винтовки, словно на нем была написана покаянная, и так же серьезно продолжал:

— Сами знаете, товарищ старший политрук, в жизни беспризорника всякое было. Детство на вокзалах прошло, по дорогам, в теплушках, в телятниках. Кому погадаешь, кому попляшешь, а у кого и так сидор вычистишь. Ну, конечно, ловили. Отправляли в колонии. Убегал. Не воровать убегал, на волю. А есть-то надо? И опять за свое принимался. Снова ловили. Потом надоело все это хуже чесотки — пошел работать на шахту. А оттуда и на подземку попал. Настоящей жизни узнать захотелось.

— Правильно сделал! — похвалил бойца Барбашов. — И особо молодец, что за серьезное дело взялся, в шахту спустился. С рабочим классом не пропадешь. Это, брат, самый что ни на есть верный народ.

— Вот и я так думал, — вздохнул Ремизов. — А они меня все перевоспитывать старались. А зачем это — спрашивается в задачке? Со старым я покончил и узел замочил. На работу пошел сам. По две нормы давал. Одним словом, дошло дело до комсомола. Подал заявление. Вот тут-то мне начальство и наступило лаптем на пятки: «Осади малость! Еще не перевоспитался!» И давай меня утюжить, и давай мутузить! В кружки всякие потянули, нагрузок подкинули, какие-то тети шефство надо мной взяли. Смотрел я, смотрел на все это, а потом решил: жил цыган без вашей грамоты и дальше проживет. Взял расчет и в армию подался. Баста! — рубанул Ремизов ладонью воздух.

— А когда же ты в летное училище поступал? — спросил Барбашов.

— Еще до подземки, — вздохнул Ремизов.

— Не огорчайся. Поступишь, — поспешил успокоить его Барбашов. — Авиация стоит того, чтобы за нее побороться. Видали, как летчики воюют? На всю жизнь запомните тот таран, товарищи. А тебе я посоветую выдержки побольше иметь, — снова обратился он к Ремизову. — Горячий ты парень. Как думаешь, Клочков?

— Кипяток там, где не надо! — буркнул в ответ Клочков и грозно взглянул на Ремизова. — В летчики захотел… Ты лучше расскажи товарищу старшему политруку, как коменданта на заборе петухом сидеть заставил!

Барбашов непонимающе посмотрел на сержанта.

— Точно! — сказал Клочков. — Старшину Сосипатова знаете? С ним это он отчудил. Старшина, значит, хотел проверить, как он службу на посту несет. И для внезапности, что ли, решил нагрянуть через забор. Ну а он его на заборе-то и прихватил. Патрон в патронник — и на мушку. «Не шевелись! — командует. — А то стрелять буду». Старшина так и прилип к тесине. С час, наверно, просидел. Посинел весь от натуги, — без тени улыбки подтвердил Клочков.

Барбашов ухмыльнулся.

Ремизов сначала с укоризной смотрел на сержанта, потом, заразившись непринужденностью командира, сам засиял довольной улыбкой. Клочков заметил это и снова насупил брови:

— Смешно?

Ремизов неопределенно пожал плечами.

— Так ведь вы изображаете, будто на самом деле… — начал было он.

Но Клочков перебил его:

— А то не на самом деле. Выдумал я это все. А может, еще рассказать старшему политруку, как ты каптерщику в классе наговор устроил? Помнишь? Когда к инспекторской готовились?

— Как это? — не понял Барбашов.

— Просто, — усмехнулся Клочков. — Спать тот был здоров. Вот как-то на занятиях и случилось. Тот задремал, а этот давай ему на ухо шептать: «У-рр-а! У-рр-а!» Не знаю, уж чего каптерщику померещилось, только он вдруг вскочил, как дурной, и на весь класс: «Ура!»

— Да не так это все. Не я это! — взмолился Ремизов. — Вот вы говорите…

— Ну да, не ты! — не стал слушать его сержант. — Могу и еще кое-что вспомнить…

— Разрешите доложить? — обратился Ремизов к командиру. — Если хотите знать…

Барбашов махнул рукой.

— Ясно, мне все ясно… Ну что ж, товарищи, надо двигаться. Разбирайте свои вещи, и пошли. Теперь у нас дорога одна — на восток.

Ремизов вздохнул и сердито надвинул каску по самый нос. Все встали.

— Еще не воевали, а уже отступать собираемся, — ни на кого не глядя, проговорил Косматых.

Барбашов посмотрел на него долгим, испытующим взглядом. В голосе пулеметчика было столько тоски, что Барбашову сразу стало как-то не по себе. И хотя Косматых ни о чем его не спрашивал, он все же посчитал необходимым ему ответить.

— Мы не отступаем, дорогой казак. Мы несем Знамя, — начал было он. Но его перебил Ханыга:

— Одним словом, вперед на восток, где солнце всходит! — на полном серьезе проговорил он и, забросив на спину вещмешок, побрел навстречу разгорающемуся светилу.

ПЕРЕПРАВА

Отряд без остановок прошел около двадцати километров. Барбашов надеялся догнать фронт где-нибудь восточнее Смолевичей и двигался ускоренным маршем. Шли чащей, через болота, по мягким пахучим зарослям густо разросшегося багульника. Разговор между собой не вели. Только изредка перебрасывались короткими замечаниями, когда над лесом или в стороне неожиданно раздавался гул моторов. Тогда как по команде все останавливались и, чутко прислушиваясь, старались на слух определить, чей это гул и в каком направлении он движется. Сюда, в чащу, гул доходил уже ослабленным и, может быть, оттого казался особенно нудным. А может быть, и потому его неприятно было слышать, что почти во всех случаях он начинался где-то за спиной, быстро обгонял идущих и замирал далеко впереди.

Чтобы не сбиться с направления и раньше, чем наступят сумерки, не выйти на чистое место, Барбашов то и дело сверял маршрут с картой. Но в лесу было слишком мало заметных ориентиров. Просеки на карту не наносились, а триангуляционные точки попадались редко. Карта помогала слабо. И все-таки без нее, ему казалось, он был бы как без глаз.

Первый привал сделали в полдень, когда пропитанный запахами леса воздух от жары стал тяжелым и душным. Даже в тенистых зарослях не чувствовалось прохлады. Ветра не было, но с выгоревших от зноя полян нет-нет да и тянуло сухим ароматным теплом. И от этого размаривало еще больше.

Клочков по каким-то одному ему известным признакам отыскал в ольшанике ручей. Тут и решили остановиться. Бойцы сбились у прохладной жилки, сплошь устланной по дну палым листом, с наслаждением напились и поменяли во фляжках воду. Барбашов приказал всем вымыть ноги и только после этого, пока сохли портянки, разрешил перекусить. Костра не разжигали, так как варить и жарить на нем было нечего. Потом опять шли на восток — прямо. Однако казалось, что отряд все время движется по кругу, в обход солнца, так как оно давно уже было справа, а после привала даже светило откуда-то из-за спины.

Обошли стороной большое топкое болото. Неожиданно Ханыга привстал на цыпочки и вытянул шею.

— Вроде опять река впереди, — доложил он командиру.

— Где видишь? — спросил Барбашов и заглянул под деревья. — Точно, река. Это Березина. Однако двигаемся мы быстро. По моим предположениям, до нее еще идти бы да идти. И вышли мы к ней где-то между Чернявкой и Березином.

Отряд остановился. На разведку Барбашов, прихватив с собой Ханыгу, отправился сам. Легкий ветер донес до него приятный холодок. Дохнуло свежестью, и ему сразу вдруг захотелось выкупаться. Он даже представил себе, как, разбежавшись, бросится в воду, поплывет саженками до середины реки, перевернется там на спину и так, не двигаясь, пролежит в искрящейся воде до тех пор, пока не почувствует во всем теле приятный озноб. Воображение нарисовало эту картину так живо, что ему и впрямь на какой-то миг стало не так жарко и он почувствовал себя значительно бодрее. Ханыгу одолевали те же мысли. Подойдя к реке, он расстегнул ворот гимнастерки и, повертев головой, скорее себе, нежели командиру, сказал:

— Окунуться бы…

— Иди вверх, до поворота. Посмотри, что там делается, и подыщи место для переправы, — повернул его мысли на деловой лад Барбашов. — А я спущусь вниз. Встретимся здесь минут через сорок. Часы у тебя есть?

— Есть, — ответил Ханыга, застегнул гимнастерку и достал из кармана большие часы, подвешенные на сыромятном ремешке.

— Двигай, — приказал Барбашов.

Они разошлись.

Река в этом месте была широкой. Переправляться через нее с оружием, скатками и вещмешками вплавь Барбашов не рискнул. Он попытался найти брод, прошел вниз по течению с километр, но ничего не нашел. Тогда он повернул назад. Ханыга уже ждал его.

— Ну? — спросил Барбашов.

— Брода нема, — развел руками Ханыга.

— А что ма?

— Остров там, за поворотом.

— Остров? — обрадовался Барбашов. — И большой?

— Ничего, высокий такой и заросший весь. Как раз посередине реки. А зачем нам этот остров? — не понял Ханыга.

— Так переправляться ж легче будет. Поначалу до острова, потом дальше, — объяснил Барбашов.

— Тю! А я-то! — усмехнулся Ханыга.

— Иди за людьми. Веди их прямо к острову. Я тоже туда пойду, — приказал Барбашов.

Неподалеку от места предполагаемой переправы он нашел бревна, выброшенные на берег в половодье. Они оказались очень кстати. На них с успехом можно было разместить оружие и обмундирование. Скоро Ханыга привел на берег весь отряд. Бойцы, связав бревна ремнями, быстро соорудили плот. Потом все разулись, уложили оружие и вещи на плот и спустили его на воду.

— Плавать все умеете? — спросил Барбашов.

— Все, — послышались ответы.

Барбашов ступил в воду первым и быстро поплыл к острову, радуясь, что ему хоть и в обмундировании, а все-таки удалось искупаться в этот томительно жаркий день. Несколько раз он переворачивался на спину, следил за плотом и за людьми, пересчитывал их и плыл дальше. Над водой стояла тишина.

Берега острова оказались топкими. Барбашов снял с плота свои сапоги, пулемет, накинул на плечи чьи-то скатки и побрел в кусты. Следом за ним выбрались Косматых, Рощин, Чиночкин и Ханыга. Барбашов передал им вещи и махнул рукой Клочкову.

— Гони плот вокруг острова, — приказал он. Сержант послушно кивнул головой.

Вдруг что-то тонко, певуче просвистело над головой Барбашова, и в тот же миг над рекой рассыпалась дробь пулеметной очереди. В такт пулемету коротким лаем забрехали винтовки. По кустам и деревьям острова зацокали пули.

— Ложись! — закричал Барбашов. — Всем на берег! Ложись!

Бойцы залегли. Барбашов отыскал впереди себя высокую кочку и, не поднимая головы, ужом протиснулся к ней через осоку. Только теперь он мог оглядеться по сторонам и разобраться в обстановке. Били из леса, с мыска, острым носом вдававшегося в реку. Первые очереди прошли верхом. Но теперь пулеметчик уже пристрелялся, и по воде вокруг осиротевшего плота прыгали нервные бурунчики. Людей возле плота не было. Барбашов, оглядываясь назад, до боли вывернул шею. Позади него, вжимаясь в ил, лежал Клочков. Чуть в стороне из-за кочки виднелась смуглая щека Кунанбаева. Рядом с ним сквозь осоку проглядывали стекла очков Чиночкина. Остальных бойцов Барбашов не видел.

— Переползайте в глубь острова, за деревья! — снова крикнул он и первым двинулся со своего места. «Вот она, тишина-то!» — мелькнуло в голове.

На корнях большой сосны уже лежали Косматых и Ханыга. Барбашов уткнулся им в ноги.

— Что там? — переводя дух, спросил он.

— Пока только огонь ведут, — доложил Косматых.

— Откуда?

— С мыса.

— Наши все целы?

— Не видно отсюда — камыш! — ответил Ханыга.

— А ты отползи назад, узнай! — приказал Барбашов и, улегшись на спину, кое-как натянул сапоги. Потом, прижимаясь к сосне, он приподнялся на колено и жадно впился глазами в мысок. Оттуда не переставая гремели выстрелы. Сначала впереди ничего не было видно. Потом на воде появилась лодка и быстро поплыла к противоположному берегу.

— Да ведь они же переправляются! Вот гады! — снова выругался Барбашов. Вслед за первой лодкой на воде показалась вторая, за ней третья, четвертая. Лодки были надувные, в каждой сидело человек по пять. Отсюда, от острова, они плыли метрах в трехстах.

— Все целы! — услыхал вдруг Барбашов за спиной хриплый голос Ханыги.

— Передай Клочкову, чтобы немедленно выдвинул всех сюда. Мы им сейчас покажем переправу! — приказал Барбашов и нагнулся к плечу Косматых: — Без команды огонь не открывать! Пусть доплывут до середины. А там залпом. По головной! Живьем нас взять захотели!

Через минуту люди, щелкая затворами, уже лежали в цепи.

— Прицел три! По головной лодке — огонь! — скомандовал Барбашов.

Над островом грянул дружный залп.

В головной лодке сразу зашевелились. Кто-то вскочил во весь рост и, раскинув руки, мешком плюхнулся в воду. Кто-то выронил винтовку.

— Огонь! — снова скомандовал Барбашов.

Из лодки вывалилось еще двое, а вскоре и сама она съежилась, будто растаяла.

— Это им за Иволгина!.. По второй лодке — огонь! — приказал Барбашов.

— Это вам за Волощенко! — гаркнул Рощин.

Немцы также заметно усилили стрельбу.

Потерь в отряде пока не было. Но Барбашов знал: долго на острове не продержаться. Ползком добравшись до Клочкова, он крикнул ему на ухо:

— Начинай по одному переправлять людей дальше!

В воздухе раздался воющий, знакомый Барбашову еще по финской войне свист, и три мины одна за другой подняли фонтаны черной грязи в том месте, где недавно высадились бойцы. Над островом тонко запел металл. Вторая и третья серии разрывов легли на противоположном берегу реки. Четвертая очередь хлестнула по острову, словно плеть. Одна мина взорвалась совсем рядом с сосной, за которой лежали Ханыга и Косматых. Осколки густо осыпали сосну, продырявили вещмешок Ханыги и изуродовали пулемет. Без его веселого говора на острове сразу стало тихо.

Немцы, почувствовав это, снова появились на реке. Теперь от мыса они поплыли только на двух лодках. Но зато в лесу напротив острова появились автоматчики и с криками, стреляя на ходу, полезли в воду.

Барбашов мельком оглядел бойцов. Кунанбаева и Чиночкина, отстреливавшихся на правом фланге, уже не было видно. Их, должно быть, успел увести Клочков. Все остальные находились на своих местах.

— Бейте этих, что рядом! — скомандовал Барбашов и вытащил из кобуры пистолет.

Бойцы открыли огонь по автоматчикам. Ханыга вскочил во весь рост и швырнул лимонку. Не долетев до берега, она упала в воду и там разорвалась. Барбашов инстинктивно пригнулся. А когда взглянул на реку опять, то увидел лишь бьющиеся в воде тела. Часть немцев повернула назад. Часть в замешательстве остановилась.

— Не любят! — осклабился Ханыга и снова припал к винтовке.

Но на смену убитым к воде подбежала новая группа немцев. Атака возобновилась. С острова надо было уходить, и уходить как можно быстрее.

— Плывите отсюда вместе с Косматых! — приказал Барбашов Ханыге.

— А вы? — вопросительно уставился на него боец.

— Немедленно выполняйте приказание! — разозлился Барбашов и толкнул Ханыгу в плечо. — Немедленно!

Ханыга схватил свой мешок, согнулся и в несколько прыжков очутился под высокой сосной возле пулеметчика. Оттуда оба они кубарем скатились в кусты.

— И вы уходите! — услышал вдруг Барбашов у себя над ухом голос Ремизова.

— Будем отходить вместе! — ответил Барбашов.

— Мы вас прикроем! — объяснил командиру свой план Ремизов.

— Пойдем вместе, — упрямо повторил Барбашов.

— У вас же Знамя, товарищ старший политрук! — закричал Ремизов.

Барбашов схватился за грудь и сразу ощутил под гимнастеркой жгут Знамени.

— В таком случае начинайте отход, как только мы достигнем того берега, — приказал Барбашов. — Мы дадим для ориентировки несколько выстрелов.

По острову снова ударили минометы. Одна мина взорвалась в ветвях дерева. Землю вокруг, словно дождь, окропили осколки. Барбашова лизнуло по щеке что-то горячее. Он зажал щеку ладонью. Из-под пальцев выступила кровь.

— Да уходите же вы скорее, — взмолился Ремизов. — Ну что же вы делаете?!

Барбашов сунул в руки бойцу гранату и, не говоря ни слова, бросился вслед за Ханыгой.

За спиной гулко заухали винтовочные выстрелы.

ГОВОРИТ МОСКВА

Лес за рекой был сильно заболочен. Зловонная жижа, покрытая жирными пятнами ржавчины, безжалостно засасывала бойцов, стоило кому-нибудь из них оступиться. Барбашов несколько раз менял направление движения отряда, но болотам, казалось, нет и не будет конца. Изредка осока сменялась зарослями камыша, камыш — кустарником. За кустарником встречались даже островки тщедушных, низкорослых осин. Бойцы с надеждой устремлялись к ним. Но за осинами опять начинались топь, камыш и осока.

Первое время, пока с реки доносились выстрелы, отряд отходил почти бегом. Потом шли. А еще позднее — ползли, хватаясь за ветки, за выгоревшую, сухую, острую, словно жестяную, траву, ползли, помогая друг другу, от кочки к кочке. Район, нанесенный на карту, давно уже был пройден. И теперь никто точно не знал, где находится отряд и в каком направлении следует идти дальше.

Спасение пришло неожиданно. Клочков заметил на осине затес и тотчас же остановил командира.

— Люди тут были, товарищ старший политрук, — взволнованно доложил он.

— Какие люди? — насторожился Барбашов.

— Охотники или лесник, а может, еще кто. Только это наши люди, советские.

— Откуда ты знаешь, что они тут были? — не поверил Барбашов.

Клочков указал на затес.

— Это не зря. Тут где-нибудь дорога есть, — уверенно сказал он и полез вперед.

Все с надеждой стали следить за ним.

Клочков, ступая по колено в воде, обошел вокруг затесанной осины раз, потом еще и встал на что-то твердое.

— Нашел! Вот же тропа! — радостно закричал он. — Я говорил!

Бойцы облегченно вздохнули. Бесконечное смердящее болото сразу перестало казаться страшным.

— Шоб от меня зависело, я б тебе, сержант, орден дал, — улыбаясь во весь рот, проговорил Ханыга. — Надо же, затес какой-то нашел. Мне бы и в башку не стукнуло взять его на примету… Ценный ты человек, Васильевич!

— Не мели лишнего, — нахмурился Клочков. И радостная улыбка, только что сиявшая у него на губах, снова сменилась строгим выражением.

— А куда же она нас приведет, эта тропа? — спросил Чиночкин.

— Пускай сначала отсюда выведет. А куда приведет, то будем видеть, — за всех ответил Косматых.

— Во всяком случае, по тропе идти легче, — поддержал Косматых Барбашов, и все цепочкой двинулись за Клочковым.

Как сержант находил путь — для всех осталось тайной. Он шел на ощупь, очень маленькими и осторожными шажками. Но с тропы не сбивался, и это казалось особенно удивительным. Глядя на него, Барбашов невольно вспомнил, как когда-то сержант рассказывал ему о том, что до армии работал в одном из лесных хозяйств Сибири. Тогда Барбашов не обратил на эту деталь внимания — мало ли какие специалисты приходили в армию. Зато теперь он по достоинству оценил охотничьи навыки своего верного помощника. Сразу стали понятными умение Клочкова безошибочно ориентироваться в любой чаще и какая-то исключительная, ему лишь присущая сноровка.

Часа через два тропа привела отряд к широким, густо заросшим цветами полянам. Издалека сквозь листву они выглядели пестрыми коврами. Гниль и смрад остались позади. Зудящий писк неисчислимых комаров, до тошноты надоевших бойцам во время ходьбы по болоту, уже на подходе к полянам сменился басовитым гулом пчел и неугомонным треском кузнечиков. Ступать по твердой земле было так приятно, что бойцы, забыв об усталости, чуть ли не бегом устремились вперед. Но Барбашов остановил их.

— Эта подстилка теперь не для нас. Четверых уже потеряли. И так по-дурацки. А все потому, что обстановки не знаем. Тычемся во все углы, как слепые котята. Одним словом, наше место в лесу.

Лица бойцов сразу омрачились.

— А может, эти двое еще и не погибли? — робко предположил Чиночкин. — Мы же давали им сигнал на отход.

— Может, — мрачно согласился Барбашов. — Только мы их все равно никогда больше не увидим. А я бы с такими людьми по всей жизни бок о бок пройти хотел.

Оглядевшись, он выбрал в стороне от болота молодой тенистый ельник и увел в него отряд. В ельнике пахло скипидаром и свежестью. Земля, устланная опавшей хвоей, была мягкая. Тут и решили передохнуть и закусить.

Клочков, как всегда, расставил охранение. Потом вернулся в ельник и лег неподалеку от командира, Косматых и Ханыга скоро уснули. Но Клочков уснуть не мог. Он видел, что командир лежит, глядя на темные кроны деревьев, и потому тоже не мог сомкнуть глаз. Ему хотелось поговорить. Барбашов заметил это и сел рядом с ним.

— Не спишь? — спросил он.

— Нет, товарищ старший политрук.

— А почему?

— Не спится что-то… Мысли всякие одолевают. Да и не привык я посветлу спать.

— Как твое имя-отчество?

— Федор Васильевич, товарищ старший политрук, — с достоинством произнес Клочков. — У нас дома меня все так и звали — Федор Васильевич. А вы почему не отдыхаете?

— Тишина мешает, Федор Васильевич, — вздохнул Барбашов. — Слышишь, как тихо? Словно и не на войне мы с тобой, а где-нибудь в райском санатории. А почему здесь так тихо? Почему боев нет?

— Был у нас бой на реке.

— Это не бой. Это стычка. И нас горстка, и немцев десантный взвод, не больше. А где же войска? Где полки? Дивизии? Армии?

— Я так думаю — вперед они ушли, — высказал свое мнение Клочков.

— Куда — вперед?

— Впереди нас, — пояснил Клочков.

— Отступили, значит? Не может этого быть. Ты, Федор Васильевич, многого не знаешь. А я достаточно ездил по округу и насмотрелся на ту силищу, что в нем есть. Ты видел укрепрайоны?

Клочков, насупив мохнатые брови, сосредоточенно слушал.

— А знаешь ли ты, что мы по танкам превосходим любую армию мира? А по артиллерии?

— Да так-то оно так… — вздохнул Клочков.

— Только все-таки непонятно, куда же все это девалось, — в раздумье продолжал Барбашов, в упор взглянул на сержанта и спросил: — А может, рано повернули мы на восток?

Клочков терпеливо выдержал испытующий взгляд командира.

— Это не мы повернули. Это нас повернули, товарищ старший политрук, — спокойно ответил он.

Барбашов согласно кивнул головой.

Разговор оборвался. Клочков был прав. Но Барбашов чувствовал какую-то неудовлетворенность и заговорил снова:

— А ловко ты нас из болота вывел. Чувствуется — лес знаешь.

Клочков смущенно улыбнулся.

— Сызмальства на кордоне жил, как не знать. Я его, этот лес, и сажал и сводил. И от огня спасал. И от болезней разных. Он мне вроде как дом родной.

— А рыбалкой занимался?

— Как сказать, вентеря ставил. Верши тоже применять приходилось. Ну и бредешок, бывало, важивал.

— А на удочку ловил?

— Не обожаю. Скука берет, — признался Клочков.

— Ну это ты зря, — заспорил Барбашов. — Лучшего отдыха, чем с удочкой, на свете нет. Я так, бывало, чуть вечер свободный — сразу на реку. Мне и дождь — не дождь, и спать могу хоть вовсе не ложиться. Лишь бы у воды посидеть. Я и жену к рыбалке пристрастил. И друзей. Только, я тебе скажу, не каждому дано рыбаком быть. Особое терпенье в этом деле нужно. И чутье…

— Это какое же?

— Надо настроение у рыбы чувствовать. Тогда всегда с удачей будешь! Вот, допустим, идет дождь. У рыбы одно настроение. Ясная погода — другое. Ветер подул — третье. И опять же: ветер ветру рознь. При одном — клюет. А при другом хоть что делай. Ни единой поклевки не дождешься.

— Это верно! — понимающе протянул Клочков и хитро посмотрел на командира. — А бывало так, что пустые возвращались?

— Конечно, — добродушно усмехнулся Барбашов. — Мало того, что ни шиша не поймаешь, самого еще комары чуть не сожрут. Но зато уж когда повезет, тут все тридцать три удовольствия! И соловьев наслушаешься! И запахами лесными пропахнешь!

Барбашов насторожился. Из кустов доносились торопливые шаги. Кто-то бежал в их сторону. Клочков схватил автомат и тоже замер в ожидании. Потом быстро растолкал разоспавшихся бойцов и шепотом скомандовал:

— В ружье!

Ханыга мигом откатился за куст, щелкнул затвором. Но тревога оказалась напрасной. Через минуту ветки затрещали сильнее, и в ельнике показался Чиночкин.

— Там убитые лежат! — обращаясь ко всем сразу, выпалил он.

— Где? — спросил Барбашов.

— Возле моего поста. В кустах. Все мертвые! — тяжело отдуваясь, доложил Чиночкин.

— А живых не видел? — в свою очередь спросил Клочков.

— Нет!

— Пойдемте посмотрим, что он там обнаружил! — скомандовал Барбашов и пошел туда, откуда только что появился запыхавшийся, с вытаращенными глазами Чиночкин.

Метрах в двухстах от ельника, на дне неширокой, высохшей бочажины, друг на друге лежали четыре красноармейца. Гимнастерки на убитых были расстегнуты, карманы выворочены.

Бойцы тесным кольцом окружили бочажину. Сырым холодом веяло со дна этой ямы. Было страшно оттого, что все было так просто. Жили. Убили.

Косматых медленным движением снял с головы каску. Его примеру последовали остальные.

— Похоронить надо, — предложил Клочков и выжидающе посмотрел на командира.

Барбашов ответил не сразу. Даже его, не раз нюхавшего порох, покоробило от этой жуткой картины. Впрочем, скоро он взял себя в руки. Для него, в общем-то, все это было не ново. Но на молодых бойцов вид убитых мог подействовать удручающе. И потому он как можно тверже сказал:

— Конечно, Клочков, конечно.

Вскоре Ханыга принес к бочажине случайно найденную в кустах винтовку. У винтовки был расщеплен приклад и начисто, словно бритвой, срезана мушка. Штыка и ремня на винтовке тоже не было. Но, несмотря на все это, винтовка оказалась очень кстати.

— Это тебе, — сказал Ханыга, передавая винтовку Косматых. — На дальних дистанциях будешь воздействовать на врага, так сказать, психически. А в упор можешь стрелять, как из снайперской.

— Не зубоскалил бы ты хоть сейчас, — огрызнулся пулеметчик, но винтовку схватил с радостью. Хоть и побитая, она была еще ничего, и огонь из нее вести можно было вполне. Через некоторое время отряд двинулся дальше. Но тут оказалось, что куда-то пропал Кунанбаев.

— И што это у него за привычка? То мешок потеряет! То сам потеряется! — сразу занервничал Клочков. — До чего же удивительный человек!

— Куда он, на самом деле, исчез? — забеспокоился Барбашов. — Давайте искать.

Бойцы разбрелись по кустам. Но Кунанбаев появился сам, пришел и принес на спине большой темно-зеленый ящик. Это была радиостанция 6ПК. Пока Кунанбаев докладывал Барбашову о том, как и где он обнаружил этот агрегат связи, бойцы снова собрались вместе.

Находка Кунанбаева вмиг рассеяла подавленное настроение. Ей обрадовались как человеку, которого хотя и не ждали, но который сразу всем пришелся по душе, так как каждому мог сказать что-нибудь хорошее. А узнать хотелось, и как можно быстрее, многое. В первую очередь хотелось узнать обстановку, определить, в каком направлении двигаться дальше, и, наконец, хотелось просто услышать голоса своих людей, чтобы знать, что такие люди есть, что они дерутся, что маленький отряд Железной хотя и далек от них, но все же не одинок.

Рацию открыли. Внешне она оказалась вполне исправной. На ней не было ни пробоин, ни следов ударов. Единственное, чего, по общему мнению, у нее не хватало, это антенны.

— Есть у нас связисты? — спросил Барбашов.

Связистов не нашлось.

— Тогда давайте, товарищ Чиночкин, мы с вами попробуем, — предложил Барбашов. — Я как-то на сборах изучал ее.

Чиночкин без долгих разговоров подключил к рации питание. Потом щелкнул тумблером. В наушниках послышался шорох.

— Дышит! — обрадовался Барбашов.

Стрелка настройки быстро побежала по шкале. Раздался треск, и вдруг все услыхали донельзя знакомый голос:

— Говорит Москва. Московское время восемнадцать часов двадцать минут. Передаем песни советских композиторов. Захаров. Слова Исаковского. «Вдоль деревни».

Над поляной грянул хор заливистых, веселых голосов. Бойцы ошалело переглянулись.

— Какие песни, к чертям собачьим? — возмутился Кунанбаев.

— Действительно, чудно получается, — покачал головой Клочков. — Тут людей бьют…

— Пусть поют, включи погромче.

Запели «Катюшу». Потом — «Москву майскую». Потом детский хор исполнил «Эх, хорошо в Стране Советской жить!»

— Я вот всегда думал: кто у них там на радио главный? Не знает он, что на свете белом делается? — заворчал Ханыга.

В это время рация замолчала.

— Ну вот навертели…

Наступила короткая пауза. Затем диктор объявил:

— От Советского информбюро…

— Громкость прибавь, громкость! — крикнул Ханыга.

Сразу стало тихо. Бойцы, затаив дыхание, еще теснее сгрудились возле рации.

Прошла минута, вторая, но рация молчала. Было слышно, как кто-то порывисто выдохнул и снова вдохнул воздух. Кто-то нервно проглотил подступающую к горлу слюну. Но рации слышно не было. Она умолкла, не рассказав того, чего все ждали с нетерпением.

— Питание кончилось, — определил Чиночкин. — Батареи сели.

— А может, поломка какая? — не поверил Косматых. — Ты потряси ее хорошенько.

— Нет, точно, батареи. Вот и лампочка контрольная погасла, — подтвердил Чиночкин.

— Да, не везет нам что-то, — вздохнул Барбашов. — Только то и узнали, что Москва говорит. Впрочем, и это очень важно. Забирай, Кунанбаев, свою находку. Пора идти, — сказал он и отвернулся от рации, которая сразу же перестала всех интересовать.

ПЫЛЬ НАД ДОРОГОЙ

Барбашов торопился. Он был уверен в том, что уже завтра днем отряд встретит какую-нибудь свою часть, или выдвинувшееся вперед боевое охранение, или просто разведку, и двигался так быстро, насколько позволяла незаметно опустившаяся на землю сумеречная темнота душноватой ночи. Эта уверенность подкреплялась тем, что сегодня впервые бойцы почти в течение часа могли отчетливо слышать доносившийся с юга тяжелый гул канонады. Было и еще одно доказательство того, что война идет неподалеку. Раза три или четыре за ночь небо начинало вдруг розоветь от зарева.

Не желая сталкиваться с немцами, Барбашов вел отряд по самым глухим дебрям, избегая дорог, обходя стороной деревни, поляны и пастбища. Но теперь большой лес кончился, и отряду волей-неволей пришлось выходить почти на открытую местность. Вот и сейчас шли неуютной, потной луговиной, пробираясь от перелеска к перелеску. В воздухе плотно висела гудящая мошкара, пролетали ночные бабочки, и вслед за ними бесшумно и мягко, неожиданно появляясь и исчезая, над землей носились козодои, летучие мыши.

Барбашов знал, что люди устали, что надо бы сделать привал. У него самого ноги гудели. Но он боялся упустить драгоценное темное время и без остановки шагал дальше.

А. В. Барбашов.

Между тем светлая полоса зари все шире и шире расползалась над горизонтом сизым подтеком, и скоро мутную мглу предутренних сумерек пробил первый луч солнца.

— Однако ночь кончилась, — поравнявшись с командиром, заметил Клочков.

— К сожалению, да, — согласился Барбашов. — Эх, не хватило нам еще часиков трех. Чувствует мое сердце, наткнулись бы на своих.

— А теперь как же?

— А теперь придется отсиживаться где-нибудь в кустах. Ну да ладно, по крайней мере, приведем себя в порядок. Оружие опять же надо почистить.

— Вздремнуть бы малость, товарищ старший политрук, — мечтательно произнес Ханыга и посмотрел на командира.

— Не знаю. Как удастся, — сухо ответил Барбашов. — Давайте искать место для привала.

После короткого совещания выбрали один из густо поросших кустарником холмов. Подступы к нему надежно прикрывало торфяное болото. Забрались на вершину. Выбор оказался очень удачным. На холме было сухо, и вся лежавшая вокруг местность просматривалась как на ладони. Клочков сразу же учел выгоды этой позиции и выставил на сей раз в охранение только одного Кунанбаева.

Устали все так, что даже не вспомнили и о еде. Барбашов махнул рукой, что означало «располагайтесь», и бойцы повалились на землю. Легли там, где кто стоял. Далее скатки никто не стал разматывать. Бросили их под головы и, крепко сжав винтовки, уснули. Барбашов тоже свалился под куст и быстро уснул. Проснулся он, когда солнце взошло уже высоко. Дул ароматный ветер, шелестела листва, и слышался спокойный говорок Клочкова.

— Все по болоту лезли. Только все чистые, а ты… И што значит эта дыра на рукаве? Где у тебя иголка? — отчитывал кого-то сержант. Он сделал паузу и продолжал дальше: — И вы, товарищ Чиночкин, тоже, можно сказать, плохо за собой следите. Человек вы интеллигентный, а лопатка ваша где?

— Не знаю, сержант, — честно признался Чиночкин. — Вероятно, при переправе потерял.

— Вот то-то и оно, что при переправе. А сколько их еще будет, этих переправ? — наседал Клочков.

Барбашов оглянулся. Бойцы, усевшись полукругом на маленькой, с пятачок, полянке, приводили себя в порядок.

— Придем к своим, а вы, как тот Махно волосатый, позарастали все. И что о вас подумают люди! И как это, интересно, товарищ старший политрук будет докладывать командованию, что вы есть бойцы двадцать четвертой Железной дивизии? — словно шмель, гудел Клочков.

— Федор Васильевич! — добродушно улыбнулся Барбашов. — Как обстановка?

— Тихо, товарищ старший политрук, — доложил Клочков, — на рассвете постреливали.

— Где?

Клочков показал на юг и восток.

— А кто — бог его знает. Только перестрелки не было. Так, дали несколько очередей. Ну и самолетов ихних пролетело не меньше сотни…

— А наших?

— Наших не видно.

— Вы ели?

— Нет, ждали вас.

Барбашову сразу стало как-то неловко. Он проворно сел и, не глядя на сержанта, сказал:

— Меня в таких случаях ждать не надо. Это во всех отношениях неправильно. Обстановка может неожиданно измениться, придется идти, а люди голодные. Из-за одного человека коллектив страдать не должен. Это не по-партийному.

— А я думал, поменьше съедим — побольше останется, — простосердечно признался Клочков.

— Не к чему нам экономить, — не стал слушать его Барбашов. — Не сегодня-завтра встретим своих. От немцев мы оторвались, это точно. И топчемся в предполье. Вы сами подумайте. Мы сейчас где-то у Белыничей. Ну куда наши могли деваться?

Бойцы молчали. Никто из них не посмотрел ему в глаза. Они, как показалось Барбашову, еще сосредоточеннее занялись своим делом. Кунанбаев штопал гимнастерку. Ханыга чистил винтовку и так старательно глядел в ствол, что можно было подумать, будто хотел найти в нем ответ на вопрос командира. Даже Чиночкин не поднял головы и очень внимательно разглядывал руки. Только Клочков не прятал глаз. Он хмуро смотрел под корни развесистой ивы, но, как только почувствовал на себе взгляд командира, склонился над мешком.

Барбашов насторожился. «Что они? Не верят мне?» — впервые подумал он. Но вопрос этот так и остался невыясненным. Кусты раздвинулись, и на поляне появился Косматых.

— Пыль над перелеском стоит. Должно быть, дорога там, — доложил он Барбашову.

Барбашов снова взглянул на бойцов. Но тех уже словно подменили. Теперь они сидели настороженные, вопросительно поглядывая то на пулеметчика, то на командира. Барбашов, радуясь тому, что разговор оборвался сам по себе, быстро поднялся и шагнул навстречу Косматых. Бойцы тоже встали со своих мест.

— Где вы видели пыль?

Косматых провел отряд на самую вершину холма. Тут в густом обрамлении ольшаника росли четыре березы. Пулеметчик ловко вскарабкался на одну из них и жестом пригласил за собой Барбашова. Барбашов тоже влез на дерево. Все было точно так, как докладывал Косматых. Километрах в двух от холма белесой пеленой висела пыль. Ветер раздувал ее над низиной, но она опять упрямо поднималась в голубую высь. На какой-то миг Барбашова охватила буйная радость. Ему показалось, что там, за перелеском, по невидимой с холма дороге движение идет им навстречу, на запад. Ему даже захотелось крикнуть: «Так это же наши!» Но он промолчал и никак не выдал своего волнения. Слишком много всяких неожиданностей претерпел отряд за эти дни.

— Там действительно есть какой-то путь, — продолжая разглядывать пелену пыли, проговорил Барбашов. — Но днем к нему не подойти. Придется ждать ночи. Разве вот кого-нибудь одного половчее на разведку послать?

— А может, болотцем все пролезем? — не очень уверенно предложил Косматых. — Я долго наблюдал. Низинка эта тихая, до самого перелеска тянется. Где ползком, где короткими перебежками, я думаю, проскочим.

— Опять в воду лезть? — буркнул Ханыга.

— Это не имеет значения! — обрезал Барбашов и, чувствуя, что ждать ночи у него самого не хватит терпения, пристально оглядел болото.

Через несколько минут отряд цепочкой потянулся с холма. Низину сплошь покрывал камыш, и идти по ней оказалось почти безопасно. Барбашов вновь почувствовал прилив волнения.

С каждым шагом шум за перелеском слышался все сильнее, и все чаще билось от этого шума в груди у него сердце, звоном отдавало в ушах и ломило виски. После удара о дерево всякое, даже незначительное, волнение вызывало теперь у него приступы острой головной боли. Боль эта неожиданно начиналась в затылке и быстро разливалась по всей голове. Правда, очень скоро Барбашов научился чувствовать ее появление заранее и всячески старался поскорее успокоиться. Но сейчас обуздать расходившиеся нервы он не мог. Волновались и бойцы. Даже Ханыга изменился. Он весь подобрался, а никогда не покидавшее его лицо кислое выражение сменилось настороженностью.

Когда до перелеска осталось метров триста, Барбашов пополз. И следом за ним поползли бойцы. Гул, доносившийся издали, теперь четко разделялся на вой моторов, скрип, скрежет и лязганье. Не будь ветра, вероятно, можно было бы различить и людские голоса. Но ветер уносил их в сторону. Проползли еще метров двести и залегли. Рядом с Барбашовым оказалась воронка, выбитая снарядом на месте муравейника. Дно воронки было песчаное, сухое, хорошо прогретое солнцем. Барбашов заметил это и с удовольствием заполз в воронку.

Дорога неожиданно опустела. Барбашов воспользовался этим и начал пристально наблюдать за секундной стрелкой своих часов. Обычно это скоро успокаивало и боль отпускала. Но сегодня не помогал и этот испытанный прием. Желание услышать человеческий голос было так велико, что он, сам того не замечая, то и дело приподнимался на руках, жадно вслушивался в лесные шорохи.

Новая волна надвигающихся звуков заставила Барбашова насторожиться. Она доносилась с запада и быстро приближалась к перелеску. Скоро впереди, за кустами, проехала машина. За ней вторая, третья. Потом прошел танк. Потом опять потянулись машины. И вдруг сквозь вой моторов в перелесок ворвалась веселая мелодия губных гармошек. Чужие голоса подхватили ее с беззаботным весельем, и над дорогой грянул хор, услыхав который, Барбашов почувствовал, как на лбу и на спине у него выступил холодный пот. Орали по меньшей мере сотни две голосов. Колонна растянулась, и тот куплет, который только что пропели впереди отряда, подхватывался и повторялся несколько раз снова и снова уже слева. А может быть, это были совсем другие куплеты, из совсем других песен? Только все они пелись в полный голос на чужом, непонятном языке.

Это было так неожиданно, что Барбашов растерялся. Сколько идти и опять догнать немцев! Это не укладывалось в сознании. Но не только сама встреча с врагом потрясла его сейчас. Было в той встрече нечто более страшное, чем танки, пушки, бронеавтомобили. Немцы двигались открыто, нагло горланя на весь лес. Они двигались так, будто под колеса и гусеницы их машин ложилась не чужая, а своя, изъезженная вдоль и поперек, знакомая до самой крохотной выбоины земля. И вот эта спокойная уверенность врага была ужасна. Она поразила Барбашова как гром, придавила доселе неведомой тяжестью, в момент омрачила душу.

Он смотрел на танки — и не видел их. По дороге двигалось что-то серое, грязное, грохочущее. Он прислушивался к шуму работающих двигателей, но слышал только веселый напев плывущих друг на друге куплетов. Он, наконец, попытался ощутить самого себя, свои мышцы, руки, ноги, и ничего не ощутил, кроме тупого давления в висках. Боль непрерывно нарастала. Чтобы избавиться от нее, ему вдруг захотелось сделаться маленьким, крохотным, как песчинка, чтобы затеряться среди опавшей хвои и хотя бы на минуту ни о чем не думать. И еще ему очень хотелось обернуться и посмотреть на своих бойцов, увидеть их глаза, найти в них поддержку. И если бы кто-нибудь из них в эту минуту сказал хоть самое простое слово, он, кажется, был бы счастлив. Потому что оставаться наедине с самим собой у него уже не было сил.

Грузовики на дороге сменялись танками, танки — артиллерийскими тягачами, тягачи — повозками, за повозками опять ползли танки, а Барбашов, рассеянным взглядом наблюдавший за ними сквозь кусты, никак не мог отделаться от мысли, что отряд бредет в глубоком тылу врага и сколько еще идти до своих — неизвестно. Во всяком случае, не день и не два, как думал он, может, месяц, а то и больше. И где эти свои, в каком краю их искать — тоже неведомо.

Дорога по-прежнему фыркала и гудела, но Барбашов смотрел только прямо перед собой. В полуметре от него высилась огромная сосна. Местами кора на сосне была сорвана осколками, и в ссадинах, словно кровь, запеклась медовая смола. Когда ветер качал ветки сосны, на смолу падали солнечные блики. И она от этого светилась изнутри, как янтарь. По стволу вверх и вниз сновали большие красные муравьи. Они суетились, бегали, что-то таскали, куда-то спешили, на миг останавливались, шевелили усиками, бросали добычу и спешили дальше. Куда? Барбашов не знал. Да и сами-то муравьи вряд ли знали, куда они спешат. На месте их дома зияла просторная яма. И муравьи, как показалось Барбашову, вспомнив об этом, начинали метаться.

Распространяя по перелеску запах варева, проехала кухня, протарахтели мотоциклы, и снова завыли машины. Никто уже не считал, сколько прошло их по дороге: двадцать… сорок… пятьдесят? Неожиданно одна из них остановилась. Четверо дюжих немцев спрыгнули на землю и, оживленно переговариваясь, зашли под деревья. Барбашов замер. Немцы остановились шахах в пятнадцати от него. Он видел через листву мелькание серо-зеленых мундиров, темные ремни, металлический блеск оружия и чувствовал, как в груди у него начинает закипать. Растерянность, еще минуту назад пеленой застилавшая ему глаза, из цепких лап которой он, по существу, не мог вырваться еще с момента первой встречи с немцами на дороге под Воложином, сменилась вдруг такой накатившейся откуда-то из-под самого сердца злобой, что, забреди эти четверо глубже в лес хоть на самую малость, он не задумываясь бросился бы на них. У него даже руки задрожали от нестерпимого желания схватить винтовку и дубасить прикладом по серым приплюснутым каскам до тех пор, пока все они не превратятся в грязное месиво.

Но немцы в лес не пошли. Справив нужду, они не торопясь вернулись к машине и покатили догонять колонну.

— Мы еще встретимся! — прошептал Барбашов. — Хоть на краю света, а найду своих! На брюхе доползу до них! Землю есть буду, а вынесу Знамя! А потом встретимся! И тогда от вас, точно, останется только пыль! Запомните это! — поклялся он.

НОВОЕ ЗАДАНИЕ

Вечером того же дня командир корпуса поставил Железной новую боевую задачу: выйти 26 июня к Ошмянам, где организовать оборону, с тем чтобы прикрыть части корпуса от возможных ударов врага с вильнюсского направления. Левее Железной, в направлении станции Бенякони, должна была наступать 37-я стрелковая дивизия. 17-й стрелковой дивизии выйти на рубеж Радунь, Варена в целях взаимодействия с ударной группой генерал-лейтенанта Болдина. И, уже прощаясь с Галицким, командир корпуса сказал:

— Сегодня к нам поступило восемь новеньких КВ, десять Т-34 и полтора десятка Т-26. Я решил сформировать из них отдельный танковый батальон и передать его вам.

Обо всем этом командир разведбата узнал на совещании командиров частей, которое состоялось поздно вечером 25 июня в новом, только что отстроенном саперами в густом дубовом лесу блиндаже генерала Галицкого. В этом же блиндаже размещались штаб и помещение для отдыха командования — двойные нары за фанерной перегородкой. В блиндаже было прохладно. Пахло свежеотесанными бревнами и землей. Галицкий сидел за столом. Напротив него расположились командиры частей. Говорил батальонный комиссар Корпяк. Голос его звучал приглушенно, с хрипотцой:

— Морально-боевой дух войск высок… Ни в одном подразделении не зафиксировано ни одного случая малодушия, трусости или растерянности. Командиры, коммунисты подают бойцам пример стойкости.

Потом так же коротко докладывал начальник артиллерии полковник Добронравов. Он сообщил о подбитых немецких танках, о расходе боеприпасов и о потерях.

Комдив внимательно выслушал всех.

— Дивизия, еще в годы гражданской войны заслужившая почетное наименование «Железная», с честью оправдывает его. Так и должно быть, — подвел он общий итог и перешел к оценке обстановки. Но вдруг остановился и еще раз обвел взглядом всех присутствовавших. — Предупреждаю. Никаких записей. Все, что кому положено, запоминайте. Не забывайте: в этих условиях записи могут оказаться в руках врага. Положение осложняется с каждым часом. Противник продолжает развивать успех на минском и слуцком направлениях. По данным штаба корпуса, наш правый фланг по-прежнему открыт. Между нами и соседом слева — тридцать седьмой стрелковой дивизией — образовался разрыв. Связь с ней также нарушена.

Далее генерал объявил, что наступление начнется утром. Главный удар будет нанесен правым флангом с участка Трабы, Мотюки, для чего, осуществив ночью перегруппировку сил и средств, создать на фронте наступления 6—8 километров ударную группировку в составе двух стрелковых полков, поддержанных двумя артиллерийскими полками. Далее генерал перешел к постановке задач:

— Сто шестьдесят восьмому и седьмому стрелковым полкам при поддержке сто шестидесятого и двести сорок шестого без одного дивизиона артиллерийских полков атаковать противника и овладеть населенными пунктами Трабы, Гольшаны, Вошнаришки, Каменка, Кольчуны. Разгранлиния между полками: просека, далее Вошнаришки, далее изгиб реки Гольшанка, далее Ошмяны. Двести семьдесят четвертому полку при поддержке дивизиона стадвадцатидвухмиллиметровых гаубиц, саперным и разведывательным батальонами продолжать оборонять занимаемый рубеж. Резерв — пятьдесят второй противотанковый дивизион. Следует за ударной группировкой…

Щука взглянул на собравшихся. Командиры слушали комдива с суровым молчанием. И даже тогда, когда Галицкий обращался к кому-нибудь из них персонально, они так же молча вставали со своих мест и, выслушав приказ, отвечали коротко: «Есть!»

— Разведка, — обратился Галицкий к командиру разведбата. — Передаю в ваше распоряжение роту тяжелых танков. Используйте их так, как считаете нужным. Но дайте мне точные сведения относительно обстановки на правом фланге дивизии. Уточните также положение тридцать седьмой дивизии. Не прекращайте попытки установить связь с нашими тыловыми подразделениями. Мы должны, обязаны разыскать группу Барбашова.

Щука, едва комдив обратился к нему, встал по стойке «смирно». Его внушительная фигура замерла перед раскладным столом комдива.

— Будет выполнено! — ответил он генералу. И когда генерал отпустил собравшихся, Щука вместе со всеми вышел из блиндажа.

Над лесом разлит покой душной июньской ночи, наполненной тонким писком комаров и бесконечным стрекотом кузнечиков. Только легкий ветерок, приносивший откуда-то со стороны едкий запах гари, напоминал о том, что еще утром вокруг все ревело и стонало и было похоже на сущий ад…

Подорванов рассказал, где найти танковую роту и предупредил:

— Зря не рискуй, Иосиф Трофимович. И танков больше негде будет взять, и ты нам вот так нужен! — сказал он и провел в темноте ладонью чуть выше своей головы.

— Будут сведения. Будут. Спасибо за помощь! — ответил майор и крепко сжал в своей ручище руку начальника штаба.

— Иди! — отпустил его Подорванов.

Щука втиснулся в свой броневичок, который при одном упоминании о КВ казался теперь совершенно крохотным, и указал водителю направление. Когда он добрался к танкистам, у него уже созрел план действий.

Командир танковой роты капитан Сизов знал, что его выделяют в распоряжение разведчиков, и поджидал прибытия Щуки. Здесь уже были и вызванные майором командиры разведподразделений. За последние двое суток Щука неплохо изучил местность и теперь довольно уверенно наносил на карту маршруты поисковых групп. Он решил вести разведку сразу в нескольких направлениях. Сам с танкистами и отделением разведчиков во главе с Линьковым готовился продвинуться, насколько удастся, в направлении Вишнево — Ордаши — Рамцели. Возможно, в этом направлении уже можно было встретить подходившие из глубины округа советские войска. Где-то тут должна была находиться и группа Барбашова, а с ней и Знамя Железной. Своих подчиненных майор направил на Гераноны и далее вдоль восточного берега реки Жижма на розыски соседа слева — 37-й стрелковой дивизии.

— В бой вступайте только в случае самой крайней необходимости, — предупредил Щука разведчиков. — От нас в первую очередь требуют сведений. Ну, а если уж придется, помните: мы из Железной, — смягчил тон майор и отпустил собравшихся.

Рядом с ним находился только командир танковой роты.

— Выступаем немедленно, — объявил Щука. — Маршрут вам ясен?

— Вполне.

— Тогда ведите роту. Связь со мной держите постоянно.

Они подошли к машинам, и Щука поднялся на борт танка. На КВ он был впервые. Да и видеть-то их ему приходилось до этого всего лишь два-три раза. Могучие боевые машины только начали поступать на вооружение. КВ выглядел настоящей крепостью. Это впечатление усилилось еще больше, когда майор занял место внутри танка. Он с восторгом оглядел светящиеся шкалы приборов, расположенные перед механиком-водителем, осветил лучом фонарика другие отсеки и почему-то подумал, что, пожалуй, впервые в своей командирской практике отправляется на выполнение боевого задания не со своими подчиненными. Нет, Щука не сомневался в танкистах. Их сосредоточенные, несколько даже хмурые лица убеждали его, что народ в экипаже подобран стойкий, под выстрелами такие, конечно, не дрогнут.

Щуке дали шлемофон. Он надел его и сразу услышал в наушниках шум и потрескивание. Потом откуда-то издалека донесся голос командира роты:

— Можно двигаться?

— Давай, давай! — разрешил Щука и не удержался от шутки: — Ночь темная, кобыла черная. Погоняй да смотри — не черт ли везет.

Механик-водитель запустил двигатель. Танк качнулся и плавно поплыл по мелколесью.

Как командир роты находил ориентиры, чтобы выдерживать маршрут, Щука толком не понял. Но все тропки, все дороги, которые надо было пересечь, они пересекали. Командир роты докладывал об этом очень четко, а майор фиксировал свое положение на карте.

Вдруг смотровая щель танка осветилась. И тотчас же за броней послышались частые, глухие выстрелы. По броне зацокали пули.

— Наткнулись на разведгруппу противника, — доложил командир роты.

Щука протиснулся к командиру танка:

— Что там видно?

— Да ничего. Разогнали уже всех, — меланхолично ответил тот.

— Кто разогнал? — не понял Щука.

— Ударили с головной машины из пулеметов и разогнали.

— Ловко у вас получается, — улыбнулся Щука, подумав о том, насколько могла бы задержать эта группа стрелковый взвод или даже роту. Он нанес место встречи на карту и снова задумался: «Почему танкисты приняли эту группу за разведчиков врага? А может, это как раз были свои?»

Щука связался по радио с командиром роты. Выслушав майора, капитан Сизов сразу попросил:

— Разрешите осмотреть местность?

— Если найдете убитых, их документы доставьте мне, — приказал Щука. Рота продолжала движение. Через несколько минут командир роты уже докладывал:

— Убитых не обнаружено. Подобраны немецкая каска и ручной пулемет.

— Значит, это точно были разведчики противника, — согласился майор, хотя по-прежнему не мог понять, откуда враг зашел во фланг Железной? Ведь, по данным штаба корпуса, немцам еще не удалось продвинуться далее Ошмян.

Рота переправилась вброд через Ольшанку, продвинулась еще на несколько километров и остановилась на опушке перед полем, за которым тянулась дорога на Рамцели. Рассвело. Щука вылез из танка и залег у самого края опушки. Отсюда не только хорошо было видно все, что делалось на дороге, но и слышно: по ней проехало несколько мотоциклистов. Теперь уже Щука не сомневался в том, что это были немцы, так как двигались они с запада на восток.

Потом дорога надолго опустела. Но как только солнце поднялось над лесом, по ней прошла целая колонна. Тупорылые немецкие грузовики везли пехотинцев и какое-то имущество. Гитлеровцы были в касках. Винтовки с примкнутыми штыками они держали между колен. Щука записал в блокнот номера машин и зарисовал опознавательный знак — буйволиную голову с гривой и рогами.

Неожиданно в той стороне, откуда к опушке подошла танковая рота, загремело и завыло.

— Началось! — вполголоса проговорил Щука и взглянул на часы. Стрелки показывали половину шестого. Щуку это удивило. — Однако почему же так рано? Начало было намечено на семь!

Уже после возвращения в дивизию Щука узнал, что на сей раз плану командира дивизии осуществиться было не суждено. Немцы опередили Железную и сами начали наступление в пять тридцать. И Железной, вместо того чтобы двигаться вперед, почти весь день пришлось отбивать яростные атаки врага. Особенно упорно немцы наступали из района Траб. Пять атак пехоты и танков врага пришлось отбить 168-му стрелковому полку. Поле боя по левому берегу реки Клева было завалено трупами и разбитой техникой гитлеровцев. Дивизионная газета «Красноармеец» вышла 27 июня под заголовком: «Вчера наши подразделения уничтожили 97 танков врага».

— А мы что будем делать? — обернувшись к майору, нетерпеливо спросил Сизов.

— Выполнять задачу, — коротко ответил Щука и, перекусив сорванную травинку, сплюнул.

По дороге проехало несколько подвод и три кухни. Из труб кухонь валил дым, и немцы на подводах имели уже совсем другой вид. Куртки на них были расстегнуты, рукава закатаны выше локтей.

— Да тут уже тылы хозяйничают! — сделал вывод майор и поднял к глазам бинокль. Ему хотелось найти хоть на одной из повозок гривастую голову с острыми, загнутыми кверху рогами. И он нашел ее. Нашел на всех трех котлах.

А бой за лесом разгорался все сильнее. И майор, спокойно наблюдавший за дорогой, почувствовал, как кулаки у него сами собой сжались в два чугунных ядра. Держать в бездействии восемь тяжелых танков в такие минуты показалось ему просто преступным. Ведь там, на отдельных участках, с врагом отчаянно дрались батареи сорокапяток. А здесь безмолвствовали без малого две батареи великолепных 76-миллиметровых орудий…

Дорога уже перестала интересовать Щуку как объект разведки. Ему и так уже было ясно, что противник еще накануне обошел дивизию с фланга. И теперь надо было узнать, какими силами совершил он этот маневр. Майор уже хотел было дать команду двигаться дальше, но командир роты неожиданно опередил его.

— Товарищ майор, наблюдатель докладывает: с запада на дороге слышен гул техники и видно облако пыли.

— Ну и что вы предлагаете? — внимательно оглядел Щука командира роты.

— Судя по всему, движется какая-то колонна врага. Предлагаю подпустить ее и уничтожить, — решительно ответил командир роты и добавил: — Уж очень удобная у нас позиция.

Щука понял настроение танкиста. Ему и самому не терпелось чем-нибудь помочь своим. А тут случай вдруг представился. И майор коротко приказал:

— Действуйте!

— Есть! — с готовностью ответил командир роты. — По машинам!

Все, кто были в кустах, немедленно поднялись и поспешили в свои экипажи. Захлопали тяжелые броневые люки. Щука тоже вернулся в танк. После утренней свежести в броневой коробке сразу показалось душно. Пахло маслом, краской, изоляцией проводов. Тихо загудел двигатель поворота башки. Зарядили орудие. Командир танка на минуту уступил место майору. Щука припал к перископу. В прямоугольной призме качнулось поле, кусты, замелькали серые кузова двигавшихся по дороге машин. Они тянули на прицепах орудия.

— Без команды огонь не открывать. Я бью по головной. Восьмая — по замыкающей. Остальные выбирают цели сами! — распорядился командир роты.

Чтобы не мешать экипажу, Щука опустился вниз. Но его тут же взял за локоть командир экипажа.

— Вы, товарищ майор, лучше уж в башне оставайтесь. А то вас еще гильзой ударит, — предупредил он.

Щука не стал возражать и снова прильнул к перископу. И снова увидел мелькавшие между кустами кабины и кузова машин, стволы и щиты орудий. Майор поймал в перископ головной автомобиль. И вдруг увидел, как вспыхнул огненный шар и автомобиль разнесло на части.

А в следующий момент с дороги донесся глухой взрыв. Именно глухой, таким казался он внутри танка. Новые взрывы вдоль дороги левее, еще левее. Наконец — последний оглушительный взрыв… Под танком дрогнула земля. Это взорвалась машина, груженная боеприпасами. Но больше всего поразило майора то, что спустя две-три минуты стрельба прервалась. Все смолкло, и в наушниках шлемофона послышался знакомый голос командира роты:

— Задание выполнено. Колонна уничтожена. Какие будут еще указания?

Щука не сдержал улыбку. Так лихо не смогли бы поработать даже его разведчики.

— Соберите документы убитых гитлеровцев и продолжайте движение по намеченному маршруту. Мы все же должны попытаться найти здесь какую-нибудь свою часть, — ответил он и похвалил танкистов: — Ловко, однако, вы их растрепали.

Документы собрали. Командир роты дал команду, и танки двинулись вдоль поля. Они обогнули кусты, миновали луговину, а над лесом еще долго стоял черный столб копоти. И Щука, несколько раз высовываясь из люка, с восхищением смотрел, как догорали вражеские машины.

Чем дальше уходили танки от места встречи с колонной противника, тем глуше становилась канонада с поля боя. То ли мешал слушать ее шум танков, то ли время от времени ослабевал накал перестрелки, только иногда орудийная стрельба смолкала совсем и лишь короткие пулеметные очереди проносились над лесом. Но даже этот негромкий говор боя заставлял тревожно биться сердце и зорко вглядываться в каждое облачко пыли над дорогой.

Около полудня появились мотоциклисты. Гитлеровцы, очевидно, никак не ожидали встретиться с нашими танками и подкатили к самой колонне. Поняли они свою ошибку только тогда, когда головной танк ударил по ним из пулеметов. Мотоциклисты в панике начали разворачиваться. Но было уже поздно. Танки огнем и гусеницами быстро разделались с ними.

— Хорошо бы собрать автоматы, — предложил Щука. — Такие трофеи всегда могут пригодиться.

Несколько членов экипажей вылезли из танков и загрузили в свои машины с полсотни новеньких шмайсеров.

Теперь можно было двигаться по намеченному маршруту дальше. Но командир роты неожиданно забеспокоился насчет горючего. И хотя танкисты не израсходовали еще и половины баков, он вдруг заговорил о том, что, если дивизия отойдет и им придется ее искать, танки окажутся в беспомощном положении.

— Не отойдет она никуда! — уверенно возразил Щука.

Командир роты ничего на это не ответил и только, как показалось майору, многозначительно вздохнул.

Щука вспомнил предупреждение начальника штаба. Рисковать танками без крайней на то необходимости ему не разрешалось. Майор задумался. Задание командира дивизии он в основном выполнил. Судя по документам убитых гитлеровцев, в район Молодечно двигались подразделения 39-го танкового корпуса. Никаких же своих частей в этом районе разведчикам обнаружить не удалось. И Щука приказал командиру роты возвращаться в расположение дивизии.

Танки двинулись в обратном направлении. Но едва рота свернула с узкого проселка на большак, как наблюдатель на командирской машине заметил на дороге свежие отпечатки гусениц. Остановились. Изучили следы. Сомнений не было: по дороге совсем недавно прошла какая-то техника.

— Что будем делать? — обратился Щука к командиру роты и, не выслушав его мнения, сам же ответил: — Догонять и атаковать!

Командир роты посмотрел на карту и, выбрав точку, указал на нее майору.

— Гнаться за ними невыгодно. Лучше попытаться перехватить колонну вот здесь, на повороте, — предложил комроты.

Перпендикулярно дороге через зеленый массив тянулась узенькая ленточка просеки. Щука понял замысел командира роты и спросил:

— А проскочим напрямик?

— Должны.

— Тогда вперед!

Танки вслед за головным сползли с большака и на повышенной скорости устремились по просеке. Щука побаивался, что где-нибудь в глубине леса на пути у них вдруг появится болото. Для Белоруссии это самое обычное явление. Но танкистам повезло. В лесу было сухо. Рота развернулась фронтом вдоль дороги и замерла в ожидании. Вскоре показалась колонна врага: до десятка бронеавтомобилей и машины с военным имуществом. Замыкали колонну несколько танков.

Гитлеровцы были ошеломлены внезапностью удара. Они совершенно не представляли себе сил атаковавших. И первые две-три минуты, пока гремели выстрелы орудий КВ, вражеские танки совершенно бездействовали.

Только когда КВ стали сбрасывать немецкие бронемашины с дороги, враг открыл по роте ответный огонь. Но прочная броня наших танков оказалась непробиваемой для немецких снарядов. Фашистские танкисты быстро в этом убедились и, бросив сопровождаемую ими колонну на произвол судьбы, повернули вспять. При этом они развили такую скорость, что гнаться за ними практически было бессмысленно. Зато от возмездия не ушли ни один бронеавтомобиль, ни одна машина врага. Наши танкисты не успокоились, пока не подожгли их все, даже те, которые были сброшены с дороги и лежали на обочине.

И снова при виде искалеченной техники противника Щуку охватили восторг и гордость за свое боевое оружие. Он подумал: «Если б таких машин в дивизии было хотя полсотни, Железная могучим клином врезалась бы в боевые порядки врага». Но комдив отдал разведчикам все тяжелые танки, которые у него были и которые он только накануне получил от командира корпуса. Все восемь штук, даже не полную роту…

Собрав документы убитых гитлеровцев и убедившись в том, что все они также служили в 39-м танковом корпусе, Щука повел роту «домой».

В расположение дивизии прибыли уже потемну. Но очень вовремя. Готовясь к утреннему наступлению, части Железной начали боевую переформировку. Щука поспешил в сбой батальон, а танкисты — в боевые порядки своего сводного батальона, лишь час тому назад полностью прибывшего в распоряжение генерала Галицкого.

НА ПОЛУСТАНКЕ

Из доклада адъютанта старшего майора Троицкого Щука узнал, что дивизия весь день отбивала яростные атаки врага. Что особенно сильные удары противник нанес по позициям 168-го стрелкового полка. Пять раз фашистская пехота в сопровождении танков подходила к самому переднему краю обороны полка и каждый раз, оставив на поле сотни убитых и раненых, откатывалась назад. Железная с честью выдержала выпавший на ее долю суровый экзамен. Ни на одном из участков обороны она не отступила ни на шаг.

Прибыл командир взвода разведки лейтенант Румянцев. Ему удалось добыть ценные сведения о действиях противника на левом фланге Железной. Немцы захватили Конвелишки, принудив отойти правофланговый полк 37-й стрелковой дивизии.

Щука нанес добытые Румянцевым сведения на свою карту.

Прибыла вторая разведгруппа во главе с заместителем командира кавэскадрона младшим лейтенантом Калмыковым.

— Устроили две засады, товарищ майор, — доложил он.

— Результаты?

— Пленных захватить не удалось…

— А что удалось?

— Взяли три пулемета, два мотоцикла.

— А документы?

— Флаги вот захватили…

— Какие флаги?

Майор с любопытством посмотрел в темноту, куда указывал Калмыков. Кто-то из разведчиков поднял с земли и развернул перед майором большое полотнище. Посередине его Щука увидел большой белый крест.

— Это же опознавательный знак! — догадался он. — Молодцы, что подобрали. Пригодится. Будет чем обманывать авиацию противника. Положите-ка несколько штук мне в бронемашину. Среди своих потери есть?

Калмыков перечислил фамилии убитых и раненых. Щука молча потер лоб.

— Жаль людей! — глухо проговорил он и спросил, обращаясь к Троицкому: — От третьей группы сведений не поступало?

— Пока нет, — ответил Троицкий.

Щука знал, что его доклада ждут в штабе дивизии. Но не ехал туда — медлил. Предчувствие подсказывало, что надо подождать, собрать более полные данные. Важно было знать, что делается и в тылу Железной.

— Ладно. Подождем, — сказал Щука и зашел в свою палатку.

Здесь из сена и веток ему была приготовлена постель. Щука вспомнил, что с утра не брал в рот ни крошки. Но почему-то не чувствовал голода, только хотелось пить. Он пошарил рукой в изголовье, отыскал котелок с едой и полуостывший чайник. Есть он не стал, но припал к носику чайника и с жадностью выпил почти половину содержимого. Крепко заваренный напиток несколько взбодрил его. Щука расстегнул ворот гимнастерки, ослабил ремень и с удовольствием растянулся на постели. Сквозь приоткрытый полог палатки виднелись клочок неба и несколько далеких холодно мерцавших звезд.

События прошедших дней промелькнули так быстро и в то же время они были так богаты впечатлениями, что сейчас в глазах у майора рябило, воспоминания набегали одно на другое. Он видел перед собой то дорогу, по которой дивизия совершала марш из Молодечно на рубеж выдвижения, то изуродованные вражеские бронеавтомобили, то сложенные в кучу трофейные автоматы, отливавшие на солнце синевой вороньего пера, то свою уютную квартиру в Лебедеве. То слышал вдруг несмолкаемую канонаду артиллерийской перестрелки. Хотелось хоть на минуту забыться, уснуть. Но Щука отлично понимал, что об этом даже думать не имеет права и, чтобы не расслабляться, снова поднялся на ноги и вышел из палатки.

Как по заказу в это время прибыл посыльный третьей группы и доложил, что на полустанке, расположенном километрах в шести от Любчи, уже несколько дней стоит эшелон, груженный советской техникой и боеприпасами. Кто привел эшелон на полустанок, разведчику не было известно. Откуда и куда двигался — тоже. Командир разведгруппы остался на полустанке выяснять все эти детали. А разведчик одолжил у начальника почты лошадь и прискакал в расположение батальона.

— Нам боеприпасы сейчас вот как нужны. И выяснять тут нечего, — уже на ходу ответил майор, вскочив в свою бронемашину.

Командир дивизии торопился на НП, оборудованный на высоте юго-западнее Траб, но, увидев Щуку, выслушал его и также остался доволен результатами разведки.

— Объявите от моего имени разведчикам благодарность, — сказал он. И тут же добавил: — Продолжайте вести разведку на всех направлениях.

Затем комдив вызвал начальника тыла дивизии интенданта 1 ранга А. И. Плохова и приказал ему забрать из эшелона все, что может представлять хоть какую-нибудь ценность для дивизии, и особенно боеприпасы, а остальное имущество уничтожить на месте.

Щука попросил у генерала разрешения отправиться на полустанок вместе с Плоховым. Галицкий разрешил. Собрав колонну из десяти машин, Плохов и Щука двинулись в путь.

С рассветом отряд Железной прибыл на полустанок. Разведчики, охранявшие эшелон, времени даром не теряли. Они натаскали шпал и сложили возле платформ, на которых стояла техника, высокие настилы. Почти все взрослые жители полустанка, несмотря на столь ранний час, собрались возле эшелона и старательно помогали красноармейцам.

Работа шла полным ходом, когда неожиданно раздалась тревожная команда:

— Воздух!

Все как один подняли головы вверх и увидели самолет-разведчик, летевший параллельно железнодорожному пути. Начальник полустанка, уже познавший, что такое война, подбежал к Щуке и взволнованно проговорил:

— В лес, товарищ майор. В лес всем надо!

Щука жестом остановил железнодорожника:

— В лес поздно. Он за километр отсюда заметил нас. А вот опознавательные флаги выкинуть на крыши вагонов следует.

Тотчас же несколько красных полотнищ с белыми крестами расстелили на крышах вагонов, одним из них покрыли будку паровоза. Плохов, оценив предложение Щуки, громко скомандовал:

— Продолжать работу без всякой суеты!

Воздушный разведчик покрутился у станции, несколько раз пролетел над эшелоном и, как ни в чем не бывало, улетел восвояси. При этом он даже приветливо покачал бойцам крыльями.

Бойцы работали быстро, и скоро эшелон был разгружен почти полностью. В вагонах оставили лишь кое-какое тяжелое инженерное имущество и оборудование типографии. Водители сделали две ездки — в дивизию и обратно. Затем в расположение Железной были отправлены последние ящики снарядов, последние бочки с бензином.

— Остальное сжечь! — приказал Плохов. — Паровоз взорвать! Стрелки взорвать!

Для выполнения этой работы на полустанке оставили небольшую группу разведчиков и одну машину. Когда колонна уже скрылась в лесу, на полустанке раздалось несколько мощных взрывов. Все, кто был в колонне, оглянулись. Багровое пламя, охватившее эшелон, на минуту вдруг исчезло в клубах белого пара.

— Жалко добро, — вздохнул Плохов и снова захлопнул дверцу кабины.

Колонна двинулась в глубь леса.

РАЗВЕДКА

Группа Барбашова шла только ночью, отлеживаясь днем в непролазной чаще, в оврагах. Бойцы были голодные, измучены гнусом, в мокрой, непросыхающей одежде.

Уже на дальних подступах к Смолевичам чаще стали встречаться хорошие дороги, по которым круглые сутки двигались мотопехота и танки врага, в то время как по проселку назад, в тыл, эвакуаторы тащили изуродованные, обгорелые, как головешки, самоходки, орудия с разбитыми лафетами и развороченными стволами, сожженные автомобили и прочую технику, испытавшую на себе удары советской стали.

В поисках своих частей Барбашов упрямо, не меняя направления, вел людей строго на восток еще три ночи. На исходе четвертой нервы не выдержали, и он заметался, как слепой, неожиданно сворачивая то вправо, то влево.

На рассвете отряд вышел к ржаному полю. Из конца в конец его легко и плавно перекатывались волны, а на середине, словно островок, возвышалась кипучая поросль ивняка. Людям непременно надо было где-то обсушиться, прожарить на солнце липкое от сырости, тошнотворно пахнущее кислятиной белье, и Барбашов решил переждать день в кустах.

Чтобы не оставлять за собой след, разошлись цепью и двинулись на середину поля. Здесь, забравшись в кусты, бойцы с облегчением разделись и разулись. Барбашов тоже скинул гимнастерку и впервые с момента выхода из городка решился снять с себя Знамя. Клочков осторожно разрезал нитки, и, подмяв рожь, расстелил на ней полотнище. Бойцы на четвереньках сползлись к священной реликвии. Большинство из них так близко видели Знамя впервые. Оно было бархатистое, узорчатое. В центре его красивым шрифтом, каким когда-то печатали первые воззвания и декреты Советской власти, была вышита надпись:

«Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР. 24-я стрелковая Самаро-Ульяновская дивизия».

Клочков аккуратно разгладил на Знамени складки и, сосредоточенно разглядывая его, всей пятерней поскреб затылок.

— Вот ведь и недорогая вроде бы штука, а цены ей нет, — проговорил он, многозначительно поджав губы.

— Да уж, бывало, как ночью заступишь на пост номер один, в оба уха темноту слушаешь, как бы кто к Знамени не подкрался, — вспоминал Косматых.

— Можно потрогать, товарищ старший политрук? — неожиданно спросил Кунанбаев.

Бойцы заулыбались.

— Конечно, можно, — разрешил Барбашов. — А случится что со мной, не трогай, а хватай его в обе руки и неси дальше.

— Зачем — случится? Лучше вы сами несите, — смутился Кунанбаев. — Я даже не знаю, куда нести.

— Да, — сразу стал задумчивым Барбашов. — Ты не знаешь, я не знаю, а нести надо. И понесем… Есть у нас что-нибудь жевать, Федор Васильевич?

— Ничего, товарищ старший политрук.

Бойцы снова расползлись по своим местам. Ханыга собрал с ивы несколько сухих листьев и, мелко растерев их, свернул цигарку.

— Кому невтерпеж — могу осчастливить, — объявил он.

К нему сразу потянулись Косматых и Клочков.

— Подожди, не трать спичку, — остановил Ханыгу сержант. — У меня где-то малость махры затерялось.

Он вывернул нагрудный карман и высыпал на ладонь щепотку-две табачной трухи, перемешанной с хлебными крошками и еще бог знает с каким мусором. Ханыга ссыпал все это в свою цигарку и, чиркнув спичкой, прикурил. Над рожью поднялось полупрозрачное облачко сизого дыма. Сначала его выпустил изо рта Ханыга, потом Клочков, потом Косматых. Последним к окурку снова приложился Ханыга. Но розовый огонек только обжег курильщику пальцы и потух.

— А у меня в субботу, двадцать первого июня, как нарочно, из тумбочки кто-то целый кисет домашнего табаку спер, — вспомнил Косматых. — Его б сейчас на всю дорогу хватило. А табачок знаешь какой был? Каптерщик раз затянулся — чуть богу душу не отдал.

— Ну вот он и спер, — рассудил Клочков. — А ты тоже раззява. Хороший табак держать в тумбочке. Это же надо придумать!

— Одним словом, махре конец, спичкам конец, газета тоже приказала долго жить до очередной подписки, — подвел итог Ханыга.

— Вот уж газет-то можно было запасти. Чего доброго, а их хватало, — усмехнулся Косматых.

— Ладно, хлопцы, хватит болтать. Давайте спать, — прервал сержант разговор бойцов.

— Шо спать, сержант, жрать охота, — кисло протянул Ханыга. — На голодное брюхо какие сны. Дал бы ты нам сала по куску, вот тогда бы мы уснули…

— Са-ла? — вскинулся Клочков. — А может, тебе еще оладьев с повидлой подать? Угощайтесь, Степан, забыл уж, как тебя по батюшке зовут! Ишь чего захотел: «Сала!» Где мне его взять? Вот отправлю сейчас на целый день на пост, будет тогда «сало».

— Там уже стоит Кунанбаев, — не испугался Ханыга.

— А ты будешь у него подчаском. И вам, товарищ Чиночкин, спать обязательно надо. Вы и так человек тонкой наружности, а теперь от вас вовсе кожа да кости остались. Ослабеете — тяжело будет идти.

— Я жилистый, — попробовал отшутиться Чиночкин.

Но Клочков уже не слушал его.

— Если только ты своим пустомельем разбудишь командира, я тебе такой наряд дам вне очереди, что до конца пути с дежурства не слезешь! — пригрозил он Ханыге.

Ханыга взглянул на командира и быстро отполз в сторону. На угрозы сержанта он давно уже перестал обращать внимание, но беспокоить Барбашова ему не хотелось, хотя разбудить его он не мог. Старший политрук не спал.

Оказалось, что между полем и лесом с двух сторон протянулась деревня. Ветер то и дело доносил оттуда запах дыма, лай собак и крики грачей. Барбашов невольно прислушивался к ним, и сон не шел. Солнце уже высоко забралось над голубой кровлей. Воздух нагрелся, пропитался густым ароматом зреющей ржи и при каждом, даже слабом, колебании приятно обдувал лицо.

— А урожай в этом году богатый будет, — тяжело вздохнув, проговорил Косматых. — Рожь вымахала коню по холку, а вся прахом пойдет. Ведь тут что ж, верных центнеров пятнадцать — двадцать на каждый гектар уродится.

— Да, уж не упустит немец такого добра, — согласился с ним Клочков.

— А чье теперь будет это поле? — спросил Косматых.

— Бис его знает, — откровенно признался Ханыга.

— Ну все же?

— Понаедут разные паны, колонисты. Найдутся хозяева. До нашей земли всегда охотники были.

На минуту под кустом снова стало тихо. Потом медленно заговорил Ханыга:

— Фашистам с Советской властью не терпится рассчитаться. Чтоб опять по-старому все пошло. Вот что им надо.

— Ну этого они вряд ли добьются, — уверенно возразил Чиночкин.

— Я думаю, товарищи, отправить сегодня ночью кого-нибудь в деревню, — неожиданно сказал Барбашов. — Надо в конце концов выяснить обстановку да заодно, если удастся, раздобыть харчей.

— А если в селе немцы? — спросил Барбашова Чиночкин.

— Это не имеет значения. Будем действовать скрытно, — ответил Барбашов. — Помните, товарищи: с нами Знамя. Оно дороже жизни. Рисковать им никому не дано права.

— Я так полагаю, товарищ старший политрук: вы мне разрешите выполнить эту задачу, — попросил Клочков.

— Нет, Федор Васильевич, — отказал Барбашов. — Я уже решил послать в село Степана Ханыгу. Пусть идет вместе с Косматых.

Клочков никак не ожидал такого ответа, но спорить не стал. На некоторое время во ржи наступила тишина. Все лежали, думая каждый о своем. Потом Клочков подполз к Ханыге, не торопясь отстегнул от пояса гранату и, протянув ему, коротко сказал:

— На. Авось пригодится.

…Село уснуло, не зажигая огней. Только в окнах двух-трех хат тускло желтели огоньки лампад. Где-то последний раз брякнули ведра, скрипнула калитка, сердито лязгнул засов, и все стихло, будто вымерло. Даже собаки перестали брехать.

Ханыга толкнул пулеметчика в плечо и медленно пополз к плетню. Ночь выдалась темная, глухая, с непременным намерением разразиться затяжным ливнем. Но Ханыга все-таки ухитрился разглядеть для себя лазейку в плетне и скоро очутился в огороде, сбоку небольшой, по окна вросшей в землю хатенки. Косматых, по уговору, остался ждать его у околицы. Двоим в огороде делать было нечего, да и за проулком не мешало установить наблюдение. Хатенку выбрали не случайно. Ни возле нее, ни по соседству не было слышно собак. А это намного облегчало задачу.

Подобравшись к окну, Ханыга долго прислушивался. За окном бойко тикали ходики и кто-то тяжело кашлял. Ханыга осторожно постучал в стекло. Кашель сразу прекратился. Ханыга постучал еще раз. Послышались шаги.

— Кого надо? — сиплым стариковским голосом спросили из темноты.

— Свой я. Русский я, батя, открой! — горячо зашептал Ханыга.

— Не велено по ночам пущать! — неожиданно раздался женский голос. — Иди, милый, дальше!

— Откройте, люди добрые, христом-богом молю.

Неизвестно, что больше подействовало на хозяев — то ли вкрадчивый голос ночного гостя, то ли упоминание о боге, только окно открылось. К Ханыге склонилась невысокая фигура. Это был старик.

— Кто же ты такой будешь? — снова, уже намного дружелюбней, спросил он.

«Была не была», — решил Ханыга и, подтянувшись к самому уху старика, прошептал:

— Красноармеец я, батя. Немцы есть в селе?

Старик надсадно охнул:

— Через три дома стоят! Полезай скорей в хату. Как только ты на них не налетел? — запричитал он.

Ханыга, ощупав на всякий случай гранату, вьюном скользнул в кислое тепло и разлегся на полу. Старик проворно захлопнул окошко, задернул занавеску и уселся на лавку. Некоторое время в хатенке никто не шевелился. Все трое, затаив дыхание, прислушивались к тому, что делалось на улице. Но за окном по-прежнему было тихо. Ханыга приподнялся с пола и сел.

— А к вам-то не придут немцы? — спросил он перво-наперво.

— Не придут, — спокойно ответил старик. — Ежели тебя не заметили.

— Это почему же? — не понял Ханыга.

— Нечего им тут делать, — так же спокойно объяснил старик. — Немцу сало на закуску нужно. А в этой хате сало только с тараканов топить можно.

— Ясненько, — сочувственно протянул Ханыга. — Сала нет — это плохо. Так, может, корочка хлеба самая завалящая найдется?

Наступила пауза.

— Дай, отец, хоть корочку пожевать. Какой день во рту маковой росинки не было, — взмолился Ханыга.

— Вот я так и знала, чего ему надо, — неожиданно закудахтала старуха. — А ведь не за хлебом просился?!

— Так ведь голодный я, мать! — невозмутимо продолжал Ханыга.

— А мне-то што! — отрезала старуха. — Колхозу хлеб давай! Немцам хлеб давай! А нам-то не больно кто его дает.

— Накорми его, Дарья, — сказал старик.

— И не подумаю, — заупрямилась старуха. — На кого нас бросили? Земли нет. Скотины нет. Чем жить будем?

— Он в этом не виноват. Сказано, накормить его надо, — сурово повторил старик и закашлялся.

— Он не он, все они одним миром мазаны. Убегли, и всё тут. А нам теперь подыхать, — заворчала старуха и слезла с койки.

Ханыга слышал, как она, ступая по полу босыми ногами, пошла за перегородку, долго шарила там в потемках, что-то искала, чем-то гремела. Потом вернулась в горницу и подала Ханыге ломоть хлеба пальца в три толщиной, отрезанный поперек всего каравая, и большую железную кружку, доверху наполненную молоком.

Ханыга, не говоря ни слова, набросился на еду.

— Перекрестился бы, — посоветовала старуха.

— Обязательно, мать… потом, — жуя, ответил Ханыга и невольно подумал: «В потемках видит, старая. Вот это теща была бы, у такой не забалуешься!»

Пока Ханыга ел, хозяева молчали. Но как только он протянул кружку им обратно, старик спросил:

— Откуда ж ты идешь?

— От Молодечно, отец.

— Один али с товарищами?

— С товарищами.

— И все голодные?

— Все, как есть…

— Сколько же вас тут прошло! — вздохнул старик. — Може, полк, а може, дивизия. И теперь все идут: по одному, по два…

— А что вообще слышно, батя? Где фронт? Наши где бьются? — спросил Ханыга.

Старик ответил не сразу. Внутри у него что-то вдруг засипело, заклокотало, и он зашелся долгим, мучительным кашлем.

— Староста сказывал, Москву скоро возьмут, — не дождавшись мужа, выпалила старуха. — К осени, говорят, вся война кончится.

— А поблизости-то где-нибудь есть бои? — спросил Ханыга.

— И нету, и не слышно, — категорически ответила старуха.

— До Москвы еще далеко, — прокашлялся наконец старик. — Не мели, чего не смыслишь. Минск взяли, это точно. А до Москвы еще идти да идти. Войска ихнего мимо нас проехало видимо-невидимо, — продолжал он. — Все у них этакое справное, прилаженное, не скрипнет нигде, не брякнет. Хари у всех здоровые, пьяные. Харч, значит, имеют богатый. Вот и выходит на круг, мил человек, что сила силу гнет и плакать не велит.

— А кто это староста? — спросил Ханыга.

— Новая наша власть. Поменьше — староста, побольше — комендант.

— И давно они объявились?

— С неделю. Председателя нашего бывшего, значит, повесили, царство ему небесное, колхоз прикрыли и сами теперь командуют.

— Ну а народ на это как смотрит?

— По-разному, — просто ответил старик. — Есть такие, которые радуются, землю думают обратно получить. А для большинства пришла беда.

— А партизаны тут какие-нибудь есть? — спросил Ханыга.

Старик покачал головой.

— Не слышно. Да и откуда им взяться! Нешто так сразу можно на дыбы вставать? — рассудил он и снова содрогнулся от распиравшего его изнутри гуденья, клокотанья и тяжкого, похожего на работу проношенных кузнечных мехов сопенья и кашля.

Минуту-две Ханыга молчал. Расспрашивать старика было больше не о чем. Ханыга чувствовал это и, как только старик, сплюнув, помянул пречистую деву-богородицу, встал. Оставалось несделанным еще одно важное дело. Ханыга, обдумав, как поделикатней к нему приступить, решил бить на жалость.

— Не подсобишь ли ты нам, батя, харчами? — попросил он как можно жалостливее. — Товарищи мои совсем исхудали, а идти до своих еще бог знает сколько.

— Ну вот, одного накормили, теперь всех корми! — опять заквохтала старуха. — И мыслимо ли такое дело…

Но старик снова хлестнул ладонью по столу.

— Поголосила, и хватит! Чай, не чужие оне нам! Подсобить надо. Картошки дам. Лучку дам. Буряков дам. А хлеба нет. Нема хлеба. Колхозишко наш не из богатых, вот и мыкаемся, — закончил он, вставая.

Старуха поднялась следом за ним, и оба они скрылись за перегородкой.

Через час с мешком за спиной Ханыга вышел в сени. Старик ждал его на крыльце. Воспользовавшись этим, старуха, как мышь, юркнула в чулан и, вернувшись оттуда, сунула солдату в руку узелок с яйцами.

— Ты уж только не сказывай там никому, что я тут, старая, болтала, — зашептала она.

— Порядок будет. Шоб меня украли, — поклялся Ханыга и, растроганный, поцеловал старуху в лоб.

Старик проводил его до проулка. Дальше Ханыга просил не ходить. На улице в любую минуту можно было столкнуться с немцами, и подвергать напрасному риску старика бойцу не хотелось.

Старик на прощание прошептал:

— Непременно вертайтесь поскорее!

— Вернемся! Только когда — не знаю, — пообещал Ханыга, и они расстались.

У околицы в условленном месте Ханыгу встретил Косматых.

— Ну чего ты там копался? — заругался он. — Светает, а его нет и нет. Да неужто это все харчи? — вытаращил он глаза, увидев за спиной у Ханыги мешок…

ГОРЬКИЙ ПРИКАЗ

Щука очнулся от страшного грохота. Он вскинул голову и понял, что уснул над картой. Присел на минуту в своей палатке за стол, чтобы нанести на карту последние данные, и впал в тяжелое забытье. Троицкий, наверно, видел это, но будить не стал. И вдруг — бомбежка.

Майор немедленно выбежал из палатки и сразу понял, что бьют не по расположению разведбата, а где-то немного в стороне, кажется, в районе КП дивизии. Совсем рядом послышался неприятный вой сирены, над верхушками деревьев пронесся только что вышедший из пике фашистский бомбардировщик, и тут же раздались глухие взрывы бомб.

Проводив фашиста взглядом, Щука осмотрелся более внимательно и теперь уже точно понял, что противник бьет действительно по командному пункту. Это показалось майору странным. Откуда гитлеровцам стало известно его расположение?

Налет продолжался минут двадцать, он оборвался вместе с воем удалявшегося последнего «юнкерса». И почти сразу же в лесу, в котором располагался разведбат, все ожило. Зашевелились люди. В гущу орешника, где было поглуше, отъехали бронемашины. Возвратилась с задания разведгруппа. Люди были понуры, забрызганы грязью. У двоих на руках белели свежие бинты. Старший группы доложил о результатах поиска. Почти сразу же за лесом, на восточном берегу Гавьи, там, где еще накануне оборонялись отошедшие из Воронова части 37-й стрелковой дивизии, разведчики наткнулись на засаду. В ход пошли гранаты. С той и другой стороны ударили автоматы. Разведчики потеряли трех человек убитыми и трое были ранены. Раненых с большим трудом унесли с собой, убитых подобрать не удалось. Гитлеровцы тоже понесли потери. Они не отступили, но и преследовать разведчиков не решились.

— Где был бой? — спросил Щука и развернул карту.

Старший указал на узенькую перемычку между двумя рощами.

Накануне группа с младшим лейтенантом Широковым захватила в плен немецкого офицера связи и отобрала у него очень важный для Железной секретный пакет. Щука немедленно доложил об этом пакете генералу Галицкому. А тот, в свою очередь, вечером 27-го доставил его командиру корпуса. Неожиданная встреча с засадой врага подтверждала, что приказ командира 57-го танкового корпуса уже возымел действие.

Щука сделал на карте необходимые пометки. Подошел майор Троицкий, доложил: на командный пункт дивизии прибыл начальник оперативного отдела штаба корпуса подполковник Регблат. Командир дивизии срочно вызывает командиров частей к себе на совещание.

И на этот раз собрались в блиндаже. Так было безопаснее на случай неожиданных артналетов. В блиндаже, к тому же, можно было пользоваться светом. Но, поскольку аккумуляторы уже порядком поистощились, в ход пошли фитили. От их коптящего пламени в блиндаже сразу стало мрачно, как в пещере. Щука видел только темные силуэты людей, присутствовавших на совещании. Неподвижность поз ясно выражала их настроение. Первым докладывал Подорванов. Говорил кратко, как всегда, одни выводы.

— Вчера в результате успешного наступления ударной группировки Железная выбила противника из Траб и подошла к Гольшанам. В течение дня 28 июня дивизия вела огневой бой с гитлеровцами, прочно удерживая захваченный накануне рубеж. Но этот тактический успех никак не может повлиять на оперативное положение противника. Под натиском врага вынуждена отходить 37-я стрелковая дивизия. По данным штаба корпуса, начала отход из-под Гродно и группа войск генерала Болдина. Мы находимся в полукольце. Мы уже потеряли более двадцати процентов личного состава и около тридцати процентов тяжелой техники. Все эти потери в создавшемся положении совершенно невосполнимы.

И. Т. Щука.

О результатах разведки докладывал Щука:

— Ни одной разведгруппе связь со своими установить не удалось. Дивизия находится не только в полуокружении, но и в тылу врага. На восточном направлении разведчики встречались лишь с арьергардами частей и соединений противника. Слева неприятель продолжает теснить 37-ю дивизию. Эти данные подтверждаются документами, добытыми во время разведки, и листовками, которые противник еще до вечера сбросил над расположением дивизии с самолета.

Несколько таких листовок Щука положил на стол перед комдивом. На одной стороне листовки было напечатано обращение к красноармейцам с призывом сдаваться, на другой стороне — схема расположения дивизии и окружавших ее с трех сторон частей противника.

— Все, что вы слышали, все это соответствует действительности, — обращаясь сразу ко всем присутствующим, подвел итог генерал Галицкий и зачитал приказ командира 57-го танкового корпуса немцев командирам 19-й танковой и 18-й моторизованной дивизий. Согласно этому приказу вышеупомянутые соединения должны были разгромить русских в районе Трабы, Юратишки 29 июня и к 1 июля сосредоточиться в районе Вишнево, Воложин.

— Нас, конечно, ни этим, ни каким другим приказом не запугаешь, — продолжал Галицкий. — На протяжении всех дней противник только то и делает, что старается уничтожить нас. Но наступаем пока мы. И я не сомневаюсь в том, что у Железной хватит сил выбить врага из Гольшан. Но общая обстановка складывается так, что продолжать наступление дальше нам нецелесообразно. Командир корпуса принял решение: двадцать четвертой стрелковой дивизии не позднее двадцать девятого июня начать отход. На основании этого решения, а также реально сложившейся обстановки, приказываю: двадцать девятого июня продолжать удерживать занимаемые позиции, скрытно готовясь к отходу. Отход начать ровно в час ночи тридцатого июня через Налибокскую пущу в направлении Юратишки, Бакшты, Налибоки, Рубежевичи, Негорелое. К пятому июля сосредоточиться в районе Узды.

Далее генерал поставил полкам конкретные задачи. Он решил отходить двумя колоннами: 7-му стрелковому и 160-му артиллерийским полкам прорываться в направлении Трабы, Бакшты, Ивенец, Дзержинск. 274-му стрелковому и 246-му гаубичному полкам прорываться в направлении Субботники, Юратишки, Лелюки, Налибоки, Негорелое, Узда. 168-му стрелковому полку и сводному танковому батальону с двумя артиллерийскими дивизионами и двумя артиллерийскими батареями 8-й артиллерийской противотанковой бригады быть в арьергарде дивизии.

Слово взял батальонный комиссар Корпяк. Высокий, стройный, удивительно спокойный и выдержанный в самой трудной боевой обстановке, Михаил Семенович был любимцем бойцов и командиров. Его темные глаза были внимательны, ласковы, а, когда комиссар хотел докопаться до истины или требовал от подчиненных неукоснительного выполнения ими своего воинского долга — холодно-проницательны. Он и сейчас встал со своего места легко, будто отдыхал весь день под высокими дубами, и без всякого нажима в голосе заговорил об очень серьезном, о том, что сейчас тяжелым грузом лежало у всех на душе.

— Отступать всегда тяжело. Но отступать, когда мы только что добились успеха, — тяжелее вдвойне. Это просто горько. Утешением нам в этом может служить только то, что мы выполняем приказ старшего начальника. Коммунисты и комсомольцы Железной должны объяснить это всем бойцам. Мы отходим не потому, что у нас нет сил. Мы отходим для того, чтобы сохранить эти силы. Теперь наша задача состоит в том, чтобы организованно, с наименьшими потерями выйти из окружения, никого и ничего не оставляя в тылу врага. Бойцы отчетливо должны понимать, что отход наш вынужденный, но чисто временный. Об этом должно знать и мирное население, с которым придется соприкасаться дивизии. Наше положение тяжелое, но не безнадежное. Все раненые, способные держать оружие, должны вернуться в строй. Коммунисты и комсомольцы, я уверен, будут первыми в этом крайне важном для нас деле.

Потом генерал Галицкий ответил на вопросы командиров частей. Кстати, он объявил, что с 30 июня части дивизии переходят на полное самообеспечение продовольствием, боеприпасами, горючим и фуражом. Все это, подчеркнул он, мы должны будем добывать у противника и, если удастся, на государственных советских складах. Но рассчитывать на склады в этой ситуации почти не приходится.

Генерал говорил отрывистыми, как приказ, фразами, и от этого речь его делалась еще доходчивее, еще яснее:

— Экономить патроны и снаряды, навести строжайшую экономию в питании, в первую очередь кормить раненых и разведчиков, экономить каждый литр горючего, все лишнее военное имущество, которое будет затруднять движение дивизии, немедленно уничтожить, для связи использовать только связных!

— Вам, товарищ майор, — обратился генерал к Щуке, — задание будет такое. Организуйте непрерывные боевые вылазки. Выявляйте сосредоточение сил противника. Следите за всеми его передвижениями. И особое задание. Смотрите карту, — указал генерал и жестом подозвал Щуку к себе поближе. — Вышлите группу и разведайте на Березине переправы: одну, две, удастся — три, будет еще лучше.

Генерал встал и этим дал понять присутствовавшим, что совещание закончено.

Командиры дружно поднялись со своих мест и, попросив разрешения, по очереди вышли из блиндажа. Щука поднялся по ступенькам наверх одним из последних. В лесу уже сгустилась ночь, и черные контуры деревьев почти слились на неподвижном и мрачном фоне. Захлопнув дверцу, он коротко скомандовал водителю:

— Домой!

Бронемашина покатила вдоль просеки. Ориентироваться можно было только по узкому, усыпанному звездами просвету неба между деревьев. В батальоне Щука быстро отдал командирам необходимые распоряжения и, не теряя времени, направился к реке. Так уж повелось, что батальон, если того требовала обстановка, помимо разведывательных функций выполнял и функции некоторого обеспечения. Разведчики не только добывали сведения о противнике, но и обеспечивали дивизию боеприпасами, горючим. Они лучше других умели выносить с поля раненых, занимать под носом у врага выгодный рубеж, а если надо было, то и удерживать его. Вот и сейчас они первыми пошли к реке. Но не для того, чтобы раньше других переправиться на ту сторону, а для того, чтобы взять под контроль весь район, провести по ночному лесу части, своевременно предупредить своих, о неожиданном появлении противника.

В ЗЕМЛЯНКЕ

— Так она и сказала: убегли все, а нам теперь подыхать? — покачав головой, переспросил Барбашов.

— Слово в слово, — подтвердил Ханыга. — Да что с нее взять? Бабка исключительно дореволюционная. Сплошная темнота…

— Нет, Степан, не в том дело, — остановил его Барбашов. — Не оправдали мы доверия своего народа.

Бойцы понурились. Даже ужин, впервые за много дней пути приготовленный так щедро, ни у кого не вызвал радости. Напрасно Клочков приправил картошку яйцами, напрасно накрошил в нее лук и прочую зелень. Бойцы не заметили его кулинарных способностей, ели молча, насупившись, сосредоточенно о чем-то думая. Барбашов внимательно оглядел людей. Бойцы заметно сдали, потеряв тот бравый вид, который так старательно поддерживали у них в период службы командиры всех степеней и рангов. Чиночкина трепала малярия. Он страшно осунулся. У Кунанбаева шея покрылась фурункулами. Он заматывал ее полотенцем, но это не облегчало его мучений. У Косматых губы обметала лихорадка. «Тают силы, — с болью в сердце подумал Барбашов. — Впрочем, как тут выстоишь: спим, точно звери, на земле, едим на ходу. А тут еще, словно нарочно, дождь принесло».

После полудня небо действительно неожиданно затянули тучи. Начало накрапывать. К вечеру землю размочило. Под ногами захлюпала грязь. Ветер подул сильнее. В лесу сразу стало холодно. В сумерки дождь достиг такой силы, что было трудно идти. Косые, упругие струи ливня секли и хлестали людей с беспощадным упорством. Отряд остановился. Бойцы спустились в овраг и там спрятались под кручей. В ожидании затишья поужинали. Но небо не прояснялось.

— Костерчик бы хоть развести, — предложил Ханыга.

Барбашов разрешил:

— Можно. Только выкопайте нишу. Чтобы огня не видно было.

Ханыга поручил эту работу Кунанбаеву, а сам ушел за хворостом. Минут через десять он вернулся, весь измазанный глиной, сияющий от радости.

— Землянку нашел! — сообщил он.

Бойцы вскочили со своих мест.

— Где?

— В ельнике, полсотни шагов отсюда.

— Чья она? — спросил Барбашов.

— Брошенная. Косари, наверно, жили. Тут луг большой за оврагом, — ответил Ханыга.

— Идем посмотрим, — согласился Барбашов.

Ханыга подвел всех к невысокому, заваленному ветками холмику и скрылся в темном лазе. Бойцы, ежась от холода, с нетерпением стали ждать его возвращения. Скоро он высунулся наружу.

— Хлопцы, там сухо! — торжественно произнес он. — Очень сухо! И вроде даже печка есть…

Бойцы проворно один за одним полезли в узкий проход. Последним протиснулся Барбашов. Уже пробираясь под низким бревенчатым настилом, он неожиданно подумал о том, что в такой норе отряд очень нетрудно захватить голыми руками и что никогда еще за все время похода они не занимали более невыгодного для себя положения. На какой-то момент ему даже стало страшно от этой мысли. Но он быстро взял себя в руки. Лишить бойцов возможности хоть раз отоспаться в сухом месте было бы слишком бесчеловечно. Он понял это и ни единым словом не выразил своего беспокойства.

В землянке действительно было сухо. Пахло гарью, пересохшим сеном, мышами и еще чем-то, чего сразу нельзя было определить. И было очень темно. Так темно, что двигаться можно было только на ощупь.

— Федор Васильевич, где твой огнемет? — спросил Барбашов.

— Сейчас ударим, — с готовностью ответил сержант.

Он достал из кармана гладкий, как куриное яйцо, кремень, осколок от снаряда, гильзу, в которой всегда хранил сухой трут и немного бересты, и высек искру. Разожгли огонь. Косматое пламя вырвало из черноты закопченные стены, кое-где одетые ветками, низкие земляные нары и маленький пузатый железный бочонок, приспособленный под печку.

— Гляди-ка, точно, «буржуйка»! — обрадованно протянул Косматых и дружелюбно хлопнул Ханыгу по плечу. — А я, грешным делом, думал, шутишь ты, как всегда.

— Фортуна вспомнила о нас, — заметил Чиночкин.

— И не говори! — усмехнулся Клочков. — Не иначе тоже под дождь попала, сердешная. А кто у нас нынче в карауле должен стоять?

Бойцы переглянулись.

— Стоит ли, сержант, в такой ливень дежурить? — выразил общее мнение Ханыга. — Немец-то, што он, или враг себе? Поди, тоже дождя не любит…

— Ну, это мне досконально не известно, — не стал слушать его Клочков. — Ты еще на ромашке погадай, чего он любит, чего нет. Эко выдумал! А вдруг любит? Кто утром стоял последним?

— Я, — доложил Кунанбаев.

— Вот и хорошо. Значит, товарищу Косматых собираться, — распорядился Клочков.

— Не надо, Федор Васильевич, назначать дежурных, — остановил сержанта Барбашов. — Сегодня я буду часовым.

Огонек в руках Клочкова потух. В землянке опять стало непроглядно темно.

— Этого еще не хватало, товарищ старший политрук, — сдерживая негодование, возразил Клочков. — Вы будете дежурить, а они зады греть. Да сейчас отсюдова враз все кубарем полетят!

Барбашов невольно улыбнулся.

— Ты меня не понял, Федор Васильевич. Это мое решение, — успокоил он сержанта. — Я постою. Так надо. А ты постарайся растопить печь и проследи за тем, чтобы все хорошенько обсушились. Дневального, вероятно, придется выделить…

Клочков и на этот раз ответил не сразу. В действиях командира было что-то для него непонятное, и потому он сказал скорее себе, нежели Барбашову:

— Ежели надо, тогда конешно. А насчет сушки чего беспокоиться? К утру суше пороха сделаю.

— Сменять меня на посту не следует. Я сам сменюсь, — распорядился Барбашов.

— Вы хоть шинель мою возьмите, — предложил Клочков.

— Это, пожалуй, будет кстати. — Барбашов принял из рук сержанта шинель и вышел из землянки.

Лес вокруг гудел и стонал от бушующего ливня, клокочущих сердито ручьев, от частых и злых порывов ветра, настойчиво прорывавшихся в чащу. Надо было найти укромное место. Барбашов пристально оглядел опушку и скоро высмотрел метрах в пятидесяти от землянки густую, развесистую ель. На темном фоне неба она чернела высоким шатром. Он подошел к ней, протиснулся сквозь сучки и прижался к стволу, пахнущему смолой и прелым мхом. Капли дождя сюда действительно не долетали. Зато с верхних веток обильно струились целые потоки. Один из них растекся у Барбашова по плечу. Другой звонко ударил по каске. От этих потоков спасения не было нигде. Барбашов понял это и, зябко втянув голову в плечи и плотнее прижавшись к елке, подумал: «Не долго бы выстоял я тут без шинели. Золотое все же сердце у нашего сержанта».

Скоро над землянкой взвилась крохотная искра, и ветер занес под ель теплый дым. «По-домашнему расположились, — довольно подумал о бойцах Барбашов и вспомнил о жене: — Где-то она сейчас?» Они расстались за несколько дней до начала войны. Степанида поехала в Житомир и не вернулась. Он мог только предполагать, что она, вероятно, работает теперь в каком-нибудь госпитале. Но где, в каком именно — не знал.

Когда она уезжала в Житомир, он даже не смог проводить ее на вокзал: в политотделе в тот день проводили семинар молодых коммунистов, и ему неудобно было отпрашиваться. Конечно, батальонный комиссар Корпяк наверняка отпустил бы его. Но он не пошел и не отпросился. Уезжала-то она всего на несколько дней. А дело вой как обернулось.

Не раз расставались они за годы совместной жизни. То в командировки, то на учения провожала его Степанида. Уезжал от нее и на финскую войну зимой сорокового года. Собирался уехать и в академию. И всегда, расставаясь, он увозил с собой частицу ее тепла. Всегда увозил. А на этот раз — не увез. И может, потому мерз теперь в лесу, под хмурым июльским небом. Знал он, что и ей сейчас горько одной, где бы она ни была. Но никак и ничем не мог ей помочь.

Так, перебирая в памяти события их совместной жизни, Барбашов простоял под елкой почти до рассвета. Дождь за это время заметно ослаб, и в воздухе, еще недавно сплошь затканном косыми струями, теперь висела лишь густая пелена сырости. За всю ночь он не услышал в лесу ни одного живого звука. Темнота вокруг казалась необитаемой. Бойцов не тревожили. Они выспались в тепле и, хорошенько подкрепившись харчами, снова могли шагать вперед от зари до зари. А это было особенно важно, так как накануне бойцы отчетливо слышали орудийную пальбу. Барбашов решил сегодня изменить порядок движения, не делать днем остановок, а продолжать идти в направлении стрельбы до тех пор, пока позволит местность. Ему так не терпелось встретить своих или хотя бы напасть на их след, что он даже забыл о том, что сам уже больше суток на ногах и ему тоже не мешает вздремнуть хотя бы часок. Но думать об отдыхе было решительно некогда, и он поспешил поднять отряд.

Барбашов подошел к землянке и ловко протиснулся внутрь ее. В лицо ему дохнуло теплом. Глаза уперлись в непроницаемую тьму. Барбашов остановился и присел на корточки. До него донесся чей-то взволнованный шепот.

Барбашов прислушался. Говорил Чиночкин:

— Это не воля, а слепое упрямство. «Вперед!», «Вперед!». А почему только так? Зачем? В основе всякого действия должен лежать логический смысл. Изменилась обстановка, и действовать надо по-новому.

— Да она еще сто раз изменится, эта твоя обстановка, — ответил ему другой голос, по которому Барбашов сразу узнал Ханыгу. — Ты давай короче. Что, по-твоему, нам надо делать?

— Воевать надо. Надо попробовать сколотить партизанский отряд… Связь мы можем рвать? Засады на дорогах можем устраивать? Немцы ходят рядом с нами, как у себя дома. Да их надо бить, пока еще у нас есть силы!

— А Знамя?

— Что — Знамя?

— Кто его потащит?

— Не надо его никуда нести! Оно с нами будет!

— Ну да, нас перебьют и в придачу еще Знамя получат.

— Хорошо, — не стал спорить Чиночкин. — Если ты считаешь, что нас обязательно перебьют, не будем его носить. Можем выбрать какое-нибудь укромное место и до поры сохранить его там.

Наступила пауза. Барбашов почувствовал, как у него от напряжения под каской взмок лоб. Разговор, невольным свидетелем которого он стал, принудил его остановиться. Бойцы говорили об очень важном для них деле, и он хотел знать решительно все.

— Химик ты, химик! Сидеть бы тебе дома да выводить свои синусы! — хмыкнул вдруг Ханыга. — Выдумал тоже: схоронить Знамя.

— Во-первых, я не химик, — явно обиделся Чиночкин. — И, во-вторых, я сказал не схоронить, а сохранить. В этом, я думаю, разница есть…

— Один бис… Не вмер Данила, так болячка задавила.

— Смеешься, — еще больше обиделся Чиночкин, — А я с тобой серьезно.

— И я серьезно, — холодно проговорил Ханыга. — Думаешь, ты один такой герой, что воевать хочешь? А старший политрук, он так, от страха по кустам жмется? Да ты еще цыпленок, чтобы так думать. Ты еще пороху не нюхал. А он хлебнул огонька дай бог! Я видел, как он в финскую воевал.

— При чем тут Барбашов? И вообще, зачем ты переходишь на личности? — возмутился Чиночкин. — Разговор идет вообще и, кстати, о Знамени. Ну я понимаю, что Знамя — это символ, что его надо беречь как зеницу ока. Но в нашем положении, при данной ситуации: кто под ним идет? Кого оно вдохновляет? Оно нас по рукам связывает, вот его основная функция в данный момент.

— Тебя послушать — гладко получается, — проговорил Ханыга. — Ты человек грамотный. Ты все можешь объяснить. Для тебя, видишь, Знамя — символ. А я вот, хоть истолки меня, не понимаю, что это такое. Для меня Знамя — это вера. И для Волощенко оно тоже было верой. И для Антона, и для Рощина, и для Ремизова оно служило верой в наше дело. Потому они и смерти не боялись, что верили. А ты говоришь, заховать его надо.

— Так ведь временно, чудак человек. И потом: символ, вера — мы говорим об одном и том же…

— Ну да, говорим об одном, а получается разное. Да у нас вся жизнь на вере построена. Людям плохо, а они верят, что будет лучше, и работают как черти. Колхозы понастроили, заводы, города. И все потому, что верят в будущее. И дальше так будет. Разве можно нам без веры жить? А ты ее припрятать хочешь… Да я это Знамя потащу, если надо, до самого океана, в воду по ноздри зайду, назад вернусь через всю Россию, а до своих дойду и Знамя им передам.

— Ну а если не дойдем? Если сил не хватит? — заговорил вдруг Косматых.

— Не хватит сил идти — поползу. Ужом поползу промеж кочек, по лесам, по канавам. И доползу, — уверенно ответил Ханыга.

— Слепой ты, — дрогнул у Чиночкина голос. — Мы все больные. Посмотри, что от нас осталось. Но пока мы идем. А если завтра кто-нибудь из нас свалится? Что прикажешь с ним делать: бросать? Или нести на себе? Представляю, сколько мы тогда еще будем ползти до своих. Да и где эти свои? Гоняемся, как за жар-птицей…

— А бой слышал?

— Мы давно уже слышим стрельбу. И видим только мертвых. А у меня уже нервы не выдерживают!

В землянке снова стало тихо. Только где-то монотонно падали капли. Разговаривающие не шевелились. И потому казалось, что они куда-то ушли. У Барбашова от неудобного сидения затекли ноги. Но он тоже не шевелился, так как не хотел выдать себя. Он ждал, что разговор возобновится, что будет сказано еще что-то очень важное, что, может быть, не смог бы сказать и разъяснить бойцам даже он сам, и он терпел, весь превратившись в слух.

Разговор действительно скоро возобновился, и он услышал приглушенный голос Кунанбаева:

— Ты так говоришь, будто один ты все знаешь, а больше никто не знает. А я тебе скажу, Чинкин не хуже тебя все понимает. Я вот тоже думаю: зачем мы идем, куда идем, раз обстановка неизвестна?

«И этот не верит», — подумал Барбашов.

— Идем мы на восток, — категорично пробасил Ханыга. — Или, говоря по-военному, в тыл. И идем не к теще на блины, а выносим из окружения Знамя.

— Сколько же его еще выносить?

— Уже одному долдону объяснял, — начал сердиться Ханыга. — До тех пор, пока не выйдем на советскую землю. Должна же она быть где-нибудь?!

— Вроде бы должна, — вздохнул Кунанбаев.

— Как это «вроде»? — повысил голос Ханыга. — Что же, по-твоему, немец до Урала уже дошел?

— Что это значит — «до Урала»? — неожиданно раздался еще более возмущенный голос Клочкова. — А за Уралом, по-твоему, не наша земля? Или ты думаешь, что там Советская власть сама рухнет? Ошибаешься, милок. Там и земли пол-России и людей хватит, которые за нее постоять могут.

Спор мигом затих. Даже Ханыга не сразу нашелся, что сказать, и вместо слов вдруг тонко и протяжно засвистел.

Клочков тоже помолчал. Потом, как показалось Барбашову, с обидой заметил:

— А свистунов у нас, промежду прочим, завсегда в сени выпроваживали…

— Это я так, для разрядки, — признался Ханыга. — Вы же, кажись, спать собирались.

— Да ну, какой с вами сон, — так же откровенно ответил Клочков. — Как только товарищ Чиночкин рот раскрыл, с меня все сны будто рукой сняло. Слушаю я вас, ребята, и думаю: и дело вы говорите, и не дело. Конечно, могли бы мы эту болотину не месить и дальше никуда, скажем, не топать, а окопаться тут, как жуки, и по ночам постреливать. И, может быть, прихлопнули бы десяток — полтора немцев. Ну а дальше что? Возьмите вы в толк. Кончится у нас боеприпас, и передавят нас всех, как слепых котят. И опять же не в этом суть. Я так понимаю, что нам отступать приходится для того, чтобы вместе собраться. Думается мне, течет сейчас наша армия малыми ручьями по лесам и перелескам, чтобы собраться в большую воду и уж потом хлынуть в нужном направлении. Никак я тоже не могу поверить, чтобы истребили ее всю дочиста. По всем статьям не должно этого случиться. Вот и выходит, что хоть и неясна обстановка, а нам надо выполнять приказ нашего командира и по своему руслу к той большой воде проистекать. А насчет Знамени, — Клочков на минуту замолчал, — тут вообще всякие разговоры лишние. За это Знамя вся дивизия не раз костьми ложилась. И нам тоже лучше пять раз умереть, чем без него к своим выйти. Потому как нам без этого Знамени на всей нашей большой земле места нет. А посему какую мысль товарищ Чиночкин высказал — считать вредной. Я так понимаю этот вопрос.

В спор с Клочковым вступать никто не решался. Да он, по всей вероятности, и не ждал никаких возражений. Потому что, закончив свою короткую речь, сразу же погрузился в хозяйственные заботы.

— Что-то командир наш отдыхать не приходит, — первым делом заметил он. — Всю ночь простоял, ведь это надо же так.

— Так ведь он сам себя назначил, — словно оправдываясь, пробубнил Ханыга.

— Ему от этого не теплее. Вот простудится да заболеет, тогда будет «сам», — озабоченно проговорил Клочков и снова сосредоточился на хозяйственных делах: — Давай-ка, Кунанбаев, отправляйся за дровами. Завтрак пора готовить. Какое у нас сегодня число?

— Двадцать восьмое июня.

— Какой же это, стало быть, день?

— Суббота!

— Сегодня старшина сказал бы: «Можно постричься, побриться и к девкам явиться», — вспомнил Ханыга.

— Только сначала заставил бы пол в казарме выдраить, — заметил Косматых.

— И тумбочкам, как водится, смотр устроил бы, — добавил Кунанбаев.

— Да, было такое, — подтвердил Клочков. — Однако что же получается? Хоть командир и не велел себя менять, а совесть все-таки иметь надо. Отправляйтесь-ка, товарищ Чиночкин, на пост. А ты, Степан, посчитай, сколько у нас картошки, и в точности доложи мне.

Бойцы зашевелились. Барбашов воспользовался этим и встал. «Снова все уперлось в обстановку, — с досадой подумал он. — Неужели и сегодня ничего не прояснится? Бой-то рядом шел!»

Он нарочито громко откашлялся.

— Вы здесь, товарищ старший политрук? — удивился Клочков.

— Да, — просто ответил Барбашов и сам спросил: — Как отдохнули?

— Отлично! — за всех ответил Клочков.

— Обсушились?

— Вполне. Даже сапоги малость подсохли.

— В таком случае быстро завтракаем, — распорядился Барбашов. — Хорошо бы и на обед картошки испечь, чтобы потом с костром не возиться. Как думаешь, Федор Васильевич?

— Враз сделаем, — ответил Клочков. — Принес дров, Кунанбаев? Да што ж ты стоишь?

Кунанбаев мигом выскочил из землянки.

— А ваше, товарищ Чиночкин, где место? На посту? Шагом марш! Остальным быстро собрать вещи.

Отряд сразу пришел в движение.

ДЕСАНТ

В течение дня авиация противника несколько раз налетала на новый район расположения дивизии. Бомбила каждый перелесок. Но бойцы, казалось, не обращали на это внимания. Сильнее страха была усталость. Совершив тридцати — сорокакилометровый марш, части Железной на рассвете 30 июня начали переправу и почти сразу же попали под свирепую бомбежку. Самолеты врага, неожиданно налетая из-за леса, буквально засыпали Березину бомбами, пулями, снарядами. На этом узком, всего в две-три сотни метров участке пути, дивизия потеряла десятки машин, орудий, сотни людей. Но оставаться на западном берегу она уже не могла. А выйдя на восточный берег и забравшись в лес, бойцы валились с ног и засыпали под деревьями, среди кустов даже тогда, когда бомбы рвались совсем неподалеку от них.

Около полудня через реку переправились последние подразделения арьергарда. Их отход плотным огнем прикрывала артиллерия. Как пригодились сейчас взятые на станции снаряды! Огонь артиллеристов был настолько интенсивен, что противник не осмелился даже выйти к реке.

После полудня налеты авиации врага заметно ослабли. Над позициями дивизии теперь время от времени появлялись один-два бомбардировщика. Наугад сбросив бомбы, они тут же отваливали в сторону и исчезали за рекой. Вреда нашим от этих налетов, по существу, никакого не было. Зенитчики даже не открывали по самолетам огонь.

Разведбат разместился в густом еловом лесу. Высокие ели стояли здесь так часто, что солнечные лучи почти совсем не доходили до земли. Трава под елками не росла, и вся земля была густо усыпана хвоей. После утреннего дождя хвоя была еще влажной. Воспользовавшись временным затишьем, Щука залез под елку и задремал. А когда очнулся и взглянул на часы, понял, что проспал целых три часа. Быстро поднявшись, майор отправился в подразделения.

Большинство разведчиков было на задании. А те, что остались в расположении батальона, отдыхали или приводили в порядок обмундирование, чистили оружие. Изредка встречались группы, где трое-четверо бойцов полулежа, полусидя раскуривали туго набитые сушеным березовым листом цигарки и о чем-то вполголоса беседовали. К одной из таких групп и подошел Щука. Двоих бойцов он знал. Один, веснушчатый, с широким носом и черными бровями — Быков, запомнился ему потому, что месяца за три до начала войны Щука вручал ему отпускной билет. Разведчик отличился на учениях и был поощрен краткосрочным отпуском домой. Второй — маленький, щупленький, синеглазый, был Сидоров — непременный участник всех вечеров самодеятельности, отличный плясун. Трое других прибыли в батальон, видимо, совсем недавно, потому что Щука, обладавший исключительной зрительной памятью, совершенно не помнил их.

Увидев командира, бойцы поднялись.

— Сидите, сидите, — жестом остановил их майор. — О чем разговор?

Бойцы опустились на свои места. Сидоров, застегнув ворот гимнастерки, ответил за всех:

— Вот бы подбросить сюда побольше войск, чтобы немца задержать, товарищ майор.

Щука кивнул головой. За последние дни ему редко удавалось переброситься с бойцами словом, другим. Просто времени для разговоров не было. Но сейчас выдалась минута, и люди заговорили о том, что волновало их.

— Когда подтянутся наши резервы, мне не известно, — ответил майор после некоторого раздумья. — Но силы у нас есть, это точно. И немалые, товарищи. Вот факты. Наша дивизия стрелковая, а против нас воевала танковая, и все-таки сбить нас с позиции не смогла. Значит, умеем мы драться. Значит, правильно учились воевать. Второе. Возьмите нашу артиллерию. Чем она хуже немецкой? Ничем. Или вот танки. Я тут с танкистами в разведку ходил. На новеньких КВ. Да ведь это же чудо-техника, товарищи! Ведь эту стальную крепость ни одна немецкая танковая пушка не берет. Враг напал на нас вероломно, как бандит, несмотря на все свои заверения и обещания не нарушать договор о ненападении. Но я знаю, твердо знаю, что все его успехи временные. Правда на нашей стороне, и как бы тяжело нам в данный момент ни было, в конечном итоге мы все равно разобьем врага.

Щука сказал, что каждый воин должен четко знать и представлять сложившееся положение, умело выполнять свой долг и свою задачу: бить врага беспощадно. Чтобы каждый удар штыка был смертельным, чтобы каждая пуля валила захватчика на землю.

— Вот вы, товарищ Быков, — неожиданно обратился майор к бойцу, — сколько раз выстрелили за эти дни из своей винтовки?

Быков по привычке хотел подняться.

— Сидите, сидите! — остановил его Щука. — Примерно сколько раз выстрелили?

— Раз сто, — задумавшись, ответил разведчик.

— А сколько убили гитлеровцев? Так, чтобы ясно увидеть результаты своей стрельбы?

— От пули чтоб падали, товарищ майор, ни одного не видел, — честно признался боец. — Стреляешь ведь в дыму, через кусты… А вот те двое, с которыми я врукопашную схватился, те точно отвоевались.

Разведчики заулыбались. Быков — парень дюжий, и уверенность, с которой были сказаны им эти последние слова, ни у кого не вызывала сомнения.

— Ну что же, два — это уже хорошо, — одобрительно кивнул Щука. — Если бы каждый боец в дивизии имел такой боевой счет, может быть, нам и не пришлось бы отходить за реку. Но главная сила врага сегодня в технике. И в первую очередь в танках. Танк — оружие сильное и грозное. Хорошо вооружен, защищен броней, маневрен, обладает высокой проходимостью. Но и это еще не все. Силен он и своим, если хотите, психологическим воздействием. Особенно, если танки движутся целой лавиной. Грохот, лязг, стрельба. Все это вы видели. Но не так страшен черт, как его малюют. Уже много десятков вражеских танков Железная вывела из строя. И выведет еще больше, если мы вовремя будем добывать сведения о их скоплениях, маршрутах движения, местах заправки. У нас, разведчиков, на танки врага должен быть особый нюх. Подмечайте все мелочи, определяйте месторасположение танков, немедленно докладывайте о добытых сведениях своим командирам и в штаб батальона.

Бойцы молчали, обдумывая то, о чем говорил их командир. Щука тоже задумался. За последнее время он мало беседовал с людьми. А такие беседы нужны. Настроение разведчиков ему понравилось: люди отступать не хотят, рвутся в бой… Надо и командирам подразделений поставить задачу: пусть ищут время для бесед, надо поддерживать боевой дух бойцов.

Впрочем, пауза эта продолжалась недолго. Ломая ветки, в чащу пролез разведчик Крутко и, увидев командира, направился прямо к нему.

— Разрешите, товарищ майор? Я вас по всему лесу шукаю. Старший лейтенант Кащеев приказал доложить, что воздушный разведчик врага полчаса кружился над одной поляной. А теперь улетел.

Щука встал. Спросил:

— Что за поляна?

— Километрах в пяти отсюда. Дайте карту, покажу, — попросил Крутко. Щука расстегнул планшет, развернул карту.

— Вот. На пути нашего следования, — доложил разведчик.

— Большая поляна? — спросил Щука. — Самолет может сесть.

— А значит, и планер. Где сейчас Кащеев?

— Он там остался. Со взводом разведчиков.

— Хорошо. Вызови ко мне старшего лейтенанта Леонова, — приказал Щука и пошел в расположение своего штаба.

А минут через двадцать, отдав Троицкому необходимые распоряжения, Щука выехал из штаба на поляну уже вместе с Леоновым. Но прежде чем броневик комбата достиг поляны, на которой сейчас находился взвод разведроты, над лесом вновь появился фашистский воздушный разведчик.

Заметив его, Щука приказал остановиться. Командиры вышли из бронемашины и, стоя под деревьями, следили за самолетом.

— Похоже, выбирает место для десанта, — высказал предположение Щука.

— Похоже, — согласился Леонов. — Площадка удобная. С нее можно будет ударить прямо нам в спину.

— Ну, это еще как удастся, — заметил Щука. — Я доберусь до поляны пешком, а ты садись в броневик, срочно возвращайся в свою роту, поднимай ее и немедленно приводи сюда. Мы подготовим немцам тут такую встречу, что у них потом при одном упоминании о ней шея чесаться будет.

Леонов понял, что от него требовалось и, не теряя времени, помчался в расположение дивизии.

Кащеев встретил майора в кустах на опушке. Воздушный разведчик уже улетел, и лейтенант, глядя ему вслед, сердито проговорил:

— Второй раз кружил. И чего ему надо?

— А ты как думаешь? — слегка усмехнувшись, спросил Щука.

— Думал разное, товарищ майор, и на всякий случай приказал бойцам взять поляну под перекрестный огонь, — доложил Кащеев.

— Правильно! — одобрил действия командира роты Щука. — Поедем посмотрим, где ты расположил огневые средства.

Они направились к поляне. Но в это время на дороге послышался гул машины. Командиров догнал майор Подорванов. Щука доложил ему обстановку и высказал свое мнение о возможной высадке десанта. Подорванов, в свою очередь, одобрил действия командира разведбата.

— Генерал выделил тебе еще роту стрелков.

— Поляна невелика. Сотню — полторы десантников — больше на нее не выбросишь. А сотню мы и сами уничтожим, — ответил Щука.

— Надо так, чтобы ни один не ушел. Гитлеровцы наверняка рассчитывают застать нас врасплох. Так вот, чтобы ни один из них не ушел! — приказал начальник штаба дивизии.

Вскоре из-за деревьев показались бронемашины роты Леонова. Щука перераспределил огневые силы, усовершенствовал систему огня. Бойцы старательно стали готовиться к встрече с врагом, сами, без всяких команд, отрыли окопы, расчистили секторы обстрела, позаботились и о том, чтобы бронемашинам легче было вырваться из леса на поляну, если это потребуется. Однако время шло, а противник не появлялся и никак не давал о себе знать. Щука, а за ним и Подорванов с нетерпением начали поглядывать на запад. Но небо над лесом по-прежнему оставалось чистым, в просветах между деревьями не появлялись силуэты вражеских самолетов.

— А может, фашисты и не думают налетать? Может, совсем другое у них на уме? — не вытерпев, обратился к Подорванову Щука.

— Может, и другое. А все-таки надо подождать, — успокоил командира разведбата начальник штаба.

Прошло еще с полчаса. И вдруг над лесом загудело и завыло. Всем стало ясно, что ждали не напрасно, что самолет-разведчик кружил не зря и теперь ведет сюда тех, кто должен нанести удар по дивизии с тыла. Бойцы припали к пулеметам, автоматам, винтовкам.

Девять пузатых транспортников с черными опознавательными знаками вереницей пролетели над поляной, сделали круг, снова зашли над ней с запада. Под фюзеляжем головного самолета появились черные фигурки десантников. Голубое небо закрыли купола парашютов. Казалось, на поляну опускается огромное белоснежное облако.

Подорванов выждал, когда первые десантники опустились над поляной до ста метров, и громко скомандовал:

— По десанту, огонь!

В лесу, окружавшем поляну, в сплошной трескотне слились пулеметные и автоматные очереди, винтовочные выстрелы. Парашютисты опускались все ниже и ниже, а темп огня, каким встречали их с опушки, становился еще интенсивнее. У многих десантников, тех, кто достигал земли, ноги подкашивались, и они валились на траву. Но не меньше сотни врагов все же приземлились благополучно и еще в воздухе начали отстреливаться. Вокруг Подорванова и Щуки засвистели пули, среди бойцов появились раненые и даже убитые. Десантники сосредоточили огонь на пулеметах разведчиков, в считанные минуты пустили в ход минометы, выгодно использовали каждую складку местности.

Старший лейтенант Кащеев поднял свою роту в атаку. Почти в первую же минуту были убиты командиры взводов. Их заменили командиры отделений. Бойцы залегли под шквальным огнем противника. Но вот атаку поддержала бронерота старшего лейтенанта Леонова. Пройдя сквозь залегшую цепь разведчиков, бронемашины с трех направлений ворвались на поляну, расчленили десантников и начали в упор расстреливать тех, кто еще сопротивлялся. За бронемашинами снова поднялись бойцы. И все же уничтожить десант полностью не удалось. Гитлеровцы неожиданно применили дымовые гранаты и, прикрываясь густым облаком дыма, прорвались сквозь огонь. Впрочем, уйти удалось немногим. Когда Щука, расстреляв почти весь боекомплект пулемета, вылез из бронемашины, он увидел поляну, сплошь заваленную трупами. Между убитыми ходили разведчики и собирали оружие.

Щука подошел к одной из таких групп и увидел младшего лейтенанта Калмыкова. Вражеская пуля раздробила ему челюсть. Младший лейтенант потерял много крови, но держался очень мужественно, до конца боя оставался в строю, вел огонь, как мог, управлял своим взводом. Майор по-отечески тепло подбодрил Калмыкова и тут же распорядился, чтобы его отправили в расположение дивизии на бронемашине. Но Калмыков умоляюще посмотрел на командира.

— Тебе же легче будет! — смягчил тон Щука.

Калмыков стоял на своем. Говорить он не мог, но и без слов было ясно, что он хочет остаться со своими бойцами.

— Ладно. Добирайся сам, — разрешил майор. — Только в медсанбат сходи обязательно, как прибудешь в расположение дивизии. — Щука обернулся к подошедшему майору Подорванову и сказал: — Вот человек! Такую рану получил, а взвод ни на минуту оставить не хочет.

— Потому они и воюют как герои, что у них характер есть, — заметил Подорванов. — Пусть командиры рот сами ведут свои подразделения. А мы быстрее поедем в штаб. Генерал ждет нашего доклада.

Комдив остался очень доволен действиями разведбата. Выслушав доклад майора Щуки, он крепко пожал ему руку, что делал лишь в случаях особой похвалы, и одобрительно сказал:

— Имел бы право награждать, с искренним удовольствием вручил бы вашим героям ордена и медали. Но пока что мне такого права не дано. Поэтому от всей души благодарю вас. А выйдем из окружения, я ваши дела не забуду.

— Служу Советскому Союзу! — за весь свой батальон ответил Щука, вытянувшись перед генералом в струнку.

— А теперь вот вам новое задание, — продолжал генерал Галицкий. — Первую попытку врага окружить нас мы сорвали. Но это вовсе не значит, что противник откажется смять нас и уничтожить. Он непременно вновь постарается зажать нас в кольце. Но нам нечего ждать, когда он закончит свои маневры. Мы от него снова оторвемся. Приказываю вам, майор, следить за всеми передвижениями вражеских частей. И особенно на левом фланге. Мне надо точно знать, до какого рубежа они продвинутся за ночь. И еще имейте в виду: впереди, в районе Рубежевичей, вдоль старой государственной границы проходит полоса наших укреплений. Вполне возможно, что теперь она захвачена гитлеровцами. Надо точно разведать их силы.

— Есть. Понял, — ответил Щука. И с удовольствием отметил про себя, что генерал, хотя ему достается не меньше, чем другим, выглядит очень неплохо. Он, как всегда, аккуратно выбрит, опрятно одет и даже кажется бодрым, хотя командиры частей и начальники служб не дают ему покоя ни днем ни ночью.

— И, конечно, ни на минуту не забывайте о Знамени Железной. Может быть, сейчас, при отходе, вам все же удастся напасть на след группы Барбашова, — отдал последнее напутственное распоряжение генерал.

Майор немедленно отправился в разведбат, собрал подчиненных командиров и каждому поставил конкретную задачу. Когда он начал отдавать распоряжение командиру бронероты старшему лейтенанту Леонову, тот заметил:

— У нас бензин на исходе, товарищ майор.

— Беда с этим горючим, — вздохнул Щука. — Ну да ничего, добудем. В конце концов, мы действуем в интересах всей дивизии. Попрошу у начальника штаба. Даст.

Леонов приободрился. Он знал, что комбат не любит бросать слов на ветер.

Получив указание, командиры разошлись по своим подразделениям, а Щука подумал о том, что плохо обстоит дело не только с бензином, но и с боеприпасами, да и среди личного состава уже были немалые потери. Он приказал майору Троицкому принести ему сводку о потерях и углубился в ее изучение. Цифры были малоутешительными. В ротах выбыло из строя до тридцати процентов личного состава. Среди них были убитые, раненые, а больше всего пропавших без вести. Ушли на задание и не вернулись. В бронероте тоже недосчитывалось процентов двадцать пять. Понесли значительный урон и специальные подразделения. В батальоне почти полностью были уничтожены транспортные средства, сильно пострадал взвод связи. Но боеприпасов, о которых беспокоился Щука, пока еще было достаточно. И это объяснялось тем, что в боях, вроде сегодняшнего, разведчики, как правило, не участвовали.

Неожиданно начал накрапывать дождь. Несколько крупных капель упало майору на лицо. Он поднял голову и увидел, что небо заволокли низкие серые тучи. Поднялся ветер. Щука вернул адъютанту старшему сводку и, завернувшись в трофейную накидку, пошел по расположению батальона. Начали сгущаться сумерки, дождь заметно усилился. Бойцы прятались под деревьями, залезали под бронемашины, накрывались брезентовыми чехлами, жались друг к другу. Разводить костры не разрешалось. В нескольких местах майора останавливали патрули, спрашивали пароль. Щука называл пароль, и бойцы снова растворялись в темноте. Такая четкость в несении караульной службы понравилась майору. Дисциплина в дивизии, несмотря на крайне напряженное положение, оставалась очень высокой.

ВСТРЕЧА

Полдень застал группу Барбашова на краю большого, сплошь перепаханного танками поля. Война прошла здесь тяжелой поступью. Видно было, как припадала она на колени, подминая под себя мягкие стебли колосящейся ржи, как с головой закапывалась в землю, как спотыкалась в воронках, но снова поднималась и, оставляя за собой смрадный след, громыхала дальше, вперед, до тех пор, пока не искрестила все поле вдоль и поперек глубокими, словно траншеи, колеями, по которым, как в половодье, с веселым звоном неслись потоки мутной дождевой воды. Изрытое ходами сообщений, опаленное жарким бензиновым пламенем поле пестрело бурыми и черными пятнами. Со всех сторон тянуло гарью. Повсюду валялись стреляные гильзы, окованные железом ящики из-под снарядов, исковерканное оружие, трупы людей и лошадей.

«Опять опоздали, — с горечью подумал Барбашов и, не сдержав обиды, выругался. — Побрали бы черти эту гонку! Мы спешим изо всех сил и не можем догнать войну. Ну разберись попробуй, кто стоял здесь против немцев — то ли выходившая из окружения часть, то ли откатившийся на восток фронт?»

Он невольно взглянул на бойцов. Они настороженно, с пристальным вниманием разглядывали следы боя.

— Жарко было, — сказал наконец Косматых.

— Да уж, — вздохнул Клочков. — Схватились крепко, по всему видно.

И снова замолчали.

Дунул ветер. Где-то глухо осыпалась земля. В небо трепещущим комочком вскинулся жаворонок и рассыпал по-над полем серебряный звон своей нехитрой песни. Ветер дунул сильнее, и низом, над самой землей, потянул сладковатый, тошнотворный запах разложения.

Барбашов огляделся по сторонам. В дальнем конце поля, за кустами, что поднялись над рожью обрывистым берегом, чернели трубы. Чуть дальше за ними виднелись крыши уцелевших изб и буйная зелень садов. В стороне от всего этого стояло несколько полуразрушенных сенных сараев. Продолжать движение днем, когда свои войска снова отошли в неизвестном направлении, было нецелесообразно. И Барбашов, решил переждать светлое время в одном из сенников.

После беглого осмотра выбрали сарай метрах в ста от большака, тянувшегося из полусожженной деревни к лесу. Ворота у сарая давно уже сгнили, солома на крыше почернела от времени, стены просвечивали десятками щелей. И все-таки в нем оказалось лучше, чем под открытым небом. Тем более что, к великой радости всех, в сарае в достатке нашлось сухого сена.

Бойцы, облюбовав себе каждый по месту, быстро расположились отдыхать. Прилег и Барбашов. Он забился в сено с головой, но не мог согреться. Его знобило. Голову ломило, словно от угара. «Кажется, я простудился. Этого еще не хватало», — подумал он и пощупал лоб. Лоб горел. Неожиданно кто-то решительно дернул его за сапог.

— Наших ведут, — услыхал он сдавленный голос Кунанбаева.

Барбашов не понял смысла этих слов. Он просто не дослушал их до конца. Он только услыхал: «Наши» — и сразу вздрогнул, напрягся, как взведенная пружина, раскидал сено и вскочил на ноги. Возле него, такие же взбудораженные, как и он сам, уже стояли Клочков и Косматых. Щурясь спросонок, вылез из-под сена Ханыга, протирая глаза, поднялся Чиночкин.

— Наших ведут, — растерянно повторил Кунанбаев.

— Где?

— По дороге. Там видно, — указал Кунанбаев в угол сарая.

Все кинулись туда, куда он показывал. Барбашов припал к широкой щели между бревнами и замер. По дороге, извиваясь, медленно двигалась длинная колонна пленных красноармейцев. Голова колонны уже почти достигла сараев. Колонна двигалась со стороны полусожженной деревни, и хвост ее терялся среди уцелевших от пожара садов. Сколько насчитывалось в колонне людей, определить было трудно. Красноармейцы шли по четыре в ряд небольшими группами, конвоируемые с обеих сторон рослыми, плечистыми автоматчиками. Часть немцев ехала на грузовике в середине колонны.

Барбашову немало довелось видеть убитых и раненых. Но своих пленных он увидел впервые. Он смотрел на них широко раскрытыми глазами и чувствовал, как у него холодеет сердце от мысли, что только самопожертвование Иволгина и тех двух веселых москвичей, оставшихся на острове, спасло его и весь отряд от участи людей, идущих в строю по дороге. Пленные были уже совсем недалеко от сарая, и он отчетливо видел их. Они шли без ремней, без обмоток, без шнурков в ботинках. А некоторые и вообще босиком. Шли в одном строю здоровые и раненые. Шли спотыкаясь и вели под руки тех, кто сам уже не мог двигаться. На многих обмундирование было изорвано в клочья и висело лохмотьями.

Лица у всех были осунувшиеся, небритые. Люди шагали, опустив головы, хмуро глядя в землю.

Первые две группы уже прошли мимо сарая. Проходила третья. В ее составе было особенно много раненых. Группа шла медленно, и конвоиры то и дело подгоняли ее сердитыми окриками. Неожиданно один из раненых, высокий, с окровавленной, грязной повязкой на голове, остановился и зашатался. Товарищи из шеренги поспешили подхватить его под руки, но артиллерист, очевидно, был очень слаб. Ноги у него подогнулись, и он медленно опустился на дорогу. Двое конвоиров, спокойно шагавших по обочине, расталкивая пленных, рванулись к артиллеристу, подхватили его под руки и волоком вытащили из строя. Один из конвоиров, с засученными рукавами и в сдвинутой на затылок каске, быстро вскинул автомат. Но другой, рослый, с круглым лицом и бычьей шеей, остановил его. Что-то проворчав, толстяк нагнулся над красноармейцем, старательно ощупал на руках и на груди у него мускулы. Потом сорвал с головы артиллериста повязку и осмотрел рану.

Второй конвоир тем временем вывел из строя четверых пленных и жестом приказал им нести раненого дальше. Пленные подхватили товарища под руки и вместе с ним вернулись в строй.

«Как скотину осматривают», — подумал Барбашов и почувствовал, как его заколотило в нервной дрожи. И тут же он увидел метнувшуюся рядом тень. Кто-то сдавленно охнул и застонал. Барбашов отпрянул от щели и оглянулся. Ханыга и Косматых кого-то с силою удерживали на полу. В одном шаге от них, разряжая винтовку, на коленях стоял Клочков. Кунанбаев собирал разбросанные вещи.

— Что случилось? — бросился к дерущимся Барбашов.

— Чинкин мал-мало стрелять хотел! — одними губами объяснил ему Кунанбаев.

— Винтовку схватил, — тяжело отдуваясь, добавил Клочков. — Ишь герой!

— С ума вы сошли! — схватился за голову Барбашов.

— Так оно и есть, — вздохнул Клочков. — Беда с этими интеллигентными.

— Отпустите его! — приказал Барбашов.

Но бойцы даже не пошевелились.

— Отпустите сейчас же! — повторил Барбашов.

— Заорет он, — хмуро ответил Ханыга, облизывая окровавленную руку. — Хватанул, как собака. Насилу рот ему заткнул.

Барбашов снова припал к щели. По дороге все той же усталой, медленной поступью двигались люди. И все так же кричали на них конвоиры.

— Вот и встретили своих, — услыхал Барбашов у себя над ухом горячий шепот Клочкова. — Уж лучше бы и не встречать. Как-то легче было…

— Куда же теперь пойдем? — подходя к Барбашову с другой стороны, спросил Ханыга.

Барбашов молчал.

— Идти-то надо…

— Узнаем, куда идти. Всё они нам скажут, — решительно вдруг ответил он. — Сегодня ночью надо взять «языка».

СТАРАЯ ГРАНИЦА

Первое донесение, посланное разведгруппой, двигавшейся в направлении старой советской государственной границы, Щука получил уже на марше. Разведчики сообщили, что по дороге на Полоневичи встретили небольшую колонну врага, пропустили ее и продолжают движение в заданном направлении к шоссе Столбцы — Минск на Негорелое. Вторая разведгруппа, двигавшаяся южнее, сообщила о встрече с немцами в районе Засуля. И на этот раз разведчики наблюдали за движением небольшого подразделения мотоциклистов. Стрельбы ни первая, ни вторая группа не слыхала. Щука посчитал на основании этих данных район юго-восточнее Рубежевичей относительно свободным от неприятельских войск. О своих выводах он доложил начальнику разведки и начальнику штаба дивизии.

Очередные донесения группы прислали, уже пройдя полосу приграничных укреплений. При этом обе группы снова встретили на своем пути лишь небольшие подразделения врага, охранявшие долговременные и дерево-земляные огневые точки, созданные еще задолго до войны. И эти донесения не вызвали в штабе дивизии тревоги. Железная продолжала отходить на восток и на рассвете 3 июля обеими колоннами вышла из леса юго-западнее Рубежевичей. Впереди лежала двухкилометровая полоса открытой местности. А за ней чернел лес, прикрывавший старые пограничные укрепления. Разведбатальон, разделившись на две группы, двигался впереди колонн главных сил дивизии. Разведчики благополучно миновали линию дотов и дзотов. А когда 7-й и 274-й стрелковые полки достигли середины открытой полосы — лес ожил. Десятки орудий, пулеметов и минометов врага открыли по колоннам дивизии бешеный огонь. Это явилось полной неожиданностью не только для разведчиков, но и для главных сил дивизии. Полки вынуждены были под огнем врага развертываться из походного в боевой порядок и с ходу вступать в бой.

Спустя тридцать лет полковник в отставке Михаил Семенович Корпяк так вспоминал об этом фронтовом эпизоде: «…двое суток с боем пробивались мы через свой старый УР в районе Столбы, Негорелое. Немцы в этом УРе сделали засаду. Пропустили разведбат, пропустили батальон капитана Иванченко без единого выстрела, пропустили обратно к нам роту из этого батальона, а когда подошли колонны основных сил, тогда нанесли по нас удар. Двое суток шел бой!» Услыхав у себя за спиной орудийный грохот, Щука понял, что на этот раз врагу удалось обмануть и его разведчиков и его самого. Еще он понял, что сейчас любой ценой должен пробиться назад к командиру дивизии. И он пробился на своем броневике в расположение главных сил Железной. Генерал встретил его суровым взглядом.

— Как же так могло случиться? — сердито спросил он, глядя то на Щуку, то на Казакевича.

Щука подробно рассказал о том, как разведбат проходил через полосу укреплений, как сбил выставленное немцами охранение, как следом за ним в глубь укрепленного района продвигался батальон капитана Иванченко.

— Одним словом, здорово обманули нас немцы. И пусть это послужит вам уроком на всю жизнь, товарищи командиры. А теперь я требую от вас совершенно точных данных, данных о том, какими силами противник удерживает полосу укреплений. И чем быстрее на этот вопрос вы мне ответите, тем меньше жертв понесет дивизия.

Щука ушел от комдива с таким настроением, что сам был готов лезть в любое пекло, лишь бы захватить «языка». Но сейчас, в бою, это очень непросто было сделать. Положение усугублялось также тем, что здесь, в боевых порядках дивизии, Щука оказался без разведчиков. Его батальон вел в это время бой в глубине обороны врага.

Посовещавшись с начальником разведки, решили, что Щука выдвинется в 7-й стрелковый полк и силами разведроты организует захват пленного.

Несколько раз поднималась в это утро Железная в атаку на укрепленные позиции врага. И каждый раз, испытывая острую нехватку тяжелых танков и снарядов крупных калибров, залегала под вражеским огнем. К полудню в полосе наступления 274-го стрелкового полка одна из штурмовых групп, блокировав дзот, захватила пулеметный расчет немцев. Пленных немедленно допросили. Оказалось, что УР заняли части 17-й танковой дивизии немцев. В 11 часов 30 минут на командном пункте дивизии собрались командиры частей. Генерал Галицкий был краток.

— Выход из создавшегося положения может быть один, — начал он. — Мы пытались прорвать кольцо окружения, наступая строго на восток. Завтра, четвертого июля, ровно в четыре часа мы ударим на юг, в направлении на Столбцы. Боевой порядок дивизии в два эшелона. В первом пойдут сто шестьдесят восьмой и двести семьдесят четвертый стрелковые полки и танковый батальон. Их поддерживает вся артиллерия дивизии. После овладения Столбцами повернем снова на восток и выйдем в район Узды, разорвав тем самым внутреннее кольцо окружения.

В это время полковой комиссар Заславский переключил наушники радиостанции на динамик и все услышали спокойный и чуть глуховатый голос Иосифа Виссарионовича Сталина. В течение всего выступления командиры сидели не шелохнувшись, с величайшим вниманием вслушиваясь в каждое слово из Москвы. Трудно передать чувство, овладевшее тогда людьми. Но силы их явно удвоились, утроились. В словах Сталина командиры Железной почувствовали поддержку всей нашей армии, всего советского народа, всей страны.

Когда приказ был отдан и командиры частей разошлись, генерал Галицкий дал особое распоряжение командиру разведбата:

— С началом атаки на Столбцы выводите батальон из боя и продолжайте разведку в направлении Столбцы — Узда и далее южнее Узды в направлении района между поймами рек Неманец и Лоша. Здесь будет очередная дневка дивизии. Действуйте оперативно и не забывайте о том уроке, который накануне преподал нам враг.

Ровно в четыре часа 4 июля дивизия ударила по врагу. Впоследствии в книге «Годы суровых испытаний» генерал Галицкий так описал этот бой:

«В 4 часа утра на главном направлении 168-й стрелковый полк с танковым батальоном после короткого артиллерийского налета перешел в наступление. Впереди все покрылось разрывами снарядов. Под прикрытием артиллерийского огня танкам КВ и Т-34, а за ними Т-26 и трофейным T-III удалось приблизиться к шоссе Столбцы — Дзержинск. Казалось, до него теперь рукой подать. Но пехота, отрезанная от своих танков артиллерией гитлеровцев, уже залегла. Сильный огонь не давал возможности преодолеть даже небольшое расстояние. Атака вот-вот могла захлебнуться. И тогда поднялись передние цепи, в которых, как всегда, шли коммунисты. С возгласом «За Родину!» они рывком догнали танки, увлекая за собой остальных бойцов. Это и обеспечило успех. Танки и пехота преодолели оборону врага и устремились вперед».

К исходу дня Железная продвинулась вперед на 16 километров и выбила противника из Узды. Из-за нехватки боеприпасов дивизия понесла большие потери в людях и технике; осталось всего два танка КВ и пять Т-34. Но все части прорвались через первое, внутреннее, кольцо окружения.

ЗАСАДА

Выполнять это задание отправились трое: Клочков, Косматых и Кунанбаев. Инструктируя Клочкова, Барбашов советовал большого шума не поднимать и слишком не зарываться. А в общем действовать решительно и смело. «Язык» был нужен как воздух. Барбашов чувствовал, что сейчас как никогда нужно поддержать людей, взбодрить их, влить в них уверенность в своих силах и непременно разорвать пелену неосведомленности, туманом сгустившуюся на пути отряда.

Получив от командира задачу, Клочков первым делом залез под самый конек крыши, разворотил соломенный настил и долго присматривался к округе. Он заранее выбрал самый удобный путь к лесу и, насколько мог, изучил его от куста к кусту, от валуна к овражку, от овражка к низине, расстелившейся у поля. Потом с таким же старанием и упорством он разглядывал лес, подступивший к полю у дороги.

Когда стемнело, разведчики вышли из сарая. Клочков безошибочно угадывал направление. Через полчаса все трое были уже в нужном месте — на опушке у дороги. Здесь и решено было устроить засаду. Залегли в кустах и стали ждать. Ночь выдалась ветреная. По небу плыли тяжелые тучи. Луна, с трудом пробиваясь сквозь редкие разводья, бросала на лес скупые блики холодного света.

— Проволоку бы натянуть. Слышь? — прошептал на ухо ростовчанину Клочков. — Может, конный поедет?

— А где ее взять?

— Вот то-то что где.

— Можно со столба оборвать, — неожиданно предложил Кунанбаев.

— Точно! — обрадовался Клочков. — Смотри, додумался. Ничего, што тихий. Ну-ка давайте на дорогу. Только не вздумайте сапоги снимать, когда на столб полезете. Потом поспешите — босиком останетесь. Нож-то у вас есть?

— Есть! — ответил Косматых.

— А ну покажи!

Косматых достал из кармана перочинный ножик.

— Выдумал тоже, — недовольно буркнул Клочков. — Разве таким складенцом проволоку перережешь? На! — И он протянул ростовчанину тесак, случайно найденный накануне.

Бойцы бесшумно поднялись со своего места и, перебежав дорогу, растворились в темноте. Клочков молча проводил их взглядом. На душе у него было неспокойно. Он с самого начала не очень верил в удачу на дороге и предлагал Барбашову отправиться в деревню. Но старший политрук настоял на своем. Вокруг деревни раскинулись поля. И в случае провала задуманной операции пришлось бы отходить по открытому месту. К дороге же с обеих сторон вплотную подступал лес. А в нем бойцы уже давно привыкли чувствовать себя почти в безопасности. Однако прошло больше часа с тех пор, как бойцы сели в засаду, а дорога оставалась пустой.

«И чего командир не пустил нас к деревне? — уже в который раз с досадой думал Клочков. — Оттуда-то я бы давно приволок какого-нибудь недотепу. А тут, точно, просидишь до второго пришествия».

Прошло еще немного времени. Вдруг по листве придорожных кустов ударил желтоватый свет. Послышались пофыркивание и басовитый говор мотора. Клочков насторожился. Сомнения не было. По дороге катила машина. Тонкий луч полузакрытых фар долго метался из стороны в сторону, прыгал с верхушек деревьев на корни, исчезая и снова появляясь, прежде чем залил дорогу и прилегающие к ней канавы сплошным золотистым светом. Клочков неподвижно наблюдал за ним из своего убежища. Только кадык, изредка перекатывавшийся у него под подбородком сверху вниз, выдавал волнение сержанта.

«Вот дура лесная! Угораздило же меня послать ребят за этой проволокой! — выругал себя Клочков. — Ждали, ждали — и на тебе!»

Машина была уже совсем близко. Клочков невольно ощупал гранату. Холодок ребристой стали, разлившийся от нее по руке, вселил в него бодрость. В голове роем понеслись мысли: «Может, и прав Чиночкин? Тоже ведь ученый. Кого ищем? Враг-то эвон! Шмякнуть бы ему под колесо лимонку, а другую в кузов! Вот и привет с фронта! А командир…»

Но одного воспоминания о командире, о его внимательном, строгом взгляде хватило для того, чтобы все стало на свое место. Командир приказал добыть «языка», и Клочков снова впился в темноту, стараясь разглядеть тех, кто сидел в машине.

Прошла еще минута, и мимо него, покачиваясь на ухабах, со скрипом проехал грузовик. Легкий бензиновый дымок приятно защекотал у Клочкова в носу. Кузов машины был нагружен какой-то поклажей. В кабине сидели двое.

«Эх, раззява, какой случай упустил! — заскрипел зубами Клочков. — Куда же ребята провалились?!»

Машина, оставляя за собой темноту, укатила дальше. И сразу же, словно из-под земли, напротив выросли две фигуры. Это были Косматых и Кунанбаев.

— Где вас черти носили? — зашипел на них Клочков, надуваясь от злости. — До столба рукой подать! Сколько же можно там возиться?

— Мы давно уже тут! — поспешил оправдаться Кунанбаев.

— А чего молчали?

— Команды ждали. Я махал вам рукой, — с обидой сказал Кунанбаев.

— Толку-то что? Такой случай упустили!

— Еще приедут, — уверенно сказал Косматых.

— Жди теперь, — не мог успокоиться Клочков. — Был бы Степан, тот бы маху не дал. Тихо!

— Вроде кто-то по полю идет.

На секунду в кустах воцарилась мертвая тишина.

— Где ты видишь? — сразу перешел на шепот Клочков.

— А вон, — махнул рукой в сторону поля Косматых.

Клочков прислушался. В тишине ночи тихо шумел уставший ветер. Но на синем фоне просвеченных луною туч, там, где небо сливалось с равниной поля, виднелись силуэты человеческих фигур, плывущих над житом.

— Верно, трое, — пересчитал Клочков.

— Кто же это может быть?

— Немцы! — уверенно ответил Кунанбаев.

— А может, свои, вроде нас пробираются. А мы их по шее прикладом?

Силуэты двигались на расстоянии одного-двух метров друг от друга. Временами они останавливались, к чему-то приглядывались и шли дальше.

— По столбам идут, — заметил Косматых.

— Да это же связисты, — догадался Кунанбаев и, сам больше всех обрадовавшись своей сообразительности, взволнованно зашипел: — Вот вы меня всегда только ругаете. А кто радиостанцию нашел? Кто…

— Молчи! — изменив неожиданно тон, шепотом рявкнул Клочков и весь подался вперед. — Враз все сделаем. Эти трое — то, что нам надо. Где вы оборвали проволоку?

Косматых молча указал на ближайший столб.

— Брать будем так. Вы оба вперед. Подползайте как можно ближе. И по сигналу — бросок. Главное, чтоб вручную схватиться.

Бойцы, дождавшись, когда луну надежно затянуло тучами, ползком перебрались через дорогу. Скоро они совсем исчезли, будто растворились во тьме. Но Клочков уже не следил за ними. Все внимание его было сейчас приковано к тем троим, что пришли чинить нарушенную связь.

До боли напрягая зрение, он всматривался в дымчатую пелену мрака, стараясь не упустить момента, когда один из связистов полезет на столб. И, как назло, ничего не мог увидеть. Тучи, словно нарочно, спустились к самой земле, и от этого вокруг стало еще темнее. В довершение всего над полем навис густой туман и скрыл горизонт. Клочков почувствовал в душе тревогу. Неплохо задуманный план рушился в самом начале. От волнения сержанту стало жарко. В виски ударила горячая кровь. Ему показалось, что еще минута, и он, потеряв всякое терпение, бросится туда, где, затаив дыхание, изо всех сил жались к земле его ребята и где копошились, налаживая связь, немцы. Но он сдержал себя, вспомнив, как, бывало, часами терпеливо просиживал в засидке, подкарауливая на овсах медведя.

«Неужели и этих упустим? — подумал Клочков. — Ведь надо кошкой родиться, чтоб разглядеть тут хоть какого-нибудь рожна».

Он приподнялся, перебежал дорогу и, чутко слушая тишину, снова затаился. Но в поле по-прежнему все было тихо. Только шелестела под ветром рожь да глухо гремело вдали. И было непонятно, бьют ли это из орудий или перекатываются далекие раскаты грома. Клочков ждал. Время потянулось медленно, томительно, от шороха к шороху. Лишь сердце отсчитывало секунды нетерпеливыми, нервными ударами. Связисты, однако, ничем себя не обнаруживали.

Вдруг перед Клочковым вырос черный силуэт человека. Клочков мгновенно сжался в комок и приготовился к прыжку. Силуэт закачался и еще ближе надвинулся на Клочкова.

— Товарищ сержант! — послышалось в темноте.

Клочков опешил.

— Товарищ сержант, — снова раздался взволнованный голос Кунанбаева.

— Ты?! — только и смог выдавить из себя совершенно обескураженный Клочков.

— Я! — обрадовался Кунанбаев.

— А немцы где?

— Ушли.

— Куда?

— Туда, — махнул рукой в сторону леса Кунанбаев. — Там другая линия есть. Они туда пошли.

— Тьфу! — смачно плюнул Клочков и завернул такое, какого Кунанбаев не слыхал от сержанта еще никогда. — Чего же ты встал тут? Ведь я мог съездить тебе прикладом по лбу. Тебе что, на свет белый смотреть надоело?

— Я думал, вы далеко, — начал оправдываться Кунанбаев.

— Что же думать, когда ясно было сказано — ко мне не подходить, — не стал слушать его Клочков. — А где тот, второй?

— Пополз за немцами.

— Пополз? — медленно повторил Клочков. — Зачем пополз-то?

Кунанбаев ничего не ответил.

— Ну и послал же мне господь помощников, — застонал, как от зубной боли, Клочков. — Какого тут, к черту, «языка» возьмешь?! И почему это командир не отпустил со мной Степана?

Но Косматых пропадал недолго. Скоро в темноте раздался слабый свист. Клочков сразу замолчал и привстал на колени. Кунанбаев последовал его примеру. Свист повторился. А вслед за ним послышался и голос Косматых:

— Вы что, не видите свет за кустами?

Клочков бегом вернулся в канаву, из которой только что наблюдал за машиной. Далеко во мраке бился пучок яркого света. Клочков настороженно прислушался. Мешал шум деревьев. Но когда ветер неожиданно стихал, до леса долетал треск.

— А ведь это мотоцикла! — наверняка определил Клочков и снова приложил ладони к ушам, как делал всегда, когда хотел поточнее услышать самые тихие звуки. — Ей-богу, мотоцикла! — подтвердил он после короткой паузы и сразу засуетился: — Проволока-то где? Куда проволоку девали? Натягивать надо…

— Вот проволока, — ответил Кунанбаев и поднял с травы конец кабеля.

Клочков схватил его обеими руками. Прошла еще минута, и кабель протянулся над дорогой, как натянутая струна. Потом так же проворно бойцы залегли в канаву: Клочков — справа от дороги, Косматых и Кунанбаев — слева.

Мотоцикл приближался. В темноте засветились огоньки сигарет. Ехали двое. Клочков почувствовал, как у него тревожно заныло сердце. И не потому, что он опасался за себя или за своих бойцов. Совсем по другой причине. Ночь была уже на исходе. Уже отчетливо просвечивала на горизонте заря, и в случае этой, третьей, неудачи разведчики могли вернуться в отряд ни с чем. А это казалось Клочкову самым страшным.

Все последующее произошло очень быстро. Мотоцикл вдруг вздыбился и свалился набок. Луч фары лизнул верхушки деревьев и уперся в широкую выбоину. Сразу стало темно. В этот момент Клочков скорее почувствовал, чем увидел, как метнулись вперед две тени. Это были Косматых и Кунанбаев. Потом впереди кто-то вскрикнул. Что-то звякнуло. Но Клочкову было уже не до того, чтобы разбираться во всех этих звуках. Схватив винтовку наперевес, он в несколько прыжков очутился на дороге. В грязи, тяжело отдуваясь и рыча, катались два черных клубка. То и дело слышались глухие удары, кто-то кого-то отчаянно дубасил. Но разобрать, кто кого именно и чья сторона берет верх, впотьмах было невозможно. Выручила фара, которая еще продолжала светить. Клочков направил ее на дерущихся. В луч света сразу же попала широкая спина в серо-зеленом френче с погонами на плечах. Подмяв под себя Кунанбаева, немец пытался схватить его за горло. Но Кунанбаев, изворачиваясь, не поддавался.

Клочков успел разглядеть все это в один миг. И сразу же, не раздумывая, саданул немца по спине прикладом.

Во второй паре сильнее оказался Косматых. Усевшись на немца верхом, он осыпал его градом ударов.

— Убьешь ведь! Последний остался, — остановил ростовчанина Клочков.

Косматых дал немцу увесистый тумак и нехотя встал. Немец лежал не двигаясь.

— Так и есть, забил! Ошалел, что ли? — набросился на Косматых Клочков. — Видишь, твоя берет, чему обрадовался? Что он теперь расскажет командиру?

— Да живой он, — тяжело отдуваясь, пробасил Косматых. — Чего ему сделалось… Ну и здоровый, подлюга, попался. Я сначала думал, что мне конец. Приемы, гад, знает. Все время приемы делает. То подножку. То захват. Кабы я не разозлился, задушил бы он меня, точно. Да вы не беспокойтесь, он только ошалел малость.

Клочков перевернул немца на спину и приложился ухом к его груди.

— Верно, дышит, — обрадовался он. — Надо мотать отсюда, ребята.

Косматых снял с пояса фляжку и, отвинтив крышку, вылил воду немцу на лицо.

— Это еще зачем? — не понял Клочков.

— Не тащить же его на себе, — пояснил Косматых. — Пусть очухается.

— И то верно, — согласился Клочков. — А где Кунанбаев копается? Опять потерялся?

— Я тут, — отозвался Кунанбаев. — У нас теперь два автомата есть…

Немец тем временем пришел в себя и застонал. Клочков помог ему встать. Немец был чуть выше его ростом, но уже в плечах. Он стоял, пошатываясь, и ошалело поворачивал голову из стороны в сторону.

— Двигай! — скомандовал Клочков и толкнул пленного в плечо.

Немец зашатался и вдруг, выхватив откуда-то нож, коротким ударом всадил его Клочкову в бок. Сержант вскрикнул и схватился за рану руками. В тот же момент Косматых занес над немцем приклад своей винтовки.

— Не смей! — захрипел Клочков и ударил немца ногой. — Тащите теперь нас обоих…

СНАЙПЕРСКИЙ ВЫСТРЕЛ

Едва солнце начало подсушивать росу, над лесом завыли «юнкерсы». И сразу же утренняя тишина, нежное щебетание птиц, ласковый шелест подлеска и тонкий перезвон листвы сменились оглушительным грохотом. Застонала земля, качнулись дубы, полетели вверх вырванные с корнями из земли березы, заволокло дымом лучи солнца, пробивавшиеся сквозь чащу. Враг мстил Железной за прорыв из кольца окружения.

Разведбат, разместившийся у самого берега Лоши, накрыло первой же серией бомб. Разбило две машины. Щука проснулся от грохота, приоткрыл глаза, но со своего места не встал. Даже тогда, когда на спину ему посыпалась земля, а на ноги упал срезанный осколком сук березы, даже тогда он только исподлобья оглядел все вокруг и от злости крепко сжал зубы. Об опасности, о смерти не хотелось и думать. Злость появилась оттого, что не дали выспаться, что так вдруг оборвался отдых и измученным голодом, уставшим людям снова придется включаться в работу. А может быть, еще и потому не встал майор, что почувствовал, как всего его ломает и бьет от озноба. Ночь, проведенная под дождем, дала себя знать. Он простудился.

Налет длился минут двадцать. Застонали раненые, забегали санитары, бойцы бросились тушить подожженные взрывами машины.

Щука надел шинель, туго подпоясался ремнем и пошел во взвод связи. У него уже вошло в привычку — день начинать с прослушивания сводки Совинформбюро. Но сегодня майору не повезло. Двуколка с радиостанцией оказалась разбитой. Возле нее суетились радисты. К Щуке подошел начальник связи батальона лейтенант Кучумов и доложил:

— Двое убиты, трое ранены.

— Раненых немедленно отправить в медсанбат, — приказал Щука. — А как аппаратура?

Начальник связи посмотрел на исковерканную радиостанцию и вздохнул:

— Пока трудно сказать, что тут осталось целым.

— Сделайте, товарищи, все возможное, но радиостанция должна жить. Сами понимаете, как нам нужна связь, — сказал Щука и направился в роту Кащеева. На расположение роты бомб упало много. Но личный состав почти не пострадал: рота еще с вечера ушла на задание. И получилось так, что бомбы рвались, валили деревья, вздымали к небу фонтаны земли, а пострадало в роте всего несколько человек. Да и те, на счастье, оказались легко раненными.

Со всех сторон к Щуке потянулись бойцы. От командира ждали чего-то особенного, хороших вестей, теплых, ободряющих слов. Но сегодня бойцы ни о чем майора не расспрашивали, а сами, перебивая друг друга, возбужденно принялись объяснять ему, что во время только что закончившегося налета кто-то из винтовки сбил немецкий двухмоторный бомбардировщик. Он врезался в землю совсем неподалеку, и бойцы просили у майора разрешения сбегать и посмотреть на то, что осталось от «юнкерса».

— Откуда вы знаете, что его сбили из винтовки? — удивившись такой осведомленности солдат, спросил Щука. — Ведь наши зенитки тоже работали на славу.

Но бойцы упрямо отстаивали свое. Весть об удачном выстреле молнией облетела всю дивизию.

— Конечно, идите посмотрите, — разрешил разведчикам майор. — И я с удовольствием пойду с вами.

«Юнкерс» еще дымился. Одно его крыло было оторвано и лежало в стороне. Другое задралось к небу и было похоже на плавник гигантской акулы, высунувшийся из воды.

— Кто вел огонь по бомбардировщикам? — обратился Щука к бойцам.

Разведчики переглянулись. По их замешательству было видно, что все они активно участвовали в отражении воздушного налета.

— Пикирующий самолет — очень хорошая мишень, — объяснил майор. — Прицельная стрельба по нему может оказаться весьма эффективной. Результат такой стрельбы вы видите сами, так что обоймы с бронебойными пулями всегда держите наготове.

Щука хотел напомнить бойцам о наиболее уязвимых местах самолета, но в это время в воздухе послышался мощный гул моторов. На этот раз над лесом появилось не менее двух десятков вражеских бомбардировщиков, и земля снова заходила ходуном от разрывов бомб.

Зенитчики дивизиона капитана Мочульского встретили самолеты врага дружным огнем. Два из них, объятые пламенем, рухнули на землю. Задымили и отвалили в сторону еще два «юнкерса». Остальные, опасаясь возмездия, беспорядочно сбросив бомбы, легли на обратный курс.

У палатки штаба батальона Щуку встретил адъютант старший Троицкий и доложил, что с задания уже вернулись две группы.

Разведчикам пришлось действовать в очень сложной обстановке. Каждая из групп потеряла по два-три человека. Но, несмотря на это, удалось установить, что из района Столбцов в направлении реки Неманец выдвигается 29-я моторизованная дивизия немцев. А восточнее Слуцка появилась 1-я кавалерийская дивизия врага.

— Данные, добытые разведгруппами, нанесли на карту? — спросил Щука.

— Карта отработана и подготовлена к докладу, — ответил адъютант старший.

— Вайнер еще не возвращался?

— Жду.

— Сведения о потерях уже получили?

Троицкий неожиданно улыбнулся.

— Чему-чему, а прятаться от бомб мы, кажется, научились. Такой налет, а наши потери всего семь человек.

— Это много, — мрачно заметил Щука. — Для нас и эти потери невосполнимы.

Он занялся изучением карты и долго смотрел на синие овалы, которые обозначали места расположения противника. Стало ясно, что за ночь гитлеровцы вновь успели обойти дивизию с левого фланга. Севернее Железной двигались части 47-го моторизованного корпуса. Не лучше оказалась ситуация и на правом фланге Железной. И здесь разведчики постоянно натыкались на аванпосты подразделений 29-й моторизованной дивизии врага. Конечно, и с этими сведениями можно было явиться к генералу. Но пока что была совершенно неясна обстановка в тылу дивизии, и Щука медлил с докладом.

Спустя полчаса возвратилась третья группа во главе с лейтенантом Вайнером. Увидев прибывших разведчиков, Щука сам поспешил им навстречу. Нетерпение его было не напрасным. Разведчики добыли то, чего так недоставало.

Этой группе была поставлена задача определить, насколько активно намерены преследовать Железную части 17-й танковой дивизии, удерживающей укрепленную полосу по старой государственной границе. Группа сообщила, что немцы направили по следам Железной два полка. Но, опасаясь болот, танки врага дошли лишь до реки Уссы и здесь остановились. Для наблюдения за их дальнейшими действиями Вайнер оставил четырех человек на двух мотоциклах. Впрочем, что было так же вполне возможно, немцы и не собирались переправляться через Уссу. Заняв оборону по западному берегу Уссы, они лишь на всякий случай закрыли Железной путь на северо-запад.

Четвертая разведгруппа, проводившая поиск в районе Слуцка, вернулась без потерь, но тоже со сведениями и даже кое-какими трофеями. Разведчики доставили в штаб батальона несколько автоматов и полевую сумку с документами, снятую с убитого унтер-офицера связи. Щука подробнейшим образом нанес на карту данные, добытые разведчиками. Вот теперь он был готов доложить генералу о выполнении задания.

В штабе дивизии шла напряженная работа. Щуку встретил майор Подорванов:

— Приходить с докладом, товарищ майор, надо вовремя. Каждая минута на счету. Понимать это надо, — сказал он Щуке вместо приветствия.

— Не мог же я явиться сюда ни с чем, — пытался оправдаться Щука.

— Сегодня ночью дивизия должна покинуть этот район. Таков приказ комдива. Противнику известно расположение каждого нашего подразделения. Вам не показалось странным, что его самолеты бомбили прицельно?

— Показалось, — честно признался Щука.

— Вот то-то и оно. Сегодня во время налета мы отделались сравнительно легко, но завтра в работу включится тяжелая немецкая артиллерия. И тогда…

Подорванов не договорил, что будет «тогда», и снова повторил приказ командира дивизии:

— Сегодня ночью мы должны покинуть этот район.

Данные, доставленные Щукой, были сразу переданы в оперативный отдел. Там, как всегда, потребовались уточнения. И майора на какое-то время задержали в отделе.

В штаб зашел генерал. Увидев Щуку, сразу же обратился к нему:

— Ну, глаза и уши Железной, чем порадуешь?

Щука тяжело переживал неудачу на старой границе и тотчас же поспешил к генералу с докладом. Кстати, сегодня данных у него было достаточно.

Быстро взяв со стола начальника штаба свою карту, майор протянул ее генералу, и пока тот пристально рассматривал выведенные на карте синим карандашом значки, Щука доложил ему целый ряд дополнительных сведений. После этого он сделал вывод:

— Прорвав одно кольцо окружения, мы снова оказались окруженными со всех сторон.

— К сожалению, это — факт, — подтвердил вывод комбата генерал и вдруг, искоса взглянув на него, спросил: — А как же так, майор, получилось, что сумку у связиста вы взяли, а самого его не уберегли?

— Разведчики доложили, что унтер-офицер оказал отчаянное сопротивление, — объяснил Щука.

— Это не оправдание, — нахмурился генерал. — Нам «язык» совершенно необходим. Ну кто мне скажет, что делается сейчас на шоссе Слуцк — Минск?

Щука потупился. Он и сам отлично понимал, что разведчики допустили оплошность. Но и то правда, кто как не разведчики попадают в самые непредвиденные ситуации? И сколько заранее их ни инструктируй, сколько ни оговаривай всякие возможные варианты, жизнь всегда может преподнести им любой сюрприз. Генерал, очевидно, тоже подумал сейчас об этом, потому что он вздохнул, и уже более миролюбиво продолжал:

— Немедленно организуйте новый поиск в южном направлении. Именно это направление интересует меня больше всего. И мне совершенно необходимо знать, существует у немцев южнее нас сплошная линия обороны или она состоит всего лишь из отдельных очагов. Если надо, пошлите три-четыре группы, но подробно разведайте участок шоссе Слуцк — Валерьяны.

Генерал отдал приказание и тут же вышел из палатки. Операторы еще записывали последние сказанные им слова, а комдив уже громко отдавал распоряжения начальнику связи дивизии капитану Сесекину.

— У меня есть вопрос, — воспользовавшись паузой, обратился Щука к Подорванову. — В батальоне почти на исходе горючее. Если придется ввязываться в бой, бронерота останется в лесу.

— С горючим вообще плохо, — понимающе кивнул Подорванов. — Но вам дадим. Найдите сейчас же интенданта первого ранга Плохова и передайте ему распоряжение от имени генерала. Пусть обеспечит вас всем необходимым, по меньшей мере, на две заправки. Я знаю, у него кое-что в НЗ еще осталось. А дальше надейтесь только на себя, добывайте сами!

Щука поблагодарил начальника штаба за оперативное решение вопроса и, не теряя больше ни секунды, направился в свой штаб. Там они с Троицким быстро выработали план предстоящей разведки. Учитывая, что дивизия в целях маскировки может двигаться только ночью, решили разведать в направлении Гресска и далее на Слуцк три параллельных маршрута. Двигаться предстояло по сильно заболоченной местности, и найти заранее обходы труднопроходимых мест было просто необходимо. По маршрутам выслали три группы. Одна из них во главе с командиром взвода сержантом Загубой получила задачу добыть сведения об охране и обороне участка шоссе Минск — Слуцк севернее Слуцка.

ПЛЕННЫЙ ЗАГОВОРИЛ

Пленным оказался фельдфебель Шиммель. Это удалось установить по его документам. Отвечать на какие-либо вопросы Шиммель категорически отказался. Напрасно Чиночкин подбирал слова и выражения, губы фельдфебеля, застывшие в нагловатой гримасе, не разжимались. Шиммель стоял, скрестив на груди руки, глядя в холодное серое небо бесцветными, немигающими глазами.

— Где ваш полк? — в десятый раз спрашивал Чиночкин. — Какую задачу вы получили? Откуда вы следовали на мотоцикле?

Унтер-фельдфебель молчал.

— Ты говори помедленнее. Может, он не понимает, — высказал предположение Косматых.

— Чего ж тут непонятного? — обиделся Чиночкин. — Не на китайском же я с ним изъясняюсь. — И продолжал ставить пленному вопросы:

— Какую задачу вы получили от своего командования?

— Дать бы ему разок прикладом, сразу бы заговорил, — посоветовал Ханыга, но, встретив сердитый взгляд Барбашова, смутился. — А что, товарищ старший политрук, разве они стали бы с нашим братом так цацкаться?

— Они — фашисты. Нам с них пример нечего брать, — заметил Барбашов. — Спросите унтера, где фронт.

Чиночкин перевел вопрос командира, терпеливо повторив его несколько раз. Шиммель повернул голову налево и стал смотреть куда-то сквозь деревья.

— Вот стерва! — не выдержал Ханыга. — Да он смеется над нами.

— Задайте этот вопрос как-нибудь иначе, — терпеливо продолжал Барбашов.

— До какого рубежа продвинулись ваши передовые части? — спросил Чиночкин и, не дождавшись ответа, спросил еще раз: — Где проходит передний край ваших войск?

И тут на худых скулах Шиммеля пятнами выступил румянец. Шея вытянулась еще больше, в глазах появился свет.

— Das hat keine Bedeutung[1], — скривив губы, проговорил он.

Чиночкин перевел.

— А что же имеет? — спокойно спросил Барбашов.

— То, что через две недели немецкие войска возьмут Москву. И в Москве состоится парад немецкой армии, который будет принимать сам фюрер. А еще через месяц Россия будет уничтожена. Война закончится, — слово в слово повторил вслед за Шиммелем Чиночкин.

— Кто вам это сказал?

— Das hat der Führer gesagt[2], — взметнув белесые брови, выпалил Шиммель.

— Это сказано в приказе генерала Гудериана.

— О каком корпусе идет речь?

Шиммель выслушал Чиночкина и снова устремил свой взгляд в серые тучи. Весь вид его теперь как бы говорил, что дальнейший разговор он считает бессмыслицей, так как уже сказал русскому все, что нужно было сказать. Барбашов понял это и грустно усмехнулся.

— Не хочет отвечать? Ну что ж, тогда пусть слушает, — решительно проговорил он. — Передай ему, выродку, что Россию уничтожить нельзя, как нельзя погасить солнце, как невозможно остановить тучи. И что бы ни говорили его бесноватый фюрер и вся свора этих генералов, Россия будет жить вечно. Короткая у них, у собак, память. Прежде чем раскрыть пасти, лучше бы вспомнили, сколько раз мы им били зубы. И еще передай, — продолжал Барбашов, понизив голос, — что, если этот Шиммель хочет дожить до вечера, пусть он точно отвечает на все мои вопросы. Иначе я прикажу прихлопнуть его штыком, как самую гнусную гадину.

Чиночкин очень старательно перевел все сказанное командиром. Для убедительности он даже указал унтер-фельдфебелю на штык своей винтовки. Но Шиммель только отвернулся.

— Где фронт? — тряхнув Шиммеля за борт мундира, прохрипел Барбашов.

Шиммель качнулся, мотнул головой, словно хотел отделаться от назойливой мухи, и снова упер свой взгляд в небо.

— Отвечай, где фронт? — вконец обозлился Барбашов. — Отвечай ясно! Не то убью, гад!

И вдруг губы Шиммеля расползлись в улыбочке.

— Toten sie! Anders geht es nicht. Sie sind doch Kommunisten![3] — проговорил он и переступил с ноги на ногу, хотя до этого неизменно стоял в одной позе.

Чиночкин перевел.

Барбашов опешил. «Да как ты смеешь так говорить!» — чуть не сорвалось у него с языка. Но он сдержался. Мелькнула догадка: «Куражится? Ну что ж, посмотрим, надолго ли его хватит?»

Барбашов медленно расстегнул кобуру и так же медленно достал пистолет.

— Снимай сапоги! — приказал он Шиммелю.

Чиночкин перевел. Шиммель сжал губы.

— Снимай сапоги! — повторил Барбашов и взвел курок.

— Das ist Raub![4] — пролепетал Шиммель.

— Нет, это не мародерство, — спокойно ответил Барбашов. — Ты еще живой. Но я не хочу тебя убивать, как солдата. Я убью тебя, как вора, который украдкой пробирался в чужой дом! Понял ли ты это, подлый фашист?

Шиммель не пошевельнулся. Только на щеках у него выступили серые пятна.

— Снять с него сапоги! — приказал Барбашов бойцам.

Косматых ловко схватил Шиммеля за ногу, рванул сапог на себя… И в тот же момент из сапога на траву выпал аккуратно сложенный бумажный квадрат. В глазах у Шиммеля метнулся испуг. Он потянулся к квадрату руками, но Ханыга, который словно только того и ждал, проворно опередил фельдфебеля. Квадрат развернули. Это была карта.

Барбашов поспешно сунул пистолет в кобуру и взял карту в руки. То, что увидел он в следующий момент, сразу заставило его забыть и Шиммеля, и все то, что происходило на поляне. На карте яснее ясного были нанесены все части и соединения наступающей группировки немецкой армии. Причем сделано это было с исключительной четкостью. Барбашов невольно почувствовал в этом определенную систему все делать добротно, не спеша, обстоятельно. С особой точностью на карте были обозначены фронт, линии телефонной и телеграфной связи, как советские, доставшиеся немцам в качестве трофеев, так и немецкие, проложенные на только что оккупированной территории. Карта давала полнейшую возможность ориентироваться в тактической обстановке и на местности. А это в прифронтовой полосе для отряда было особенно необходимо. Карта была отпечатана в Берлине. Однако все дороги, реки, населенные пункты, хутора, мосты и даже отдельные сараи, тут и там разбросанные по многочисленным покосам, были нанесены на ней так, будто топографы имели возможность обмерить и снять их точно с натуры. Даже тропы были оттиснуты на ней четким пунктиром. «Что и говорить, готовились основательно», — подумал Барбашов и, поглядев на бойцов, сказал:

— Мы почти у цели, товарищи. До фронта осталось всего восемьдесят километров. Еще несколько ночей, и мы выполним приказ комдива…

На лицах бойцов мелькнули улыбки.

— Мы находимся километрах в трех от Днепра. Ведь это здорово!..

— Клочков глаза открыл, — сообщил неожиданно Кунанбаев.

Барбашов сразу же встал и подошел к сержанту. Того нельзя было узнать. Он страшно осунулся. Глаза и щеки у него ввалились, губы обескровились и посинели.

Пленного захватили около двух часов ночи. Теперь было уже утро. За это время отряд, опасаясь преследования, углубился в лес на добрый десяток километров. И весь этот путь Клочков проделал самостоятельно. На первых порах он отказывался от помощи товарищей. Даже захваченный трофейный автомат не отдавал никому и нес сам. Но на восходе солнца силы стали его покидать. От потери крови кружилась голова. Клочков то и дело пил. Однако это мало помогало. В глазах у него начало темнеть, и он лег. Тогда его подняли, и Ханыга, подставив ему свое плечо, повел его дальше. Наконец, забравшись в глухой лес, Барбашов остановил отряд. Клочкова положили на мягкий подстил из веток. Барбашов осмотрел его рану и обмыл холодной ручейной водой. Клочкова потянуло в сон. Он забылся. Барбашов, видя это, сразу же занялся допросом «языка». Но как только Клочков пришел в себя, немедленно вернулся к нему.

— Правильно мы идем, Федор Васильевич, — обрадованно сообщил он сержанту. — До своих осталось три-четыре перехода.

Клочков приподнялся навстречу командиру, хотел что-то сказать, но вместо слов вдруг виновато улыбнулся. У Барбашова от этой робкой улыбки больно сжалось сердце.

— Болит? — поспешил он изменить тему разговора.

— Терпеть можно.

— Дорогой ты мой Федор Васильевич, — обрадовался Барбашов. — Фрица ты достал хорошего. Только знал бы наперед, что за него такой ценой расплачиваться придется, в жисть бы я тебя никуда не посылал. Рана у тебя глубокая, но внутренние органы вроде бы не задеты. Чиночкин, вы понимаете что-нибудь в медицине?

— Только в самых общих чертах, — ответил тот. — Но мне тоже кажется, что все обойдется, Придем к своим, врачи сделают операцию, и сержант снова встанет в строй. Медицина сейчас делает чудеса…

— Сала бы мне медвежьего, — снова улыбнулся Клочков, — или барсучьего. Хоть бы с полфунта. Вот и вся медицина.

— Вся не вся, а дальше ты не ходок. Понесем тебя на носилках, — строго сказал Барбашов и снова обратился к бойцам: — Наконец-то мы снова прозрели. У меня такое чувство, будто с глаз моих повязку сняли. Вслепую ведь шли! По солнышку, по звездам ориентировались и то правильного курса не потеряли. А теперь… теперь мы под самым носом у немцев пролезем. Армия наша цела! Вот корпуса. Вот дивизии. Все на карту нанесены. И недалеко они!

— А нашей Железной нет там? — спросил Косматых.

— Нашей не видно, — вздохнул Барбашов. — Может, она еще не вышла из окружения. А может, и вышла где-нибудь в стороне. Но другие-то дивизии есть. Значит, еще повоюем, черт возьми!

— Вы-то да. А я, видно, уж нет… — слабым голосом проговорил Клочков.

Все моментально обернулись к нему. Клочков тяжело дышал. Одной рукой он держался за раненый бок, другая безжизненно вытянулась на траве. Барбашов опустился возле него на колени. Попробовал посчитать у сержанта пульс. Пульса почти не было. Но Барбашов сказал уверенно:

— Потерпи, Федор Васильевич, малость. Еще сам за себя отомстишь.

Клочков не дал ему договорить. Он попытался взять Барбашова за руку, но не смог и болезненно поморщился.

— Нет, точно, отвоевался я. Кончаюсь, должно. Света не вижу. Крепко саданул меня фриц проклятый… И как это я недоглядел…

— Чаю бы ему крепкого с сахаром, — вздохнул Чиночкин.

— Что чаю! Водки стакан, — возразил Ханыга. — Или спирту… А то чай…

— Может, он есть хочет. У меня одна картошина осталась, — предложил Кунанбаев. Но ему никто не ответил.

Глаза у Клочкова закрылись. Он снова потерял сознание.

Барбашов встал.

— За дело, товарищи, — строго сказал он. — Косматых и Кунанбаев, готовьте носилки. А ты, Степан, отправляйся на разведку к реке. Выбери место для переправы и возвращайся обратно.

ЗА «ЯЗЫКОМ»

За рекой Лоша разведгруппы разошлись. Сержант Загуба повел свою самым левым маршрутом. Идти было трудно. Но разведчики спешили: им предстояло не только разведать маршрут, но и непременно взять «языка».

— Возвращаться рекомендую в темноте. Легче будет в случае чего отрываться с «языком» от противника, — напутствовал своих подчиненных Щука.

Загуба ответил коротко «Есть» и, экономя время, повел своих людей почти бегом, на ходу заламывая для ориентиров ветку деревьев, делая на стволах затесы.

Когда впереди послышался шум двигающейся техники, Загуба рассредоточил группу. Разведчик Крутко подполз к шоссе ближе всех. И залег, прячась в болотной траве. На него роем набросились комары. Крутко ненавидел этих тварей всей душой, проклинал их, но вынужден был терпеть, потому что лежал у самой дороги, по которой в обоих направлениях шли машины, пехотные подразделения гитлеровцев, прохаживались парные патрули. Причем совсем близко от него.

Сумерки сгущались медленно. И когда над болотом опустился туман, Крутко с таким наслаждением переполз в густые кусты можжевельника, будто это сулило ему избавление сразу от всех бед.

Вскоре просветов между деревьями не стало видно. Неподалеку ухнул филин. Крутко быстро выбрался на обочину и, не обнаружив фашистов ни справа, ни слева, переполз через дорогу. У него не было времени оглядываться на своих товарищей, но он твердо знал — они все тут, рядом, и решительно пошел вперед. Группа должна была продвинуться до полосы, которую патрулировали танки противника. Эта полоса на карте командира взвода была нанесена жирным прерывистым пунктиром. На эту линию Загуба указывал несколько раз и, объяснив бойцам задание, полученное от командира батальона, повторил:

— Мы не уйдем, пока точно не узнаем, где тут немцы стоят и где они тут ходят.

Последнее означало, что на той же карте были болота, овраги, густой дубовый лес, по которым техника врага не могла продвигаться. Разведчикам следовало уточнить маршруты движения и патрулирования. Сержант Загуба — такой же рослый и плечистый, как и Крутко, слова выговаривал медленно и подбирал их не очень складно. Но каждый боец, уходивший в эту ночь с ним на задание, знал, что Загуба свою задачу выполнит, даже если для этого понадобится залезть в логово к самому черту.

Крутко нашел танковую колею. Ока тянулась вдоль опушки по мокрому, заросшему осокой лугу. Разведчик пощупал след рукой — торфяник мягко проминался под его загрубевшими пальцами. Прислушался. Шум доносился только с дороги. Крутко вернулся назад, нашел Загубу и доложил:

— Танковый след тянется по самому краю болота.

Загуба разделил группу на две части, одну послал по следу вправо, другую — влево.

— Двигайтесь по следу, пока не определите место стоянки. Увидите танки — поворачивайте назад. Соберемся вместе, тогда сообразим, что делать дальше! — приказал он.

Сержант с четырьмя разведчиками пошел по следу влево. Трое бойцов вместе с Крутко поползли в противоположном направлении. Ползли недолго и раньше, чем что-либо увидели, услышали чужой говор. Крутко и все, кто был с ним, прижались к земле. Ситуация, в общем-то, была для них уже знакомая. Уже не раз они вот так затаивались в двух шагах от врага. Но разведка во многом — то же, что и охота. Всякий раз волнует по-своему, всякий раз полна самых острых неожиданностей, и разведчики волновались. Обстановка вырисовывалась постепенно, и прошло не менее получаса драгоценного ночного времени, прежде чем они разобрали, что впереди стоит небольшое танковое подразделение. Непонятным осталось другое: почему оно стоит. Для заправки? Но в подразделении не слышалось никакой суеты. На отдыхе? Но какой мог быть отдых в трех-четырех километрах от места боя. Крутко не мог обсудить этот вопрос со своими товарищами. Объясняться он мог только жестами, да и то в том случае, если товарищ лежал рядом и можно было, дотронувшись до его плеча, в следующий момент указать рукой направление, в каком надо кому-то из них двигаться. Опытный, видавший виды Крутко поступил именно так и на этот раз. Он решил взять все на себя. И, придавив локтем товарища к земле, пополз вперед.

Крутко облюбовал стоявший на отшибе танк и вскоре уже лежал под его днищем. А часового не было. То ли немцы (как назло) на этот раз вообще не выставили охрану, то ли их патрульные бродили где-то на противоположной опушке, но только время шло, а вблизи облюбованного разведчиком танка по-прежнему никто не появлялся. Крутко, тяжело отдуваясь и кляня гитлеровцов на все лады, вылез из-под танка и взглянул на стальную махину со стороны. Взглянул и — обомлел. На фоне облаков, за которыми пряталась луна, он четко увидел поднятую кверху крышку башенного люка и рядом — танкиста в шлемофоне.

«Так вот где их охрана!» — мелькнула у разведчика догадка, и он еще плотнее прижался к торфянику. Теперь Крутко весь превратился в слух. Он привычно определил, что по дороге по-прежнему интенсивно движутся машины, что танкист, привалившийся к крышке люка, спит и даже время от времени сладко похрапывает. И потому, что лес вокруг был совершенно безмолвным, Крутко понял, что и остальные гитлеровцы тоже, наверно, спят. И тогда в голове у него созрел дерзкий план. Крутко сел и, стараясь не дышать, чтобы не выдать себя невольным тяжелым вздохом, снял сапоги. Потом так же осторожно подошел к танку и с ловкостью, которой могла бы позавидовать рысь, забрался на корму машины. С этой минуты он уже не думал об опасности. В нем проснулись какое-то озорство, желание непременно сделать то, что, может быть, в другую минуту даже ему самому показалось бы полным безрассудством. Осторожно ступая по броне, он подкрался к люку, сдавил спящему фашисту своей могучей рукой горло и в один миг вытащил его из башни.

Крутко принадлежал к тем людям, о которых справедливо говорят, что силы им не занимать. Но теперь эта сила вдруг удвоилась, утроилась, и это сыграло не последнюю роль в выполнении дерзкого замысла разведчика. Фашист не охнул, не застонал, даже не пытался сопротивляться. Крутко быстро схватил его на руки и вместе с ним спрыгнул с танка. Прижимая к себе этот живой трофей, он устремился в глубь леса. И только проскочив добрую сотню метров, разжал руку, которой еще держал за горло врага. Рядом с Крутко, как тени, появились товарищи. Фашисту дали отдышаться, потом заткнули рот тряпкой, скрутили его ремнями по рукам и по ногам, и, подняв на плечи, заспешили туда, откуда только что пришли и где в условленном месте их должен был ждать Загуба.

Крутко шел сзади всех, и чувствовал, как от волнения у него начали подрагивать руки. Ему хотелось курить. Если б кто-нибудь ему предложил самокрутку, он, кажется, выкурил бы ее в одну затяжку.

ЕЩЕ ОДНА ПЕРЕПРАВА

Над Днепром гулял шалый ветер. Он поднимал на реке сердитые волны, с шумом выплескивал их на песок, залетал под деревья, высокой стеной поднявшиеся на берегу. С реки тянуло сыростью. И хотя Ханыга уверял, что берег отлог и бродом можно зайти метров на пятьдесят, ему почему-то упрямо никто не хотел верить. Вода под ногами была черная, непроглядная. Уже в двух шагах от берега мерещился обрыв с ледяными ключами на дне и водоворотами на стремнине. Ночь ухала басовитыми раскатами орудий пальбы, искрилась разноцветьем далеких и близких ракет, билась пунктирами трасс. То там, то тут темноту вспарывали синие щупальца прожекторов. Все это взвинчивало нервы и невольно настораживало. Вспомнилась переправа через Березину, когда на маленьком заросшем островке отряд чуть было не попал в ловушку. Но тогда война была непонятно где. А теперь она гремела рядом, и бойцы, слыша канонаду, радовались тому, что немцам не везде открыта дорога. Эту радость было трудно сдержать. Ханыга ткнул локтем Шиммеля в бок.

— Сдается, што ваша не пляшет там, — кивнул он в сторону багрового зарева.

— Ich verstehe nicht[5], — мрачно ответил унтер-фельдфебель.

— И на биса мы его с собой тянем? — пожал плечами Ханыга. — Только рожу корчит. Да я б из него за сержанта уже давно душу вышиб…

— Хватит болтать, — перебил его Барбашов. — Лучше подумай, на чем будем переправляться? Как Клочкова доставить на тот берег? Есть тут что-нибудь?

— Видел я бревна у воды, — вспомнил Ханыга. — Но где? Бис их душу разберет в такой темноте.

— Оставьте Чиночкина для охраны пленного и отправляйтесь в лес за валежником, — распорядился Барбашов и посмотрел вверх. Заглушая далекую канонаду и шум ветра, из темной вышины несся мерный гул моторов. Это летели немецкие самолеты. Летели в сторону Могилева, над рекой, используя ее как ориентир.

— Крепко, должно быть, там дерутся. Уже четвертая партия идет на бомбежку, — заметил Барбашов и вздохнул: — Эх, наших хоть бы парочку!

— А вчера, забыли? Девятка наших прошла, — напомнил Чиночкин.

— Ну как забыл, — живо откликнулся Барбашов. — Разве можно забыть такое! Веришь ли, так и подмывало выбежать на поляну и помахать им рукой. Хоть бы заметили, черти, и то, кажется, легче бы стало…

— Пи-ить, — застонал вдруг Клочков. — Пить охота. Дайте воды.

Барбашов сейчас же подошел к нему.

— Пить охота. Нутро горит, товарищ старший политрук, — хрипло повторил Клочков.

Барбашов подал ему свою фляжку. Клочков сделал несколько глотков и остановился.

— Где мы?

— Днепр сейчас форсировать будем.

— Ой, не надо! Не мучайте, братцы. Оставьте меня тут, — взмолился он.

— Мы для тебя плот соорудили, — успокоил его Барбашов.

— Не надо меня тащить. Братцы, родненькие, вы не знаете, как болит. Мочи нет дольше терпеть. Огнем жжет по всему нутру. Оставьте меня…

— Не можем мы так поступить, опомнись, Федор Васильевич, — мягко проговорил Барбашов. — Крепись. Осталось два-три дня…

Но Клочков не слушал его. Фляжка выпала у него из рук. Голова свалилась набок. Он забормотал что-то невнятное и тихо застонал. Потом жадно глотнул ртом воздух и снова зашептал: «Не надо! Оставьте! Милые! Родненькие! Не мучайте зря! Горит! Под сердцем горит! Огонь там!» Потом начался бред. Из всего сказанного Барбашов разобрал только два слова: «Нюра, Нюрушка». И вдруг Клочков очнулся снова. И даже приподнялся на локте. Барбашов сейчас же нагнулся к нему ближе.

— Чуть не запамятовал, — хрипло заговорил Клочков до не узнаваемости не своим, каким-то глухим голосом. — В мешке у меня две банки консервов. Я их из пайки своей приберег. Вы тоже их не трогайте. До самого тяжелого момента несите. Это по-нашему… Пусть их тот возьмет, кто самым последним останется…

Замолчал Клочков так же неожиданно, как и начал говорить. Оборвал на слове и затих. Барбашов подождал еще некоторое время, поднялся и отошел в сторону. На душе у него стало так тяжело, как, казалось, не было еще ни разу за все время похода. Ему вдруг захотелось реветь от досады на свою беспомощность, от невозможности помочь товарищу. И еще хотелось упасть перед Клочковым на колени и крикнуть так, чтобы он услыхал. И чтобы все услыхали: «Милый! Дорогой ты человек! Настоящий ты человек! Не сдавайся! Продержись еще малость!» В горле у него защипало. Но он сдержался и растерянно огляделся по сторонам, словно надеялся встретить чью-нибудь помощь или поддержку, и совершенно некстати наткнулся взглядом на сухощавую фигуру Шиммеля.

Унтер-фельдфебель заметно волновался.

— У, гад! — в секунду взорвался Барбашов. У него руки затряслись от желания схватить за горло этого долговязого выродка Шиммеля и всех других шиммелей, ворвавшихся в нашу тишину, и мстить, мстить каждому из них за сожженную деревню у дороги, за десятки других деревень, на месте которых остались лишь закопченные трубы, за обездоленных людей и особо — за синеглазого парнишку, встреча с которым врезалась в память Барбашову на всю жизнь, за растоптанные поля, за исковерканную, обезображенную снарядами и бомбами землю, за бойцов отряда, отдавших свою жизнь ради спасения Знамени, мстить за каждую каплю крови Клочкова. И он сделал шаг к этому Шиммелю… но вовремя остановился, подумав: «Пленный!» И, чувствуя жар стыда на щеках, круто свернул к реке.

Чтобы поскорее успокоиться, Барбашов зашел в воду, и, зачерпнув пригоршню, ополоснул лицо. Потом вернулся в кусты и принялся наблюдать за противоположным берегом. Наблюдения подсказали ему, что прямо перед ними, за рекой, никого нет. Лес мрачно чернел там в угрюмом одиночестве. Зато чуть выше по течению отчетливо было видно оживление. Очевидно, там размещались позиции зенитчиков, потому что оттуда во все стороны то и дело тянулись лучи прожекторов. Они старательно обшаривали каждое облачко, ненадолго замирали, упершись в одну точку, снова скользили по серому, удивительно плоскому облачному небу, опять замирали, собравшись вместе, и, вдруг нырнув вниз, стремительно проносились над лесом, выхватывая из темноты причудливые в своих сплетениях верхушки деревьев. Раза два лучи низко повисали над рекой, и тогда очень хорошо было видно, как в их синем свете клубится пар, поднимающийся с воды. В такие моменты в вышине снова раздавался гул мотора, и над рекой пролетал невидимый наблюдатель.

— А не заметят они нас, когда мы поплывем? — осторожно спросил Чиночкин.

— Не знаю! — буркнул в ответ Барбашов. — Ну что там с плотом? Долго будете возиться?

— Связывать нечем, — объяснил Ханыга причину задержки.

— А ремни?

— А штаны?

Барбашов плюнул.

— Тогда попробуйте лыка надрать.

— Так и сделали. Только хлипко получается, — доложил Ханыга.

Потом вместе с Косматых он поднял носилки с Клочковым и осторожно понес их к реке. Барбашов шел следом за ним. У самой воды он остановился и осмотрел то, что соорудили бойцы. Только обладая большой фантазией, можно было назвать плотом кучу суковатых валежин, плавающих в воде. Но Барбашов знал, что ничего другого в потемках без топора и ножей сделать нельзя, и потому лишь спросил:

— Выдержит?

— Одного да, — ответил Ханыга. — Еще оружие можно будет сложить…

— А как же остальные?

— Остальным тоже принесли по коряге. От берега отчалим, а там будет видно, кого больше бог любит.

— В таком случае оружие каждому иметь при себе, — распорядился Барбашов и первым ступил в воду.

— Herr Offizier! Ich kann nicht schwimmen![6] — раздался неожиданно за спиной у него голос Шиммеля.

— Что еще?

— Утонуть боится, — объяснил Чиночкин.

Барбашов оглянулся. Шиммель стоял на коленях.

— Ich habe niemals geschwommen![7] — лепетал он, прижимая руки к груди.

— Надо было научиться. В Европе много рек, — процедил сквозь зубы Барбашов.

— У него дома остались дети. Он единственный сын у своих стариков. Если господин офицер сохранит ему жизнь, он, Шиммель, даст ему любое объяснение о положении немецких войск, — переводил Чиночкин мольбы пленного.

— Ишь как заговорил! — усмехнулся Барбашов. — А что же он так куражился на допросе?

— Коммунисты всегда были гуманны, — продолжал переводить Чиночкин. — Он, Шиммель, всегда чувствовал к ним симпатию.

— Если хочет жить, пусть плывет, — оборвал Шиммеля Барбашов и шагнул к воде.

— Retten Sie mich, Herr Offizier![8] — завыл Шиммель.

Барбашов оглянулся снова. Совершенно обезумев, Шиммель полез за ним на четвереньках. В его голосе, в позе, в том, как он схватил Барбашова за сапоги, было столько животного страха, что Барбашов не вытерпел.

— Отдайте ему мой поплавок, — приказал он и добавил: — А ты, Степан, подстрахуй его для порядка.

— Та што он мне, сват? Буду я его страховать… — зашипел Ханыга. — Пусть его раки страхуют.

Барбашов ничего ему не ответил. Толкнув впереди себя суковатый кряж, он, не оглядываясь, пошел в глубину и скоро слился с темнотой. Ханыга посмотрел ему вслед и дернул Шиммеля к воде. Унтер-фельдфебель замотал головой и уперся, как лошадь, которую тянут через огонь. Тогда Ханыга, отчаянно ругаясь, дал ему пинка. Чиночкин подтолкнул Шиммеля прикладом и что-то сказал ему по-немецки. Шиммель завыл и, стуча зубами, ступил в воду. В это время к берегу вернулся Барбашов.

— Тут действительно мелко, — сообщил он и подошел к плоту, на котором уже лежал Клочков.

— Ну как? — нагнувшись к сержанту, спросил Барбашов.

Клочков молчал.

— В себе он?

— Нет, — ответил Косматых.

— Плохо. А делать нечего. Поплывем так. Смотрите за ним в оба. Захлебнется — с тебя с первого спрошу, — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, предупредил Барбашов.

Косматых ничего не ответил. Молча толкнул плот и вместе с Кунанбаевым погнал его к противоположному берегу.

Брод был песчаный, и идти по дну оказалось не так трудно. Но на плаву все сразу изменилось. Шиммель, лихорадочно вцепившись в свой кряж, замолотил как одержимый по воде ногами. От него во все стороны полетели брызги. Начался шум.

— Тихо, холера! Утоплю! — выходил из себя Ханыга.

Но Шиммель ничего не желал слышать. От страха глаза у него совершенно выкатились из орбит. Казалось, они вот-вот упадут в воду. Он жадно хватал ртом воздух.

Течение разнесло бойцов по реке. Плот с Клочковым, Косматых и Кунанбаевым оказался в стороне. Где-то неподалеку от него плыл Барбашов. Выше него барахтались Шиммель, Чиночкин и Ханыга. Отряд с трудом достиг середины Днепра. И тут случилось то, чего с самого начала больше всего опасался Барбашов. Синий луч прожектора, прочертив над лесом дугу, опустился вниз и лег на воду. Вдоль Днепра протянулась блестящая полоса, похожая на выпущенную из домны сталь. В глаза бойцам ударил обжигающий свет. От него нельзя было защититься. Он давил на нервы даже через плотно сомкнутые веки. Даже черные тени от этого света слепили своей непроницаемостью.

Берега пропали, словно спустились в бездну. Их не стало видно. Бойцы сразу потеряли ориентировку и беспомощно заметались в воде. Но куда бы они ни поворачивались, отовсюду в глаза им бил беспощадный свет. Он заполнял над рекой все пространство. От синего луча светился воздух, блестели волны, искрились брызги. Даже головы, плечи и руки бойцов вспыхивали вдруг ослепительным синим светом, если луч попадал на них. Но хуже этого оказалось другое. Прошло не более двух минут, и над головами бойцов снова зарокотал мотор. Очевидно, немцы держали Днепр под постоянным наблюдением, и появление на воде даже маленькой группы было замечено с воздуха.

Гул мотора усилился и скоро перерос в нудный, тянущий за душу вой.

— Расплывайтесь в стороны! — во все горло крикнул Барбашов и, глотнув ртом воздух, скрылся под водой.

Предчувствие не обмануло его. Спикировав, немец бросил бомбу. Она разорвалась с ужасающим грохотом, обдав все вокруг бледно-желтым светом.

Барбашову показалось, что его выкинуло из воды. В ушах резануло так, словно в них сунули по раскаленной спице. Не выдержав, он вскрикнул, но успел набрать полные легкие воздуха и снова нырнул. Так повторял до тех пор, пока не заметил, что синего луча уже нет. То ли прожектористы не имели с воздушным наблюдателем надежной связи, то ли им попалась более важная цель, только над Днепром опять сомкнулась непроглядная ночь, а луч снова уперся в плоскую крышу туч. Самолета Барбашов тоже больше не слышал. В ушах у него по-прежнему неистово звенело, и этот внутренний шум заглушал все вокруг. Коряга, за которую он держался в начале переправы, где-то потерялась. Но за себя он не страшился. «Как люди? Целы ли?» — пронзила его мысль, едва он перевел дух. Он оглянулся назад, осмотрелся по сторонам. Кругом было черно. Тогда он поплыл назад. Но тоже никого не увидел и лишь почувствовал, что начинает захлебываться. Знамя, словно путы, сковывало все его движения. Сапоги и обмундирование немилосердно тянули вниз. Барбашов еще раз развернулся и, напрягая силы, поплыл под темную кромку берега.

Через несколько минут ноги его коснулись мягкого ила. Он сделал еще несколько взмахов руками и в полном изнеможении опустился на дно. Перед глазами плыли разноцветные круги. Не хватало дыхания. Сердце бешено колотилось. Но Днепр был уже позади.

Барбашов вылез на берег и, шатаясь, пошел по течению. Шагов через пятьдесят он наткнулся на Кунанбаева. Боец, опираясь спиной о сосну, выливал из сапог воду.

— Жив? — обрадовался Барбашов.

— Мало-мало, — еле ворочая языком, ответил Кунанбаев. — Очень там темно, на дне. А то бы утонул.

— А где остальные?

Кунанбаев сунул ноги в сапоги и встал:

— Должны быть здесь…

— Ты видел кого-нибудь?

— Нет.

Барбашов пошел дальше. Скоро он заметил большую черную тень. Это Косматых и Ханыга выносили из воды Клочкова. Чуть ниже них на берег вылез Чиночкин.

— Все целы? — не поверил своим глазам Барбашов. — Ну и молодцы!

— Унтер пропал, — тяжело отдуваясь, доложил Ханыга. — Нырнул — и привет!

— Ну и черт с ним, туда ему и дорога! — облегченно вздохнул Барбашов. — Выливайте-ка воду из сапог, да и пошли отсюда быстрее. Как бы тот гад, что над нами кружил, не накликал сюда свою свору.

НА ПУТИ К ФРОНТУ

Обстановка за рекой оказалась гораздо сложнее, чем предполагал Барбашов. На карте Шиммеля на левом берегу Днепра были нанесены позиции лишь трех зенитных батарей и нескольких подразделений, занимавших оборону в прибрежной полосе. Но уже первые километры пути по лесу показали, что немецких войск здесь гораздо больше. Все время с юга слышался тяжелый гул танков. На севере не переставая ухала артиллерия. Небо каждые полчаса-час во всех направлениях пересекали самолеты. Иногда они летели группами, но чаще в одиночку. Немцы вели непрерывную разведку, не ослабляя ее даже ночью. Встречались при переходе через дорогу и колонны моторизованной пехоты. А перед самым рассветом отряд чуть не наткнулся на кавалерийское подразделение, рысью передвигавшееся куда-то на восток. Встреча произошла так неожиданно, что Барбашов решил остановиться. Двигаться дальше было не безопасно. Близость фронта давала о себе знать.

Залегли в низине между небольшими высотками. Небо только лишь начинало светлеть, и над землей серым настоем густился туман. Было холодно. Бойцов знобило. Мокрую одежду насквозь продувало ветром, и от этого люди коченели. Хотелось забыть обо всем на свете, развести костер и хоть на минуту встать вплотную к жаркому, слепящему пламени. Но Барбашов нашел в себе силы и не поддался искушению. Едва Косматых и Ханыга поставили на землю носилки с сержантом, он тотчас же подозвал их к себе.

— Устали?

Бойцы, тяжело отдуваясь, переглянулись.

— Устали, — просто ответил Косматых.

— Здорово устали, — добавил Ханыга.

— Ничего. Скоро отдохнем, — заверил бойцов Барбашов. — А пока нельзя нам, товарищи, терять ни минуты. Не можем мы переходить фронт с пустыми руками. Все, что есть у немцев между Днепром и Сожем, нам надо знать назубок. Отправляйтесь на высоты. Запоминайте все, что увидите. Все до последней мелочи. Там, за линией фронта, все пригодится! Сбор здесь, в два пополудни.

— А сейчас сколько? — спросил Ханыга, прикладывая к уху свои часы.

— На моих четыре, — ответил Барбашов.

— А на моих три. Только не этого, а еще того месяца, — вздохнул Ханыга. — Встали, нихай их бис…

— Обращаешься с ними плохо, вот и встали, — заметил Барбашов. — Я вижу, уже и ремень потерял. Какие же часы без подвески.

— Та не потерял, — кисло улыбнулся Ханыга.

— А куда же он делся?

— Сапог перевязал. Подметка того…

— Тогда другое дело. Тогда возьми часы у Клочкова, — распорядился Барбашов. — И отправляйтесь. На рассвете у немцев самое движение.

Бойцы ушли. Барбашов проводил их усталым взглядом и отозвал в сторону Кунанбаева.

— Я тоже уйду на разведку, — объявил он. — Ты останешься старшим. Подумай, чем накормить людей.

Кунанбаев невесело улыбнулся.

— Зачем думать? Чинкин нарвет крапивы, я сварю суп.

Барбашов поморщился. Одного упоминания о супе, который собирался варить Кунанбаев, хватило для того, чтобы вызвать у него приступ тошноты. Уже неделю бойцы ели только этот суп, зеленую бурду из крапивы, березовых листьев, щавеля и корней тростника, которую украдкой варили в касках на малом огне где-нибудь на дне оврага или в непролазной чаще. Бурда была до ужаса пресной. Но ничего другого в рационе отряда не было, и люди, морщась, наполняли себя безвкусным горячим варевом.

— Черт с ним, с твоим супом, вари, — согласился наконец Барбашов. — Может, вынесет утроба. Да, еще постарайся не будить Клочкова. Пусть спит. Во сне лучше сохраняются силы.

— Может, открыть одну банку консервов, пожарить сержанту мяса? — предложил Кунанбаев.

Барбашов задумался. «Берегите до самого тяжелого момента. Это последнему, кто останется», — вспомнил он слова Клочкова и сказал:

— Открой. Возьми полбанки и свари сержанту суп. Чтобы бульон был. Понимаешь? Жареное ему нельзя. А в банку потом положи крапивы. Чтоб остальное не испортилось. Когда-то, помню, мы рыбу так сохраняли…

Кунанбаев кивнул головой.

— Костра большого не разводи, — напомнил Барбашов.

Кунанбаев снова понимающе кивнул головой.

Когда все распоряжения были отданы, Барбашов отправился к перекрестку дорог, до которого, как приблизительно ему удалось определить по карте, было километров пять. Точного направления на перекресток он не знал и надеялся лишь на то, что услышит шум машин. Эта надежда скоро оправдалась. Едва он миновал мокрый от росы орешник, сквозь который с трудом пробивался даже ветер, до слуха его донесся тяжелый гул многих моторов. Барбашов прибавил шагу. Орешник надежно скрывал его от чужих глаз, и он безбоязненно шел в ту сторону, откуда слышались сопение, вой и надрывный, щемящий душу гул. Наконец впереди показался просвет. Барбашов лег на траву и ужом пополз к дороге. Ему хотелось увидеть как можно больше: номера машин, калибры орудий — решительно все, что можно было удержать в памяти, и он полз вперед, пока в нос ему не ударил горьковатый бензиновый дух, надежно устоявшийся в придорожных кустах. Тогда он замаскировался и терпеливо стал ждать очередную колонну. Земля под ним была сухая, щедро покрытая багульником. Лежать на ней было приятно, и, если бы не близость дороги, на которой вот-вот должны были появиться немцы, он наверняка бы уснул, потому что уже совершенно обессилел и назябся. Его трясло, и он невольно подумал о солнце.

Наступающий день обещал быть жарким. Ветер стих. Деревья, кусты, молодые побеги поднимающегося к свету подлеска и даже листья — замерли. Лес ждал солнца. А оно, будто нарочно, не торопилось опускаться на землю, обласкало верхушки трех исполинских сосен, величаво поднимавшихся прямо у дороги, и, казалось, недвижимо повисло в дрожащем предутреннем мареве. Барбашову пришлось самому согревать себя, резко напрягая сразу все мышцы тела и так же быстро потом расслабляя их. Теплее от этого, конечно, не становилось, но озноб проходил, и уже было приятно. Этому способу он научился еще в детстве, когда ловил с приятелями раков, которых потом сбывали в пивную на базаре. За корзину усатых, копошащихся и больно щиплющихся за пальцы раков, только что добытых со дна реки, буфетчик платил им ровно столько, сколько требовалось всей компании на билеты в цирк, размещавшийся тут же, на базарной площади. Представление в цирке продолжалось всего два часа. А нырять за раками приходилось целый день. Но тогда это считалось очень выгодным занятием. Теперь Барбашов, невольно глотая слюну, подумал о том, что не отдал бы и десятка раков за все представления в мире. Но раков не было…

Приближение очередной колонны он услыхал еще издали. За время похода он так ловко научился определять технику по шуму работающих моторов, что совершенно точно узнавал танки, автомашины, броневики. Гул, нарастая, катился с востока.

«В тыл пятятся», — решил Барбашов и плотнее вжался в багульник.

В просвете кустов показался тупорылый тягач. За ним на буксире тащился обгорелый танк с белым крестом на борту. Ствол его орудия был перебит снарядом, лобовая броня и башня густо исклеваны осколками. За танком, также на буксире, протянули самоходное орудие, снова два танка, потом опять самоходку, и так не менее часа тащили немцы в тыл свою битую, обгорелую технику.

Барбашов следил затаив дыхание. Зрелище было настолько радостным, что он, забыв о голоде и холоде, готов был лежать у дороги весь день, лишь бы видеть перед собой вот эти исковерканные машины. Но радость оказалась непродолжительной. Навстречу эвакуаторам с шумом понеслись два мотоцикла. Эвакуаторы свернули на обочину, а по дороге навстречу восходящему солнцу двинулась артиллерия. Такие же тупорылые тягачи, как и те, что ползли на запад, вздымая из-под гусениц осклизлую грязь, спешили теперь на восток.

Барбашов насчитал пятьдесят орудий разных калибров и опустил голову на руки. Вместе с тягачами двигались машины с боеприпасами, расчетами, аппаратурой связи, ремонтными мастерскими. Все это фыркало, гудело, поскрипывало на ухабах, плевало в хвойный настой солнечного утра копотью и сизым бензиновым дымом и, сотрясая землю, катило на восток, туда, где, как твердо теперь знал Барбашов, без этой техники немцу и думать было нечего прорывать наш фронт и где все эти немецкие орудия и танки наши артиллеристы встречали мощным заградительным огнем.

«И откуда у Гитлера такая силища? — невольно подумал Барбашов. — Когда и где наковала Германия столько брони?»

А артиллерия все шла, и казалось, дорога никогда не освободится от серых, забрызганных грязью машин, орудий и повозок. Но конец колонны все-таки обозначился. Прогромыхало еще несколько самоходок, и дорога снова опустела. И тогда в наступившей тишине Барбашов вдруг услышал мычание коров и блеяние овец. Вначале он не поверил собственным ушам. Как могло очутиться здесь стадо? Но мычание раздавалось все сильней. Послышались сердитые окрики, и вскоре сквозь листву замелькали пестрые бока коров. А рядом верхом на лошадях ехали немцы и, без устали работая палками, торопили на запад всех этих буренок, любушек и пеструх. Вместе с коровами гнали овец. За овцами — свиней. Потом дорогу запрудили кони, сытые и холеные колхозные кони: буланые, вороные, каурые, тяжеловозы и скакуны — все скопом на запад.

Коней немцы не били. Погонщики только покрикивали на них. И Барбашову сразу вспомнилась колонна пленных красноармейцев. Особенно тот раненый боец, которого конвоиры поднимали ударами сапог.

— Скотина вам дороже человека, — сквозь зубы проговорил Барбашов, не отрывая взгляда от погонщиков. — Грабите, подлюги! Так вот в чем ваша сила! Ну подождите, выйдет вам это боком! Подавитесь нашим добром! Дай только фронт перейти. До смерти твердить не устану всем и каждому, как вы хозяйничаете на нашей земле! Какие тут наводите порядки! Мне-то поверят. Я все своими глазами видел!

Потом по дороге опять ползли тягачи. Двигалась мотопехота. Барбашов проводил ее полным ненависти взглядом. И только когда последний тягач с эмблемой, изображающей разъяренного буйвола, скрылся за поворотом, он пополз обратно в лес, к своему отряду.

ПРОЩАЙ, ФЕДОР ВАСИЛЬЕВИЧ!

— Товарищ старший политрук, сержант Клочков кончился, — услышал Барбашов сквозь дрему чей-то приглушенный голос.

Барбашов открыл глаза и быстро приподнялся на локтях. Перед ним на коленях стоял Кунанбаев. Лицо его было растерянным. Глаза необычно округлены.

— Что случилось? — переспросил Барбашов, хотя совершенно ясно слышал, о чем ему говорил Кунанбаев. — Что значит кончился?

— Клочков умер, — повторил Кунанбаев и повернулся в сторону сержанта.

— Когда? — снова спросил Барбашов и встал.

— Не знаю, — пожал плечами Кунанбаев. — Пошел дождь. Все спят. Я думал, он тоже спит. Хотел закрыть его шинелью, а он не дышит.

Барбашов подошел к Клочкову и опустился возле него на землю. Клочков был мертв. Глаза у него ввалились, и в них собрались маленькие лужицы дождевой воды. Барбашов достал из кармана носовой платок и промокнул им воду. Потом осторожно вытер лицо сержанта.

— Поднимай людей, — приказал он Кунанбаеву и только теперь по-настоящему ощутил всю горечь утраты. Погиб верный помощник, который даже в их маленьком отряде, даже в тех условиях, когда казалось, что сама жизнь и обстановка, в которой им пришлось действовать, сковали их крепко-накрепко, служил надежнейшим мостом между ним — командиром — и бойцами.

Подошел Ханыга, подошел Косматых, на четвереньках подполз Чиночкин.

— Жил по-людски и помер человеком, — вздохнул Ханыга. — Вместе с ним служить начинали. Все он скучал по своей Сибири.

— Я хотел его накрыть, а он неживой, — словно оправдываясь, проговорил Кунанбаев.

Бойцы молчали.

— Каких людей потеряли! — ни к кому не обращаясь, сказал Барбашов. — Кровью платим за каждый свой шаг, за это вот Знамя. И силы уже на исходе. А идти надо! Надо! И мы пойдем.

Он расстегнул на груди у Клочкова карман, достал из него партийный билет, служебную книжку красноармейца и маленькое, сложенное треугольником письмо, адресованное в далекую Сибирь. Молча переложил все это к себе в гимнастерку, поднялся и взял в руки чью-то винтовку. Потом он отошел к высокой развесистой сосне и так же молча ковырнул под ней штыком землю. Насквозь пропоенная дождями, она послушно поддалась и мягко отвалилась пластом. К Барбашову подошел Ханыга, очертил вокруг лунки, выдолбленной командиром, борозду и тоже начал копать. К ним присоединился Косматых и стал пригоршнями выбрасывать из ямы взрыхленную землю. Так втроем они проработали около часа. Когда могила была готова, ее выстелили хвоей, опустили в нее Клочкова.

— Прощай, Федор Васильевич, — сказал за всех Барбашов. — Мы за тебя отомстим.

— А нас побьют — и за нас отплатят, — добавил Ханыга и спросил: — А што с часами делать?

— Оставь их у себя, на память, — разрешил Барбашов.

Над поляной стало необычно тихо.

Кунанбаев накрыл сержанта шинелью, могилу засыпали и сверху на холм положили каску, звездой на восток, туда, куда шел и не дошел бывалый солдат Федор Клочков.

Выступать в путь было рано, сумерки еще только начали сгущаться, и бойцы снова расположились на облюбованных ими местах.

Барбашов попытался уснуть. Но сон не шел. Он думал о Клочкове. Но вспоминал почему-то при этом все время свою Степаниду и те неожиданно ставшие такими далекими дни, когда и Клочков, и Степанида, и сам он, Барбашов, и сотни его сослуживцев жили спокойно и мирно, каждый делая свое дело, и даже не представляли себе, какими крепкими, хотя и невидимыми нитями связаны они друг с другом. Люди его поколения так уж воспитаны, что хотя каждый из них силен по-своему, но непобедимыми они становятся только тогда, когда каждый чувствует рядом плечо товарища. Барбашов знал об этом, конечно, и раньше. Но с каждой потерей в отряде это ощущение становилось острее и острее.

Мысли его неожиданно прервал приглушенный голос Кунанбаева.

— Вот ты мне, пожалуйста, скажи: ты бешбармак ел? — спрашивал он кого-то.

— Может, ел. А что это такое? — нехотя проговорил Косматых.

— Значит, не ел. Если бы ел, знал, — решил Кунанбаев. — Слушай, расскажу. Бывало так, мы садимся на кошму и выпиваем немножко водки. Потом нам подают кок-чай и сливки…

— Не тяни, Асхат, — вмешался в их разговор Чиночкин. — За душу тянешь своими воспоминаниями.

— Я не тяну. Такой порядок, — спокойно объяснил Кунанбаев. — Потом приносят вот такой тостаган, и там лежит один барашка. Маленький, чистенький, без всякой шкурки, один барашка.

— Ой, — не выдержал Ханыга. — Дался ему этот баран. Разве нельзя балакать про комбайн, сенокосилку, про черта, про дьявола, лишь бы есть нельзя было!

— Да не мешай ты ему! — обозлился Косматых. — Не хочешь слушать, заткни уши. Асхат, а ты кем дома был, поваром? Очень уж здорово ты про все это рассказываешь.

— Зачем поваром? — удивился Кунанбаев. — Я был начальником. Я землю мерил. В колхозе мерил. В совхозе мерил. По всему Казахстану мерил. А знаешь, сколько у нас земли? Табун коней загонишь, а весь Казахстан не обскачешь.

— Ну ладно. Знаю, что земли много. Ты лучше давай про свой бешбармак. И рубали вы его? — снова перевел разговор на желанную тему Косматых.

— Конешно, рубали, — согласился Кунанбаев и обернулся к Ханыге: — Ты вот всегда шумишь. Помнишь Ремизова? Вот был человек. Я ему каждый день про наш плов рассказывал. Он каждый раз слушал.

— Ну, Ремизов насчет поесть тоже был вроде тебя, — добродушно усмехнулся Ханыга.

В разговоре наступила пауза. «До чего очерствели люди, — подумал Барбашов. — Только что похоронили товарища и уже на уме совсем-совсем другое». И вдруг он поймал себя на том, что сам тоже слушал этот разговор с большим интересом. «Просто все мы зверски оголодали», — решил он в конце концов, разглядывая бойцов. В синих сумерках надвигающейся ночи они выглядели как тени. Заросшие щетиной, серые от грязи и смертельной усталости, они лишь отдаленно напоминали людей. В их позах, движениях виделось что-то призрачное. И все-таки это были люди. Настоящие люди, упорные, смелые, несгибаемые. До сих пор ни от одного из них Барбашов не слыхал ни единой, даже самой маленькой, жалобы. Они таяли и гибли. А у того, кто еще продолжал держать оружие в руках, стремление выполнить приказ с каждым новым испытанием становилось все сильнее.

— Слушай, а в Москве можно приготовить такое блюдо? — прервал молчание Чиночкин. — Вот так бы собрать всю нашу кафедру во главе с профессором, усадить всех на пол и подать этакое блюдо.

— Зачем блюдо? — встрепенулся Кунанбаев. — Вот такая кастрюля нужна…

— До Москвы еще далеко, — вслух заметил Барбашов. — Надо подумать, что мы будем есть в ближайшие два дня. В прифронтовой полосе грибы собирать не дадут. Да и на деревни рассчитывать не приходится. Так что, прежде чем двигаться, надо обеспечить себя харчем.

Бойцы сразу придвинулись поближе к командиру.

— От моего НП до деревни рукой подать было, — доложил Косматых. — Я подходы изучил. Как стемнеет, можно попытать счастья. Во всяком случае, разной снеди на огородах без особого труда наберем.

— Немцев в деревне видел? — спросил Барбашов.

— Людей видел. А кто они — без бинокля не разглядел.

— Конешно, немцы там есть. Што они, в лесу будут жить? — рассудил Ханыга. — Так ведь мы ж не до немцев пойдем. А до своих.

— Ты прав, — согласился Барбашов. — И все-таки затея рискованная.

— Вот меня и пошлите, — попросился Ханыга.

— Нет, — категорически отказал Барбашов. — Ты теперь от Знамени ни на шаг. Косматых деревню разведал, он и пойдет. А вместе с ним пусть идет товарищ Чиночкин.

РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО

Никто в ночь с 5 на 6 июля в штабе Железной не прилег отдохнуть ни на минуту. Генерал Галицкий работал в наспех отрытом блиндаже на берегу заросшего травой болота. Он один вырабатывал предварительное решение. Но то и дело вызывал к себе то начальника штаба, то начальника разведки, то начальника оперативного отделения. Несколько раз в блиндаж спускался батальонный комиссар Корпяк. И только утром, когда вернулась с задания последняя разведгруппа и Щука доложил генералу добытые ею сведения, Галицкий прилег на узкие, как скамейка, нары.

В пятнадцать часов 6 июля в этом блиндаже собрались командиры частей и служб дивизии. Почти ни с кем из присутствовавших четырнадцати человек Щуке не довелось в последние дни встречаться в дневное время. И теперь, с любопытством разглядывая их, майор не мог не подивиться той перемене, какая произошла в людях.

Люди посуровели, резче обозначились скулы, заострились носы, воспаленные от бессонницы глаза смотрели подслеповато. На многих из них Щука заметил грязные бинты. Но это были люди сильного духа. Сдали их тела, но не сдали души, не сдала воля, в каждом из них жила непоколебимая решимость драться до конца, до победы.

— Сегодня ночью идем на прорыв, — объявил Галицкий и окинул командиров взглядом. — Сегодня должен решиться вопрос о самом существовании дивизии, родившейся на родине Владимира Ильича, покрывшей себя легендарной славой в годы гражданской войны. Опираясь на данные разведки, проанализировав обстановку, я решил прорываться на юг, в Полесье.

На лицах некоторых командиров появилось недоумение. Галицкий понял это и продолжал:

— Чтобы вам все было ясно, объясню: если мы пойдем на восток в общем направлении на Марьину Горку и Быхов, нам придется все время сталкиваться с танковыми частями противника. Драться с ними нам нечем. Мы потеряли почти все свои танки, у нас на исходе горючее и боеприпасы. На юге же нам преградит путь лишь кавалерийская дивизия немцев, разгромить части которой мы еще в состоянии. Минувшей ночью наша разведка основательно прощупала противника по всему шоссе Слуцк — Валерьяны. Подразделения врага почти непрерывно движутся по шоссе. Справа и слева оно охраняется танковыми подразделениями. Но сплошной обороны немцы вдоль шоссе не создавали. А это для нас очень немаловажный фактор. Глубина полосы, занимаемой их войсками, не так уж велика, А за ней на многие десятки километров мы будем встречать в деревнях и поселках лишь небольшие гарнизоны врага. Если мы прорвемся через шоссе, а мы должны это сделать во имя выполнения своего воинского долга перед Родиной, вся громада пехоты и танков, предназначенная для уничтожения нас, останется далеко позади и будет уже нам не опасна. Впереди — болота, и противнику с его тяжелой техникой по ним не пройти.

Генерал говорил быстро. Начальник четвертого отделения штаба интендант 3 ранга Семенушкин едва успевал записывать его слова.

— Кстати, в двенадцатом году, — продолжал Галицкий, — одна наша конная группа попала в окружение примерно в этих же местах. Положение было очень серьезным, и спаслись конники только потому, что прорывались тоже именно на юг, в болотистые районы. Одним словом, — подвел генерал итог, — направление прорыва выбрано окончательно. Но я хочу знать ваше мнение: как прорывать? Можно одним отрядом, можно двумя и даже тремя. Конечно, сконцентрировав силы, мы много выиграем. Но выходить из мешка такой длинной колонной очень трудно, нам могут отсечь хвост. Поэтому подумайте и взвесьте все, прежде чем высказать свои соображения.

Первым попросил слово командир 7-го стрелкового полка подполковник Пасюков.

— Полк все эти дни дрался неплохо. Но сейчас люди уже измотаны, — глядя на командира дивизии, сказал он. — Боеприпасы кончаются. Полк понес большие потери в командном составе. Поэтому я вообще предлагаю перейти к действиям группами по тридцать — пятьдесят человек, которые и будут пробиваться к фронту.

Подполковника Пасюкова поддержал заместитель командира 274-го стрелкового полка по политической части батальонный комиссар Горелов:

— Для сохранения кадров дивизии, а они нам будут нужны в предстоящих боях, теперь действительно целесообразно разбиться на небольшие группы.

— А я думаю, что рассредоточиваться на небольшие группы неправильно, — не согласился с Пасюковым и Гореловым полковой комиссар Заславский. — Это только распылит наши силы. Я думаю, что вполне нормально будет свести все наши силы в два-три отряда. И пусть каждый из них самостоятельно пробивается к фронту.

Не согласился с Пасюковым и Гореловым и заместитель командира 160-го артиллерийского полка по политической части батальонный комиссар Квочкин.

— Нужно создать два-три отряда, и пусть они выходят на соединение со своими войсками, — сказал он.

Командиры и комиссары говорили быстро, горячо, убежденно и только то, что считали наиболее приемлемым в данной ситуации. Семенушкин едва успевал записывать.

— Пока полк вместе — мы боевая сила и можем продолжать драться. Я против того, чтобы делить полк, — поддержал Семенушкин предложение командира 168-го стрелкового полка подполковника Портнова.

Свое мнение высказал командир 160-го артиллерийского полка майор Бородин:

— Создавать мелкие группы нельзя. Но дивизию облегчить необходимо. Я за то, чтобы преобразовать дивизию в один отряд и пробиваться этим отрядом из окружения.

Это предложение поддержал начальник штаба Железной майор Подорванов. Он коротко доложил собравшимся обстановку, сделал вывод:

— Противник сплошного фронта не имеет. Он сидит главным образом на коммуникациях и группируется у крупных населенных пунктов, на железнодорожных станциях. Поэтому нам выгодно действовать быстро и маневренно. А это лучше делать подвижным отрядом.

И снова наступила пауза. Еще глубже задумались командиры. Все смотрели на Галицкого. Но генерал молчал, не спешил сказать последнее слово. Тогда заговорил полковник Добронравов.

— Конечно, сосредоточив весь огонь на одном участке, мы здорово помогли бы пехоте, — взволнованно начал он. — Что и говорить, перспектива для артиллеристов заманчивая, но при том состоянии тяги, которой мы в данный момент располагаем, вытянуть всю артиллерию по одному коридору практически невозможно. Мы наверняка оставим половину наших батарей, и в первую очередь гаубичные. А что же мы будем делать, товарищи, без артиллерии после того, как прорвем внутреннее кольцо его окружения? Ведь нам еще двигаться на соединение с основными частями Красной Армии.

— Нам следует избавиться от громоздкого в данной ситуации управления дивизией и полками, — решительно проговорил батальонный комиссар Корпяк. Освободиться от тяжелой материальной части и от тяжелых орудий, к которым совершенно нет боеприпасов. Создать один легкий маневренный отряд, но прорываться в двух-трех направлениях. Таким путем мы быстрее выйдем из окружения и сохраним костяк Железной дивизии.

Поднялся Галицкий.

— Все ясно. Прорываемся тремя группами. На левом фланге наносит удар по фашистам на шоссе отряд во главе с командиром двести семьдесят четвертого стрелкового полка подполковником Украинским. Прорыв в центре я возглавлю сам. На правом фланге будет командовать командир седьмого полка подполковник Пасюков. Бой начнет первым и привлечет на себя максимум огневых средств противника отряд Украинского. Гитлеровцы должны быть введены в заблуждение относительно места удара основных сил дивизии. Мой отряд и отряд Пасюкова разорвут оборону противника несколько правее по фронту. Команду о начале атаки наших отрядов я подам сам. Начальнику артиллерии — распределить пушечные батареи и боеприпасы к ним по отрядам так, чтобы каждый отряд мог рассчитывать на прорыв своими силами. Детали подчинения артиллерии уяснить и уточнить с командирами отрядов. Майору Подорванову — распределить работников штаба по всем отрядам. Все лишнее, что может помешать движению дивизии, в том числе танки, гаубицы и тяжелую технику уничтожить на месте. Командиру разведбатальона и начальнику комендантской службы — обеспечить скрытный подход частей к переднему краю.

Щука никогда еще не слыхал, чтобы командир дивизии отдавал приказ так обстоятельно. И хотя голос Галицкого звучал по-прежнему очень требовательно, какие-то нотки в нем свидетельствовали о том, что он особенно волновался за судьбу дивизии, за судьбу каждого воина.

Слово взяли подполковник Галкин и интендант 1 ранга Плохов. Потом снова поднялся батальонный комиссар Корпяк. Поддерживая перебинтованную руку, он сказал:

— Товарищи командиры и политработники! Перед боем в подразделениях следует провести партийно-комсомольские летучки, нацелить всех наших бойцов на то, чтобы эта решительная боевая операция была выполнена с честью. Я уверен, что если каждый из нас поставит перед собой такую задачу, то приказ командира будет выполнен. Надо дать высказаться коммунистам, комсомольцам, лучшим бойцам. На них в первую очередь ляжет тяжесть выполнения этого ответственнейшего приказа.

Корпяк сел.

Галицкий закончил совещание такими словами:

— Пункт сбора за шоссе — вот эта роща, — указал он на карте изогнутую полумесяцем зеленую полоску. — Туда вы ведете свои отряды. Выступаем точно в двадцать три тридцать[9].

ОСТАЛИСЬ ТРОЕ

Чтобы быть ближе к месту действия Косматых и Чиночкина, решили сопровождать их до высоты, с которой днем Косматых наблюдал за местностью и передвижением немецких войск. Тронулись в путь, как только совсем стемнело. Косматых неплохо запомнил дорогу, и бойцы шли, почти не сбиваясь. На высоте остановились. Деревня не освещалась. Ее совершенно не было видно. Но Косматых это не смутило. Пожали друг другу руки. Ханыга отстегнул от пояса гранату, которую когда-то дал ему Клочков, и протянул ее ростовчанину.

— Держи на счастье! — сказал он. — Мне она здорово помогла. Рука у нашего сержанта была легкая.

Косматых молча с благодарностью хлопнул Ханыгу по плечу. Гранат в отряде было всего несколько штук, и люди хорошо знали им цену.

— В бой ни в коем случае не вступайте. Чуть что — назад! Будем прикрывать! — в последний раз напомнил Барбашов, и бойцы ушли в темноту.

Предполагалось, что вернутся они часа через три. Надо было как-то скоротать это время, и Ханыга, чтоб не дремалось, принялся пересчитывать патроны. Их оказалось не так-то много. Полсотни к трофейному немецкому автомату и три десятка винтовочных. Еще у него была граната, отобранная при обыске у Шиммеля. Но он не очень-то представлял себе, как ею пользоваться, и носил при себе исключительно для самоуспокоения. Сработает не сработает, а все-таки вещь: и добыта дорогой ценой, и к своим придешь не с пустыми руками.

Пересчитав боеприпасы, Ханыга взялся за свой вещмешок. Вытащил котелок. Достал какую-то тряпку и начал чистить у котелка дно. Вдруг из темноты, в том направлении, куда только что ушли бойцы, залаяли собаки и послышались крики. Потом раздалось несколько выстрелов, в небо взлетела ракета. Стало видно бегающих по улице людей. Кто-то промчался верхом на лошади. Трое оставшихся на высоте замерли.

Прошла минута, и уже не одна, а три ракеты разорвали темноту ночи. Трескотню автоматов покрыла пулеметная очередь. Над полем пронеслась огненная трасса. Пули ударили в землю и, словно брызги, разлетелись рикошетом в разных направлениях.

— Это по нашим! — сразу же определил Барбашов и, чувствуя, как в груди у него все напряглось, застонал. — Да что же нам так не везет?! Ведь уже к самому фронту вышли!

— Почему они сюда не бегут? — горячо зашептал Кунанбаев.

Над полем прогремело еще несколько выстрелов. Эхо гулко раскатилось в темноте и утонуло в напористом и злобном лае собак. Лай этот слышался уже не из деревни. Он тоже долетал теперь откуда-то с поля. Было ясно: началась погоня.

— Конец, — прислушиваясь к голосам, проговорил Ханыга. — Будут гонять, пока не разорвут. От собак живым не уйдешь. Это точно.

— Почему же они не бегут сюда? — нетерпеливо повторил вопрос Кунанбаева Барбашов. — Ведь я приказывал… Чуть чего, немедленно поворачивать назад!

— И не побегут, — ответил Ханыга. — Тут Знамя. Они это знают.

— Да ведь мы их прикроем. Люди они или нет?

— Потому и не бегут, што люди, — упрямо повторил Ханыга и снял с плеча автомат.

Прошло еще немного времени. В небо опять взвилась ракета. Ночь качнулась и расступилась широким кругом, внутри которого, отбиваясь сапогами и прикладами от собак, бегали два человека, а на границе света и тьмы полукругом стояли немцы и неторопливо посылали в бегущих пулю за пулей.

Ракета погасла. Ночь снова сомкнулась над полем кошмарной непроницаемой завесой. Громыхнул взрыв. Лай сразу же сменился истошным визгом. Сухо треснули автоматы, и все смолкло. Только вдали над селом в последний раз взлетела одинокая ракета и, прочертив в воздухе дугу, рассыпалась десятком крохотных искр.

Барбашова качнуло, будто от удара воздушной волны. Но это не была волна. Это были нервы. Они не выдержали напряжения. И Барбашов впервые за все дни после выхода из Молодечно почувствовал, что теряет над собой контроль. Ему стало нечем дышать. Грудь сдавило. Сердце прорезала острая боль. Кто-то невидимый цепко схватил за горло и потянул к земле. Барбашов рванул ворот гимнастерки и жадно глотнул ртом воздух. «Смерть идет по нашим следам, — захотелось крикнуть ему. — Идет, как волчица. Страшная! Черная! Ненасытная! На каждом шагу только смерть! За каждым кустом только смерть! Нас осталось уже только трое!» Удушье не проходило. Тогда он снова рванул гимнастерку и разорвал ее почти до ремня. Стало немного свободней. Прохлада лизнула тело. Он вздохнул чуть глубже. Словно путами сжимало сердце, мешало движениям и немилосердно тянуло вниз. Он сунул руку за пазуху, чтобы сбросить с себя эти путы, и наткнулся на твердый и гладкий жгут. Точно в бреду, он рванул с себя и жгут. Но жгут не поддался. Барбашов вцепился в него обеими руками и упал на землю. К нему бросились Ханыга и Кунанбаев. Но прежде чем они успели поднять командира, сознание его прорезала мысль: «Да ведь это же Знамя! Это же кровь моего народа, моих бойцов! Что я, право!»

Удушье прошло. Спазм в горле ослаб. Голова уже не болела.

— Надо уходить, — глухо проговорил Барбашов, вставая.

— Бежать треба, — поправил Ханыга. — Сдается, собаки взяли старый след наших хлопцев и сейчас будут здесь.

— Показывай дорогу. Ты тут был днем, — скомандовал Барбашов.

— Тогда за мной, — с готовностью принял на себя роль проводника Ханыга. — Бежим вниз, до ручья. А там по воде, и сколько хватит духу.

ПОГОНЯ

Опасение Ханыги подтвердилось полностью. Едва все трое скатились с высоты, как на вершине ее послышался лай. Теперь уже сомнения быть не могло: немцы напали на след отряда.

Бежать было трудно. Склоны высоты заросли орешником, травой, жесткими, как палки, метелками конского щавеля. Под ногами то и дело попадались вымоины. Бойцы падали. Но не это было страшно. Темнота, словно нарочно, старалась разъединить их. И этого больше всего они боялись.

На какое-то время погоня замешкалась. Очевидно, наткнувшись на место, на котором бойцы ждали своих товарищей, собаки запутались в следах. Барбашов воспользовался этим и остановился. Остановились Ханыга и Кунанбаев.

— Где же твой ручей? — подходя вплотную к Ханыге, хриплым, как от простуды, голосом спросил Барбашов.

— Сдается, що ниже, — не очень уверенно ответил Ханыга.

— А может, правее?

— Может, — согласился Ханыга. — Не видно ж ничего! Но где-то тут, рядом.

— Так нам не уйти. Ты должен вспомнить точно… У нас нет времени искать его. Ты понимаешь это?

— Чу! — насторожился Ханыга. — След взяли!

Лай действительно стал дружнее и слышался гораздо ближе, чем всего лишь несколько минут назад.

— Там ручей. Налево, — неожиданно указал Кунанбаев. — Налево и ниже.

— Ты откуда знаешь? — не поверил Барбашов.

— Я очень хорошо воду слышу. Там ручей, — повторил Кунанбаев и указал на большой черный куст.

— Была не была! — махнул рукой Барбашов, и все трое метнулись к кусту.

Шагов через пятьдесят под ногами бойцов захлюпало болотце.

— Вода! — обрадовался Барбашов и упал на колени. Нестерпимо хотелось пить. Он окунул голову в какую-то лужу и сделал несколько глотков. На зубах захрустел песок.

— Сюда, товарищ старший политрук, — позвал его Ханыга, — вот русло.

Барбашов пролез сквозь камыш. За камышом струилась черная жилка. Звезды весело покачивались на ее поверхности, и от этого жилка казалась полированной. Барбашов ступил в нее, с наслаждением чувствуя, как холодная вода заливалась в сапоги. Ручей здесь был достаточно глубок, почти до колен. Местами он был и еще глубже. Но чаще вода едва доходила до щиколоток.

Чтобы не затеряться в ночи и самим не выйти навстречу немцам, Барбашов сразу же отыскал Полярную звезду. Она висела в небе высоко над горизонтом, тускло подсвечивая бойцам с левой стороны. На всем пути от Молодечно до фронта по ночам Полярная звезда была почти единственным и самым верным ориентиром отряда. Ее появление в разрывах туч действовало на бойцов успокаивающе. Видя ее, люди сразу обретали уверенность. Их шаг становился тверже. Недаром Клочков каждую ночь выделял специального наблюдателя, который обязан был зорко следить за положением Полярной звезды. Правда, поначалу столь необычное занятие порождало немало казусов. Но со временем бойцы отлично изучили небо и, на свой лад окрестив созвездия, достаточно точно ориентировались по ним.

Это коротенькое воспоминание невольно всплыло в памяти Барбашова, едва он заметил, что далекий небесный огонек приветливо подмаргивает им с высоты. Глядя на него, Барбашов тоже начал успокаиваться, хотя обстановка располагала к совершенно обратному. Погоня продолжалась с неослабевающим упорством. И бойцы начали сдавать. Слишком неравны были силы у преследователей и преследуемых. Особенно тяжело пришлось Ханыге. До последней ночи вдвоем с Косматых он нес на себе носилки с раненым сержантом, и это окончательно измотало и без того осунувшегося до неузнаваемости Ханыгу. Теперь он бежал последним и все время отставал. Барбашов то и дело останавливался, хватал Ханыгу за рукав и тащил за собой. Вначале это помогало. Ханыга, напрягая последние силы, бежал вровень с командиром. Но скоро опять начал отставать.

Чтобы легче было бежать, он бросил в ручей вещмешок и шинель. Потом вслед за ними полетела винтовка. Барбашов забрал у него трофейный автомат, оставшийся после Клочкова. Но и после этого не стали двигаться быстрее. Лай приближался. Тогда Барбашов пропустил Ханыгу вперед себя и, толкая его в спину, захрипел исступленно и зло:

— Беги! Я приказываю тебе!

Ханыга не отвечал.

— Приказываю бежать! — повторил Барбашов.

Ханыга мотнул головой:

— Быстрей не можу.

— Врешь! Можешь! Должен! — в неистовстве захрипел Барбашов, — Если ты не побежишь, я тоже не сделаю больше ни шага. И тогда погибнет Знамя! Слышишь ты или нет?

Ханыга молчал. Он словно оцепенел и тупо смотрел по сторонам. Вывести его из этого состояния могла только злоба. Барбашов понял это, и от его слов Ханыга вздрогнул — они точно обожгли его. Ханыга закачался, словно подрубленное дерево, оттолкнул Барбашова и, согнувшись почти вдвое, как пьяный, побежал вниз по течению. Барбашов вытер с лица холодный пот.

Между тем ручей петлял все сильней. Русло его то теснилось по дну оврагов, и тогда бойцам казалось, что они бегут среди гор, отвесно поднимающихся над ними, то пряталось под развесистыми ивами, так низко распластавшими над водой свои ветки, что бойцам волей-неволей приходилось проползать под ними на четвереньках, то разливалось в обширные озерки. Пробираться через такие озерки было очень трудно. И особенно в те минуты, когда немцы пускали ракеты. Местность тогда озарялась неровным плывущим светом, и бойцы, чтобы не выдать себя, без всяких команд валились в воду.

— Товарищ командир, там камыш! — неожиданно вскрикнул Кунанбаев во время взлета очередной ракеты.

Барбашов остановился как вкопанный.

— Где?

— Там, много. Там болото, — быстро заговорил Кунанбаев, указывая в темноту.

Барбашов еле перевел дух.

— Ты точно видел?

— Точно, точно! — поклялся Кунанбаев. — Я всегда хорошо вижу воду.

Взлетела еще одна ракета. Но никто не пригнулся. Все как стояли, так и остались стоять и даже еще приподнялись на цыпочках, чтобы лучше видеть камыш, камыш, о котором говорил Асхат. И они действительно увидели целое море камыша. Он стоял как стена, высокий, густой, блестящий и черный, словно отлитый из чугуна. И было его столько, что казалось, нет и не будет ему конца.

— Это наше спасение! — крикнул Барбашов, огляделся по сторонам и прислушался. Дул ветер. Гремела канонада. Небо заволокло, и только на горизонте, там, куда еще не доползла черная туча, мерцали крохотные огоньки звезд да где-то чуть ближе них желтоватыми сполохами отсвечивали зарева пожарищ и розовые отблески зарниц. Погоня продолжалась. Правда, лай собак стал глуше и доносился теперь со стороны, но зато правее и ближе его отчетливо слышалось торопливое гудение мотоциклов. А вскоре темноту ночи прорезали лучи фар.

— Перехватить задумали, — криво усмехнулся Барбашов. — Ну, ну, давайте. В болоте всем места хватит. Только посмотрим, как вы унесете отсюда свои ноги!

Бойцы, напрягая последние силы, побежали к болоту. Ветер рванулся следом за ними, обгоняя их на бегу, и затих в камыше. Вой мотоциклов сразу стал слышнее.

— Вперед, братцы, вперед! Совсем немного осталось. Болото спасет! Оно не выдаст! — подбадривал Барбашов и по очереди то одного, то другого тянул за собой. А когда и это не помогало, забегал сзади и толкал их в спину.

Прошло еще несколько медленных, страшных минут. И вдруг… чудовищной силы сноп огня прорезал окружающий мрак. Ударила молния. Воздух вздрогнул и закачался. Ручей, и болото, и высоту, с которой бежали бойцы, вмиг залило ослепительным светом. Грянул гром. Небо загудело, как огромная крыша, на которую ступил невидимый великан. Эхо подхватило этот гул, колыхнуло и понесло во все концы. От неожиданности бойцы попадали на землю. Сверкнула вторая молния. Налетел вихрь. Третья перечеркнула ночь извилистой угловатой линией. И пошло, пошло греметь и сверкать до тех пор, пока всё не захлебнулось в сердитом шипении ливня. Солнце немилосердно пекло весь день. Воздух прогрелся, и теперь электрические разряды рвали темноту во всех направлениях с таким ожесточением, будто хотели испепелить ее в своих слепящих огневых смерчах.

Дождь усиливался с каждой минутой. Уже не капли, а непрерывные струи лились на землю. Ветер в неистовстве похлестывал их, закручивал, разбрызгивал в пыль. А струи все лились и лились. Под их тяжестью стлалась, точно подкошенная, трава, рядами гнулся камыш, кипела, пузырилась и пенилась вода. Дождь хлестал в лицо, забивался в уши, слепил глаза, мешал дышать. Но бойцы лишь с улыбкой поглядывали на небо. Никакая погоня в такой ливень им не была страшна. Это они поняли сразу, едва сердитый ветер смешал дождевые капли в тугие упрямые струи, поняли и радовались, с наслаждением подставляя дождю разгоряченные, запыленные лица.

Шум от грозы стоял такой, что надо было кричать, чтобы что-нибудь объяснить друг другу. Но это сейчас можно было. Даже самые громкие крики были слышны сквозь шум грозы не громче комариного писка.

Барбашов обнял бойцов.

— Живы, ребята! — закричал он что было силы. — И Знамя целехонько! Не так-то просто взять нас на нашей земле! Мы еще и до своих дойдем! И еще повоюем!

— Живы! — в один голос отозвались Ханыга и Кунанбаев и потянулись к командиру, чтобы покрепче прижаться к нему. Так в обнимку, поддерживая друг друга, они вошли в болото.

Через несколько минут глухая стена камыша и дождя надежно скрыла их от преследователей.

ПРОРЫВ

За несколько часов до начала выдвижения к рубежу атаки Железная совершенно неожиданно получила пополнение. К ней присоединилась большая группа бойцов и командиров 11-го механизированного корпуса, отходившая с боями с рубежей рек Свислочь, Россь, Щара. Такое усиление было очень кстати. Генерал Галицкий включил всех прибывших в свой основной отряд.

Едва растворилась во тьме мутная полоска подернутого тучами небосклона, Железная тремя колоннами по трем маршрутам двинулась к шоссе.

Солдаты шли молча, машины — с выключенными фарами. Повозочные держали за уздечки коней, опасаясь, как бы они своим ржаньем не выдали движения колонн. Конечно, тишину удавалось соблюдать относительную, но каждый старался не нарушать ее ни единым лишним звуком.

Нужно было продвинуться на 4 километра к югу, а затем внезапным ударом уничтожить и прорвать окружение. Раненые, двигавшиеся в общем строю, не отставали от здоровых. А тех, кому общий темп был уже не под силу, товарищи брали под руки и вели с собой.

К половине первого ночи Щука пропустил мимо себя бо́льшую часть отряда. Бойцы шли сначала в полный рост, потом, пригнувшись, потом поползли. Они тащили за собой пулеметы, которые предназначались для ведения кинжального огня, а также минометы, катили впереди себя орудия. Щука лежал у кромки болота. Начал накрапывать дождь. Реденькие капли падали на листья деревьев, на густые заросли папоротника, но майор не замечал их до тех пор, пока не смахнул рукой с собственных отяжелевших век, чтобы глянуть на небо. Черное, непроглядное, оно висело над самыми березами.

«Капает», — с досадой отметил Щука и вспомнил о тех ливнях, которые заливали землю, когда молнии рвали небо вдоль и поперек, а присмиревший лес стонал от грома и ударов ветра. Вот такая погода нужна была бы сейчас. «Впрочем, и за темноту спасибо», — подумал Щука, снова поднимая лицо кверху. И опять мелкий дождь напомнил ему мирную жизнь, все родное и бесконечно близкое, что за эти дни стало казаться чем-то призрачным и далеким.

В сознании его с головокружительной быстротой промелькнули события последних дней. Почему-то все это прошло перед ним через лица людей, которых он уже никогда больше не увидит, которые не вернулись с задания, погибли, но которые честно выполнили свой воинский долг. Щука вспомнил и людей, с которыми он через полчаса пойдет в бой и которые только что говорили на собрании коротко, сухо, словно рубили с плеча, что они зубами вгрызутся врагу в горло, но прорвут вражеское кольцо, что они не позволят, чтобы старейшая дивизия Красной Армии, бойцы которой еще в восемнадцатом году рапортовали великому Ленину о взятии его родного города Симбирска, дивизия, заслужившая наименование «Железная» и награжденная Почетным революционным Знаменем ЦИК, не раз получавшая благодарности командования в мирное время и прославившая себя в боях с белофиннами, — чтобы эта дивизия не дожила до победы.

«А где же Барбашов, что стало с нашим Знаменем?» — неожиданно резанула сознание Щуки жгучая мысль. Сегодня об этом Знамени столько говорили, выражая уверенность, что за Барбашова можно быть спокойным, что он обязательно выйдет. А если нет?..

Щуке вдруг стало холодно, он почувствовал, что по пояс мокрый. И вспомнил, что провалился в болото. Майор посмотрел на стоявшего рядом с ним командира стрелкового батальона.

— Хоть и дождь, а дальше двигаться нельзя. Мои ребята накануне взяли тут «языка», и сегодня гитлеровцы, конечно, не спят, — предупредил Щука комбата.

— Понял, — ответил комбат и ушел к своим подчиненным. А Щука по одному ему известным ориентирам отправился к передовым постам, через которые должен был проходить отряд во главе с комдивом.

В час ночи части дивизии сжались, как туго взведенная пружина, готовые по первому же сигналу рвануться вперед. И этот сигнал поступил. Ровно в час грянули орудия отряда подполковника Украинского. Гром артиллерийской канонады прокатился по всему фронту наступления Железной. Ударили пулеметы, автоматы, полетели гранаты. И перекрывая все это, над лесом раскатилось могучее русское «Ура!».

Поначалу противник молчал. Щуке даже показалось, что гитлеровцы вообще отошли из леска за дорогу. Но вот заговорили и немецкие пулеметы. Сомнений не оставалось: враг застигнут врасплох, ошеломлен внезапностью атаки.

Бой разгорался с каждой минутой. Интенсивность огня нарастала с обеих сторон. Скоро уже нельзя было разобрать, откуда наиболее злобно огрызаются фашисты. Однако можно было заметить, что бой все ближе перемещается к шоссе. Это значило, что отряд Украинского выполняет приказ комдива с честью, что бойцы, несмотря на мощный огневой заслон и кромешную темноту, упорно продолжают наступать. Щуке казалось, что пора уже и им рвануться вперед. Но Галицкий чего-то ждал. Минуты тянулись бесконечно долго, нервы не выдерживали напряжения.

Однако скоро, перекрывая общий гул, откуда-то из глубины обороны противника долетел могучий бас тяжелой артиллерии. Гитлеровцы приняли удар отряда Украинского за главный и ввели в бой дивизионную артиллерию. Но прежде чем посланные неприятелем с дальних позиций снаряды рванули землю, генерал подал сигнал «В атаку». Над лесом взвилась ракета, главные силы Железной устремились вперед.

Щука бросился вместе со всеми, стреляя на ходу из автомата по вспышкам, появлявшимся в темноте. Совсем неподалеку от него заработал вражеский станковый пулемет. Во тьме замигало прерывистое желтое пламя. Щука мгновенно припал к дереву, разрядил в это пульсирующее пламя магазин своего автомата, а затем одну за другой бросил в него три гранаты… После этого, перезарядив автомат, он снова устремился вперед.

Гитлеровцы перенесли артогонь. В рядах наступавших бойцов начали рваться тяжелые снаряды. Земля дрогнула. Но остановить распрямлявшуюся пружину наступления не могло уже ничто.

Бойцы натыкались на деревья, падали, снова вскакивали, подхватывали на руки раненых товарищей и упорно стремились вперед, только вперед!

Никто не знал, сколько времени ушло на этот бросок через шоссе. Щука тоже не считал минут. Он только про себя отметил, что лес кончился, что первый, самый страшный рубеж им уже пройден. Впереди каменной лентой тянулось шоссе, и на нем пылало несколько ярких костров. Это горели попавшие под огонь артиллеристов Железной вражеские грузовики. На фоне их сплошной черной массой бежали бойцы.

Но по мере того, как они приближались к насыпи, встречный огонь становился плотнее. Враг неистовствовал. В отдельных местах дело дошло до рукопашной. Бились штыками, ножами, прикладами. Но Железная лавиной катилась вперед. Уже и на самом шоссе вспыхнули взрывы гранат. Вот захлебнулся сперва один пулемет врага, затем второй. Гранаты теперь рвались дальше, за дорогой, а через шоссе с грохотом неслись орудийные упряжки.

«Артиллерия пошла в прорыв! Артиллерия! — с радостью подумал Щука. — Теперь вырвались! Теперь не остановишь! Молодцы ульяновцы, сдержали клятву!»

Он давно расстрелял весь свой боеприпас и сейчас бежал, сжимая в руках две последние гранаты. Но бросать их было уже не в кого. Огневые точки противника огрызались откуда-то издали, бесприцельно и почти не наносили урона бойцам.

Пробежав вперед метров триста, Щука остановился. Здесь, в стороне от стрельбы, отчетливее слышались голоса командиров, собиравших своих бойцов. Едва сколотив вокруг себя до двадцати бойцов, командиры спешили дальше, вперед, к месту сбора.

Три отряда Железной, как три стальных клинка, разрубили вражеское кольцо. Прорыв, к которому так упорно готовилась дивизия, был осуществлен.

Отряд Украинского понес тяжелые потери. Но задачу, поставленную перед ним, выполнил с честью. Бойцы и командиры отряда действовали в этом решающем бою напористо, стремительно, дерзко. Они не только отвлекли на себя основные огневые средства противника, но и заставили его ввести в бой имевшиеся на этом участке танковые подразделения. Благодаря этому два других отряда Железной прорвали кольцо окружения со значительно меньшими потерями.

У НЕЙТРАЛЬНОЙ ПОЛОСЫ

Фронт обозначился неожиданно близко. Барбашов предполагал, что до него по крайней мере еще один переход. Но отгремела гроза, и бойцы отчетливо услышали ружейно-пулеметную перестрелку. А это значило, что от обороняющихся передовых частей Красной Армии группу Барбашова отделяла лишь полоса в 2—3 километра. Ее можно было преодолеть за час. Но Барбашов не хотел рисковать напрасно. Эти последние километры пути, стоившие им таких мучений и крови, таили в себе особую опасность. Именно здесь, в непосредственной близости от своих, когда за каждым кустом уже мерещился свой секрет или своя поисковая группа, легче всего было наткнуться на немецкую засаду, на минное поле, а то и просто попасть под пули своих же снайперов. Правда, Барбашов не думал, что фронт на участке перехода их группы остановился и что линия обороны советских войск проходит здесь четкой полосой. Но как бы там ни было, фронт был фронтом, и коль наступление немцев захлебнулось, значит, появились и два передних края и нейтральная полоса, за которой бдительно, днем и ночью наблюдают сотни глаз. Ночь кончилась, стало светло, а это тоже создавало на пути отряда дополнительные трудности. И бойцы залегли в перелеске, там, где застали их неяркие лучи восходящего солнца.

Барбашов первым делом организовал круговое наблюдение. В целях маскировки решено было весь день лежать неподвижно, харч никакой не добывать и не говорить, друг к другу обращаться только в случае самой крайней необходимости. Но прежде чем занять в кустах свое место, Барбашов все же подполз к Ханыге.

— Ты на меня, Степан, не сердись, — мягко сказал он ему. — Это ведь я вынужден был тебя…

Ханыга неожиданно густо покраснел и уставился в землю.

— Спасибо вам за все, товарищ старший политрук, — дрогнувшим голосом проговорил он. — Если бы не вы, давно бы нас уже мухи жрали. Только бить меня надо было так, шоб зубы повылетали. Я-то ведь думал — все, конец. Ногой пошевелить не мог. Я вас, как батьку родного, до гроба помнить буду.

— Сдали мы все, долго идем, — вздохнул Барбашов. — А ведь хуже бывало, помнишь, в финскую, когда из окружения выходили? Снег по пояс, лыж нет, а идти надо. Я, хоть верь, хоть нет, из собственной шкуры рад был выскочить, лишь бы в снегу не вязнуть. А ведь вышли. И раненых еще вынесли. Тебя ведь, кажется, за тот бой наградили?

— За другой, — добродушно усмехнулся Ханыга. — Я тогда плиту от миномета на себе нес. Так верите, до сих пор на это оружие без страха смотреть не могу… Тащу, а она, проклятая, с каждым шагом меня в снег все глубже и глубже всаживает.

Барбашов беззвучно рассмеялся и, хлопнув Ханыгу по плечу, пополз в кусты. Там он раскрыл полевую сумку и достал из нее карту. Болото и дождь превратили этот бесценный трофей Клочкова в бумажное месиво. Но кое-что рассмотреть можно было. Отряд залег в излучине Сожа, неподалеку от каких-то деревень. Название одной из них Барбашов определил — Чериков. Другие определить не удалось. Барбашов сразу же наметил путь обхода деревень, чтобы ночью не выйти ко дворам и не поднять собак. Потом он стал подбирать наиболее удобное место для форсирования. Сож у Черикова был неширок. Ханыга и Кунанбаев переплыли бы его легко. В себе Барбашов тоже был вполне уверен. Но волновало другое. Как дать знать своим, чтобы не шарахнули из пулемета, чтобы не перебили людей и не утопили Знамя? За рекой наверняка велось усиленное наблюдение. И рассчитывать на то, что бойцам удастся переправиться на противоположный берег незамеченными — не приходилось.

Барбашов обдумал десяток вариантов, прикинул в уме все, что можно было предпринять для безопасной переправы, и ничего толкового не мог выдумать. В конце концов остановился на следующем варианте: реку форсировать засветло, в трех направлениях. В случае если наши откроют огонь, кричать во все горло. Правда, для осуществления этого варианта надо было твердо знать наперед, насколько сильно немцы охраняют правый берег на участке перед Чериковом.

Барбашов подозвал к себе Ханыгу и Кунанбаева и рассказал им о своем плане.

— Што до меня, так я хоть сейчас готов бежать, куда прикажете, — выслушав командира, откровенно признался Ханыга. — Никоей мочи терпеть больше нема. Столько шли. А дошли и лежим загораем на самой, можно сказать, нейтралке. Ведь до своих рукой подать.

— Я тоже. На животе ползти буду к своим. Целый день ползти буду, — поддержал Ханыгу Кунанбаев. — Доползем незаметно. Зачем ночи ждать? Ночью и мы ничего видеть не будем.

Барбашов невольно улыбнулся. Настроение бойцов было ему больше чем понятно.

— Не в нас дело, братцы, — сочувственно проговорил он. — Я погибну, вы погибнете, этого, пожалуй, даже никто и не заметит. А вот если Железная не дождется своего Знамени — прощай навек вся ее слава. Не о себе думать сейчас надо. С нами Знамя, и мы должны вынести его из окружения! Нам надо действовать только наверняка. Иначе мы просто не имеем права.

— Так што делать? Приказывайте, — нетерпеливо сказал Ханыга.

— Надо точно знать, есть в деревне немцы или нет? И если есть, то что они там вытворяют? Где у них посты? В какое время меняется караул?

— А если опять собаки?

— Если опять собаки? — переспросил Барбашов, — Если опять собаки, надо будет их уничтожить. Бежать отсюда нам уже некуда. Тому, кто напорется на собак, очевидно, надо принимать бой.

— Мне разрешите? Я пойду, — попросился Ханыга. — Я не отступлю, можете мне верить.

— Зачем ты? — остановил его Кунанбаев. — Командир сказал, ты должен быть у Знамени. Я пойду… Я маленький. Меня не заметят. И устал я меньше. И граната у меня есть…

— Иди, Асхат, — разрешил Барбашов. — Возьми мой автомат и иди.

Кунанбаев скрылся в кустах. И почти в то же время на опушке леса показались два немца с катушками кабеля. Сзади них шагал старший. Он так был похож на Шиммеля, что Барбашов даже приподнялся, чтобы разглядеть его получше.

— Связь тянут, — сразу забеспокоился Ханыга. — Как бы они на Асхата не напоролись.

— Да это, никак, наш Шиммель? — толкнул в бок Ханыгу Барбашов.

— Не, — усмехнулся Ханыга. — Наш не может быть. Наш раков кормит.

— Шоб меня украли, — поклялся Ханыга и снова прижался к траве, так как вслед за связистами на опушке с мотком колючей проволоки появились саперы. Быстро осмотревшись, они размотали моток, подтянули проволоку к деревьям, навесили ее на стволы и сучья и снова скрылись в кустах.

— К обороне переходят, выдохлись гады, — сверкнув глазами, проговорил Ханыга и на всякий случай поближе подтянул к себе свой автомат. — Чует мое сердце, напорется на них Асхат. Горячий он. Сунется куда не надо. И зачем только вы его послали?

— Ничего. Он парень толковый.

— Молод еще, — стоял на своем Ханыга. — И дела толком не сделает, и назад не вернется. А у него невеста есть, батька, мать…

— А у тебя?

— Я другое. Меня так просто на мушку не возьмешь. Я знаю, почем фунт лиха.

— Вот потому ты и оставлен у Знамени, — серьезно ответил Барбашов. — Асхат об этом скорее твоего догадался.

— А я думал, просто вы мне теперь не доверяете, — честно признался Ханыга.

Барбашов смутился. Ему захотелось сказать Ханыге, что это не так. Что он как раз наоборот: всегда доверял ему больше, чем другим, потому что воевал вместе с ним уже вторую войну и что между ними уже был разговор на эту тему. Но сказал вдруг совсем другое.

— Дорогой ты мой солдат! — само собой вырвалось у него тепло и просто. — Если бы я всем сейчас верил так, как тебе, я, наверно, был бы самым счастливым человеком на свете. В моем доверии ты еще сто раз убедишься. Дай только к своим прийти. Твои сомнения рассеять легко. А вот мои кто рассеет? Кто скажет правду, как докатились мы до жизни такой, что за полтора месяца сдали врагу всю Белоруссию?

Ханыга с удивлением поглядел на командира и ничего не ответил. Ему хотелось сказать многое. Гораздо больше, чем спрашивал командир. Он мог бы говорить на эту тему долго. Но фронт был рядом. И он промолчал. Барбашов, казалось, понял это и нахмурился.

— Молчишь? — переспросил он. — Ну что ж, ладно, перейдем фронт, во всем разберемся.

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

Утром 7 июля генерал Галицкий и батальонный комиссар Корпяк обошли отряды, которые теперь снова стали полками, подчиненными единому командованию и штабу. Выставив охранение, отряды спали. Семидневный переход, почти непрерывные бои скосили людей, и они уснули там, где их застала команда «Можно отдыхать».

Разведбат, как обычно, разместился чуть в стороне особняком. Сон разведчиков охраняли командиры. Щука заметил генерала и сразу пошел ему навстречу. Доложил о потерях. Генерал выслушал доклад, снял каску, разгладил ладонью волосы, проговорил:

— Я считаю, что вы здесь уже хорошо отдохнули, товарищ майор. Теперь отдыхать будем мы, а вы немедленно включайтесь в работу. Не позднее как к вечеру я должен иметь точные сведения о том, какие части и в каком направлении двинул противник, преследуя нас, а также подробные и достовернейшие данные обстановки впереди Железной. От них будет зависеть, переходить ли нам снова к вынужденной обороне или сегодня же ночью сниматься с места и идти дальше. И еще одна задача: берите дополнительно сколько нужно людей, машин и обеспечьте дивизию продовольствием. Захватывайте встречные обозы противника, связывайтесь с местным населением. Где угодно добудьте хлеба, мяса, картошки. Двигаться дальше без продовольствия дивизия не может.

Щука все понял, все запомнил и, не теряя драгоценного времени, поднял батальон, чтобы снарядить разведгруппы. Потом вместе с майором Подорвановым и капитаном Казакевичем поставил им задачи. Разведывательный взвод во главе с лейтенантом Олейниковым получил задачу провести разведку в направлении Старобин — Житковичи — Туров. Взвод под командованием лейтенанта Слепнева должен был двигаться по маршруту Уречье — Сосны — Копцевичи — Петриков. Третий взвод, возглавляемый лейтенантом Олешовым, был направлен на Старые Дороги, Глусск, Озаричи, Мозырь.

Когда все выделенные в разведку люди были отправлены, Щука, усадив на уцелевшую транспортную машину и два броневика еще один взвод, двинулся во главе этого отряда в рейд — подальше, в глушь, к деревне Липовичи. Достать провиант было сейчас так же важно, как привести «языка». И поскольку генерал впервые поставил перед разведчиками такую задачу, Щука решил выполнить ее сам, тем более что в этом направлении разведчики еще не предпринимали никаких действий.

Двигались всю ночь. К Липовичам подошли, когда деревня еще спала. Предутреннюю тишину не нарушал даже лай собак. Со всех сторон ее окружали поля, и она выглядела островом в море колосившейся ржи. Разведчики долго наблюдали с опушки леса за тем, что делается в деревне. Подползти к огородам по ржи не составляло никакого труда. Но машины с рассветом были бы замечены сразу, и потому Щука решил без надобности не рисковать, понапрасну шума не поднимать, а выслать поначалу в деревню пешую разведку. Оставив с бронемашинами за себя старшим командира взвода и проинструктировав его, как и что делать в случае если разведчики наткнутся на засаду, Щука с тремя бойцами скрылся во ржи. Вскоре разведчики достигли огородов. Отсюда они разошлись в разных направлениях. Майор выбрал в качестве объекта маленькую, вросшую в землю хибарку с нависшей над окнами, словно козырек над глазами, крышей и, раздвинув у самой земли прутья плетня, вполз на огород. В нос ему ударил запах укропа, и сразу же мучительно захотелось есть. Щука стиснул зубы и пополз дальше. Чутье подсказывало ему, что если в деревне и есть немцы, то в этой хибаре они вряд ли расположились на ночлег. Поэтому он опасался не встречи с врагом, а совсем другого. Ему казалось, что проползи он вперед еще метр или два, и откуда-нибудь из-под крыльца или сарая выскочит кудлатый пес и зальется таким оглушительным лаем, что унять его уже будет невозможно. Но странное дело. Ни в этом дворе, ни в соседних не залаяла ни одна собака. Щука подобрался к двери, просунул руку в оконце, выпиленное в самом низу специально для кошки, и потянул дверь на себя. Дверь оказалась запертой. Тогда он подполз к окну и, поставив автомат на боевой взвод, постучал в раму. Низкий старушечий голос с хрипотцой спросил из темноты:

— Кого надо?

— Открой, мать, — попросил Щука и прижался к простенку.

— Все уже забрали, ничего нет, — ответила старуха.

— Да ничего мне не надо, хочу поговорить, — взмолился Щука, понимая, что терять время совершенно не к чему.

— А ты кто такой? — раздалось из темноты.

— Да свой я мать! Свой! — еще горячее убеждал Щука женщину.

Наступила пауза, потом послышались шаги, скрипнула дверь. Щука метнулся к крыльцу и спрятался за поленницу дров. Наружная дверь открылась, и Щука увидел маленькую фигурку старухи во всем белом. В ее позе было что-то странное. Она смотрела куда-то вверх, вытянув руки.

— Слепая я, — бесстрастно проговорила старуха. — Если свой, то заходи.

Чтобы пройти в хибарку, Щуке пришлось согнуться чуть ли не вдвое.

— Так кто же ты, свой? — снова спросила она.

Торопливо поправив каску и стараясь придать своему голосу наибольшую выразительность, Щука проговорил.

— Я, мать, наш, советский. Я — комиссар. Я через леса шел. Мне очень надо узнать, есть в деревне немцы или нет.

— Утром вчера пришли, забрали коров, перерезали кур, перестреляли собак. Будь они прокляты.

«Так вот почему в деревне такая тишина», — подумал Щука.

— Много их было?

— Я не знаю, я слепая, — ответила старуха.

«И то верно, откуда ей знать?» — заключил Щука и глянул в окно. Сумерки начали таять, надо было спешить. Он поблагодарил хозяйку, бесшумно вышел из дома, снова пролез под плетнем и очутился в поле. Здесь в условленном месте его уже ждали двое разведчиков. Доклад бойцов был коротким, но четким. Гитлеровцы расположились в бывшем правлении колхоза, в самом центре деревни. Возле дома — часовой. Эти сведения разведчики добыли опросом местных жителей. Вскоре появился и третий разведчик. Он сообщил то же самое.

Сообразуясь с обстановкой, Щука отправил одного разведчика за бронемашинами, сам с двумя другими направился к дому.

Фигуру часового они увидели еще издали. Тот неторопливо прохаживался взад и вперед перед крыльцом дома. Автомат у него висел на шее, руки он держал на стволе и прикладе автомата. Со стороны поля в доме не было окон, и это облегчило его блокирование. Судя по всему, фашистов в доме было немало. Но атаковать дом втроем, даже используя внезапность, Щука все же не решился. Дом был большой, и как в нем расположились солдаты врага, точно Щука не знал. Да и не было никакой нужды спешить — фашисты спали.

Прошло еще какое-то время, и на дороге, ведшей в деревню, появились темные силуэты машин с ярко светившими фарами. На эти-то фары Щука и возлагал особую надежду. Часовой, да и все гитлеровцы, находившиеся в деревне, не знали о том, что в соседнем лесу появилась наша дивизия, и движущиеся без всякой маскировки машины должны были принять за свои. А если бы даже часовой и разгадал хитрость разведчиков и поднял тревогу, дом на короткое время был бы надежно блокирован.

Но часовой клюнул на удочку. Он, конечно, сразу же заметил машины, даже забрался на колодезный сруб, чтобы получше их разглядеть. Но фары слепили, и часовой, толком ничего не разобрав, спрыгнул с колодца.

Бронемашины приближались. Когда до дома им осталось две-три минуты хода, Щука короткой очередью из автомата снял часового. И в тот же момент в окна бывшего правления полетели гранаты.

Взрывы «лимонок» слились в сплошной грохот. В доме блеснуло голубоватое пламя, входную дверь сорвало с петель.

— Получайте, гады! — крикнул Щука и плотнее прижал к плечу автомат. Прошла минута-вторая, но из дома никто не выбегал.

Бронемашины приблизились к дому. Лучи их фар уперлись в клубы дыма и пыли, выбивавшиеся из окон.

— Выходи! Сопротивление бесполезно! — скомандовал Щука.

В доме не проявили признаков жизни.

— Еще полминуты… и я открою огонь, — громче проговорил Щука.

Тогда из дома послышались вопли:

— Не стреляйте! Не стреляйте!!

Из окна полетели автоматы. А через минуту в дверях с поднятыми руками, подталкивая друг друга, показались несколько фашистов. Озираясь по сторонам, насмерть перепуганные, полураздетые, они сбегали по ступенькам крыльца и сами выстраивались на площадке перед бронемашинами.

— Один, два, три… семь! — считал Щука.

Пленных отвели в сторону и усадили на траву. Щука опросил их. Его интересовало, какой части и какому соединению принадлежит подразделение, действовавшее в Липовичах. Есть ли немцы в соседних деревнях? Куда они дели отобранную у населения скотину?

Ответы Щуке давал высокий, чернявый ефрейтор. Мешая русские слова с немецкими, он объяснил, что их взвод выделен из хозяйственного подразделения 53-го армейского корпуса и специально был послан по деревням для сбора коров и лошадей, что отобранный у крестьян скот они собрали на скотном дворе, а сами остались в Липовичах лишь потому, что накануне крепко перепились и не хотели в таком виде являться в свое подразделение.

— Откуда взялся тут ваш корпус? — прервал Щука объяснения ефрейтора.

— Нам было приказано сменить войска двадцать четвертого танкового корпуса, — ответил ефрейтор.

— А куда направлен танковый корпус? — снова спросил Щука.

Ефрейтор развел руками, а потом приложил их к груди. Он с удовольствием ответил бы и на этот вопрос, но куда повернули танкистов, ему неизвестно.

Разведчики тем временем осмотрели дом, вытащили оттуда уцелевшее оружие и еще четырех раненых солдат, оказали им помощь, после чего всех пленных погрузили в машину.

Вокруг разведчиков начали собираться местные жители. На площадке перед домом состоялся импровизированный митинг. Щука рассказал колхозникам о временных трудностях, какие испытывает Красная Армия, поклялся от имени своих бойцов в том, что Красная Армия еще вернется в эти места, что врага, какой бы сильный он ни был, она разобьет. И попросил колхозников помочь его части с продовольствием.

Колхозники слушали майора затаив дыхание, поглядывали на бронемашины, на грузовик, в котором сидели пленные, и тут же решили поделиться с бойцами всем, чем располагали. Через час, погрузив на машины мешки с картошкой, хлебом, салом и другой снедью, разведчики направились в расположение дивизии.

Уже совсем рассвело, вся окрестность была видна как на ладони, и оставаться в Липовичах дальше было небезопасно. А впрочем, и делать разведчикам тут было нечего. Задание, возложенное на них командованием, они выполнили.

ПОСЛЕДНИЙ БРОСОК

Кунанбаев вернулся только под вечер. Он приполз с противоположной стороны, весь вымазанный грязью, в изорванной гимнастерке, но довольный, что выполнил задание.

Барбашов и Ханыга чуть не задушили его от радости.

— Все видел, все знаю, — для начала коротко доложил Асхат.

Барбашов снова развернул карту. За день она высохла, и теперь с ней вполне уже можно было работать…

— Покажи, как добирался до деревни, — попросил Барбашов.

Кунанбаев долго смотрел на зеленые квадраты, вертел головой, потом вытер рукавом гимнастерки пот на лбу и вздохнул:

— Что-то я по-немецки не понимаю. Вот Чинкин, тот сейчас бы все показал.

Барбашов добродушно улыбнулся:

— На названия не обращай внимания. Покажи, какими перелесками крался. Можешь?

Кунанбаев снова склонился над развернутым листом. На этот раз изучение только что проделанного маршрута было гораздо более тщательным. Зато и ответ, последовавший за ним, прозвучал конкретнее и убедительнее.

— Я, товарищ старший политрук, вам так все объясню. Зачем карта? — смущенно проговорил Асхат. — Перелески разные, они тоже по-немецки.

— Ну давай так, — улыбнулся Барбашов.

— В поле немцев нет. А за полем у самого леса немцы строят дот, — доложил Кунанбаев. — Я к ним подполз совсем близко, видел, как они устанавливали мины и натягивали колючую проволоку.

— Здесь по опушке они тоже проволоку тянули, — заметил Барбашов и показал, как это выглядит на карте.

— Это одна и та же проволока, — уверенно сказал Кунанбаев. — Они потом как раз сюда пошли. Потому что тут лес. А там, за лесом, большая поляна.

— Вполне возможно, — согласился Барбашов и провел на карте карандашом четкую линию. — Ну, а что дальше за лесом?

— Я там не был, но там стреляют, — доложил Кунанбаев. — Пулеметы стреляют. Минометы стреляют. Винтовки тоже стреляют.

— Это и отсюда слышно, — подтвердил Ханыга.

— А в деревне? — спросил Барбашов.

— В деревне я тоже не был.

Барбашов и Ханыга переглянулись.

— Ну, а наблюдал за ней?

— Очень долго наблюдал. Людей там нет. Одна собака пробежала. Потом одна женщина на огород зашла, и больше людей нет.

— Попрятались, наверно, все. А немцы в деревне есть?

— Нет.

— Странно. Что еще видел?

— Когда полз назад, видел орудия, в окопах стоят, и расчеты видел. Это вот там, справа от нас, — указал рукой Кунанбаев.

— Какие орудия, противотанковые? — попытался уточнить Барбашов.

— Нет, скорее гаубицы. Стволы совсем кверху.

— Похоже, это полковая артиллерия на позициях, — определил Барбашов. — Значит, передний край у них правее от нас проходит ближе к реке. Вот почему в том направлении и стрельба слышна глуше.

Несколько минут Барбашов молча, сосредоточенно разглядывал карту. Потом аккуратно свернул ее, как делал это всегда, убрал в полевую сумку и огляделся. В вечернем небе над рекой вереницей летели гуси. Заходящее солнце обдало их холодным, тускнеющим румянцем. И от этого крылья и грудки птиц заалели. Гуси летели, то опускаясь, то поднимаясь и оглашая окрестность тревожными криками. Похоже было, что они кого-то искали, кого-то звали, но не могли дозваться и летели дальше. Стрельба, как показалось Барбашову, немного стихла, но, как только птицы появились над лесом, возобновилась с новой силой. Ударил пулемет. На фоне туч мелькнули колючие огоньки трассы. Стая сразу же смешалась. Трасса качнулась и подвинулась к птицам ближе, потом резанула клубящийся в воздухе живой хоровод пополам и уже не угасала до тех пор, пока птицы не разлетелись в разные стороны.

Барбашов взглянул на бойцов. Приподнявшись на руках, они с тревогой наблюдали за тем, что творилось в небе. Только тогда, когда последние птицы скрылись за деревьями и пулемет, сердито гавкнув, словно собака, замолчал, бойцы облегченно вздохнули.

— Так ведь и думал, что сшибут. Аж дух захватило, — взволнованно проговорил Ханыга. — Вот сволочи, гуся им нашего подавай!

— Подавились бы они этими гусями! — сквозь зубы процедил Барбашов. — А я смотрел на этих птиц и почему-то наших ребят вспомнил. И Федора Васильевича, и Чиночкина, и ростовчанина, и тех остальных. А почему — не знаю.

— Да, скольких мы потеряли, — вздохнул Ханыга. — А какие были хлопцы… Я вот иногда думаю. Ну почему так получается? Разные гады на земле живут, а хорошие люди, значит, гибнут?

— Детский это вопрос. Хотя и мне он не раз на ум приходил, — сказал Барбашов и встал. — Пойдемте. Последний бросок остался. Через пару часов у своих будем. Ноги, товарищи, на месте не стоят.

Бойцы проворно поднялись за своим командиром.

Солнце село, и над землей сгущались мерцающие голубизной сумерки. Дохнуло сыростью. Из-за леса донесся гул танков. Было похоже, что немцы готовятся к ночному броску и предварительно стягивают в низине свои силы. Бойцы, пригибаясь к земле, пробирались вдоль кустов, густо разросшихся по опушке молодой березовой рощи. Шли гуськом, друг за другом, впереди Барбашов, за ним Ханыга, последним — Кунанбаев. Шли, чутко прислушиваясь к далеким и близким шорохам, напряженно вглядываясь в мерцание теней, волнами перекатывающихся от опушки к полю и дальше над золотистыми усами полутораметровой вызревшей за лето ржи.

Гул танков нарастал. Барбашов прибавил шаг. Надо было во что бы то ни стало опередить немцев и незаметно скрыться во ржи. Подошли к краю опушки. На фоне зари ломаной линией мелькнули крыши домов. Миновали кусты. И в тот же момент с противоположной стороны опушки на дорогу вывалился танк, угловатый и приземистый, с короткой пушкой и черным крестом на борту. Он двигался на большой скорости, оставляя за собой шлейф дыма и грязи, непрерывно вылетающих из-под гусениц.

Барбашов с досадой поморщился.

«Не успели малость», — подумал он и обернулся к бойцам.

— Ложи… — хотел было скомандовать он. Из танка вырвался короткий всплеск огня. В спину Барбашову ударило чем-то горячим и острым.

«Что это? — подумал Барбашов и схватился за ветки. — Но ведь и раньше стреляли. Ведь свои совсем рядом…»

Боль обожгла тело с новой силой и безжалостно бросила Барбашова на землю. До слуха донесся дробный звук пулемета. «Значит, я ранен! — мелькнула догадка. — Но ведь мы же почти у цели!» Он попытался приподняться на руках. Но руки не сдержали ставшее вдруг непомерно тяжелым тело, и он ткнулся лицом в траву. Тогда он попробовал приподнять голову, чтобы увидеть бойцов. И тоже не смог. Голова налилась свинцом. Но Барбашов не сдался. Он сжал пальцы, напряг руки, превозмогая боль, повернулся на бок и глянул перед собой. Ханыги и Кунанбаева не было видно. Перед глазами плыли большие красные гуси. «Откуда они здесь?» — невольно подумал Барбашов и вдруг понял, что это вовсе не гуси, а знамена. Необозримое море развевающихся красных знамен. И только нет среди них Почетного революционного Знамени ЦИК, врученного 24-й Железной дивизии.

— Оно здесь! Оно у меня! Ханыга! Кунанбаев! Да возьмите же его! — собрав последние силы, закричал Барбашов.

Но его никто уже не слышал. Рядом с ним, уткнувшись лицом в траву, лежал Ханыга. Чуть поодаль, раскинув руки, будто в последний раз меряя землю, навечно успокоился Кунанбаев.

— Поднимите Знамя! — еще раз, уже совсем тихо, прошептал Барбашов. — Поднимите! Ведь я не могу идти!

Красные знамена взвились в воздух и улетели вслед за крикливой стаей гусей. Над опушкой сгустилась ночь.

…И ОПЯТЬ МАНЕВР

9 июля генерал Галицкий неожиданно повернул полки Железной, продолжавшие отход в южном направлении, на юго-восток. Основанием для такого маневра послужили показания пленных, захваченных накануне разведчиками майора Щуки и 168-го стрелкового полка. Эти показания убедили Галицкого в том, что выдвигавшийся с запада из-под Барановичей к линии фронта 53-й армейский корпус гитлеровцев должен будет сменить в районе юго-восточнее Бобруйска части 24-го танкового корпуса. Здесь комдив и решил прорвать линию фронта и соединиться с действующими частями Красной Армии, В тот же день в новом направлении движения Железной комдив выслал разведку.

С рассветом 10 июля майор Щука с группой разведчиков подошел к дороге Глусск — Глуша. Разведчики должны были определить, есть ли впереди дивизии войска противника, и обеспечить Железной скрытный подход к ним.

Было тихо. Только где-то на севере время от времени раздавалась артиллерийская канонада. Над полянами поднялся туман. Потянуло сыростью. Щука поежился и прижался спиной к широкому дубу. Впереди простиралось поле, а за ним сквозь предрассветную мглу чуть просматривались две деревни — Борисовщина и Жолвинец, выбранные гитлеровцами для расквартирования.

По дороге то и дело сновали немецкие автомашины, двигались обозы. Небольшая разведгруппа еще могла проскочить через нее незамеченной. Но о переброске через дорогу и особенно по полю машин, орудий и следовавших за ними отрядов нечего было и думать. Противник наверняка заметил бы. А именно внезапной атакой в три часа и хотел генерал Галицкий выбить немцев из деревень и вывести дивизию в лес, тянувшийся за деревенскими огородами до самой Березины. Время шло. Надо было что-то предпринимать. Щука подозвал сержанта Хотькова.

— Справа, за поворотом, устройте завал или перекопайте дорогу канавой, или придумайте сами что угодно, но чтобы ни одна машина из Глусска по дороге не прошла, — приказал он. — При этом делайте все быстро и без единого звука. Выдадите себя — сорвете замысел. Идите. А мы разберем мост через ручей. Атака ровно в три!

Группа во главе с майором снова вернулась в лес и пошла параллельно шоссе. Мост они нашли без особого труда. Скоро под ногами у них захлюпала вода. Ручей, преградивший разведчикам путь, был невелик. Но его сильно заболоченные берега могли оказаться для техники врага серьезным препятствием. Помня наказ генерала, Щука действовал очень осторожно. Фашисты вполне могли охранять дорогу. И поэтому майор на всякий случай выслал вперед одного разведчика, а группа потихоньку пошла за ним следом.

Вскоре посланный вперед боец вернулся и доложил:

— На мосту патруль: два человека.

— Караулят, гады, — зло выругался Щука, — а уничтожить мост надо без шума.

Пришлось ждать, когда патрули сойдут с моста. На дороге, плотно засаженной кустами, разведчикам было бы гораздо легче уничтожить их в рукопашной схватке. Но ситуация вдруг изменилась к лучшему. С юга послышался шум приближавшихся машин.

— Это как раз то, что нам надо, — обрадовался Щука. — Пока они тут будут тарахтеть, нам следует подползти к самой дороге.

Все было сделано четко и быстро. Едва головная машина въехала на мост, разведчики заняли позиции в кустах. Патрули остановили машину. На дороге завязался оживленный разговор. Из отдельных слов Щука понял, что старший колонны расспрашивает солдата, далеко ли еще до развилки дороги. Солдат в ответ что-то объяснял, махал рукой, потом что-то показывал на карте. Щуку так и подмывало ударить по ним из автомата или забросать гранатами все четыре скопившиеся возле моста машины. Но задачу им поставили совершенно иную. И когда старший колонны сел в машину и хлопнул дверцей, Щука от досады сжал кулаки.

Колонна тронулась, а патрульные, потоптавшись на месте, закурили и пошли следом за ней. Момент для нападения настал. Патрульные были совсем рядом, и Щука дважды толкнул в плечо лежавшего рядом с ним разведчика. Это был условный сигнал к броску. Через минуту с гитлеровцами было кончено. Их сняли быстро и ловко.

— А теперь за дело! — вполголоса подал команду Щука и первым устремился на мост.

И вот тут-то не имевшие достаточных саперных навыков разведчики замешкались. Мост был сделан добротно. Колхозные плотники потрудились на славу. И разобрать его оказалось совсем не просто, тем более что у разведчиков, кроме лопат и топора, не было никакого инструмента. Прошла минута, вторая, бойцы ощупывали каждую сваю, каждое бревно настила, но с чего начинать, толком не знали.

Выручил сержант Линьков. Он вынырнул перед Щукой откуда-то из темноты и, отдуваясь, бросил на дорогу бревно.

— Так что, товарищ майор, надо срочно делать подкоп и вот этой вагой снять весь настил.

Щука по достоинству оценил это предложение и тут же приказал подрыть там, где указывал сержант.

Удаляя с дороги булыжники, бойцы заработали лопатами: выдолбили в утоптанном дорожном грунте нишу, сунули в нее конец бревна, с большим трудом выворотили крайнюю плаху настила.

— Теперь легче пойдет, — уверенно пообещал Линьков и сунул вагу в новое место.

Но легче не стало, скобы крепко держали настил. С большим трудом разведчикам удалось оторвать вторую плаху.

— Сейчас и третью наладим. А эти-то в лес тащить надо, куда подальше. А то ведь их проще простого обратно на место положить, — заметил Линьков.

— Да, да, тащите их скорее в лес, — распорядился Щука.

Двое разведчиков принялись немедленно выполнять это приказание. А все остальные, отдуваясь под тяжестью бревна, подвели его под следующую плаху.

Щука работал вместе со всеми. «Ну и люди. Черту рога обломают», — подумал он о своих подчиненных.

Свернули и третью плаху, и четвертую и, глядя на образовавшийся проем, с облегчением вздохнули.

— Ни одна машина не пройдет, — уверенно сказал кто-то.

— Машина, точно, застрянет, а танк сиганет, только и видали его, — заметил Линьков и, поплевав на руки, снова взялся за конец ваги.

Выворотили еще пару плах. Настил был снят уже наполовину. И тут снова сзади послышался шум. По дороге двигалась новая колонна.

— А ну, товарищи, быстро в лес! — скомандовал Щука. — Забирайте весь этот материал и в лес, а дальше действовать будем по обстановке.

Залегли в кустах. Изготовили к бою автоматы, выложили перед собой гранаты. Колонна из пяти машин подошла к мосту через несколько минут. Заскрипели тормоза, послышались громкие крики. Гитлеровцы долго и шумно что-то обсуждали, потом раздались удары топоров, завизжала пила. Щука чутко прислушивался к тому, что делалось на мосту, с недоумением поглядывая то на часы, то на густую рожь, из которой внезапным броском на гитлеровцев должны были обрушиться отряды Железной. «Что же они тянут?» — думал он, вытирая вспотевший от волнения лоб.

И вдруг тишину разорвали десятки винтовочных выстрелов, пулеметные и автоматные очереди, взрывы гранат — все это слилось в сплошной гул. В небо взвились ракеты. Перепуганные стрельбой, фашисты моментально прекратили на мосту работу, вскочили в стоявшие на дороге машины и начали быстро разворачиваться.

— Ну уж нет, дудки! Всем вам тут крышка! — со злобой процедил сквозь зубы Щука и первым открыл огонь из автомата. На дорогу полетели гранаты, автоматные очереди разведчиков эхом отозвались большому бою, разгоревшемуся за полем…

В горячке схватки Щука не понял, откуда началась стрельба. Но когда, покончив с машинами, он поспешил вернуться в боевые порядки Железной, ему стало ясно, что огонь первыми открыли немцы. Генерал Галицкий, казалось, предпринял всё, чтобы подойти незамеченным к врагу как можно ближе и атаковать его внезапно. Но застать немцев врасплох не удалось. Сторожевые посты подняли стрельбу. Услыхав ее, вражеские солдаты спешно выскакивали из домов. С чердаков немцы открыли стрельбу из пулеметов. Их фланговый огонь был настолько силен, что наступавшим бойцам пришлось залечь. Но остановить Железную все равно было уже нельзя. По пулеметам прямой наводкой ударили орудия дивизии. Бойцы поднялись и с криком «У-ра-а!» выбили гитлеровцев из населенных пунктов. Однако фашисты, потеряв человек полтораста убитыми и ранеными, откатились за огороды к опушке леса и вызвали для поддержки огонь своей артиллерии. Конечно, выбить немцев с опушки тоже было можно. Главные силы Железной еще не были введены в бой. В лагере, за дорогой, готовые в любой момент поддержать атакующих, находились 168-й и 274-й стрелковые полки. Немедленно выдвинув часть их на поле боя, можно было снова поднять бойцов в атаку и решительно смять вражеские войска. Но Галицкий мудро решил действовать иначе. Жители освобожденных деревень показали, что за деревнями по опушке леса у немцев подготовлена целая полоса укреплений: окопы, огневые точки и даже заминированные участки. Выбивать из этой полосы противника, противопоставив ему смелость бойцов, штыки и по сути одно лишь стрелковое оружие, значило обречь на верную гибель две, а может, и три сотни воинов. А Галицкий не хотел этого. Справедливо считая, что сейчас, перед самым переходом линии фронта, жизнь каждого бойца и командира Железной стала еще дороже, он по-отцовски жалел эти жизни. И приказал прекратить атаку, перейти к обороне, днем вести с гитлеровцами огневой бой, за это время организовать разведку в новом направлении, выявить там у противника слабые места, расположение его огневых точек, незаметно перегруппировать свои силы и ночью, благо бойцы приобрели серьезный опыт ведения боевых действий в темноте, коротким, стремительным ударом прорвать полосу обороны фашистов.

В полдень в небе появились гитлеровские самолеты. Сначала отбомбились пять «юнкерсов», потом десять, пятнадцать… На левом фланге из густой березовой рощи послышался гул танков.

Ожидая контратаки противника, Галицкий подтянул из лагеря еще несколько подразделений. Начальнику артиллерии дивизии полковнику Добронравову приказал вывести на танкоопасные направления две батареи 76-миллиметровых пушек для стрельбы прямой наводкой. Щука безотлучно находился все это время рядом с комдивом. Но стоило ему лишь на минуту отлучиться к телефонам для связи со свои штабом, как генерал немедленно потребовал его к себе.

— Ночью мы совершим обходный маневр, — начал он постановку боевой задачи разведчикам. — Выясните и к исходу дня доложите мне, какими силами прикрывает он подступы к реке Птичь в десяти километрах к западу от Глусска. Выясните также, какие части в этом направлении стоят у него за рекой. Отправьте несколько разведывательных групп, захватите «языка», сделайте все возможное и невозможное, но к двадцати одному часу я должен иметь точные данные о расположении противника на этом участке.

…От деревни через поле Щука вместе со своими людьми пробирался ползком. Бой позади него разгорался все сильнее. Но Щука уже знал, что судьба дивизии решается не на этом направлении, а там, куда послал его Галицкий, и где уже сегодня его бойцам придется добывать данные о расположении и силах врага.

На опушке разведчики вышли на позицию нашей батареи. Лейтенант, командир батареи, узнал майора Щуку.

— Ну как там? Танков много? — спросил он.

— Бой по-настоящему только начинается, — ответил майор.

— А у нас боеприпасов — на двадцать минут работы, — невесело улыбнулся лейтенант и оглянулся в сторону опорожненных снарядных ящиков.

Щука знал, что с боеприпасами в дивизии дело обстоит совсем плохо, и попытался подбодрить лейтенанта добрым словом.

— За двадцать минут тоже можно много сделать, если каждый снаряд попадет точно в цель.

Лейтенант поправил на груди бинокль и сказал:

— Мы, конечно, постараемся. Ну а если уж вы случайно на склад с боеприпасами нападете, не упускайте из рук.

Щука кивнул и поспешил в батальон. Сделать ему сегодня предстояло немало. И через полчаса он уже собрал всех командиров разведбата. Совещание было коротким, решался один вопрос: какие и куда направить разведгруппы, чтобы к установленному генералом сроку получить все необходимые сведения. Стремясь собрать достоверные данные, Щука решил послать три группы. Одна из них на конях должна была пройти в тыл противника километров на десять и прощупать места расположения его войск за рекой. Две другие группы пешим порядком направились в сторону Глусска и севернее его.

Бой за деревнями шел с прежним напряжением. То и дело слышались автоматные и пулеметные очереди, гулко ухали орудия и минометы. Судя по всему, гитлеровцы не смогли вернуть деревни, хотя и ввели уже в бой свои танки.

Щука понимал, что сведения, которых требовал генерал, очень важны, и торопил своих людей. Но он не знал и даже предполагать не мог, что ни его приказанию, ни приказанию генерала, ни тем более плану, который выработал комдив, не суждено будет осуществиться…

Неожиданно в штаб Железной поступило донесение от разведывательных групп, направленных комдивом еще накануне на мотоциклах за сто и более километров на Туров, на Копцевичи, на Мозырь. Командир одной из групп лейтенант Слепнев докладывал, что в районе озера Червоного, Копцевичей нет ни противника, ни наших частей. Здесь линия фронта была разорвана. И эта брешь могла послужить Железной лучшим местом выхода в расположение войск действующей Красной Армии. А вскоре командир другой группы лейтенант Олешов доложил, что встретился с разведкой 232-й стрелковой дивизии 66-го стрелкового корпуса. Весть об этом с быстротой ветра облетела части Железной, вызвав огромную радость у бойцов и командиров.

Узнав об этих донесениях, генерал Галицкий отменил все утром отданные приказания и с наступлением темноты 10 июля ускоренным маршем двинул Железную на Копцевичи, а затем на Карпиловку.

ПОДВИГ ДМИТРИЯ ТЯПИНА

Деревня Анютин Чериковского района Могилевской области казалась вымершей. Напуганная зверствами фашистов, часть жителей разбежалась по окрестным лесам, другая, прихватив с собой скот, ушла за реку вместе с отходившими частями Красной Армии. Только в нескольких избах еще теплилась жизнь. Хозяева их, в основном старики, не захотели бросать насиженные места. Не ушел в лес и участник русско-японской войны 1904—1905 годов, бывший солдат 301-го Бобруйского пехотного полка, кавалер трех Георгиевских крестов Дмитрий Николаевич Тяпин. Остался в деревне приглядывать за порядком, а заодно и за тем, что будут тут делать оккупанты.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Прижмет — отсижусь в подполье, — рассудил он.

После отхода наших оставшиеся в деревне жители в течение суток не вылезали из изб. На следующий день, вечером, на улице появились гитлеровцы. Они обошли все избы, обшарили сараи, перебили во дворах птицу, забрали кое-что из пожитков и ушли. Ночевать в деревне не пожелали. Жечь деревню, однако, тоже не стали.

С чердака своей избы старик хорошо видел, как фашисты готовятся к форсированию реки, какие и где сосредоточивают силы, какое подготавливают саперное имущество.

Спать теперь он ложился затемно: прислушивался и присматривался к тому, что делается вокруг. Но вот однажды под вечер за лесом что-то загудело. Старик насторожился. «Должно, танки подогнали», — решил он и вышел на задворки посмотреть.

Гул нарастал. Тяпин подошел к плетню, взглянул на дорогу. Прямо на деревню из леса двигался танк. Старик невольно огляделся по сторонам, словно выбирая место, куда при надобности можно будет спрятаться, и тут увидел на опушке людей. Их было трое. Они шли цепочкой, маскируясь на ходу.

«Чудно, — подумал дед. — Ежели это немцы, так чего им прятаться? А ежели наши?» Он не успел ответить себе на этот вопрос. Из танка ударил пулемет. Длинная очередь разорвала тишину. И прежде чем старик успел нырнуть в канаву, те трое на опушке упали. Тяпин не видел, что было дальше. Он только слышал, как танк, не останавливаясь, пронесся мимо. А когда дед, поднявшись, снова припал к плетню и огляделся по сторонам, вокруг никого уже не было.

Дома, рассказав старухе о том, что он видел, старик засуетился.

— Пойду к ним, может, помощь какую окажу.

— Кликнул бы кого, — посоветовала старуха. — С народом всегда сподручней.

— Пока никого не надо, — рассудил дед. — А надо будет — сама приготовься помогать.

Когда стемнело, Тяпин задворками пробрался к опушке, прислушался. В кустах было тихо. Только где-то неугомонно стрекотал кузнечик да гулко ухали за лесом выстрелы.

— Эй, люди, есть кто живой, ай нет? — вполголоса проговорил старик.

Кусты безмолвствовали.

— Отзовитесь, люди! — громче позвал старик.

По-прежнему тишина.

Тяпин огляделся и полез вперед. У самого края опушки он наткнулся на тело убитого. Старик не испугался — слишком много приходилось ему видеть их за свою жизнь. По форме сразу опознал командира Красной Армии. Припал ухом к груди — сердце молчало. Дед полез дальше и нашел еще двоих, тоже мертвых.

— Эк саданул, проклятый. Всех троих наповал, — прошептал старик, беспомощно озираясь по сторонам. Потом он подумал, что, может быть, бойцов было не трое, а больше. Он снова окликнул тишину и даже обошел рощу вдоль опушки. Но ничего не услышал, никого не увидел. Тогда вернулся к убитым снова проверить, не дышит ли кто из них. Что делать дальше, он не знал и долго сидел, размышляя о случившемся. Захоронить бойцов было бы самым простым делом. Но Тяпин все надеялся на какое-то чудо. Все думал, что кто-то отзовется, поэтому не спешил домой за лопатой.

Неожиданно над лесом взвилась зеленая ракета. От деревьев и кустов по траве побежали длинные тени. Послышались выстрелы. Старик поднялся и побрел домой.

— Ну, нашел своих? — открывая дверь, вопросом встретила его старуха.

— Што «ну», побили, ироды, всех, вот и «ну».

— Как же так — всех?.. Может, ранен кто? Нешто могут всех сразу?

— А вот так, — развел руками дед. — Лежат целехонькие. Вроде как спят. А, выходит, сон-то долгий… Я и ухом к сердцу прикладывался. И лезвие ножа к носу подставлял. Все напрасно.

— Что же теперь делать?

— Пойду захороню.

— Куда же на ночь глядя! — перепугалась старуха. — Утром, что ль, не успеешь? Слышь, как палят?

— До утра дай бог самим дожить, — снова вздохнул старик и привычным движением взял в углу лопату.

Из дома Дмитрий Николаевич направился прямо к соседу Алексею Воробьеву, рассказал ему обо всем, что видел, попросил помочь захоронить воинов. Воробьев проворно собрался, и оба пошли к опушке.

Яму выкопали возле большого выщербленного дождями валуна. Могила получилась просторная. Первыми перенесли в нее бойцов. Потом подняли на руки командира. Тяпин обхватил его вокруг туловища и неожиданно почувствовал под руками какой-то жгут. Он насторожился, расстегнул на груди у командира гимнастерку и нащупал под ней гладкую материю с бахромой. Непонятный предмет заинтересовал старика еще больше. Тогда он снял с убитого гимнастерку… Взлетела ракета. Тяпин поближе глянул на странный предмет и обомлел: вокруг тела погибшего было обмотано Знамя.

— Не донес, стало быть! — растерянно прошептал Дмитрий Николаевич.

Увидеть такое он никак не ожидал и даже не сразу сообразил, что делать. Кому-кому, а ему, старому солдату русской армии, очень хорошо было известно, что такое воинское Знамя.

— Делать-то с ним что будем? — оборвал его мысль Воробьев.

— Прятать надо, — ответил Дмитрий.

— Где? Дома?

— А если дом сгорит? Фронт рядом. Мало ли кому вздумается пощупать деревню огоньком… В лесу где-нибудь схоронить надо.

Так и сделали.

Они завернули Знамя в гимнастерку Барбашова. Но сначала отнесли тело командира в могилу.

Труднее всего оказалось взвалить на могилу щербатый, поросший серым лишаем камень. Под него и положили бесценный клад.

Домой Тяпин вернулся уже перед рассветом. Старуха с тревогой ожидала его. На этот раз она ни о чем не спрашивала. Молча помогла ему ополоснуть руки и так же молча налила полстакана водки.

Старик выпил и назидательно сказал:

— Вот что. Когда наши вернутся, скажи им, что там, за полем, под камнем захоронены трое наших — двое бойцов и командир со Знаменем. Понятно?

— А ты? — удивилась старуха.

— Что я? — не понял дед.

— Ты сам почему не скажешь?

— Знамо дело, если жив буду, ты тут не потребуешься. А пока — молчок! — буркнул старик и полез под пол. За околицей сердито боднул землю тяжелый снаряд.

ДИВИЗИЯ ПОВЕРНУЛА ШТЫКИ НА ЗАПАД

12 июля Железная достигла Поречья. 13-го — переправилась через Птичь. 14-го — после ночного марша полки дивизии вышли в район населенных пунктов Озаричи, Карпиловка. Это был замечательный день в боевой истории Железной. Позади остался почти 500-километровый путь, встречные бои, два кольца окружения, жестокие, кровопролитные ночные схватки с врагом на дорогах, освобожденные от гитлеровцев населенные пункты. Отдавая должное мастерству и стойкости бойцов и командиров Железной дивизии, газета «Правда» в передовой статье «Военное искусство, помноженное на храбрость» писала 10 августа 1941 года:

«Большинство пограничных советских соединений сумело выйти из окружения крепкими, сколоченными, победоносными, боевыми коллективами. Именно так действовало соединение, которым командует генерал-майор Галицкий. Оно одно из первых приняло на себя удар германских танковых колонн и отразило его, уничтожив огнем артиллерии 265 танков. А когда немецкие танковые и моторизованные дивизии, прорвавшись на соседних участках, окружили наше соединение, генерал Галицкий разделил его на отряды и приказал им самостоятельно пробиваться на восток… Две трети личного состава своего соединения вывел генерал-майор Галицкий из окружения, нанеся врагу значительно большие потери, чем понес сам».

Командование высоко оценило боевые качества Кузьмы Никитовича Галицкого. Вскоре он был назначен командиром корпуса и уехал из дивизии.

А что же стало с Железной?

В жестоких боях с врагом полки дивизии потеряли не только много людей, но и почти всю свою технику и тяжелое вооружение. Никто в ту пору ничего еще не знал о том, что случилось с группой, возглавляемой старшим политруком Барбашовым и с Почетным революционным Знаменем дивизии. Учитывая все это, Железная дивизия по приказу Наркома обороны была отведена в тыл на территорию военного лагеря.

До середины мая 1942 года 24-я дивизия занималась в районе Бологого строительством оборонительных сооружений, а затем, совершив по бездорожью 40-километровый марш, снова вступила в бой.

Ее части мужественно сражались с врагом, потеснили его и 30 мая заняли оборону на рубеже Пасина, Поречье, Сорито, Псоло, перешейки озер Псоло-Хребтовское и Однаро-Янтарное.

12 августа 1942 года в соответствии с приказом командующего Калининским фронтом дивизия сдала участок обороны другому соединению и сосредоточилась на станции Назимово, а во второй половине августа, погрузившись в эшелоны, двинулась на восток. Ни бойцы, ни многие из командиров еще не знали тогда, где придется вновь встретиться с врагом. Но по мере того как эшелоны миновали Калинин, Москву, Тамбов, пункт назначения вырисовывался все очевиднее. Гитлеровцы, еще надеясь сокрушить нашу армию, рвались к берегам Волги. И вот сюда, в район Сталинграда, где решалась судьба Родины, и двигалась 24-я дивизия. 23 августа она разгрузилась на станциях Воропаново и Качалинская и, совершив в течение ночи марш-бросок, заняла оборону в районе Фастов, Араканцево.

Предшествующие упорные, кровопролитные бои закалили дух бойцов дивизии. Ее командный состав приобрел боевой опыт. Это дало себя знать уже в первых боях и на сталинградской земле. А с наступлением зимы 1942/43 года весть о подвигах, совершенных воинами 24-й, распространилась по всему фронту.

…Первый батальон под командованием старшего лейтенанта Ивана Тимошенко занимал оборону у хутора Вертячего. Позиции противника пролегали недалеко, в каких-нибудь 100—150 метрах, опоясав высоту 123,6. Противник надежно прикрывал подступы к своим оборонительным позициям пулеметным и минометным огнем. Но бойцы батальона не давали ему покоя ни днем ни ночью.

Зима была снежная, склоны высоты занесло глубокими сугробами. Бойцы умело использовали эти заносы. Облюбовав какую-нибудь огневую точку противника и заранее на глаз вымерив до нее расстояние, воины начинали к ней подкоп. Рыли в снегу проход день, два, потом подбирались по нему к самым амбразурам вражеских дзотов и, неожиданно выскочив из-под снега, забрасывали их гранатами. Таким путем батальон захватывал у врага траншею за траншеей, поднимаясь по склонам высоты все выше и выше.

Перед решающим штурмом высоты Иван Тимошенко с замполитом Сергеем Тарасовым, возглавив по группе бойцов, определили наиболее трудные участки и по сигналу ринулись в атаку. Над высотой заалел красный флаг.

Так 24-я сражалась на каждом своем участке.

19 ноября на командный пункт дивизии прибыли командующий фронтом Рокоссовский и командующий 65-й армией генерал-лейтенант Батов. Командир дивизии полковник Прохоров доложил командующему фронтом обстановку. Рокоссовский, подняв к глазам бинокль, долго смотрел на заснеженные дали, над которыми то тут, то там поднимались темные фонтаны взрывов. Впереди, вдоль левого берега Дона, располагались немецко-румынские части. 24-я дивизия, подготовленная и нацеленная на прорыв их обороны, ожидала сигнала к наступлению. Командующий фронтом взглянул на часы. Он тоже ждал. И когда подошло время, по всему переднему краю наших войск и в нашем тылу заговорила артиллерия. Началась артиллерийская подготовка.

Восемьдесят минут над Доном ревело и грохотало так, что ломило в ушах. Даже скованная морозом земля, казалось, размякла от непрерывной дрожи и толчков. Над изломанной линией вражеских окопов стояла сплошная стена огненных столбов. А как только эта стена качнулась и отступила в глубину обороны противника, на его передний край ворвалась наша пехота. Вся 65-я армия устремилась на прорыв обороны противника. Не выдержав натиска, гитлеровцы попятились к Сталинграду. Бойцы 24-й дивизии еще не знали тогда, что этим ударом, как, впрочем, и ударами на других участках фронта, враг был не просто выбит с занимаемых позиций, но и загнан в смертельное кольцо окружения, которое сужалось с каждым днем.

25 января 1943 года 24-я дивизия вплотную подошла к Сталинграду и освободила населенные пункты Александровка, Большая Вишневая и Баррикады. 31 января в упорном бою она овладела поселком Красный Октябрь.

В грандиозной битве на Волге отличились десятки наших стрелковых, танковых, артиллерийских, авиационных соединений. Среди них достойное место заняла и 24-я дивизия. В приветствии Центрального Комитета Коммунистической партии бойцам и командирам говорилось, в частности, следующее:

«В памяти народной никогда не изгладится величие и благородство наших легендарных подвигов. Наши потомки будут с гордостью и благодарностью вспоминать вас, будут слагать песни и былины о стальных полках и дивизиях славных армий».

А война продолжалась. Хребет фашистского зверя надломился. Но зверь был еще силен, и каждую пядь советской земли приходилось освобождать от него ценой неимоверных усилий.

Освобождение советской земли началось. Фронт перемещался на запад.

В апреле 1943 года, преодолев огромное расстояние, 24-я дивизия, форсировав Северный Донец, завязала кровопролитные бои за расширение плацдарма в районе Старого Салтова. Как и в боях под Сталинградом, ее полки все время находились в первом эшелоне наступавших войск. В сентябре дивизия освободила Спасское, Николаевское и вышла к Днепру севернее Днепропетровска. В составе 2-го Украинского фронта дивизия переправилась через Днепр и, сосредоточившись в районе Пятихаток, готовилась к новому удару по врагу. Командующий 37-й армией поставил перед дивизией задачу: прорвать оборону противника в районе Антоновки, выйти ему в тыл, ударить по нему с запада и совместно с частями, наступавшими на город с востока освободить Кривой Рог.

В ТО ЖЕ ВРЕМЯ…

Советские воины продолжали очищать от фашистских захватчиков родную землю. В глубоком тылу наступавших войск Брянского фронта уже остались Навля, Бежица, Брянск. 1 октября 1943 года 50-я армия вышла на берег Сожа, стремительным маневром форсировала реку и захватила плацдарм на ее правом берегу. У противника были отбиты десятки населенных пунктов, в том числе Кричев, Чериков, Анютин.

Едва штаб 38-го стрелкового корпуса расположился в деревне Анютин, как к начальнику политотдела корпуса полковнику Петрову явился суховатый, чернобородый старик. Одернув по старой солдатской привычке рубаху, он доложил:

— Бывший солдат восьмой роты триста первого Бобруйского полка русской армии Дмитрий Тяпин.

Полковник Петров пожал ветерану руку.

— Чем могу служить, отец?

— Двадцать восемь месяцев ждал я вас, товарищ полковник. А дело срочное, не терпит.

Полковник и все присутствовавшие в его кабинете работники политотдела внимательно слушали.

— Знамя я тут схоронил боевое. Надо его передать вам.

И Тяпин рассказал Петрову трагическую историю, которая произошла на окраине деревни Анютин 6 августа 1941 года.

Полковник сейчас же вызвал взвод бойцов.

— А не забыл, отец, где ты схоронил это знамя? — взволнованно спросил кто-то из командиров.

— Как можно? Разве такое забудешь, — нахмурился старик. — Я чуть ли не каждый день ходил на ту могилу.

За околицу пошли все вместе. Тяпин привел бойцов к опушке небольшой рощи и, указав на валун, сказал:

— Вот здесь все трое воинов. А Знамя под камнем.

Бойцы сдвинули камень, взялись за лопаты. Вскоре откопали узел. По пуговицам да по знакам различия на петлицах определили, что это была командирская гимнастерка. Бойцы осторожно развернули сверток и увидели аккуратно сложенное алое Знамя. Полковник Петров, опасаясь повредить реликвию, не стал даже разворачивать ее.

Знамя уложили в холщовый мешок и принесли в политотдел. Только здесь, на столе, соблюдая все меры предосторожности, его развернули и прочитали вышитые на нем шелком слова.

Люди долго рассматривали полуистлевшее полотнище.

— Так вот кто ходил под ним в бой — Железная! Двадцать четвертая Железная — старейшая дивизия Красной Армии! — вырвалось у Петрова.

Вспомнили, что в самом начале войны этой дивизией командовал генерал Галицкий.

— О ней же писали в сорок первом году. Писали, что она вышла из окружения!

— Вышла, да видать не вся, — заметил начальник политотдела. — А, кстати, кто знает, что стало с ней потом?

Кто-то вспомнил, что 24-я дивизия сражалась под Сталинградом.

— Значит, Железная жива?

— Да, воюет!

— Представляю, какой для людей будет праздник! — задумчиво проговорил начальник политотдела и обернулся к Тяпину:

— Спасибо тебе, русский солдат. От всей Красной Армии спасибо!

— И еще есть одна реликвия, товарищ полковник. — Смущенный Тяпин достал из нагрудного кармана что-то завернутое в тряпку.

Полковник быстро развернул сверток, и все увидели орден Красного Знамени.

Петров так и просиял:

— Двойное тебе спасибо, Дмитрий Николаевич! И не что-нибудь, а точно установим, кто выносил Знамя Железной.

В тот же день в Наркомат обороны полетело сообщение, о том, где и при каких обстоятельствах было найдено Почетное революционное Знамя ЦИК СССР, принадлежавшее Железной дивизии, а на другой день его в сопровождении эскорта отправили в Москву. Там Знамя передали в реставрационную мастерскую.

«Оно попало к нам полуистлевшее, обагренное кровью одного из ваших бойцов, — писали впоследствии работники реставрационной мастерской в Железную дивизию. — Мы знали, что значит для вас это Знамя, и потому бережно старались восстановить каждый его клочок. Мы не пожалели для этого ни времени, ни сил, и можем заверить вас, дорогие бойцы и командиры, что теперь это Знамя еще долго будет служить вам».

Но об этом письме воины 24-й дивизии узнали гораздо позднее, а пока что…

ОРДЕНА СУВОРОВА

Получив задачу от командира 52-го корпуса, 24-я дивизия вновь перешла в наступление. Впереди был Бердичев. Десять дней вела дивизия упорные бои на подступах к нему. В начале января 1944 года вместе с другими наступавшими соединениями ворвалась в город. 6 января приказом Верховного Главнокомандующего дивизии присвоили наименование «Бердичевская». Это было новое почетное наименование, добытое в кровавых боях с гитлеровцами.

А война продолжалась. 24-я дивизия наступала на Черновцы. И вместе с другими соединениями освободила город от фашистской нечисти 29 марта. Родина по достоинству оценила заслуги дивизии. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 апреля 1944 года дивизия была награждена орденом Суворова II степени. В жизни дивизии это тоже был большой и торжественный день. Первый орден, полученный за боевые действия на полях сражений Великой Отечественной войны. Теперь в приказах гордо звучало: «Бердичевская, ордена Суворова»… Слыша эти слова, каждый солдат и офицер с достоинством сознавал: «В первом эшелоне идем к победе».

И вдруг — событие! Событие, о котором до сих пор с волнением вспоминают в дивизии. Ее командование получило приказ, в котором говорилось, что Знамя дивизии

«…было сохранено и передано в 1943 году Красной Армии бывшим солдатом 301-го Бобруйского пехотного полка старой армии колхозником Дмитрием Тяпиным. Для сохранения славных боевых традиций старейшей дивизии Красной Армии вернуть 24-й стрелковой Бердичевской дивизии боевое Знамя и впредь ее именовать: Двадцать четвертая стрелковая Бердичевская, Самаро-Ульяновская, дважды Краснознаменная Железная дивизия.

За сохранение боевого знамени старейшей дивизии Красной Армии патриота Советской Родины — гражданина Тяпина навечно зачислить в списки одного из полков… дивизии и представить к награждению орденом Красного Знамени».

Приказ подписал заместитель народного комиссара обороны Маршал Советского Союза Василевский.

Да, это был праздник. О сохранении славных боевых традиций Железной дивизии узнали все воины Красной Армии. И это было еще одним, самым ярким признанием не только прошлых, но и новых боевых заслуг дивизии. Силы воинов удвоились.

Железная уже воевала в Прикарпатье, когда один из ее воинов рядовой Владимир Майборский повторил легендарный подвиг Александра Матросова. Было это так.

Рота, в которой служил Майборский, получила задание подойти с фланга к деревне Погары. Артиллерия пробила для пехоты проходы в минном поле, но впереди наступавших вдруг ожил дзот. Пулеметный огонь врага прижал бойцов к земле. Послышались крики раненых. Обойти дзот справа или слева было совершенно невозможно. Заминированная противником земля таила смерть на каждом шагу. Конечно, можно отойти назад. Но неужели Железная отступит? И рядовой Владимир Майборский решился на единоборство с дзотом. Вооружившись связкой гранат, прижимаясь к земле, воин пополз вперед. Всего несколько шагов отделяло его от «мертвой», непростреливаемой зоны, когда очередь вражеского пулемета прошила Владимиру ногу. Острая боль пронзила тело. Но воин не остановился. Зажав гранаты в зубах, он на одних руках продолжал продвигаться вперед. Майборский подобрался к дзоту, метнул в него две гранаты. Но хорошо защищенный камнями дзот продолжал жить. И тогда Владимир, сделав еще несколько движений, подполз к огневой точке врага вплотную и закрыл ее амбразуру своим телом. Пулемет захлебнулся. Воспользовавшись этим, бойцы роты мгновенным броском подскочили к дзоту. Уничтожив фашистов, бойцы на руках отнесли в сторону своего боевого друга…

Родина высоко оценила подвиг героя. Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР Владимиру Петровичу Майборскому было присвоено звание Героя Советского Союза.

…Еще много километров надо было пройти на запад, чтобы окончательно победить фашистскую чуму и вернуть свободу миллионам истомившихся в неволе людей. Железная, высоко неся боевое Знамя, продолжала двигаться вперед от рубежа к рубежу, приумножая свою героическую славу. Двадцать девять воинов этой прославленной дивизии были удостоены высокого звания Героя Советского Союза, одиннадцать — награждены орденом Ленина.

* * *

Отгремела война. Прошло уже более тридцати лет с той огненной, суровой поры. Тихо на украинской земле, где стоит дивизия. Большой боевой путь, который Железная совершила по этой земле, давно перепахан плугами. Но никогда не изгладятся боевые годы из памяти ветеранов дивизии, жителей городов и сел, которых вызволили воины из-под фашистского ига.

Ныне боевое Знамя Железной хранится в одном из ее полков. В дивизии уже не осталось почти никого, кто сражался под этим Знаменем в грозные годы Великой Отечественной войны. Однако, как и прежде, зорко стоит сегодня на защите завоеваний Октября Железная дивизия. Ее солдаты и офицеры в мирные дни не жалеют сил для совершенствования своего боевого мастерства, для укрепления и приумножения славных боевых и революционных традиций.

НА МАРШЕ

…Командир полка собрал командиров батальонов.

— Довожу до вашего сведения, товарищи, что участвовать в крупнейших учениях Советской Армии, проходящих под кодовым наименованием «Днепр», — объявил он. — Наша дивизия действует на стороне «западных». Противостоять нам будет реальный «противник» — «восточные». Задача полка на данном этапе — продолжать марш своим ходом и сосредоточиться в указанном районе. В головную походную заставу назначаю старшего лейтенанта Тураева. По местам!

И сразу все стало ясно.

Загудела земля, мелкой рябью задрожала вода в придорожных канавах. Полк направился в район действий.

Чтобы не разбивать колхозные большаки, маршруты для батальонов были проложены по глухим лесным дорогам. По некоторым из них люди и техника двигались в последний раз, пожалуй, лет двадцать пять назад, когда наши войска, преследуя противника, гнали его с белорусской земли. Рассматривая эти маршруты на своей карте, подполковник Соколов представлял, что ждет батальон в пути. Но действительность оказалась суровее всяких ожиданий. Почти сразу за станцией начались болота. Из-под машин то и дело вздымались кверху фонтаны грязи. К вечеру разведгруппа доложила, что вышла на берег Припяти. Второй батальон вполз в прибрежную березовую рощу и замер в ожидании команды. Широкая черная река, спокойно покачивая на волнах колючие осенние звезды, дышала таинственностью и тревогой.

— «Чалма»! «Чалма»! Я — «Зверь»! Вышел в квадрат сороковой! Какие будут приказания? — запросил Соколов командира полка.

— Ищите броды! Найдете — доложите! — приказал командир полка.

К пологому илистому берегу реки устремились разведчики. Поиск шел на широком фронте. Но Припять словно играла с людьми. Десять, двадцать, тридцать метров отошли они от берега, а вода не поднималась им выше пояса. И вдруг, когда, казалось, надежный переход уже найден, дно под ногами оборвалось отвесно вниз. Уже несколько раз командир полка нетерпеливо запрашивал «Зверя», но комбат Соколов пока ничего точно не мог сообщить.

И только перед самым рассветом поступил доклад от группы, проводившей поиск. Тяжелый труд увенчался успехом. Найден был не один, а сразу два брода. И оба были проверены по всей ширине реки. Соколов доложил об этом командиру полка и тотчас услышал его команду:

— Переправляйтесь!

Четвертая рота форсировала Припять вброд. Пятая и шестая преодолели водную преграду с помощью наведенной саперами переправы.

За рекой земля была плотнее, леса — реже. Машины пошли быстрее. До намеченного рубежа оставалось часа два хода. Соколов проверил по карте расстояние. Нет, опоздания быть не должно. Командирский бронетранспортер преодолел невысокий подъем. И вдруг подполковник увидел, что двигавшаяся впереди колонна встала. Комбат немедленно вошел в связь с командиром роты.

— Что там случилось? Почему остановились? — нетерпеливо спросил он.

— Куда же ехать? Люди на дороге, — послышался спокойный ответ Клюкина.

— Какие люди? — не понял Соколов.

— Известно, наши, советские. Дальше не пускают.

Командирская машина устремилась вперед, миновала густой кустарник, и Соколов сам увидел на дороге большую толпу людей — человек сто, а может, и больше. Мужчины, женщины и дети стояли на дороге сплошной стеной. В руках у них были цветы, корзины с яблоками, ведра, накрытые белыми вышитыми полотенцами. Это жители села Залесье, расположенного впереди, за бугром, от мала до велика вышли навстречу воинам. Несмотря на столь ранний час — было всего около шести утра, — никто из залесьевцев не усидел дома.

Едва командирский бронетранспортер остановился, Соколов спрыгнул на землю. Навстречу ему шагнул высокий, сухой, очень похожий на Дмитрия Тяпина старик — такой же поджарый и аккуратный, но только с совершенно белой, а не черной, как у почетного солдата, бородой. На вытянутых руках старика белело полотенце, а на нем лежал огромный каравай хлеба с солонкой наверху.

Залесье — первое село в Белоруссии, которое встретилось на пути воинов. И как его жители узнали о приближении колонны, для Соколова осталось загадкой.

— Товарищ командир, дорогие сыночки, примите от колхозников Залесья хлеб-соль и чувствуйте себя на нашей земле самыми дорогими гостями, — сказал старик, протягивая подполковнику каравай. — Это хлеб нового урожая. Если он вам придется по вкусу, мы будем очень рады.

Комбат, приняв дар, от души поблагодарил:

— Спасибо, отец, спасибо, дорогие товарищи. Извините нас за то, что нам сейчас же надо продвигаться дальше…

Тут он заметил, что толпа, стоявшая на дороге, заметно поредела. Оказывается, колхозники облепили колонну плотным кольцом. Воинов забрасывали цветами, протягивали им корзины с яблоками, крынки с молоком. Мальчишки уже влезли на броню, шумели, переговаривались.

К Соколову подошел пожилой мужчина с четырьмя орденскими планками на гимнастерке и, добродушно улыбаясь, спросил:

— Куда же вы так торопитесь, товарищи воины?

— Известно куда, выполнять боевую задачу, — улыбнулся в ответ подполковник.

— А разве укреплять дружбу с народом — не важная задача? — засмеялся орденоносец и взял Соколова под руку. — Вы нас, дорогие товарищи, не обижайте. Мы, можно сказать, целую ночь всем колхозом готовились к встрече. Столы давно накрыты, просим вас немного задержаться.

К комбату подошли начальник штаба майор Кузьмин, капитан Хворост.

— Ситуация, товарищи, складывается неожиданная, — обращаясь к офицерам, поскреб подбородок Соколов. — Что будем делать?

— Завтракать-то все равно надо. Я бы, на вашем месте, доложил командиру полка, — посоветовал Кузьмин.

Так и сделали. Командир полка выслушал доклад комбата и сразу же принял решение:

— Остановку разрешаю. Действуйте по своему усмотрению, но особенно не задерживайтесь.

Теплая, сердечная встреча с колхозниками закончилась митингом, на котором выступали труженики села и воины. Последним говорил командир отличного экипажа старшина Матяш. Он заверил колхозников в том, что воины с честью выполнят любой приказ Родины.

Прозвучала команда «Вперед», и батальон двинулся дальше.

Почти сразу за селом снова начались болота. В отдельных местах машины завязали в трясине почти наполовину. Торфяной жижей заливало смотровые щели так, что водители вынуждены были вести машины лишь по указаниям командиров. И опять воинов окружили бесконечные леса.

В одном из таких наиболее трудных мест к Соколову обратился сопровождавший колонну лесничий.

— Смотрю я, последней-то роте ой как тяжко идти по разбитой дороге. Пускай ее правее, товарищ подполковник, — предложил он.

Соколов вздохнул.

— Нельзя, попортим лес, народное добро.

— Что значит «попортим»? — даже обиделся лесничий. — На дрова пойдет лес, а людям вашим насколько легче будет двигаться!

Комбат в душе поблагодарил лесничего за заботу, но команды на новый маршрут не дал.

— Ничего, лишняя тренировка механикам-водителям не помешает, — ответил он.

И снова надрывно заурчали БТР, пробиваясь все дальше на север, к седому Днепру. Полк двигался в первом эшелоне.

Когда Залесье осталось примерно в сотне километров позади, от старшего лейтенанта Тураева неожиданно поступило такое донесение: местные жители, собравшись возле братской могилы партизан и воинов Красной Армии, просили воинов остановиться и почтить память тех, кто отдал свою жизнь за освобождение Белоруссии. Маршрут движения батальона проходил неподалеку от братской могилы. Соколов, получив разрешение командира полка, изменил направление движения.

Остановилась колонна на окраине села, у высокого обелиска, венчающего братскую могилу. Невысокий земляной холм под обелиском был засыпан живыми цветами. Сотни местных жителей, празднично одетых, пришли в этот день на могилу павших бойцов. У многих из них на гимнастерках и пиджаках поблескивали партизанские медали. Митинг возник сам собой. От имени батальона выступил старшина Мацук. Он воевал здесь в сорок четвертом году, освобождал этот район от фашистов и теперь с волнением вспоминал о жестоких боях, развернувшихся тогда на белорусской земле. Следом за ним слово взял командир взвода старшина Момчун, во время войны партизанивший в этих краях. Он вспомнил, как соединился их партизанский отряд с частями Красной Армии, вспомнил имена павших друзей, захороненных в братской могиле.

В суровом молчании слушали молодые воины выступления ветеранов, их горячие призывы крепить единство армии и народа, повышать боевое мастерство.

В заключение митинга над могилой прозвучал салют из трех залпов.

Со вторым суточным переходом Железная вышла в район Чернобыля и получила задачу закрепиться на достигнутом рубеже. Впереди, в 40 километрах отсюда, нес свои воды Днепр. Батальон Соколова замаскировался в лесу. Комбат созвал офицеров на совещание. Первым докладывал командир шестой роты капитан Сергей Макаревич.

— Марш рота совершила успешно. Отставаний не было. Техника в полном порядке. Личный состав готов продолжать выполнение боевой задачи.

Комбат и не ожидал услышать от него ничего другого. Высокий, плотный, несколько даже тучноватый капитан Макаревич был одним из самых подготовленных офицеров в полку. Он имел высшее образование, был эрудирован, умело и грамотно обучал своих подчиненных. Комбат был уверен, что любое порученное дело Макаревич всегда выполнит точно в срок. И все же спросил:

— А как действовал на марше Шмагун?

Вопрос не был случайным. Командир взвода лейтенант Владимир Шмагун привлек к себе внимание командиров. В училище он получил все необходимые знания, но порой мог явиться на занятие неподготовленным.

— Все время держал его на связи, следил за каждым его действием, — ответил Макаревич. — Что будет дальше — доложу в следующий раз. Думаю, подтянется.

Вторым докладывал командир четвертой роты капитан Виктор Юрьев. Его рота также успешно выполнила задание. Но ему комбат задал вопросов больше. Этот офицер в совершенстве знал технику, был одним из лучших огневиков в батальоне. Даже самые трудные ночные стрельбы его рота всегда выполняла хорошо. Капитан душой болел за боевую подготовку, за содержание техники.

Комбат подробно расспрашивал капитана Юрьева о каждом командире взвода, При этом не упускал случая напомнить капитану о том, что выпало из его поля зрения.

Беседу офицеров прервал мощный гул появившихся над лесом самолетов. Около десятка истребителей-бомбардировщиков в плотном строю промелькнули над районом расположения батальона и ушли за Днепр. Офицеры восторженным взглядом проводили их стремительный полет.

Вскоре из-за леса снова донесся шум приближавшейся группы крылатых машин.

Последним докладывал о выполнении задания капитан Иван Клюкин. Его рота всегда была одной из лучших в полку.

Отличный организатор и воспитатель, он сумел зажечь своих подчиненных огоньком соревнования. Всегда отличал главное от второстепенного и сосредоточивал свое внимание на главном. Среднего роста, русоволосый, капитан всегда вызывал особую симпатию у командира батальона. Клюкин к тому же был отличным спортсменом, имел разряды по стрельбе из пистолета, по бегу, был механиком-водителем второго класса.

— Что вы там ни говорите, а я знаю, люди устали и устали здорово, — выслушав доклады офицеров, подытожил комбат. — Но время для отдыха еще не настало. Команда продолжать марш может последовать в любую минуту. Поэтому еще раз проверьте технику. А потом нужно накормить людей.

— Я думаю после обеда провести в ротах комсомольские собрания, — предложил капитан Хворост.

— Обязательно. Надо подвести итоги, поговорить о том, как вели себя люди, — поддержал своего замполита комбат. — Ну и, конечно, отметить отличившихся, объявить по командной линии благодарность. Рассказать о передовиках в боевых листках.

Соколов еще что-то хотел сказать, но его прервал начальник штаба:

— Командир полка срочно вызывает вас на рекогносцировку…

БАТАЛЬОН КОНТРАТАКУЕТ

— Правый фланг «западных» успешно форсировал Днепр севернее Киева, — начал уточнение обстановки командир полка. — Железная дивизия находится на левом фланге. Командир дивизии поставил задачу форсировать Днепр на рубеже, занятом полком, и выйти в район Любич, Репки, Остер.

Днепр ослепительно переливался на солнце мелкой рябью. Теплый ветер то и дело доносил с противоположного берега глухой гул артиллерийской канонады. Где-то там, впереди, передовые отряды, переправившиеся через реку, уже вели бои с «восточными». Над Днепром то и дело проносились самолеты. Полку предстояло с ходу форсировать водную преграду. Офицеры дорожили сейчас каждой минутой. И все-таки на рекогносцировку ушло несколько часов. Ведь нужно было детально продумать не только, как провести без потерь по вязким заболоченным подходам к реке подразделения и без задержки достичь уреза воды, но и как преодолеть километровую водную ширь, выйти на правый берег и занять на нем рубеж, указанный командиром дивизии. Долгие часы напряженнейшей работы пролетели незаметно. В конце концов стало ясно, что преодолеть Днепр по дну ни в одном из мест, где приданные танковые подразделения могли сойти к воде, не удастся. Дно реки оказалось илистым, глубина ее достигала нескольких метров. Пришлось отказаться от первоначального замысла и переправлять приданные танки на гусеничных паромах. Инженерная техника подошла к реке, как только командиры вернулись в свои подразделения. И батальон сейчас же начал выдвигаться к воде. Короткий марш до Днепра совершили часа за полтора и с ходу начали переправу. К этому времени полк уже имел более точные данные о действиях «восточных». «Противник» успешно продвигался вперед. Надо было во что бы то ни стало опередить его.

Танки по одному сползали в пробитые саперами на берегу сходы и плавно подминали под себя паромы. Все шло удачно. Командир полка, стоя у самой воды, внимательно следил за действиями каждого экипажа. Загрузился один танк, второй. Подошла очередная машина. Опытный глаз офицера сразу заметил, что танк спускается быстрее чем надо. Офицер подал механику-водителю знак рукой: будь осторожнее. Тот понял командира и продолжал путь.

А канонада за Днепром все нарастала. От грохота стрельбы содрогался не только воздух, но и земля. Несколько раз к переправе пытались прорваться самолеты «восточных», но каждый раз их умело перехватывали истребители «западных», и воздушный «противник» уходил.

За Днепром батальон Соколова сразу же устремился вперед и вовремя занял рубеж, намеченный командиром полка. «Восточные» не успели пробиться к берегу, но их атаки следовали одна за другой. С наступлением сумерек командир дивизии вывел батальон в свой резерв. В небольшом перелеске воины замаскировали машины, готовые по первому же сигналу ринуться в контратаку. Однако ночь прошла сравнительно спокойно, хотя чувствовалось, что «восточные» непрерывно наращивают удары. К рассвету их успех явно обозначился на правом фланге. По всему было видно, что на этом участке первые эшелоны «западных» подавлены и начали медленно отходить к Днепру.

В батальоне в эту ночь никто не сомкнул глаз. Люди с напряжением вслушивались в позывные эфира. В бронетранспортере начальника штаба шла напряженная работа. На рассвете в расположении батальона неожиданно появился бронетранспортер командира полка. Комбат сейчас же поспешил навстречу и доложил обстановку. Взгляд командира полка был сосредоточен, на лбу резче обозначились складки. Чувствовалось, что полковник в эту ночь тоже не отдыхал.

— Возьмите свою карту, — сказал он, расстегнув свой планшет. — Немедленно выдвигайтесь в район высоты сто двенадцать и три и будьте готовы контратаковать «противника», прорвавшегося с левого фланга. Учтите, — в упор посмотрел полковник на Соколова, — «противник» будет обозначен реально. А мы все-таки не на войне, так что не забывайте о мерах безопасности.

Соколов быстро свернул карту.

— Все понял, товарищ полковник, разрешите действовать?

— Вперед!

— Заводи! — громко скомандовал Соколов. А когда перелесок наполнился ревом моторов и окутался сизым дымом, подал вторую команду: — За мной, вперед!

Бой, даже учебный, требует такого напряжения сил, что каждый принимающий в нем участие должен отдать все без остатка. Только тогда он может добиться в этом бою успеха. И хотя за спиной у воинов остались многокилометровый марш, две переправы через реки, томительная бессонная ночь, они, получив сейчас приказ командира полка, буквально преобразились. Высокое чувство ответственности за успех родной Железной дивизии, горячее желание оправдать возложенное на них доверие поднимали боевой дух воинов. Это было видно по тому, с какой решительностью рванулась вперед стальная лавина батальона.

Машины проскочили луг, молодой лес и примяли золотистую щетину только что убранного жита. Воины уже увидели горбатую высоту 112,3, как вдруг из-под машин полетела болотная жижа. Такого препятствия никто не ожидал. Гул мощных двигателей перешел в рев. Времени у воинов оставалось в обрез, а две машины задним ходом с надрывным ревом выбирались из трясины.

Соколов немедленно остановил батальон и вылез на землю. Под ногами захлюпала вода. Соколов оглянулся. Справа и слева от него, у самого края болота, виднелись темные стальные коробки, будто к водопою вышло огромное стадо слонов.

— Искать брод! Немедленно выделить по одному человеку из каждого взвода! Лейтенант Гуцалов, ко мне! — передал Соколов по радио.

Гуцалова комбат вызвал потому, что расторопный, прекрасно ориентирующийся на местности лейтенант не раз выполнял его ответственные поручения. И сейчас, когда время поджимало, Соколов сразу вспомнил о Гуцалове.

Лейтенант явился незамедлительно. Комбат быстро объяснил ему задачу и, когда Гуцалов уже собрался уходить, хлопнул его по плечу.

— У тебя зоркий глаз, легкая нога, не подведи!

В тщетных поисках прошло минут десять. Доклады подчиненных были самыми неутешительными:

— Впереди дороги нет.

— Придется отходить назад.

— Вперед не пройти.

— Что значит «не пройти»? — взорвался в конце концов Соколов. — Да Железная еще четверть века назад под бомбами на руках вынесла из худшей трясины раненых и тяжелое оружие. А вы с такой техникой остановились. Ищите брод! Ищите проходы!

Прошло еще минут десять — пятнадцать. И вдруг доклад Гуцалова:

— Нашел! В километре отсюда, левее, — дренажный мост. Слабенький, правда, но можно усилить.

Соколов даже не стал перепроверять данные лейтенанта, сразу же приказал выдвигаться к мосту поротно. Каждая минута была теперь на счету. Дружно взревели двигатели, и батальон полез влево, по самой кромке проклятого болота, так неожиданно вставшего на пути.

Мост действительно оказался хлипким. По нему еще кое-как можно было бы пустить автомобили. Но как двинуть бронированные машины? Свалили несколько могучих сосен, спешно распилили их на колоды, усилили настил. Для большей гарантии прихватили колоды тросами и двинулись вперед.

После прохода четвертой роты мост осел в трясину почти на полметра. В колеи полетели сучья, сушняк, дерн. Пятая рота вдавила настил еще глубже. И снова в ход пошли лопаты, топоры. В наушниках шлемофона комбата Соколова то и дело слышался сердитый голос командира полка:

— «Зверь»! Я — «Чалма»! Почему не докладываете о выполнении задачи?

— Я — «Чалма»! Почему топчетесь на месте?

Но вот последняя машина шестой роты съехала с настила на луговину, и комбат с облегчением доложил:

— «Чалма»! Я — «Зверь»! Болото преодолел, выхожу на подступы к высоте.

Рубеж заняли вовремя. А еще через двадцать минут воины увидели «противника» — «восточных»: до двух батальонов, развернувшись в боевые порядки, двигались к высоте. Но время «западными» уже было выиграно. Еще стекала с машин жидкая болотная грязь, еще вычерпывали механики-водители просочившуюся в машины болотную воду, а батальон уже полностью был готов к контратаке. И когда Соколов скомандовал: «Батальон, вперед!», высота загудела. Стальной лавиной, ведя огонь с ходу (каждому солдату было выдано немало холостых боеприпасов), подразделения батальона понеслись на бронетранспортеры «восточных». Будь то не учебный, а реальный бой, не многие из «восточных» ушли бы со склонов высоты. На учениях все решается по-иному. Успех той или иной стороны определяется выигрышем во времени, умелым совершением маневра, упорством и выучкой, проявленными солдатами и офицерами. На сей раз явно выше оказались результаты у «западных». Их стремительный бросок остановили посредники. БТР замерли.

— Молодец, действовал правильно! — услыхал заслуженную похвалу от командира дивизии генерала Яшкина подполковник Соколов.

Уже позднее узнал он, что второй батальон успешно развил контратаку. «Восточные» были остановлены, смяты и повернули назад.

Оставив пятую роту в прикрытии, Соколов увел остальные силы батальона на новый рубеж, указанный ему командиром полка.

УНИЧТОЖИТЬ ДЕСАНТ!

Солдату, только что выигравшему бой, пусть даже и учебный, всегда горько узнать, что в целом его дивизия оказалась «побежденной». Именно так и случилось, вернее, должно было случиться с «западными» по плану, еще задолго до учений составленному в высших штабах. И воины второго батальона, еще как следует не остывшие от пережитых волнений, от только что одержанной «победы», вдруг получили приказ на отход. А отходить — всегда неприятное дело. Но пришлось отходить к Припяти. Перед батальоном подполковника Соколова, выдвинутым в состав главных сил полка, поставили задачу прикрыть отход.

А «восточные», прочно взяв инициативу в свои руки, наседали. Их авиация буквально висела над головами у «западных», по пятам преследовал их тяжелый гул артиллерийской канонады.

Всю ночь, сдерживая «противника» силами четвертой и пятой рот, полк отходил к реке. В шесть утра над головами солдат застрекотали вертолеты «восточных». Они летели довольно высоко, но были уже четко видны в ясном утреннем небе. Наблюдатели насчитали их несколько десятков. Вертолеты тоже летели к реке. А еще через некоторое время стало известно, что «восточные» выбросили за Припятью десант. Он оказался в тылу дивизии, готовясь встать на ее пути непреодолимым заслоном. Командир Железной, не желая втягивать в бой с десантом свои основные подразделения из-за экономии драгоценного времени, решил уничтожить переброшенного по воздуху «противника» силами одного батальона. Он поставил соответствующую задачу перед командиром полка, а тот, сообразуясь с обстановкой, бросил на уничтожение десанта второй батальон.

Приказ командира полка комбат Соколов получил по радио, когда батальон находился километрах в двенадцати от Припяти. Как обычно, его приказ прозвучал требовательно и четко:

— Преодолеть реку. Выйти на противоположный берег! С ходу атаковать «противника» и уничтожить его!

Это «с ходу» за время учений Соколов слышал часто. И хотя с ходу все было делать значительно труднее, чем с предварительной подготовкой, он привык уже к этой команде, как к должной. Темп, динамика боя требовали быстрых, решительных действий. А кто, как не воины Железной, мог показать себя в маневренном скоротечном бою?

К Припяти подошли ротами в колоннах. Высланная вперед разведка отыскала брод. Но, чтобы сократить время на форсирование, подразделения переправлялись по наведенной переправе. Майор Кузьмин уже нанес на карту район, занятый десантом. Соколов изучил близлежащую местность и, поняв, что молодой лес, отделявший берег Припяти от позиции «противника», его батальону не помеха, решил навалиться на десант всеми имеющимися в его распоряжении силами и смять его сокрушающим ударом.

Комбат Соколов переправился через Припять одним из первых. Он руководил переправой. По его указаниям подразделения выходили из воды и сразу строились в боевой порядок. Снова, как это всегда бывает при атаках, загудела земля. Батальон, послушный воле комбата, устремился вперед. И опять загремели орудия, в сплошной шум слились длинные очереди пулеметов.

«Восточные» встретили батальон дружным огнем, но остановить его они не могли. Высокая выучка, стремительный темп атаки, решительность действий и на этот раз принесли батальону заслуженный успех. В самый последний момент в дело, как всегда, вмешались посредники. Машины одна за другой, словно вкопанные, замерли на поле, не дойдя ста — ста пятидесяти метров до свежеотрытых окопов «противника». Над полем боя прозвучала общая команда «Отбой».

Самые большие маневры за все время существования Советской Армии закончились. Обе стороны показали исключительно высокую выучку и способность решать сложнейшие задачи современного общевойскового боя.

В высоких штабах подвели итоги учениям и достойно наградили тех, кто, не жалея сил и энергии, с честью выполнил стоявшие перед ним задачи.

Вскоре после учений командира второго батальона подполковника Тихона Стефановича Соколова выдвинули на новую должность. Командир шестой роты капитан Сергей Макаревич был награжден медалью «За боевые заслуги» и назначен на должность начальника штаба второго батальона. Повышение по службе получили и многие другие командиры. Но, бесспорно, самым ярким результатом, достигнутым на этих учениях, явился рост боевой выучки всех воинов дивизии, в первую очередь тех, кого еще совсем недавно никак нельзя было назвать передовыми. Не узнать, в частности, теперь Владимира Шмагуна. Вернувшись в гарнизон, он первым привел в порядок технику своего подразделения, а вскоре его взвод стал отличным. Сам же лейтенант Шмагун за достигнутые успехи в обучении и воспитании воинов награжден медалью «За боевые заслуги».

Накануне 50-летия Великого Октября в Железную пришло Постановление ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР, в котором говорилось:

«За заслуги в деле защиты Советской Родины и достигнутые высокие результаты в боевой и политической подготовке в честь 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции наградить… Самаро-Ульяновскую, Бердичевскую, Железную, дважды Краснознаменную, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого дивизию Памятным знаменем ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР и оставить его на вечное хранение как символ воинской доблести».

Небывалый подъем царил в частях и подразделениях Железной дивизии в дни, когда отмечалось 100-летие со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Воины прославленного соединения, на Знамени которого запечатлено имя великого вождя революции, трудились в те дни с особым настроением.

В 1970 году в связи в 25-летием разгрома гитлеровской Германии старший политрук Александр Васильевич Барбашов, погибший в 1941 году при спасении Знамени дивизии, посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени. Его именем названа улица в поселке Станично-Луганское Ворошиловградской области, в котором до войны жил герой.

Нет, не забывает и никогда не забудет Родина верных своих сыновей. Никогда не забудут их и те, кто служит Родине под Знаменем Железной сегодня, с честью приумножая их подвиги своим ратным трудом.

Примечания

1

Это не имеет значения.

2

Это сказал фюрер.

3

Убивайте! Иначе вы не можете. Вы же коммунисты!

4

Это мародерство!

5

Я не понимаю.

6

Господин офицер! Я не умею плавать!

7

Я никогда не плавал.

8

Спасите меня, господин офицер!

9

Предложения выступавших воспроизведены по протоколу.

Content

Не померкнет никогда…

ОТ АВТОРА

ТРЕВОГА

НАВСТРЕЧУ ВРАГУ

ШУМ НА ВЫРУБКЕ

СЛЕДОМ ЗА ПЕРВЫМ ЭШЕЛОНОМ

ЗАСАДА

В КОЛЬЦЕ

КОЛЬЦО СУЖАЕТСЯ

СКВОЗЬ ОГОНЬ

ИЗ ВСЕХ ОРУДИЙ

ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

ПЕРЕПРАВА

ГОВОРИТ МОСКВА

ПЫЛЬ НАД ДОРОГОЙ

НОВОЕ ЗАДАНИЕ

НА ПОЛУСТАНКЕ

РАЗВЕДКА

ГОРЬКИЙ ПРИКАЗ

В ЗЕМЛЯНКЕ

ДЕСАНТ

ВСТРЕЧА

СТАРАЯ ГРАНИЦА

ЗАСАДА

СНАЙПЕРСКИЙ ВЫСТРЕЛ

ПЛЕННЫЙ ЗАГОВОРИЛ

ЗА «ЯЗЫКОМ»

ЕЩЕ ОДНА ПЕРЕПРАВА

НА ПУТИ К ФРОНТУ

ПРОЩАЙ, ФЕДОР ВАСИЛЬЕВИЧ!

РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО

ОСТАЛИСЬ ТРОЕ

ПОГОНЯ

ПРОРЫВ

У НЕЙТРАЛЬНОЙ ПОЛОСЫ

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

ПОСЛЕДНИЙ БРОСОК

…И ОПЯТЬ МАНЕВР

ПОДВИГ ДМИТРИЯ ТЯПИНА

ДИВИЗИЯ ПОВЕРНУЛА ШТЫКИ НА ЗАПАД

В ТО ЖЕ ВРЕМЯ…

ОРДЕНА СУВОРОВА

НА МАРШЕ

БАТАЛЬОН КОНТРАТАКУЕТ

УНИЧТОЖИТЬ ДЕСАНТ!

Примечания