Хиллман Джеймс

КОД ДУШИ. В поиске характера и призвания

ЭПИГРАФЫ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Четырем моим даймонам: Baby Joo, Cookie, Mutz & Baizic

… гений может ограничиться парой слов и при этом охватить всю полноту жизни.

— Томас Манн

Если жизнь обладает основанием, на котором она покоится … то моя [жизнь], без сомнения, покоится на этом воспоминании. Полусонное, полупробужденное лежание в кровати в детском саду Святого Ива. Слушаю волны … разбивающиеся, — одна, вторая, одна, вторая, — за желтой шторой. Слушаю, как штора тащит маленький желудь по полу, когда ветер тянет штору наружу. Это лежание и слушание … и ощущение, кажется почти невозможным, что я действительно была там.

— Вирджиния Вулф, Скетч о прошлом

Приход в это конкретное тело и рождение от конкретных родителей в этом месте мы можем обобщенно назвать внешними обстоятельствами. Все происходящее образует единство и сплетается вместе в соответствии с указаниями богинь судьбы.

— Плотин, II.3.15

Мойра? Законченная форма нашей судьбы, ее намотанная нить. Это задача, которую боги возложили на нас и позволили нам разделить ее величие, границы, которые мы не должны переступать, и наш назначенный конец.

— Мари Рено, Король должен умереть

Когда все души выбрали себе ту или иную жизнь, они стали подходить к Лахесис. И она послала каждому в соответствии с его выбором стража его жизни, даймона, исполнителя сделанного выбора; и этот страж приводит душу к Клото, под ее руку и под обороты вращающегося веретена: этим он утверждал участь, какую кто себе выбрал по жребию. После прикосновения к Клото даймон вел душу к пряхе Атропос, чтобы сделать нити жизни уже неизменными. Отсюда душа, не оборачиваясь, идет к трону неизбежности (Ананке).

— Платон, Государство, Х, 620е

В заключительном рассмотрении мы придаем значение только тому существенному, что мы воплощаем в жизни, и если мы это не воплощаем, то жизнь прожита напрасно.

— К.Г. Юнг

Конечно, вы можете спорить с утверждением, что все, что мы из себя представляем, определяется … генами и окружающей средой. Вы можете настаивать на том, … что есть нечто большее. Но если вы попытаетесь визуализировать форму этого «нечто большего» или определить его словесно ясным образом, то вы обнаружите, что эта задача не выполнима, поскольку любая сила, которая не присутствует в генах или в окружающей среде, находится вне физической реальности, как мы ее понимаем. Это находится за пределами научного дискурса… Это обычно не означает, что «нечто большее» не существует.

— Роберт Райт, Моральное животное

Значение невидимо, но невидимое не противоречит видимому: видимое само обладает невидимым внутренним ограничением, и невидимое является тайным двойником видимого.

— М. Мерло-Понти, Рабочие заметки

Ни в моем окружении, ни в моей наследственности я не могу обнаружить тот инструмент, который создал меня, анонимный приводной механизм, который задал моей жизни определенную сложную задачу, чей уникальный замысел становится понятным, когда лампу искусства вынуждают сиять сквозь шутовской колпак жизни.

— Владимир Набоков, Память, говори

Ученые оказались неспособны обнаружить многие глубинные принципы, которые определяют влияние действий матерей, отцов или братьев/сестер на психологические характеристики ребенка.

— Джером Каган, Природа ребенка

Так называемый травматический опыт не является несчастным случаем, а возможностью, которую ребенок терпеливо ждал; если бы ее не было, нашлась бы другая равнозначная— чтобы найти необходимость и направление для существования, чтобы его жизнь смогла стать чем-то серьезным.

Человек всегда постигает свою тайну ценой своей невинности.

— У.Х.Оден

— Робертсон Дэвис, Пятый бизнес

Поскольку они обладают столь малым, дети должны полагаться больше на воображение, чем на опыт.

— Элеонора Рузвельт, Жизнь тебя учит

У воображения нет ни начала ни конца, оно забавляется в соответствии со своим распорядком, нарушая обычный порядок своей волей.

— Уильям Карлос Уильямс, Кора в аду

Кажется, это однажды Карл Маркс предложил, что эволюцию надо изучать в обратном порядке, внимательно изучать эволюционирующие виды, при этом смотреть в прошлое в поисках истоков.

Я не развиваюсь, я существую.

— Джером Брунер, В поисках разума

— Пабло Пикассо

Еще до возникновения причины существует внутреннее движение, которое распространяется в соответствии с его волей.

— Плотин, III.4.6

В каждом развитии художника зародыш будущей работы всегда уже находится в более раннем произведении. Ядро, вокруг которого интеллект художника строит свою работу, — это он сам … и оно мало изменяется от рождения до смерти. Единственным, кто реально влиял на меня, был я сам.

— Эдуард Хоппер

Подростки знают тайну, уникальное величие в самих себе, которое ищет выражения. Они обращаются жестом к сердцу, когда пытаются это выразить, важное указание на проблему в целом.

— Джозеф Клинтон Пирс, Конец эволюции

Я хочу, чтобы ты знал все, что я думаю о Гении и Сердце.

— Джон Китс, Письмо

Является ли это тем, что они называют признанием, то, что ты делаешь с радостью, как если бы у тебя в сердце горел огонь, как если бы в твоем теле находился дьявол?

— Джозефина Бейкер

Метод, который подходит для малой работы, но не для великой, явно стартовал неудачно … Это похоже на урок истории, когда общее место может быть понято за счет редукции исключительного, но исключительное не может быть понято за счет амплификации общего места. Как логическое, так и случайное, исключительное критически важно, поскольку оно вносит (как ни странно это может показаться) более объемлющую категорию.

— Эдгар Уинд, Наблюдение о методе

Глава 1. КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ: ТЕОРИЯ ЖЕЛУД Я И СПАСЕНИЕ ПСИХОЛОГИИ

Человеческая жизнь представляет собой нечто большее, чем наши теории о ней. Рано или поздно что-то начинает звать нас в неведомое путешествие. Возможно, вы помните это «что-то», как значимый момент в детстве, когда необходимость, пришедшая неизвестно откуда, очарование, особенный ход событий приходят, как некий призыв: «Это то, что я должен сделать, это, что мне нужно. Это то, чем я являюсь».

Эта книга о таком призыве.

Если он не явный и устойчивый, то такой призыв может быть более похож на легкое подталкивание в поток, в котором вы унесетесь неведомым образом к особому месту на берегу. Оглядываясь назад, вы почувствуете, что в этом событии участвовала судьба.

Эта книга об ощущении судьбы.

Эти виды призывов и воспоминаний определяют биографию также сильно, как память об ужасах надругательств, но эти более загадочные моменты имеют тенденцию к забыванию. Наши теории предпочитают изучать влияние на нас травм, ставя перед нами задачу работы с ними. Несмотря на ранние раны и все удары жестокой судьбы, мы несем в себе образ определенного индивидуального характера с некоторыми сохраняющимися чертами.

Эта книга о силе характера.

Поскольку «травматическая» точка зрения на ранние годы оказывает такое определяющее влияние на психологическую теорию личности и ее развития, фокус наших воспоминаний и язык наших личных историй уже заранее отравлен токсинами этих теорий. Наша жизнь может меньше определяться нашим детством, чем самим подходом, который мы усвоили, чтобы подставлять наше детство. Эта книга утверждает, что мы меньше страдаем от травм детства, чем от травматического способа воспоминаний детства, как времени необусловленных и вызванных внешней средой трагедий, которые сформировали нас неправильным образом.

Поэтому задачей этой книги является исправление такого ущерба путем демонстрации того, что еще там присутствовало и присутствует в вашей природе. Необходимо воскресить те бесконечные извивы, которые вели ваш корабльчерез водовороты и мели бессмысленности, вернув вам вновь чувство судьбы. Поскольку это то, что было потеряно в столь многих жизнях, и то, что должно быть восстановлено: чувство личностного призыва, и это причина того, что я еще жив.

Нет причины жить; в целом не существует смысла жизни или философского обоснования религиозной веры; книга не претендует на то, чтобы дать ответы на эти вопросы. Однако она должна сообщить чувствам, что причина моей уникальной личности находится здесь, и что существуют вещи, к которым я должен обращаться и которые находятся вне круга ежедневной рутины и которые придают смысл этой рутине, создают чувство, что мир каким-то образом хочет, чтобы я здесь находился, чтобы у меня был ответ природному образу, с которым я сталкивался в своей биографии.

Этот природный образ также является предметом этой книги, поскольку он является предметом каждой биографии, — а мы будем сталкиваться со многими биографиями на протяжении этих страниц. Вопросы биографии преследуют нашу западную субъективность, как показывает погружение в терапию самости. Каждый, проходящий терапию или испытывающий терапевтическое рефлексивное событие, даже наподобие воздействия слез из телевизионных шоу, находится в поиске подходящей биографии. Как я должен сложить вместе частицы моей жизни, чтобы получился правильный образ? Как мне найти базовый сценарий моей истории?

Чтобы обнаружить природный образ мы должны оставить в стороне психологические рамки, которые обычно использовались и в большинстве своем устарели. Они нам сильно не помогут. Они урезают жизнь, чтобы она подходила подэтирамки: возрастноеразвитие, шагзашагомотдетствачерезпроблематичную юность и призму среднего возраста, старение и смерть. Проходя ваш путь по уже спланированной карте, вы оказываетесь на маршруте, который говорит вам, где вы были до того, как попали сюда, наподобие среднестатистического поведения, спрогнозированного актуарием-консультантом страховой компании. Течение вашей жизни уже расписано посредством глаголов будущего совершенного времени. Или, если это не предсказуемое шоссе, то это странное «путешествие», вбирающее в себя и устанавливающее различия в событиях без заранее установленного шаблона. При этом события в резюме определяются только хронологией: Это пришло после Того. Такая жизнь является нарративом без сценария с его фокусом на все более утомительной центральной фигуре «я», странствующей в пустыне «высохших переживаний».

Я считаю, что наша истинная биография была обворована — судьба, записанная в желуде, — и мы прибегаем к терапии, чтобы восстановить ее. Этот природный образ не может быть найден до тех пор, пока мы не начнем пользоваться психологической теорией, которая отдает главную психологическую реальность зову судьбы. В противном случае ваша идентичность продолжает оставаться социологическим потребителем, определенным случайным образом статистикой, и не знакомого требованиям даймона, проявляющегося в эксцентрических выходках, наполненных обидами и непреодолимыми желаниями. Подавление, являющееся ключом к личностной структуре во всех терапевтических школах, не является прошлым; им является желудь и ошибки, которые мы совершили в отношении с ним.

Мы сдерживаем нашу жизнь тем подходом, который мы применяем к ней. Мы перестали воображать ее посредством какого-либо романтического чувства, какой-либо склонности к выдумке. Поэтому эта книга затрагивает также романтическую тему, имея в виду воображение биографии посредством глобальных идей, таких, как красота, тайна и миф. Будучи связана с романтическим вызовом, эта книга также рискует попасть под влияние вдохновения от важных слов, таких как «видение» и «призвание», предпочитая использовать их вместо более скромных слов. Мы не хотим преуменьшать то, что мы не понимаем. Даже когда (в дальнейшей главе) мы внимательно рассматриваем генетические объяснения, мы также обнаруживаем там тайну и миф.

В заключение нужно уточнить: главная парадигма современного понимания человеческой жизни, подразумевающая взаимодействие генетики и окружающей среды, упускает нечто важное, — ваше особенное ощущение быть самим собой. Соглашаясь с идеей, что я есть результат тонкого взаимодействия между наследственностью и социальными силами, я редуцирую себя к результату. Чем более моя жизнь рассматривается, как результат того, что содержится в моих хромосомах, того, что мои родители сделали или не сделали, и моими ранними годами, оставшимися в далеком прошлом, — тем более моя биография является историей жертвы. Я проживаю сценарий, записанный в моем генетическом коде, наследственности предков, определенный травматическими случаями, родительским бессознательным, социальными потрясениями.

Задачей этой книги является снять пелену жертвенной ментальности, с которой отдельная личность не может расстаться до тех пор, пока теоретические парадигмы, которые инициируют такую ментальность, не будут пересмотрены и оставлены в стороне. Мы являемся жертвами теорий, которые еще не были опробованы на практике. Современная американская идентичность в качестве жертвы — это история одной стороны монеты, чья другая сторона явно демонстрирует противоположную идентичность: героического «мужчину», который сформировался сам по себе, в одиночку, создал свою судьбу при помощи непобедимой воли. Жертва — это другая сторона героя. Однако, если мы углубимся в эту проблему, то окажется, что мы — жертвы академической научной и даже терапевтической психологии, чьи парадигмы недостаточно учитываются и понимаются, и поэтому игнорируется ощущение призвания, которое является важной тайной сердца каждой человеческой жизни.

Вкратце, эта книга о призвании, судьбе, характере, природном образе. Вместе они составляют «теорию желудя», которая рассматривает каждого человека, как носителя уникальной сущности, которая просит быть прожитой, и которая существует прежде, чем она может быть прожита.

Слова «прежде, чем она может быть прожита» вызывают сомнения относительно другой глобальной парадигмы: времени. Время, которое проверяет весь мир, также нужно остановить. Оно также должно быть остановлено в стороне, иначе раннее всегда определяет позднее, и вы остаетесь прикованы к причине из прошлого, на которую вы не можете влиять. Поэтому эта книга уделяет большую часть времени безвременной составляющей, пытаясь прочесть жизнь назад также внимательно, как и вперед.

Прочтение жизни назад дает возможность проследить, как ранние обсессии стали прообразами современного поведения. Иногда пиковые проблемы ранних лет остаются неразрешенными. Прочтение назад подразумевает, что взросление является менее значимым биографическим термином, чем форма, и что развитие имеет смысл только тогда, когда оно раскрывает грани природного образа. Конечно, человеческая жизнь развивается от одного дня к другому, и также регрессирует; мы должны учитывать развитие различных способностей, а также изучать их. В то же время природный образ вашей судьбы содержит все черты, присутствующие в настоящем, прошлом и будущем. Ваша личность — это не процесс или развитие. Вы — ключевой образ, который развивается, если он вообще развивается. Как говорил Пикассо: «Я не развиваюсь, я существую».

Потому, что такова природа образа, любого образа. В нем присутствует все одновременно. Когда вы смотрите на лицо перед собой, на вид из вашего окна или картину на стене, вы видите целый гештальт. Все части проявляются одновременно. Одна часть не является причиной другой или предшествует ей по времени. Не имеет значения, положил ли художник красные оттенки первыми или последними, серые полосы, как запоздалые мысли или как оформляющуюся структуру, или они являются остаточными линиями прежнего образа на этом куске холста: то, что вы видите, — это именно то, что вы получите, все одновременно. Аналогично с лицом: его строение и черты образуют единое выражение, единичный образ, в котором присутствует все одновременно. Так же образ присутствует в желуде. Вы рождаетесь с характером; он задан; это дар, как повествуют древние предания, полученный от ангелов хранителей при рождении.

* * *

Эта книга представляет новый подход, базирующийся на старой идее. Каждая личность приходит в мир призванной. Эта идея восходит к Платону, к его мифу об Эре, изложенному в конце его наиболее известной работы «Государство». Я могу вкратце изложить эту идею.

Душа каждого из нас связана с даймоном прежде, чем мы рождаемся, и он выбирает образ или паттерн, в соответствии с которым мы живем на земле. Этот компаньон души, даймон, приводит нас сюда, однако, в процессе прибытия в этот мир мы забываем все, что происходило, и приходим сюда пустыми. Даймон помнит, что присутствует в вашем образе и принадлежит вашему паттерну, и поэтому ваш даймон является носителем вашей судьбы.

Как объяснял величайший из поздних платоников, Плотин (205–270 гг. нашей эры), мы выбираем тело, родителей, место и обстоятельства, которые подходят душе и, как говорит миф, связаны с ней обязательным образом. Это предполагает, что обстоятельства, включая мое тело и моих родителей, которых я могу проклинать, являются выбором моей собственной души, — и я не понимаю этого, поскольку все забыл.

Для того, чтобы мы не забывали, Платон излагает нам миф, и в самом последнем отрывке говорит, что, сохраняя миф, мы можем лучше сохранять самих себя и добиваться успеха. Другими словами, миф обладает освобождающей психологической функцией, и психология, основанная на нем, может вдохновить жизнь, построенную на основе мифа.

Миф ведет к практическим шагам. Наиболее практично ввести идеи, связанные с мифом, в рассмотрение вашей биографии — идеи призыва, души, даймона, судьбы, необходимости, — всего, что будет рассмотрено на последующих страницах. Миф подразумевает, что мы должны очень внимательно относиться к детству, чтобы уловить ранние признаки даймона в действии, уловить его интенции и не стоять на его пути. Другие практические выводы также быстро раскрываются: а) признание внутреннего зова главным фактом человеческого существования; б) согласование жизни с ним; в) нахождение общего смысла для понимания расстройств, включающих сердечную боль и жизненные потрясения, беспокоящие нас, принадлежащие образу, являющиеся его необходимой частью и помогающие в его воплощении.

Внутренний призыв может быть отложен, избегнут, раз за разом упущен. Он может также полностью овладеть вами. Как бы там ни было, в конце концов он выйдет наружу. Он о себе заявит. Даймон не уйдет прочь.

На протяжении столетий мы искали правильный термин для этого «внутреннего зова». Древние римляне называли его гением, древние греки- твоим даймоном, а христиане — ангелом хранителем. Такие романтики, как Китс, говорили, что зов идет из сердца, а интуитивный глаз микеланджело видел образ в сердце личности, которую он лепил. Неоплатоники называли воображаемое тело ochema и оно везло вас, как велосипед (1). Это был ваш личный носитель или помощник. Для некоторых — это Госпожа Удача или Фортуна, для других — это гений или джин, злое семя или злой гений. В Египте это может быть ka или ba, с которыми вы можете говорить. У народов, практикующих шаманские практики, таких, как эскимосы и другие, — это ваш дух, ваша свободная душа, ваша животная душа, ваша дыхательная душа.

Свыше ста лет тому назад викторианский исследователь религий и культур Е.В. Tylor (1832–1917) писал, что «примитивные народы» (так назывались в то время народы, не затронутые индустриализацией) полагают, что то, что мы называем «душой», является «тонким невещественным человеческим образом, природа которого представляет собой вид пара, пленки или тени … большей частью прозрачный и невидимый, но также демонстрирующий физическую силу» (2). Более поздний этнологический исследователь Ake Hultkrantz, чьей областью исследований были американские индейцы, говорит, что «душа берет начало в образе» и «постигается в форме образа» (3). Платон в своем мифе об Эре использует похожее слово paradeigma, базисный образчик, полностью определяющий судьбу человека. При этом этот образ, сопровождающий вашу жизнь, как тень, и являющийся носителем судьбы и фортуны, не представляет собой морального инструктора и не должен быть спутан с совестью.

Римский genius не был моралистом. Он «знал все о будущем индивида и контролировал его судьбу», в то же время «это божество не накладывало моральные ограничения на индивида, оно было просто агентом личностной удачи ли фортуны. Человек мог без всякой критики иметь злые или эгоистичные желания, которые исполнялись его гением» (4). В Древнем Риме. В Западной Африке, на Гаити можно было просить своего даймона (неважно, как конкретно он назывался) причинить вред врагам, отвести от них удачу или получить помощь в манипуляциях и искушениях. Этот «злой» аспект даймона мы также рассмотрим в нижеприведенной главе («Плохие семена»).

Концепция этого индивидуализированного душе-образа имеет долгую и сложную историю, ее проявления в культурах разнообразно и широко распространено, и имя им легион. Однако, наша современная психология и психиатрия не упоминает его в своих учебниках. Исследование и терапия психэ в нашем обществе игнорирует этот фактор, который другие культуры рассматривают, как ядро характера и место нахождения индивидуальной души. Главный предмет изучения психологии, психэ или душа, не проникает в книги, предназначенные для изучения и ухода за ним.

Я буду использовать много терминов для этого «желудя», — образ, характер, судьба, гений, призыв, даймон, душа, — скорее, как взаимозаменяемые, выбирая один или другой в зависимости от контекста. Этот более свободный метод находится в русле другого подхода, часто используемого более старыми культурами, которые лучше улавливают эту таинственную силу человеческой жизни, чем это делает наша современная психология, которая имеет тенденцию к узкому пониманию сложного феномена, сводя его к однозначным определениям. Мы не должны бояться этих больших слов; они не являются чем-то пустым. Просто они находились в запустении и нуждаются в реабилитации.

Эти разнообразные слова и имена не говорят нам, что собой представляет желудь, но они подтверждают, что он действительно существует. Они также указывают на его таинственность. Мы не можем знать, что собой представляет рассматриваемый предмет, поскольку его природа остается в тени, проявляя себя, главным образом, в намеках, шепоте, внезапных порывах и странностях, которые вносят беспокойство в вашу жизнь и которые мы продолжаем называть симптомами.

Рассмотрим следующий случай. В Оперном театре Гарлема дается любительское представление. Худенькая, неуклюжая шестнадцатилетняя девушка в страхе выходит на сцену. Зрителям объявляют: «Следующий участник состязания — молодая леди по имени Элла Фитцжеральд … Мисс Фитцжеральд станцует для нас… Подождите, подождите. Какая у вас проблема, дорогая?.. Друзья, вносим поправку. Мисс Фитцжеральд поменяла свое решение. Она не будет танцевать, она будет петь…»

Эллу Фитцжеральд трижды вызывают на бис, и она выигрывает первый приз. Однако «она хотела танцевать» (5).

Что заставило ее изменить намерение? В ней внезапно заговорил ген пения? Или, может быть, в этот момент состоялось возвещение, призыв к Элле Фитцжеральд осуществить особую судьбу?

Несмотря на нежелание психологии позволить индивидуальной судьбе занять место в области ее исследований, она должна допустить, что каждый из нас обладает индивидуальным строением, каждый из нас определенно, даже решительным образом, является уникальной индивидуальностью. Однако, когда психология сталкивается с искрой уникальности и внутренним зовом, ведущим к ней, она оказывается в тупике. Её аналитические методы разбивают пазл индивидуальности на элементы и личностные характеристики, на типы, комплексы, темпераменты, пытаясь свести тайну индивидуальности к субстрату деятельности мозга и индивидуальных генов. Более строгие школы психологии выводят эту проблему из области лабораторных исследований, оставляя ее парапсихологии для изучения пара-нормальных внутренних голосов или передавая ее изучение исследовательским станциям в отдаленных колониях: магии, религии и безумия. В наиболее смелом и наиболее непродуктивном подходе психология относится к уникальности индивида на основе гипотезы случайной статистической вероятности.

Эта работа не согласна с тем, чтобы исследование чувства индивидуальности в ядре человеческого «я» проводилось в психологической лаборатории. Она также не согласна с идеей, что моя странная и драгоценная человеческая жизнь является результатом статистической вероятности. Однако, следует заметить, что эти несогласия не означают, что мы погружаемся в лоно церкви. Призыв к индивидуальной судьбе — это не выбор между лишенной веры наукой и ненаучной верой. Индивидуальность остается темой исследования психологии, — психологии, которая помнит о своей приставке «психо» и о своем основании, — душе, так что ее разум может взаимодействовать с ее верой вне институциональной религии и практиковать свои внимательные наблюдения за феноменами без институциональной науки. Теория желудя точно проходит по середине между двумя областями старых конкурирующих догм, спорящих друг с другом на протяжении веков, к которым западная мысль относится с любовью, напоминающем отношение к домашним животным.

Теорияжелудяпредполагает(ияприведусвидетельстваэтомупредположению), что вы, я и каждая отдельная личность рождается с установленным образом. Индивидуальность определяется «формальной причиной» (formal cause), используя старый философский язык, восходящий к Аристотелю. Каждый из нас воплощает собственную идею, говоря языком Платона и Плотина. Данная форма, идея или образ не терпит слишком больших отклонений. Теория относится к этому внутреннему образу ангельского или даймонического намерения так, как будто он является искрой сознания, и, более того, она полагает, что он проявляется в нашем сердце, поскольку он выбрал нас на основании ему одному ведомых причин.

То, что даймон имеет свои причины пребывать в сердце, делает эту теорию особенно тяжелой для восприятия. Можно согласиться с тем, что сердце обладает собственными причинами. То, что бессознательное обладает собственными намерениями, что судьба влияет на ход вещей, — все это приемлемо, даже общепринято.

Но почему так трудно вообразить, что кто-то заботится обо мне, что кого-то интересует, что я делаю, что, возможно, меня оберегают, что я продолжаю жить не только благодаря моей воле и поступкам? Почему я должен предпочитать страховку невидимой гарантии существования? Потому что умереть достаточно легко. Короткий миг невнимательности, и хорошо разработанные планы сильного эго рассыпаются по тротуару. Нечто спасает меня каждый день от падения на лестничной клетке, от спотыкания о бордюрный камень, от неожиданных напастей. Как можно ехать по шоссе с поющей музыкальной системой, с мыслями, находящимися вдалеке, и оставаться живым? Что представляет собой эта «иммунная система», которая следит за моей жизнью, за моей едой, зараженной вирусами, токсинами и бактериями? Даже в моих бровях живут клещи, наподобие маленьких птичек, живущих на спине носорога. Мы называем то, что сохраняет нас, инстинктом, самосохранением, шестым чувством, подсознанием (каждое из них также невидимо, однако присутствует). Когда-то то, что так хорошо заботится о нас, называлось духом-хранителем, и мы действительно знали, на что обратить соответствующее внимание.

Не обращая внимания на эту невидимую заботу, мы предпочитаем воображать себя заброшенными голыми в мир, крайне ранимыми и фундаментально одинокими. Легче принимать историю героического саморазвития, чем рассказ, что вы возлюблены этим направляющим провидением, что вы нуждаетесь в том, что вы несете и что иногда в ситуациях расстройства вы получаете от него благословенную помощь. Может быть, мое заявление звучит голословно и обыденно без цитирования гуру, без призыва в свидетели Христа и без рассказов о чудесном выздоровлении? Почему бы не сохранить в психологии то, что мы когда-то называли провидением, — нахождение под наблюдением?

Дети представляют собой наилучшее свидетельство психологии провидения. Здесь я подразумеваю нечто большее, чем чудеса провидения, то есть удивительные истории о детях, падающих с высоких заборов и не получающих повреждений, погребенных под обломками в результате землетрясений и счастливо выживших. Скорее я имею ввиду те банальные чудеса, связанные с рождением характера, когда вдруг и ниоткуда ребенок показывает, кто он и что ему необходимо делать.

Эти проявления судьбы часто подавляются дисфункциональными восприятиями и невосприимчивым окружением, так что внутренний зов проявляется в мириаде симптомов трудных, саморазрушающих, подверженных несчастным случаям «гипер» детей, — все эти слова изобретены взрослыми в качестве защиты от их непонимания. Теория желудя предлагает совершенно новый подход к детским расстройствам: меньшее использование терминов, связанных с причинами, в пользу внутренних призваний и меньшее использование влияния прошлого в пользу интуитивных откровений.

Относительно детей и их психологии я хочу, чтобы привычная для наших глаз картина (замаскированная под привычную на основе нетерпимости) распалась. Я хочу, я хочу, чтобы мы смогли принять, что то, через что проходят дети, связано с поиском их места в мире в соответствии с их индивидуальным призванием. Они пытаются одновременно прожить две жизни: одну, с которой они родились, и другую, заданную местом рождения и людьми, среди которых они родились. Весь образ судьбы сжат в маленький желудь, семя огромного дуба, выросшего на хрупком основании. Его призыв звучит громко и настойчиво, и он такой же требовательный, как любой порицающий голос из окружения. Этот зов проявляется в ярости и упрямстве, в робости и уходе в убежище, он сталкивает ребенка с нашим миром, и эти проявления являются защитой от мира, в который он пришел и из которого он пришел.

Эта книга отстаивает жизнь детей. Она представляет теоретическое основание их жизни, основание, которое базируется на мифах, философии, других культурах и воображении. Она пытается найти смысл в детских дисфункциях прежде, чем принимать эти расстройства с их готовыми ярлыками и отсылать ребенка на прохождение терапии.

Без теории, которая с самого рождения поддерживает ребенка, и без мифологии, которая соединяет каждого ребенка с чем-то существовавшим до его рождения, ребенок входит в мир, как голый продукт, — случайный или запланированный, но без собственной аутентичности. Его расстройства также могут не обладать аутентичностью, поскольку ребенок не пришел в мир по своим собственным причинам, выполняя собственный проект и ведомый только своим собственным гением.

Теория желудя представляет психологию детства. Она подтверждает врожденную уникальность ребенка и существование его судьбы, что прежде всего означает, что клинические данные о дисфункции в некотором смысле принадлежат его уникальности и судьбе. Психопатологии также аутентичны, как и сам ребенок, и не являются вторичными и случайными. Клинические данные о ребенке или качества, которыми наделен ребенок, являются частью полученного им дара. Это означает, что каждый ребенок является одаренным существом, наполненным данными всех сортов, дарами, предназначенными конкретному ребенку, который демонстрирует особенным образом, часто неправильно понимаемым и причиняющим боль. Таким образом, эта книга о детях, предлагающая другой подход по отношению к ним, учитывающий их воображение и раскрывающий в их патологиях то, на что, возможно, указывает их даймон и что, возможно, желает их судьба!

ВНУТРЕННИЕ ГОЛОСА

Две истории о детях: первая о значительном английском философе Р. Дж. Коллингвуде (1889–1943), вторая — о великом испанском матадоре Манолете (1917–1947). Первая история демонстрирует, как даймон внезапно внедряется в вашу жизнь; вторая показывает маскировки и мучительные сокрытия, которые даймон иногда использует:

«Мой отец имел множество книг и … однажды, когда мне было восемь лет, любопытство толкнуло меня взять маленькую черную книгу, на корешке которой было напечатано «Кантовская теория этики». … Когда я начал ее читать, мое маленькое тело находилось между столом и книжным шкафом, внезапно меня настигла странная последовательность эмоций. Сначала началось сильное волнение. Я чувствовал, что здесь излагаются вещи глубочайшей важности и наиболее неотложных тем: вещи, которые я должен любой ценой понять. Затем пришла волна возмущения из-за того, что я не могу понять их. Я должен был с позором признать, что я держу книгу, слова в которой были английскими и предложения грамматически правильными, однако ее смысл был мне недоступен. Затем пришла третья, последняя и наиболее странная эмоция. Я почувствовал, что содержание этой книги, хотя я и не мог понять его, каким-то образом связано со мной, является чем-то личностным для меня или, скорее, для некоторой будущей части меня … В этом не было какого-то желания, я не «желал» (в любом естественном смысле этого слова) овладеть кантовской этикой, когда я стану достаточно взрослым, однако, я чувствовал, как если бы была приподнята завеса и открылась моя судьба.

Затем постепенно пришло чувство необходимости выполнения задачи, чью природу я не мог определить, кроме как произнося «я должен подумать». Я не знал, о чем я должен был думать, однако, подчинившись этой команде, я стал тихим и рассеянным» (6).

Философ, который детально рассмотрел главные работы по метафизике, эстетике, религии и истории, был призван и начал практиковать «философствование» в восьмилетнем возрасте. Его отец обеспечивал его книгами и давал к ним доступ, но даймон выбрал такого отца, и «любопытство» ребенка привело его к этой книге.

Будучи ребенком, Манолете никоим образом не демонстрировал способности стать великим бойцом с быками. Человек, который изменил старые стили и преобразовал идеалы корриды, был робким и пугливым ребенком.

Хрупкий и болезненный, едва не умерший от пневмонии в возрасте двух лет, маленький Мануэль интересовался только рисованием и чтением. Он проводил так много времени дома и был так сильно привязан к тесемкам материнского фартука, что его сестры и другие дети, бывало, дразнили его. В его родном городе его знали, как «хрупкого меланхоличного мальчика, который бродил по улицам после школы, погруженный в свои мысли. Он редко присоединялся к другим детям, играющим в футбол или в бой быков». Все это изменилось, когда в возрасте приблизительно одиннадцати лет все, кроме быков, перестало для него что-либо значить» (7).

Радикальная трансформация! На своей первой корриде Манолете, едва выросший из коротких штанов, провел бой, не двинув ноги и страдая от раны в паху, которой он стеснялся, он отказался получить помощь дома от матери и предпочел вернуться с друзьями, с которыми он пришел на бой.

Ясно, что здесь констеллируется героизм. Изнутри желудя вызывается миф героя.

Присутствовало ли смутное знание об этом призыве все время? Конечно, маленький мальчик Манолете был напуган и привязан к матери. (Были ли «тесемки фартука» метафорой или он уже использовал ее фартук, ее юбку, как плащ матадора, капоте?). Он действительно сторонился уличных игр в тореро, находя убежище на кухне. Как смог этот девятилетний мальчик выйти навстречу своей судьбе? Находились ли в его желуде тысячефунтовые черные быки с острыми, как бритва, рогами, грозящими ему, и среди них бык Ислеро, тот, который пронзил его пах и живот, в результате чего он умер в возрасте тридцати лет и удостоился самых пышных похорон, которые когда-либо видели в Испании?

Колингвуд и Манолете демонстрируют фундаментальный факт: малые способности ребенка не соответствуют требованиям даймона. Дети изначально находятся впереди самих себя, даже если они находятся на более низком уровне и отстают. Одной из возможностей для ребенка является рывок вперед, как было в известных случаях с Моцартом и другими «вундеркиндами», которые использовали преимущества хорошего руководства. Другой возможностью является отступление и удержание на расстоянии даймона, как делал Манолете в материнской кухне.

«Волна возмущения», которая настигла Коллингвуда, была связана с его неадекватностью; он соответствовал Канту, который был его «делом, чем-то личностным» для него. Одна его часть была недостаточно развитой, чтобы понимать значение текста, а другая не была восьмилетним ребенком, она никогда не была ребенком.

Две похожие истории также демонстрируют различие между способностью ребенка и потребностью гения. Первая история связана с пионером исследований в области генетики Барбарой Макклинок, а вторая, — с известным скрипачом Йехуди Менухиным.

Макклинок получила нобелевскую премию за свои исследования, которые требуют уединенного размышления и ручной работы в лаборатории, которая доставляла ей глубокое удовольствие. Она пишет: «В возрасте пяти лет попросила набор инструментов. [Мой отец] не купил мне инструменты, предназначенные для взрослых; он купил инструменты, которые подходили для моих рук … Это были не те инструменты, которые я хотела. Я хотела реальные инструменты, а не инструменты для детей» (8).

Менухин также хотел то, что его маленькие руки не могли держать. Еще до того, как Йехуди исполнилось четыре года, он часто слушал, как концертмейстер (первая скрипка) Луис Персингер давал сольные представления, тогда как маленький Йехуди сидел со своими родителями на галерке театра Куран (Curran).

«Во время одного из таких представлений я спросил моих родителей, могу ли я получить скрипку на мое 4-х летие и может ли Луис Персингер научить меня играть на ней». Казалось, его желание было исполнено, когда он получил от друга семьи игрушечную металлическую скрипку с металлическими струнами. Однако, «я разрыдался, бросил ее на землю и больше к ней не возвращался» (9).

Поскольку гений не связан с возрастом, ростом, образованием или подготовкой, то каждый ребенок слишком велик для своих штанишек, и его глаза больше, чем возможности его живота. Он желает нарциссического, излишне требовательного внимания и будет обвинен в детских фантазиях о всемогуществе, типа просьбы об инструментах, которые ребенок не может держать. Что является источником этого всемогущества, как не грандиозность видения, сопровождающего душу в мире? Романтики понимали эту природную грандиозность ребенка. Как они писали, «мы приходим в мир, спускаясь с облаков славы» (цитата из стихотворения У. Водсворта, прим. пер.).

Руки Барбары не могли поднять тяжелый молоток; руки Йехуди не могли увеличиться, и его пальцы не были приспособлены для настоящей скрипки, но у него было полномасштабное видение, соответствующее музыке в его голове. Ему необходимо было иметь то, что он хотел, поскольку «я знал инстинктивно, что играть для меня значило то же, что и существовать» (10).

Нужно отметить, что даймон маленького Йехуди отказался от того, чтобы с ним обращались, как с ребенком, несмотря на то, что самому мальчику было четыре года. Даймон разозлился, требуя реальную скрипку, чтобы на ней играть, а не забавляться с игрушкой. Даймон не хотел, чтобы с ним обращались как с ребенком; он не является ребенком и не является внутренним ребенком также, — фактически он может быть в значительной степени нетерпим к такой смеси, такому ограничению свободы внутри тела несформировавшегося ребенка, что свидетельствует о его полном видении при нахождении в несовершенном человеческом существе. Мятежная нетерпимость, как показывает пример Йехуди Менухина, является главной характеристикой поведения желудя.

Если мы обратимся к детству французской писательницы Колетт, то мы обнаружим, что она также была очарована инструментами ее ремесла. Однако, в отличие от судьбы Менухина, который боролся, как тигр, она больше походила на французскую кошечку, лежащую на подоконнике, наблюдающую и выжидающую, заменяя таким образом свою собственную потребность писать на наблюдение за стараниями отца. Наподобие Манолете она отступила в самозащиту?

Как говорит сама Колетт, ее сопротивление писательству уберегло ее от слишком раннего начала творчества, как если бы ее даймон не хотел, чтобы она начинала прежде, чем будет способна получить его дар; скорее он хотел, чтобы она все больше читала, жила и училась, ощущала, обоняла и чувствовала. Писательство и мучения, связанные с ним, причиняли ей боль на протяжении жизни, но также были ее благословением, однако прежде всего ей нужно было принять в себя чувственные содержания, которые войдут в ее сочинения. Эти содержания не были связаны только с воспринимаемыми событиями, которые наполняли ее чувственную память, тут также было конкретное содержание писательства, как физического ремесла. Потому что, хотя она и отрекалась от слов, она страстно желала получить материал, соответствующий ее внутреннему зову: пачку виргинской промокательной бумаги, линейку из слоновой кости, шесть карандашей, заточенных перочинным ножом, причем все разных цветов, ручки со средним острием пера и тонким острием пера, ручки с широким острием пера, ручки для рисования с пером не толще, чем перо черного дрозда, воск для печатей, красный, зеленый и фиолетовый, пресс-папье, бутылку жидкого клея; нельзя не упомянуть о кусках прозрачного, янтарного цвета вещества под названием «жевательный клей», маленьких остатках накидки спаги, уменьшенных до размеров тряпочки для вытирания пера с зубчатыми краями, большой чернильнице, на конце которой находится маленькая чернильница, — обе сделаны из бронзы, лакированной чаше, наполненной золотым порошком для высушивания влажной страницы, другой чаше, содержащей отрезки бумаги для запечатывания писем всех цветов («бывало, что я пыталась есть отрезки белого цвета»), справа и слева от стола — стопках бумаг, цветной, линованной, с водяными знаками.

Менухин точно знал, что он хотел: играть на скрипке; Колетт также точно знала, чего она не хочет: писать. Когда ей шел шестой год, она уже могла читать, однако, она «отказывалась учиться писать». «Нет, я не буду писать, я не хотела писать. Когда человек умеет читать, может проникнуть в очаровательный мир книг, зачем ему писать? … В моей юности я никогда, никогда не хотела писать. Нет, я не поднималась тайно ночью, чтобы писать поэмы на крышке от обувной коробки! Нет, я никогда не посылала вдохновенные слова западному ветру или лунному свету! Нет, я никогда не получала хороших отметок по сочинениям в возрасте между двенадцатью и пятнадцатью годами. Потому что я чувствовала, причем чувствовала каждый день все более интенсивно, что я создана точно не для писательства … Я была кем-то уникальным, единственным созданием, посланным в этот мир с целью не писать» (11).

Я хочу подытожить то, что мы пока узнали о том, как судьба воздействует на детство. В случае с Коллингвудом было неожиданное возвещение, в случае с Манолете и Колетт запрещение заставило их отступить. Также мы видели в случаях с Макклинток, Менухиныи и Колетт обсессивное желание получить инструменты, которые позволят сделать реализацию возможной. Мы видели также несоответствие между ребенком и даймоном. В целом мы видели, что внутренний зов приходит странным образом и отличается от одной личности к другой. Не существовало единого паттерна, в каждом случае был особенный паттерн.

Однако любой читатель, обладающий фрейдовским нюхом, может заметить один общий фактор: присутствие отца — Коллингвуда, Макклинток, Менухина, Коллет! — как если бы отец мог содействовать созданию условий для внутреннего зова ребенка. Эту «родительскую ошибку», подробности которой мы рассмотрим в главе с этим названием, тяжело избежать. Фантазия родительского влияния на детство следует за нами по жизни еще долго после того, как сами родители остались только на фотографиях, так что большая часть их влияния исходит от самой идеи влияния. Почему мы подвержены родительской ошибке? Боимся ли мы, что допустим даймона в наши собственные жизни, боимся того, что может быть он однажды звал нас, может быть, зовет до сих пор и потому мы прячемся на кухне? Мы отступаем, прибегая к объяснению на основе отношений с родителями, вместо того, чтобы отвечать на вызовы судьбы.

Если Колетт могла затормозить свою судьбу или признать ее посредством усиления своего сопротивления, то Голда Меир, которая возглавила Израиль во время войны 1973 года, была настроена решительно прорываться вперед, начиная с четвертого класса бесплатной школы в Милуоки. Она организовала протестную группу против требования покупки учебников, которые были слишком дороги для бедных учеников, что, таким образом, препятствовало созданию равных возможностей для учебы. Эта девочка одиннадцати (!) лет сняла зал, чтобы провести митинг, мобилизовала средства, организовала группу девочек, подготовила свою маленькую сестру к декламации социалистической поэмы на идише, а затем сама обратилась к ассамблее. Не была ли она уже тогда премьер-министром лейбористской партии?

Мать Голды Меир настояла на том, чтобы она заранее подготовила свою речь, «но для меня было важно сказать то, что я хотела сказать, слова от сердца» (12).

Будущая жизнь не обязательно должна начинаться таким открытым образом. Голда Меир, женщина, обладающая качествами решительности и лидерства, с самого начала использовала их. Ее даймон выбрал путь и направил ее по нему. Приблизительно в этом же возрасте Элеонора Рузвельт, другая женщина с качествами решительности и лидерства, начала вхождение в мир своего будущего, однако не посредством действия, а путем ухода в фантазию.

Элеонора Рузвельт представляла себя, как «несчастного ребенка», чьи ранние годы были «серыми днями». Какое успокоительное, вежливое выражение для описания того, что она претерпела. «Я выросла со страхом стать безумной» (13). Она потеряла мать, которая никогда не любила ее, младшего брата, отца- плейбоя, и все это прежде, чем ей исполнилось девять лет. «Она такой забавный ребенок, такая старомодная, что мы всегда называли ее бабушкой («Granny»)». С возраста пяти лет, если не раньше, ее природный резерв сокращался; она становилась более замкнутой, упрямой, злобной, угрюмой, менее способной (в семь лет она не умела читать, не могла готовить и шить, как в то время было принято в ее окружении). Она лгала, она крала, устраивала антисоциальные выходки в компании. Ее обучал и усмирял воспитатель, которого она «ненавидела многие годы» (14).

На протяжении длительного периода времени «я продолжала день за днем выдуманную историю, которая была наиболее реальной вещью моей жизни» (15). В своей истории Элеонора воображала себя, живущей со своим отцом, как хозяйка его большого особняка и как компаньонка в его путешествиях. Эта история еще продолжалась несколько лет после его смерти.

Сегодня «случай Элеоноры Р.» рассматривался бы как требующий вмешательства терапии. Сегодня даже при рассмотрении отношений внутри семьи ребенку почти наверняка прописали бы лечение из арсенала лекарств биопсихиатра, который бы подтвердил, основываясь на авторитете биологии, чувство ребенка, что он является «испорченным». (Испорченность должна быть в моих клетках, наподобие первородного греха или болезни. Иначе зачем мне надо принимать эти таблетки, которые делают меня лучше, подобно таблеткам, которые я принимаю, когда у меня жар и боли?)

При таком подходе изысканные дневные фантазии Элеоноры не обладают имманентной ценностью, как отражающие воображение ее даймона и ее внутренний зов. Вместо этого они редуцируются к бегству в область нереального, граничащую с галлюцинациями. Посредством лекарств, снижающих силу и частотность образов, психиатрическая медицина могла бы помочь больному разуму, таким образом доказав на основе порочного круга, что исчезнувшее действительно было болезнью.

Другой консультант, приглашенный изучить случай с Элеонорой Р., мог бы заподозрить связь между ее ранней каждодневной фантазией и ее последующими постоянными колонками в газете, посвященными социальной реальности и получившими название «Мой день». Этот консультант мог бы редуцировать ее гения до демократического сострадания, до человеческого благосостояния, а ее оптимистическое объемное видение, — до «компенсации» за изолированные, скрытые в себе фантазии ее детских серых дней.

Опять появляется отец. И опять появляется возможность прибегнуть к фрейдовской интерпретации: комплекс Электры Элеоноры (любовь к отцу и желание заменить мать) вызвал как серые депрессии, так и бегство от них в пустые фантазии о всемогуществе. Поскольку фантазии могли иметь другие содержания, такие как магические полеты, секретные соглашения, романтические свидания, спасения посредством животных и королевские бракосочетания, то теория желудя предлагает совершенно отличную интерпретацию воображений молодой Элеоноры Рузвельт.

Содержание этих фантазий, связанное с заботой и управлением, являлось целенаправленной подготовкой для жизни, подчиненной долгу, которую она вела. Эти фантазии были изобретены ее зовом и в действительности были более реалистичными в своей ориентации, чем ее ежедневная реальность, Воображение вело себя, как учитель, дающий инструкцию для выполнения больших задач, связанных с заботой о благосостоянии сложной семьи, муже-инвалиде, штате Нью Йорк в качестве жены губернатора, Соединенных Штатов в качестве первой леди и даже Объединенных Наций. Ее фантазии, посвященные отцу, были предварительным опытом, на котором она опробовала свой зов, свою огромную привязанность к заботе о других.

ТЕОРИЯ КОМПЕНСАЦИИ

Теория компенсации, согласно которой Элеонора Рузвельт компенсировала свои безнадежные чувства при помощи интенсивных фантазий, приобрела большой вес в психобиографии. Говоря простым языком, данная теория утверждает, что корни будущих достижений лежат в ранней неполноценности. Низкорослые, болезненные и печальные дети, ведомые принципом компенсации, развиваются в лидеров, знаменитых своей деятельностью и силой.

Биография генералиссимуса Франсиско Франко, диктатора Испании с 1939 по 1973 год (он умер двумя годами позже), хорошо соответствует параметрам теории компенсации. Он был «мучительно робким» ребенком, «хрупкого строения» и «миниатюрного роста». «В пятнадцать лет маленький, с лицом ребенка он поступил в пехотную академию в Толедо, и один из инструкторов … вручил ему короткоствольный мушкетон вместо тяжелой стандартной винтовки». Франко вытянулся и сказал: «Все, что может сделать самый сильный воин в моем отделении, смогу сделать и я» (16). Франко запомнил это оскорбление, потому что он был человеком, для которого достоинство было главным в жизни. Помимо явной компенсации за слабость в детстве, он также соревновался со своими экстравертными братьями («конкуренция между братьями»), которые были веселыми, успешными и разговорчивыми. В результате Франко преодолел раннюю неполноценность посредством побед, подавления и безжалостности.

Мы можем добавить к списку подобных личностей ряд выдающихся по своим достижениям и храбрости людей, которые будучи детьми, показывали противоположные черты характера. Эрвин Йоханесс Ойген Роммель — Лис Пустыни, героический солдат, награжденный высшими наградами за храбрость под огнем в двух мировых войнах, фельдмаршал, ветеран военных кампаний, тактик и вдохновитель своих солдат в кампаниях в Бельгии, Франции, Румынии, Италии и Северной Африке, — будучи ребенком, имел прозвище в своей семье «белый медведь», поскольку он был бледным, сонным и медлительным в разговоре. Отставая от своих одноклассников в начальной школе, он считался ленивы. Безынициативным и небрежным (17).

Роберт Пери, который бродил по арктической пустыне до тех пор, пока «не открыл» северный полюс, был единственным сыном вдовы. Он оставался около своей матери на домашнем дворе, «чтобы укрыться от детей, которые обзывали его «костлявый» и дразнили и-за его пугливости».

Вильямур Стеранссон, другой героический полярный исследователь, получил от своих одноклассников кличку «неженка и проводил часы в одиночку, пуская игрушечный кораблик в тазу воды.

Мохандас К. Ганди был маленького роста, тонкий, болезненный и испуганный ребенок, особенно боявшийся змей, привидений и темноты (18).

Теория компенсации, которую предположительно представляют все эти фигуры, начинается с Альфреда Адлера, третьего, менее известного и прожившего менее других члена великого терапевтического триумвирата, включающего Фрейда, Юнга и Адлера. Его исследования одаренных личностей универсализировало идею компенсации в базисный закон человеческой природы. Его данные, собранные в школах искусства в начале этого века, доказывали, что 70 процентов студентов, изучающих искусство, имели оптические аномалии; дегенеративные болезни органов слуха были у композиторов Моцарта, Бетховена и Бруннера.

Согласно теории Адлера, вызовы болезни, родовые травмы, бедность и другие проблемные обстоятельства в юности становятся стимулами для все более высоких достижений. Каждая личность — в менее заметной форме, чем известные и исключительные люди, — компенсирует слабость усилиями, трансформирующими отсутствие возможности в их усиление и контроль за ними. Базовыми характеристиками человеческого разума является мышление конструктами сила/слабость, высшее/низшее и стремление достичь вершины (19).

Забавный эпизод из жизни испанского диктатора упрощенно демонстрирует адлеровскую теорию компенсации. Более тонкая и опасная теория связывает его с фрейдовской теорией сублимации. Теория Фрейда утверждает, что слабости раннего возраста не просто трансформируются в сильные качества, а в продукты искусства и культуры, в основании которых, тем не менее, находятся детские проблемы, следы которых могут быть прослежены в этих продуктах и которые являются теми семенами, из которых эти продукты выросли.

Этот опасный метод интерпретации можно легко использовать: Джексон Поллок (1912–1956), который «изобрел» капельную каллиграфию абстрактной экспрессионистской живописи действия. Он рисовал на больших белых холстах, раскладывал их на полу и ходил вокруг них таким образом, чтобы краски капали с его кисти во время движения, образуя переплетающиеся арки, извивы, кривые линии и пятна, широкий набор ритмических паттернов. Утверждают, что он говорил: «Когда я рисую, я не осознаю, что делаю».

Однако, внимательный психолог, конечно, может свести следы Поллока на белых холстах к сигнальной инфериорности в детстве. К самому младшему из пяти братьев на ферме в Вайоминге, маленькому Джексону, братья относились

«как к ребенку вплоть до его подросткового возраста. И он ненавидел это». Как большинство сельских жителей, братья Поллок, когда это было возможно, избегали пользоваться уборной на дворе дома и оставляли быстро исчезающие узоры на близлежащей сухой и пыльной земле, а также на белом зимнем снегу. Маленький Джексон часто видел своих братьев, соревнующихся, кто дальше выпустит струю мочи. Слишком маленький, чтобы участвовать в соревновании, он пользовался уборной … даже, чтобы справить малую нужду, — эта привычка осталась за ним на всю оставшуюся жизнь, даже после того, как он достиг того возраста, когда он мог создавать те же длинные желтые арки, которые делали его братья (20).

Хотяхудожникинезнает, чтоонделает, однако, каждыйопытныйаналитических психобиограф знает это! Позднейшие арки являются сублимациями уринальных отметин, которые остались в пристыженном бессознательном художника. Аналитический психобиограф отрицает то, что говорит сам художник (и, возможно, знает в отличие от художника, в чем состоит невидимый источник работы художника). Кроме того, интерпретатор игнорирует значение того слова, на которое он полагается при интерпретации: «бессознательное». Если вы заранее знаете, что бессознательное содержит и что оно совершает, — сублимацию фаллического соревнования и соревнования между братьями посредством рисования, — тогда источник вообще не является бессознательным. И Поллок воплощает программу, разработанную на основе теории психобиографической интерпретации.

Теория, ищущая вдохновение в таких низших предметах, заслуживает насмешливого отношения, которое я к ней испытываю. Теория компенсации убивает дух, обкрадывая выдающихся личностей и их уникальные аутентичные поступки. Высшее скорее возникает из более низкого источника, чем выражает более значительный образ. Потому что, как показывает почти каждая экстраординарная жизнь, существует видение. Идеал, которые зовут за собой. К какой именно реальности этот зов ведет, остается неясным или вообще неизвестным.

Если все высшее является ничем иным, как сверхкомпенсацией низшего, и все дарования — это лишь реформированные раны и замаскированная благородным образом слабость, которую можно разоблачить аналитическим умом, то Франко реально представляет собой ничто более, как низкорослого мужчину, продолжающего соревноваться со своими братьями, а Поллок остался на уровне «ребенка». Они не представляют собой ничего, кроме самой теории; то же самое и с любым другим «ничего кроме». Нет одаренности и нет даймона, который ее дает. Все мы одиноки на планете, без ангела, субъекты наследственной плоти и угнетающих семейных проблем и обстоятельств, которые могут быть преодолены посредством силы воли «сильного эго».

Рассмотрев и отбросив теорию компенсации, мы вновь вернемся назад и рассмотрим с перспективы теории желудя детские характеристики Ганди, Стефанссона, Пери и Роммеля, прочитывая их жизни назад, как мы делали с ранней робостью Манолете. Ганди боялся невидимых призраков и темноты, потому что даймон, который управлял его судьбой, знал о приговорах к побитию палками и их исполнениях, о длительных заключениях в темных камерах, и знал, что смерть будет верным спутником на его пути. Убийство было записано в сценарии жизни Ганди. Возможно, что Пери и Стефанссон репетировали посредством своих странных детских поступков страшное одиночество в ледяной вершине мира? А Роммель (который говорил своему сыну: «Даже когда я был армейским капитаном, я уже знал, как командовать армией») (21), — возможно, что бледный, медлительный, ленивый и безынициативный «белый медведь» являлся образом, при помощи которого он пытался укрыться в своего рода предсознательной скорлупе от всеразрушающего артиллерийского огня Эль-Аламейна, обстрелов и бомбежек, с которыми он столкнулся в двух мировых войнах, включая обстрел в Нормандии, в результате которого получил повреждения его череп и яд для самоубийства, которое потребовало от него совершить СС из-за подозрения в его участии в заговоре с целью убийства Гитлера.

Претенциозное позерство Франко также можно пересмотреть заново, меньше видеть в нем адлеровскую компенсация и больше — демонстрацию достоинств даймона. «Я не мальчик с лицом ребенка. Я каудильо всей Испании и должен соответствовать уровню моего призвания». Каким бы ни было призвание, — потому что не только каудильо требует уважения (убийцы требуют его также, как мы увидим в главе «Плохое семя»), — даймон проявляется как достоинство.

Не оскорбляйте даймона. Ребенок защищает достоинство своего даймона. Из-за этого хрупкий ребенок в «нежном возрасте» отказывается подчиняться тому, что, как он чувствует, является нечестным и неистинным. И реагирует таким диким образом на оскорбительное непонимание. Теория насилия над детьми должна быть расширена за рамки сексуальной составляющей, — насилие представляется настолько ужасным не из-за собственно сексуальной составляющей, а поскольку достоинство в ядре личности, этом желуде мифа.

ТЕОРИЯ МОТИВАЦИИ

Несмотря на то, что я пренебрегаю теорией компенсации применительно к теории внутреннего зова, теория мотивации получает поддержку на основании наших анекдотических свидетельств. Выдающиеся люди, чьи жизни представляют наиболее яркие примеры следования внутреннему зову, согласно исследованию по креативности, проведенному профессором психиатрии Гарвардского университета Альбертом Ротенбергом, характеризуются одним верховным фактором. Он рассматривает влияние интеллигенции, темперамента, типа личности, интроверсию, наследственность, раннее окружение, вдохновение, обсессию, умственное расстройство, — все это может присутствовать или нет, может вносить вклад, может быть сильной доминантой, но только мотивация

«абсолютно повсеместно присутствовала во всех случаях» (22).

Не является ли психологической мотивацией сосредоточенность на желуде дуба или лучше на «дубовом» желуде? Дубы рождают желуди, однако желуди беременны дубами.

Мотивация проявляется неоднозначными способами: окольным путем, типа дневных фантазий Элеоноры Рузвельт, или неистовым образом, как было в истории раннего детства (он был в возрасте пяти лет) Элиаса Канетти, рожденного в Болгарии мыслителя и писателя, получившего Нобелевскую премию по литературе в 1981 году. «Мой отец читал … Neue Freie Press каждый день; когда он разворачивал эту газету, это был великий момент … Я пытался выяснить, что было тем, что очаровывало его в газете, вначале думая, что это был запах … Бывало, я вскарабкивался на стул и жадно нюхал свежую печать … [Позже он] объяснил, что важной вещью были буквы, много крошечных букв, по которым он стучал пальцами. Он говорил, что скоро я выучу их, пробуждая во мне таким образом неутолимую тягу к буквам.

[Моя кузина] училась читать и писать. Она торжественно открывала передо мной тетрадку, в которой находились буквы алфавита, написанные синими чернилами, они зачаровывали меня больше, чем что-либо другое, что я видел прежде. Но когда я пытался потрогать их, … она говорила, что мне нельзя … Все, что я смог добиться от нее своими чувствительными мольбами, это разрешение показывать пальцами на буквы, не касаясь их …

День за днем она позволяла мне просить тетрадки, день за днем она отказывалась дать их мне …

Однажды в день, которые в нашей семье никто не забывал, я стоял в воротах, как обычно, и ждал ее. «Позволь мне посмотреть твои прописи» … Я пытался поймать ее, бегал за ней повсюду, я просил, я умолял дать мне тетрадки … под которыми я подразумевал как тетрадки, так и прописи, для меня они были одним и тем же. Она подняла свои руки с тетрадками высоко над моей головой… и положила из на стену. Я не мог дотянуться до них, я был слишком мал … Неожиданно я оставил ее там и проделал длинный путь вокруг дома на кухонный двор, чтобы взять армянский топор и убить ее им …

Я поднял высоко топор и … замаршировал назад по длинному пути к внутреннему двору, непрерывно распевая смертоносную песнь: «Agon vo matar a Laurica! Agon vo matar a Laurica!» — «Сейчас я убью Лаурику! Сейчас я убью Лаурику!» (23).

У выдающихся людей внутренний зов проявляется наиболее живым образом. Возможно, поэтому они производят чарующее впечатление. Возможно, также, что они являются выдающимися, поскольку признание призвание проявляется так явно, и они так преданы ему. Они являются примерами следования внутреннему голосу и его силе, а также хранению верности его сигналам.

Создается впечатление, что у них нет другого выбора. Канетти должен был получить буквы и слова, — как еще он мог стать писателем? Франко должен был быть физически крепким, как любой другой кадет в училище. Барбара Макклинток и Йехуди Менухин требовали настоящие инструменты, им нужно было, чтобы их руки начали работать. Выдающиеся люди являются лучшими свидетелями, поскольку они демонстрируют то, что обычные смертные не могут. По-видимому, у нас меньше мотивации и больше рассеянности. При этом наша судьба управляется тем же самым универсальным двигателем. Выдающиеся люди принадлежат к другой категории, просто работа этого двигателя в них более заметна.

Предметом нашего интереса являются не столько эти люди и их личности, сколько сам экстраординарный фактор судьбы, — каким образом он появляется и проявляет себя, что он требует и каковы его побочные эффекты. Мы рассматриваем эти биографии, чтобы увидеть проявления судьбы.

Поясним, что мы не участвуем в поклонении богатым и известным личностям или в изучении креативности и гениальности, почему Моцарт и Ван Гог были теми, кем они были. Гений принадлежит каждому. Не личность является гением или может быть гением, потому что гений, или даймон, — это невидимы нечеловеческий спутник; не существует личности, в которой живет гений.

ДЕТСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

В ранний период жизни личность и даймон воспринимаются, как одно целое; ребенок поглощается гением; это заблуждение непонятно, поскольку ребенок обладает такой малой силой, а даймон приходит с такой мощью. Затем ребенок определяется, либо как исключительный, особенный вундеркинд, либо как дисфункциональный, проблемный тип, потенциально жестокий преступник, который должен пройти обследование, диагностику, отсеивание.

Связь между патологией и исключительностью также следует романтической традиции, которая любит связывать гений с безумием, тем самым давая лицензию всем видам глупого поведения. Чем более безумной кажется личность, тем более она гениальна. Но наш подход является более ответственным и даже воодушевляющим. Он придает нашим обычным жизням и их странным девиантным моментам ощущение природного образа, который собирает отдельные куски в паттерн значения. Каждый анекдот из ранней жизни исключительных людей приводится здесь не только для того, чтобы пролить свет на ваше детство и детство тех детей, о которых мы заботимся и о которых мы беспокоимся. Каждая виньетка предлагает интуицию внутреннего зова среди явных симптоматических особенностей. Можем ли мы начать смотреть на детей по-другому, имея в мозгу такое видение? Это бы создало паузу для выполнения диагностического определения характера и привычек ребенка.

Война с детьми, как Peter и Ginger Breggin назвали свою недавнюю книгу, угрожает американским детям эпидемией проблем, вызванных методами, которыми лечат их проблемы (24). Знакомые проблемы других возрастов заново появляются под личиной вспомогательных программ, фармацевтического предупреждения и апартеидной сегрегации. Все возвращается снова — евгеника, белый расизм, стерилизация, насильственное изъятие, запрет нищенствования, наказание и голод. Как в колониальные дни, наркотики, которые должны были облегчит боль работяг и увеличить их безразличие, будут поставляться теми, кто причиняет боль.

Дети становятся священными жертвами Сатурна-молоха, как в древнем Средиземноморье. Они также являются козлами отпущения для научных страхов аномальных, чрезмерных и меняющих парадигмы движений воображения, которые сначала проявляются как все новое у юных. То, что уже происходит в наших «учреждениях ментального здоровья», где лекарства распределяются с меньшим стыдом, чем кондомы, могло бы, вероятно, затормозить детское развитие каждого из выдающихся людей, о которых рассказывается в этой книге.

Ужасная неадекватность лечения не является целью практикующих психотерапевтов, которые хотят достичь лучшего. Такой результат проистекает из неадекватности или порочности самой теории. До тех пор, пока статистика психологии нормативного развития определяет стандарты, на основании которых выносятся суждения относительно экстраординарных сложностей жизни, девиации превращаются в личности с отклонениями от нормы. Диагноз, соединенный со статистикой, является болезнью; в то же время, диагноз, соединенный со статистикой, обладает собственным именем — Диагностическое и статистическое руководство (сокращенно DSM), — универсально утвержденное руководство, издаваемое Американской психиатрической ассоциацией и профессионально используемое работниками здравоохранения и медицинского страхования (25). При этом все содержание этой толстой, физически тяжелой, но легковесной книги является отчетом о различных путях того, как даймоны влияют на человеческую судьбу и каким печальным и странным образом они зачастую проявляются в нашей цивилизации.

Эта книга предпочитает соединять патологию с исключительностью, заменяя термин «ненормальный» (abnormal) на «экстраординарный» и позволяя экстраординарному стать перспективой, по отношению к которой наши обычные жизни изучаются. Психологу важнее читать человеческую историю, чем историю клинических случаев; биография более важна, чем биология; вместо того, чтобы применять эпистемологию западного понимания к незнакомым, племенным и нетехнологическим культурам, нам следует позволить их антропологии (их историям о человеческой природе) быть применимой к нашей. Я хочу перевернуть наше мышление в психологии, в том, как ее преподают и практикуют в амбициозном желании освободить это поле от некоторых присущих ему грехов.

ВЫДАЮЩИЕСЯ И ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ

Истории, которые перемежают эту главу и всю книгу, указывают на квинтэссенцию этой книги: сосредоточение на ранних годах. Они также демонстрируют ее метод: преимущественно курьезный. Они демонстрируют ее страсть: экстраординарное.

Эта страсть требует некоторого объяснения. Экстраординарное демонстрирует обычное в преувеличенном и усиленном образе. Изучение экстраординарного с образовательной целью имеет длинную историю от биографий клинических выдающихся деятелей, созданных Варроном, Плутархом и Светонием, через более поздние примеры, такие как биографии отцов церкви и жизнеописания художников Возрождения Вазари, до работы Эмерсона по другую сторону Атлантики «Представители человечества». Эта традиция постоянно сопровождается моральными уроками, которые выводятся на основании библейских персонажей, таких как Авраам, Руфь, Эсфирь и Давид, а также из жизни святых, — возвышенные примеры характеров. На протяжении всей истории театральная традиция также демонстрировала экстраординарные личности: от Эдипа, Антигоны, Федры Гамлета. Лира и Фауста до Вилли Ломана, — примеры для рефлексии в наших собственных жизнях.

Несмотря на то, что в этой книге рассматриваются Нобелевские лауреаты и государственные деятели вместе с поп-звездами, убийцами и ведущими ток-шоу, это совместное присутствие и равное время, уделенное всем им, не подразумевает, что все знаменитости обладают равной креативностью. Экстраординарность демонстрирует исключительную силу внутреннего зова к определенному пути. Таким образом, данная книга просто использует экстраординарное для своей собственной цели: сделать более ясным на примере их судеб то, что зовет нас в наших.

Мы используем эти фигуры так, как они всегда использовались в культуре: вдохновить обычные жизни, демонстрируя их собственный потенциал. Экстраординарные люди возбуждают, они ведут, они предупреждают, занимают место, как они умеют, в коридорах воображения, — статуи величия, персонификации чуда и печали, — они помогают нам нести то, что к нам приходит так, как если бы пришло к ним. Они придают нашим жизням воображаемое измерение. Именно это мы ищем, покупая биографии и читая о тайнах интимной жизни известных личностей, об их удачах, их ошибках и сплетнях о них. Мы делаем это не для того, чтобы опустить их до нашего уровня, а для того, чтобы поднять наш уровень, сделать наш мир менее невозможным посредством знакомства с их миром. Без этих примеров действия даймона у нас не останется другой категории экстраординарного, кроме диагностической психопатологии.

Эти персонификации возвышенного воображения непосредственно зажигают душу и являются ее учителями. Не только герой и поклонение герою, но также и трагические фигуры, красавицы и комики, старухи и лидеры- красавцы. Сценическое преувеличение черт характера демонстрируют люди, принадлежащие к романтической традиции. Когда традиция романтического великолепия с ее образами лунатиков, любовников и поэтов свернулась под влиянием эгалитаризма, деконструировалась академическим цинизмом или получило ярлык величия от психоаналитических диагностиков, то вакантное место в культуре заняли стихийно возникающие поп-звезды, сфабрикованные знаменитости и Бэтмен, цивилизации остается только моделировать свою культуру при помощи героев из мишуры.

Таким образом, задачей этой книги является возвращение психологии на два века назад ко времени, когда романтический энтузиазм разрушал Век Разума. Я хочу, чтобы психология имела свою основу в воображении людей, а не в их статистике и диагностике. Я хочу, чтобы поэтический разум использовался для анализа кейса историй, для того, чтобы мы видели в них то, чем они являются: современными формами художественной литературы, а не научными отчетами.

Метод индивидуальных случаев демонстрирует скорее проблемы этой психологии, чем собственно проблемные случаи. Клинические истории демонстрируют, как обычная психология (а каждый из нас находится под воздействиемееобразамысли)выводитсвоизаключенияметодомотстандартного к экстраординарному, устанавливая таким образом критерии экстраординарного.

Среди эпиграфов в начале этой книги был один, автором которого является Эдгар Уинд, возможно, самый великий ученый ренессансного воображения. Стоит его повторить: «метод, который подходит для малой работы, но не для великой, явно стартовал неудачно … Общее место может быть понято за счет редукции исключительного, но исключительное не может быть понято за счет амплификации общего места. Как логическое, так и случайное, исключительное критически важно, поскольку оно вносит … более объемлющую категорию» (27).

Если исключительное является более всеобъемлющей категорией, то тогда мы можем постигнуть больше о глубинах человеческой природы на основании изучения экстраординарной личности, чем изучая даже самый полный справочник индивидуальных случаев. Один анекдот освещает всю перспективу. Манолето в кухне, скрывающийся от быков в своей судьбе; Канетти, схвативший топор ради слов, — тогда мы сможем видеть в детских нарушениях не столько проблемы в развитии, сколько характерные эмблемы.

Каждый биографический эпизод демонстрирует вкратце главный тезис этой книги: нам нужен новый подход к видению ценности нашей жизни. Моим намерением является разбить конвенциональный биографический подход, согласно которому время и обстоятельства прошлого определяют современное состояние личности.

С тех пор, как Геродот и Фукидид изобрели историю, и со времен Библии, рассказывающей кто кого породил, все западные события отмечены во времени. Насчет времени иудеи и эллины согласны: со временем надо считаться. От него зависит прогресс, его требует эволюция, измерения, без которых мы бы не имели физических наук, базирующихся на нем. Сами идеи «нового» и «улучшенного», которые возбуждают желания у потребителя, являются изобретениями времени. Западный разум сталкивается с проблемой остановить присущие ему часы. Он рассматривает свою сокровенную жизнь, как биологические часы, и свое сердце, — как часовой механизм. Элементарный гаджет на запястье является конкретным символом разума, базирующегося на западном ощущении времени. Слово «часы» («watch») близко по значению со словом «пробужденный» («аwake») и «сознающий» («awаre»). Мы верим, что все вещи движутся во времени, которое разливается, как река, по всему миру, охватывая все живые существа и каждую индивидуальную жизнь. Таким образом, когда мы смотрим на что-либо, мы видим это во времени. Нам даже кажется, что мы видим само время.

Для того, чтобы изменить наш способ видения вещей, нужно влюбиться. Тогда все привычное становиться совершенно другим. Как и любовь, изменение способа видения может оказаться освобождающим, — не в религиозном смысле спасения души на небесах, а в более прагматическом смысле. Как и в центре спасения, вы получите обратно то, что вы ошибочно считали совершенно бесполезным. Неприятные ежедневные симптомы могут быть заново пересмотрены, и будет возвращена их нужность.

Симптомы в нашей культуре означают что-то «плохое». Само слово «симптом» просто означает комбинацию (sym) случайных событий, не являющихся хорошими или плохими, соединенных друг с другом и образующих образ. Как суждение об их ценности не должно быть моральным, так и их сфера не должна быть только медицинской. Как случайные события, симптомы не должны принадлежать только болезни, а должны быть связаны с судьбой.

Если симптомы — даже если они демонстрируют страдание, — не рассматриваются в первую очередь как что-то плохое и неправильное в ребенке, то тогда мы можем освободить воображение от фиксации на детских симптомах. Мы можем покончить с извращением медицинской поговорки «подобное лечится подобным»: делать нечто неправильное ребенку, чтобы избавить его от неправильного, само является симптомом. Если симптом не является «плохим», то мы не должны использовать плохие методы, чтобы избавиться от него.

Утонченные и суеверные терапевты часто удивляются, куда девается симптом, когда он заканчивается. Уходит ли он на самом деле? Может ли он вернуться в другой форме? И не является ли факт его исчезновения попыткой выражения чего-то другого? Это удивление демонстрирует ощущение того, что в симптоме присутствует что-то еще «помимо его асоциальной, дисфункциональной и мешающей непригодности.

Это удивление открывает глаза на невиданную интенцию в симптоме, в соответствии с которой мы можем меньшей тревогой относиться к симптому, менее (моралистически) — как к чему-то неправильному и более — как просто к феномену (который означал первоначально нечто, что указывает, сияет, зажигает, проясняет, появляется, чтобы быть увиденным). Симптом хочет, чтобы на него просто смотрели, а не только изучали.

Перестройка восприятия — это то, на чем я настаиваю в этой книге. Я хочу, чтобы мы видели ребенка, которым мы были, взрослого, которым мы являемся, и детей, которые нуждаются в нас ы том или другом случае, в свете, который меняет контекст от проклятия к благословению, или, если это не благословение, то по крайней мере симптом внутреннего зова.

КРАСОТА

Из всех грехов психологии наиболее смертным является пренебрежение красотой. В конце концов, в жизни есть нечто красивое. Но вы не придете к такому выводу, читая книги по психологии. Снова психология терпит неудачу в предмете своего изучения. Ни социальная психология, ни экспериментальная психология, ни терапевтическая психология не находят места для эстетической оценки истории жизни. Их задачами являются исследование и объяснение, и если в их исследовательском материале возникает эстетический феномен (не обязательно напрямую связанный с эстетикой, как Джексон Поллок, Колетт или Манолете), то он будет рассматриваться психологией, лишенной восприимчивости к эстетике, с которой должно начинаться исследование.

Каждый поворот судьбы может иметь свою интерпретацию, но он также обладает своей красотой. Только посмотрим на образы: Менухин, шагающий прочь от металлической игрушки со струнами; неженка Стефанссон, пускающий свои кораблики в тазу; костлявый с чашеобразными ушами Ганди со всеми своими страхами. Жизнь в виде образов не запрашивает данные о семейной динамике или генетической предрасположенности. Еще до появления жизненных историй, жизнь демонстрирует себя в виде образов. Они просятся быть увиденными. Даже если каждый образ несет в себе значение и предмет для препарирующего анализа, это не значит, что мы должны бросаться к значению, не оценив вначале образ, — так мы теряем радость, которая не может быть компенсирована самыми лучшими интерпретаторами. Мы также лишаем радости жизнь, которую мы изучаем, проявление ее красоты стало не связанным с ее значением.

Под психологическим «смертным» грехом я подразумеваю грех омертвения, мертвое чувство, которое овладевает нами, когда мы читаем профессиональную психологию, слышим ее язык, голос, которым она гудит, толщину ее книг, серьезные претензии и надоевшие заявления о новых «открытиях», которые на самом деле являются банальностями; использование ее, как успокоительного средства для самопомощи, ее стиль, ее фасон, ее ведомственные встречи, ее успокоительные консультационные комнаты, ее стоячие воды, куда приходит душа для восстановления, последнее убежище седобородой культуры, черствой, лишенной корки, но всегда восприимчивой к надежде на восстановление.

Пренебрежение красотой ведет к пренебрежению Богини, которая должна прятаться в учреждениях под маской сексуального домогательства, в лабораториях под видом «исследовательских» экспериментов с полом и сексом, и в консультационных кабинетах в виде соблазнительных рекомендаций. До тех пор, пока психология остается лишенной красоты, она является жертвой своей собственной когнитивной узости, вся страсть растрачивается на стремление

к публикациям и получение должностей. Без красоты у нас остается меньше радости и юмора. Серьезные мотивации уступают место таким психологическим категориям, как напыщенность и инфляция, а приключение идей урезается с тем, чтобы соответствовать экспериментальным схемам. Какая романтика может оставаться в желании помочь страдающим людям при внедрении «программ профессиональной подготовки» для терапевтов? Если оказание помощи является внутренним зовом, то тогда лучше идти в ученики к Матери Терезе, чем ожидать, что психология, лишенная души, красоты или радости, сможет подготовить учащегося оказывать помощь страдающему. Психология не обладает руководством для оказания помощи собственным страданиям.

Свидетельством попытки этой книги избежать омертвления является отсутствие на этих страницах современного языка психологии. За исключением использования психологических терминов в цитатах, в этой книге не используются психологические омертвелости, засоряющие предложения; вы не найдете здесь заразные агенты: перформанс, рост, креативность, пороги, континуум, уровень отклика, интерация, идентичность, развитие, валидация, границы, копинговые измерения, оперантное обусловливание, вариантность, субъективность, приспособление, поддающиеся проверке результаты, тестовые результаты, становление, надежда. Вы найдете здесь мало диагностических ярлыков и не найдете акронимов. Это психологическая книга, не использующая слово «проблема». Здесь редко упоминается термин «эго», «сознание» и совсем не используется «опыт»! Я пытался также предотвратить проникновение в мои параграфы наиболее вредного из всех терминов — «самость». У этого слова большой рот. Оно может поглотить своей безграничной объемностью и без всякого следа более определенные персонификации, такие как «гений», «ангел», «даймон» и «судьба». И, наконец, я могу похвастаться своим триумфом: эта книга со страстной психологической направленностью, чья страсть была растрачена на потворство гендерной войны. Когда цивилизация скатывается в свою собственную свалку отходов, становится неважным, мужчина вы или женщина, или какое-то сочетание из них. Мы все растворены друг в друге. Значительно более неотложной задачей, чем пол, является в психологии потребность в страстности.

Задачей этой книги является соединение психологии с красотой. Хотя этот освобождающий шаг является страстно желаемым достижением, в целом, он становится возможным, только когда мы особым образом контактируем с нашими индивидуальными биографическими образами, вовлекая нашу жизнь, как образ, в связь с красотой.

Поиск желудя, как мы видели, оказывает влияние на нас и на других, позволяя нам найти красоту в том, что мы видим, и любить то, что мы видим. Таким образом, мы можем прийти к соглашению со странностями человеческого характера и требованиями его внутреннего зова. Чтобы любить этот зов и жить в соответствии с этой требовательной любовью, накладываемой на нас, нужно сочетаться с ним браком, соответствующим клятве «до тех пор, пока смерть не разлучит нас», — таково видение этой книги. Для того, чтобы продолжать оставаться живой, психология должна найти свой путь, возвращающий ее к красоте. Кажется удивительным, что даже изучение творческих личностей искусства рассматривает стремление к красоте, — если оно вообще упоминается, — только как переменный фактор! Как могут биографические описания, которые не рассматривают движущую силу красоты (не хочет ли желудь стать прекрасным дубом?), каким-либо образом удовлетворять голод читателей, которые изучают биографии в поисках подсказок для жизни. Только если повествование само транслирует чувство красоты, оно может удовлетворить жизнь, о которой оно повествует.

Подобное лечится подобным: теория жизни должна иметь фундамент в красоте, если она хочет объяснить красоту, которую ищет жизнь. Романтики поняли эту важную истину. Их утрированное стремление к туманной красоте означало привнесение в этот мир форм невидимого, которое, как они знали, необходимо для представления того, чем является жизнь.

Последний представитель этих романтиков, поэт Уоллес Стивенс проясняет эти смутные мысли:

«… Облака предваряют нас. Прежде, чем мы начали дышать, существовало смутное ядро. Прежде, чем начался миф, миф уже существовал, почитаемый, и красноречивый, и завершенный» (28).

История, которую мы взяли у Платона, о душе, выбирающей собственную судьбу и оберегаемой даймоном с рождения, является таким мифом, — почитаемым, красноречивым, завершенным, и, таким образом, прежде, чем вы вызываете вашу биографию.

В заключение я хочу подытожить, изложить вкратце то, что мы можем с осторожностью отнести к теории желудя. Эта теория утверждает, что каждая жизнь формируется уникальным образом, который является сущностью этой жизни и призывает ее исполнить свое назначение. В качестве силы судьбы этот образ ведет себя, как личностный даймон, как сопровождающий вожатый, который напоминает тебе о твоем предназначении.

«Напоминания» даймона проявляются разными способами. Даймон мотивирует. Онзащищает. Онизобретаетинастаиваетсупрямойнастойчивостью. Он противостоит компромиссной рассудочности и часто усиливает отклонения и странности своего владельца, особенно когда им пренебрегают или ему противятся. Он предлагает комфорт и может втянуть тебя внутрь своей оболочки, но он не может переносить невинность. Он может наслать на тело болезнь. Он не идет в ногу со временем, находит все виды ошибок, несоответствий и затруднений в течение жизни, — и именно их он предпочитает. Он обладает сходством с мифом, поскольку он сам мифическое существо и мыслит мифическими паттернами.

Даймон обладает предвидением, хотя в отдельных случаях могут быть исключения (так Роммель и Поллок совершат самоубийства, так «бабушка» Элеонор станет первой леди, так Канетти получит Нобелевскую премию), поскольку он не может манипулировать происходящим таким образом, чтобы соответствовать образу и осуществлять призвание. Его предвидение поэтому не совершенно, а ограничено значением жизни, в которой он воплощается. Он бессмертен, поэтому он не отступает и не может быть уничтожен посредством простых смертных объяснений.

Онобладаетчувствомуникальности, величия, атакжесвязанснеугомонностью сердца, его нетерпением, его неудовлетворенностью, его стремлением. Ему нужна его доля красоты. Он хочет, чтобы его видели, хочет свидетельствовать, требует признания, особенно от той личности, которую он оберегает. Он медлит бросить якорь и быстро улетает. Он не может избавиться от своего божественного призвания, ощущая себя одновременно одиноким изгнанником и пребывающим в космической гармонии. Метафизические образы являются его первым, забытым языком, который создает поэтический фундамент, делая возможной связь между всеми людьми и всеми вещами посредством метафор.

Мы будем разрабатывать теорию желудя и раскрывать иные характеристики даймона в других главах этой книги.

ССЫЛКИ

1. E.R. Dodds, «Прокл: Элементы теологии», 2-е изд. (Оксфорд: Издание оксфордского Университета, 1963), стр. 313-321

2. Edward B. Tylor, «Примитивная культура», том 1 (Лондон, 1871), стр. 387

3. Ake Hultkrantz, «Концепция души у североамериканских индейцев», (Стокгольм: Statens Etnografiska Museum, 1953), стр. 387

4. Jane Chance Nitzsche, «Фигура гения в Античности и в Средние века» (Нью Йорк: Columbia Univ. Press, 1975), стр. 18, 19

5. Sid Colin, «Элла: жизнь и время Эллы Фицджеральд» (Лондон: Elm Tree Books, 1986), стр. 2

6. R.G. Collingwood, «Автобиография» (Оксфорд: Oxford Univ. Press,1939), стр. 3-4

7. Barnaby Conrad, «Смерть Манолете» (Бостон: Houghton Mifflin, 1958), стр.

3-4

8. Evelyn Fox Keller и W.H. Freeman, «Ощущение организма: жизнь и работа Барбары Маклинток», (Нью Йорк: W.H. Freeman, 1983), стр. 22

9. Yehudi Menuhin, «Незаконченное путешествие» (Нью Йорк: Alfred A. Knopf, 1976), стр. 22-23

10. Там же

11. Colette, «Земной рай: автобиография», пер. Herma Briffault, Derek Coltman и другие, ред. Robert Phels (Нью Йорк: Farrar, Straus and Giroux, 1966), стр. 48, 76, 77

12. Golda Meir, «Моя жизнь» (Нью Йорк: Putnam, 1975), стр. 38-39

13. Eleanor Roosvelt, «Учиться у жизни» (Нью Йорк: Happer and Bros., 1960), стр. 30

14. Blanche Wiesen Cook, «Элеонора Рузвельт», том 1, 1884–1933 (Нью Йорк: Viking Penguin, 1992), стр. 70-72

15. E. Roosvelt, «Учиться у жизни», стр. 18

16. Brian Crozier, «Франко: биография» (Лондон: Eyre and Spottiswoode, 1967), стр. 34-35

17. Desmond Young, «Роммель: лис пустыни» (Нью Йорк: Happer and Bros., 1950), стр. 12

18. Ссылки, относящиеся к Пери, Стефонссону и Ганди, взяты из Victor Goertzel

& Mildred G. Goertzel, «Источники величия» (Бостон: Little, Brown, 1962)

19. James Hillman, «Что хочет душа — представление Адлера об инфериорности» в «Исцеляющий вымысел» (Даллас: Spring Publications, 1994)

20. Steven Naifeh and Gregory W. Smith, «Джексон Поллок: американская сага» (Нью Йорк: Clarcson Potter, 1989), стр. 62, 50-51

21. David Irving, «Тропа лисы» (Нью Йорк: E.P. Dutton, 1977), стр. 453

22. Albert Rothenberg, «Творчество и сумасшествие: новые открытия и старые стереотипы» (Балтимор: Johns Hopkins Univ. Press,1990), стр.8

23. Elias Canetti, «Без ограничений: Воспоминания о европейском детстве» (Лондон: Andre Deutsch, 1988), стр. 28-29

24. Peter R. Breggin & Ginger R. Breggin, «Войны с детьми: проникновение правительства в школу, семью и сообщества в поисках медицинского

«лечения» и «насилия» (Нью Йорк: St. Martin’s Press, 1994)

25. Mary Sykes Wylie, «Диагностирование ради долларов?», The Family Therapy Networker 19 (3) (1995): стр. 23-69

26. Patricia Сох, «Биография в поздней античности: поиск святого человека» (Беркли: Univ. of California Press, 1983)

27. Edgar Wind, «Языческие мистерии в Возрождении» (Harmonds worth, England: Penguin, 1967), стр. 238

28. Wallace Stevens, «Заметки о высокой литературе», в «Избранные поэмы Уоллеса Стивенса» (Нью Йорк: Alfred A. Knopf, 1978), стр. 383

Глава 2. РОСТ ВНИЗ

Образ лестницы, чей подъем символизирует духовный прогресс, имеет древнюю историю. Древние евреи, греки и христиане придавали особое значение высотам и наш подверженный духовному влиянию компас западной морали имеет тенденцию определять хорошие вещи, как находящиеся вверху, а худшие вещи, как находящиеся внизу. К началу прошлого века понятие роста оказалось неумолимо захваченным этой фантазией подъёма. Дарвиновский тезис “Происхождение человека” (The Descent of Man — двойной смысл descent: происхождение/спуск) стал, по нашему мнению, подъёмом человека. Каждый иммигрант продвигался вверх в своем социальном классе также, как росли вверх здания с их лифтами для более дорогих этажей. Промышленная добыча скрытых в земле минералов — угля, стали, меди, нефти — увеличивала их экономическую значимость и финансовый статус их владельцев просто посредством поднятия этих базисных ресурсов из глубины на поверхность. В настоящее время вертикальная идея роста стала биографическим клише. Быть взрослым — это стать «выросшим вверх» (to be a grown up). В то же время это один из способов обозначения зрелости, и это героический способ. Растения, от помидорных кустов до самых высоких деревьев, пускают корни вниз, чтобы расти навстречу свету. Тем не менее, метафоры для нашей жизни рассматривают главным образом часть органического движения, направленного вверх.

Не было ли что-то критически важное упущено в модели подъема? Рождение. Нормальным образом мы приходим в жизнь головой вперед, как ныряльщики, погружающиеся в водоем человечества. Кроме того, голова обладает мягкой областью («родничок»), через которую душа ребенка, согласно традиции символизма тела, может еще подвергаться влиянию своих истоков. Медленное закрытие головного «родничка» и фиссур, затвердевание в плотно запечатанный череп, означает отделение от невидимого далека и окончательный приход в этот мир. Спуск занимает время. Мы растем вниз, и нам нужна долгая жизнь, чтобы встать на наши ноги.

Огромные трудности маленьких детей, растущих вниз, в практический мир, их упорное нежелание контролировать эмоции, их страх, их трудности адаптации, их изумление от маленьких вещей на земле вокруг них показывают нам каждый день, как трудно расти вниз. Японские идеи детского воспитания требуют от матери или воспитателя постоянного присутствия. Ребенка нужно

держать поблизости, вовлекая в человеческое сообщество, потому что он прибыл из такого далека!

Символические системы зодиакального цикла как в западной, так и в восточной астрологии начинаются по типу «голова вперёд». Наиболее рафинированным, наиболее тонким является последний знак — Рыбы (Запад) и Свинья (Восток). Символически телесным соответствием этого последнего знака являются ноги. По-видимому, ноги прибывают в мир последними. И они же первыми уходят, если мы вспомним медленное умирание Сократа. Отрава из болеголова («цикута» в русской традиции, прим. пер.), которую от него потребовали выпить, вначале привела к онемению и охлаждению его нижних конечностей, как если бы он начал покидать этот мир сначала ногами. Твердо стать ногами на земле — это огромное достижение и значительно более поздняя фаза роста, чем любая, из начавшихся в голове. Не удивительно, что верующие поклоняются отпечатку ноги Будды в Шри Ланке. Он доказывает, что Будда действительно был в мире. Он действительно вырос вниз.

Фактически Будда начал процесс роста вниз рано в своей жизни, когда он оставил защищенные сады дворца, чтобы выйти на улицу. Затем больной, мертвец, бедный и старый потянули его душу вниз, поставив вопрос, как прожить жизнь в мире.

Эти похожие истории Сократа и Будды, а также образы астрологии указывают на другое направление роста и придают другую ценность «низу». Согласно наиболее общему употреблению, слово «низ» (down) это ничто иное, как депрессивный фактор (downer). Душа должна тащить свои ноги с сомнениями и провидческими догадками (если не симптомами) для того, чтобы подготовить себя к карьерному рывку вверх. Студенты колледжей с блестящими ожиданиями иногда вдруг обнаруживают, что их «персональный компьютер» сломался. Они оставляют скоростную трассу. Они хотят «спуститься». Или же алкоголь, наркотики и депрессия врываются в их жизнь, как фурии.

До тех пор, пока культура не признает легитимности роста вниз, каждая личность в культуре слепо борется, чтобы придать смысл помрачнению и отчаянию, которые требуются душе, чтобы погрузиться в жизнь.

Органические образы роста соответствуют любимому символу человеческой жизни, — дереву; однако я переворачиваю дерево корнями вверх. Моя модель роста имеет свои корни в небе и подразумевает постепенное схождение вниз: участие в человеческих делах. Это каббалистическое дерево в еврейской и христианской мистической традиции.

«Зогар», главная каббалистическая книга, утверждает, что спуск вниз труден, душа колеблется перед спуском и приходит в замешательство от мира.

«В то время, когда Святой, да будет от благословен, собирался сотворить мир, он решил создать души, которые он в соответствии со своим замыслом, решил даровать людям; и каждая душа была создана в точном соответствии с телом, в котором ей было предназначено пребывать … «Ступайте теперь, ступайте в те и эти места и в те и эти тела» …

При этом часто душа отвечала: «Господин мира, мне хорошо в этом мире и у меня нет желания отправляться в другое место, где я буду в юдоли слез и стану загрязненной».

Тогда Святой, да будет он благословен, отвечал: «Твоя судьба состоит в том, чтобы сойти в этот мир, и судьба твоя такова с самого твоего творения».

Тогда души, поняв, что не могут ослушаться, неохотно спускаются и приходят в этот мир» (1).

Каббалистическое дерево, впервые изобретенное в Испании 13-го века, манифестирует идею, согласно которой опускающиеся ветви выражают состояния душевной жизни, которая при спуске все более себя проявляет и становится более зримой. Чем ниже она опускается, тем нам труднее понять ее значение, согласно Charles Ponce, современному психологу, интерпретирующему Каббалу. Он утверждает, что верхние области и символы не так таинственны, как земные символы, «ноги остаются тайной» (2). Легко понять этический подтекст перевернутого образа: личностное вовлечение в мир свидетельствует о снисхождении духа с высот. Добродетели, такие как скромность, милосердие, готовность к преподаванию, не должны быть абстрактно подвешены в воздухе, а должны реализовываться в материальном мире.

Каббалистическое дерево повторяет два наиболее живучих креационных мифов нашей цивилизации, библейский и платонический. Библия повествует, что Богу понадобилось 6 дней, чтобы сотворить целый Космос. В первый день, как все помнят, Бог был занят осуществлением своих базовых замыслов: великими абстракциями и высшими процессами, такими как отделение света от тьмы. Только к концу процесса, когда творение вниз пришлось на пятый и шестой дни, появилось множество животных и человек. Творение прогрессирует нисхождением вниз от трансцендентного до многообразия имманентного.

История Платона о нисхождении — это миф об Эре, который я изложу в сжатом виде на основании последней главы «Государства» Платона:

Все души пребывают в мифическом мире, попадая туда из предыдущих жизней, и каждая наделяется жребием, который ей надо воплотить. Этот жребий также называется участью (Мойра), то есть как-то выражает характер этой особенной отдельной души. Например, миф повествует, что душа Аякса, нетерпеливого и могучего воина, выбрала жизнь льва, а молодая бегунья Аталанта выбрала жребий атлета; еще одна душа выбрала судьбу искусного ремесленника. Душа Улисса, помня о своей долгой жизни, полной бедствий и испытаний, и «устав от амбиций, долгое время искала жребий простого человека, необремененного работой; и с трудом нашла его, где-то валяющегося и брошенного остальными».

«Когда все души выбрали себе ту или иную жизнь, в соответствии с их жребием, они стали подходить к Лахесис (lachos — человеческий жребий или участь). И она послала каждому в соответствии с его выбором гения (daimon), стража его жизни и исполнителя сделанного выбора». Лахесис ведет душу ко второй из трех персонификаций судьбы — к Клото (kloto — скручивать посредством вращения).

«Под ее рукой и под кругообороты веретена утверждается участь, какую кто выбрал по жребию». (Каждый претерпевает свой тип скручивания?) «Затем гений (daimon) снова ведет душу к веретену Атропоса (atropos — постоянный, несгибаемый), что делает сплетение нитей жизни уже необратимым».

«И затем душа, не оборачиваясь, идет к престолу Необходимости» и

«проходит перед ним» («престол» иногда переводится как «колени» Необходимости (3).

Из текста не ясно, как именно выглядит жребий (kleros). У слова kleros есть три близких и связанных значения:

а) участок земли, наподобие нашей детской площадки, парковки, пустыря;

b) пространство для человека, как доля в общем порядке вещей; с) наследие или то, что по праву переходит к наследнику (4).

Я полагаю, что эти жребии в мире являются образами. Поскольку каждый жребий уникален и заключает в себе все параметры судьбы, душа должна интуитивно сразу постигнуть образ, который охватывает целиком, всю жизнь. Должен быть выбран тот образ, который привлекает: «Это то, что я хочу, это мое наследство по праву». Моя душа выбирает образ моей жизни.

Текст Платона называет этот образ парадигмой (paradeigma) или

«образцом», как переводчики обычно его переводят (5). Таким образом, жребий

— это образ человеческого наследования, судьба человека в мировом порядке, место человека на земле, совокупность качеств в образе, который был выбран душой человека прежде, чем он прибыл сюда, — или лучше сказать, что он всегда и постоянно выбирается душой человека, поскольку время не входит в уравнение мифа («Миф, — как говорил римский языческий философ Саллюстий, — никогда не происходил в прошлом, он всегда существует в настоящем»). Поскольку древняя психология помещала душу в сердце или в область, его окружающую, сердце человека сохраняет образ его судьбы и призывает его к ней.

Раскрытие образа занимает всю жизнь. Ощутить его можно мгновенно, но понять его можно только постепенно. Итак, душа обладает образом своей судьбы, который время может представить только как «будущее». Является ли

«будущее» другим именем судьбы или наши заботы о «будущем» являются, вероятней, фантазиями судьбы?

Прежде, чем души входят в человеческую жизнь, они проходят долину Леты (забвение, забывание), так что по прибытии в мир все предыдущие действия по выбору жребия и спуску с коленей Необходимости стираются из памяти. Мы рождаемся как tabula rasa (чистая доска, лат.). Мы забываем всю историю; при этом соответствующий образец моей судьбы, от которого нельзя убежать, сохраняется, и мой спутник даймон помнит о нем.

Крупнейший из всех продолжателей платоновской школы, Плотин, подытоживает миф несколькими строками: «Рождение, приход в это индивидуальное тело, эти конкретные родители, конкретное место рождения, все, что мы называем внешними обстоятельствами, … переплетены между собой и образуют единство» (6). Каждая из наших душ ведома даймоном в данное конкретное тело и место, к данным родителям и обстоятельствам посредством Необходимости, и никто из нас не имеет ни малейшего знания об этом, поскольку все исчезает на равнинах забвения.

Согласно другой, еврейской легенде, свидетельство забвения пренатального выбора души запечатлено на нашей верхней губе (7). Это маленькое углубление под носом появилось вследствие того, что ангел нажал тут своим указательным пальцем, чтобы запечатать наши губы. Маленькое углубление — это все, что остается, чтобы напомнить человеку о его пренатальной душевной жизни с даймоном, поэтому, когда мы вызываем инсайт или теряем мысль, наши пальцы тянутся к этому важному углублению.

Образы, наподобие рассмотренных, наполняют разум милыми спекуляциями и проявляются на протяжении столетий. Почему Он называется Необходимостью и почему Он уделяет так много внимания (целый день) созданию морских монстров и ползучих тварей прежде, чем приступить к созданию человека? Являемся ли мы лучшими из-за того, что мы созданы последними? Или мы являемся худшими, как запоздалый проект?

Эти космологические мифы вовлекают нас в мир и включают нас в него. Современная космология — большие взрывы, черные дыры, антиматерия и искривленное, постоянно расширяющееся пространство, стремящееся в никуда,

— помещает нас в ужасную и бессмысленную неопределенность. Случайные события, отсутствие чего бы то ни было необходимого. Научная космология ничего не говорит о душе и поэтому ничего не говорит душе о причине ее существования, откуда она появляется и куда движется, каковы могут быть ее задачи. Невидимые параметры, которые мы ощущаем, запутывают наши жизни посредством того, что находится за пределами наших жизней и обычно абстрактно формулируется научной космологией как буквальная невидимость отдаленных галактик воли. Они не могут быть познаны или ощущаемы, поскольку они измеряются временем, а наши жизни — это просто наносекунды в огромном пространстве научного мифа. Существует ли в жизни какая-либо цель?

Эти «невидимки» физической вселенной нельзя ощутить или осознать, их можно только рассчитать, поскольку они находятся на расстояниях, определяемых световыми годами, а также поскольку они по своей дефиниции являются неопределимыми. Стоит отметить, что некоторые античные философы считали, что неопределенность (aperion) является основой зла (8). Объяснения, даваемые физическими науками происхождению и источнику нашей жизни, не могут помочь в прохождении по жизни. Любая космология, которая покоится на неправильном основании, не только порождает неверные выводы, она также разрушает любовь к жизни. Креационный миф случайных событий в невообразимом пространстве вынуждает душу западного человека плыть в стратосфере, в которой ей невозможно дышать. Поэтому не удивительно, что мы интересуемся другими мифами, такими, как история платоновского Эра, Книга Бытия и дерево Каббалы. Каждая из этих историй дает похожее мифическое объяснение существованию вещей: они приходят к нам посредством мифа, и мифы развертываются и нисходят в душу индивида. Не удивительно, что Платон говорит о своей легенде: «Она может защитить нас, если мы в нее поверим».

ЗВЕЗДНАЯ ЖИЗНЬ I: ДЖУДИ ГАРЛАНД

Схождение в мир может быть болезненным и дорогостоящим. Дорогостоящим, в особенности, для семьи. Цена, которую приходится платить за призвание, определяется конкретными обстоятельствами, в которых желудь дал ростки, — собственно организмом, семьей и непосредственными участниками процесса реализации призвания: мужьями и женами, детьми и друзьями, сотрудниками и наставниками. Зачастую, признание требует безжалостного разрушения респектабельности хорошо налаженной жизни.

Конечно, зов призвания испытывают не только знаменитости. Кто не ощущал стресса от того, что взял на себя слишком много и продвинулся слишком далеко, независимо от вида профессии? Все мы испытываем беспокойство от того, что мы могли бы сделать что-то большее — другой овощной гарнир для ужина в День Благодарения или дополнительные полчаса практики игры на фортепиано или тренировки на спортивном тренажере. Пристрастие к совершенству является другим выражением для зова ангела. Голос, который предостерегает, является только частью послания даймона. Другая часть призывает к идеалу. Поэтому ссылки на современный стресс, потребности в деньгах, требования суперэго и временные ограничения принимают архетипическую природу неутомимого сверхъестественного ангела с его непреклонными требованиями. Хотя каждый индивид по временам чувствует давление внутреннего призвания, именно в гиперболизированной жизни знаменитостей эти требования проявляются наиболее явно, и они задокументированы наилучшим образом.

Призвание никогда не вознаграждается материальным благополучием, звезды всегда кажутся бесприютными, вечно нуждающимися, отчужденными, преследуемыми невысказанной трагедией, вину за которую возлагают на родителей, любовные измены, болезни или негуманные вынужденные условия жизни. На самом деле, вина лежит на ангеле, на трудности нисхождения в человека существа нечеловеческой природы. Зависимости, которые удерживают звезд в состоянии отчуждения и не позволяют им принять окружение, попытки самоубийств и ранняя смерть могут являться результатом несоответствия между внутренним призванием и жизнью. Как можно жить в соответствии с нечеловеческими требованиями своего призвания находясь в упорядоченном мире человеческих условностей?

Чтобы продемонстрировать трудности роста вниз, я хочу остановиться на двух непохожих историях широко признанных, исключительных талантов в шоу- бизнесе. Мы начнем с Джуди Гарланд (урожденной Френсис Гамм) из Гранд Рапида, штат Миннесота, которая появилась на свет 10 июня 1922 года в семье, занимавшейся шоу-бизнесом, которая начала продвигать Джуди в этом бизнесе с того момента, как она смогла стоять на ногах. Призвание Гарланд проявило себя, когда она была в возрасте двух с половиной лет. Под именем «Крошка Гамм» она присоединилась к своим двум старшим сестрам, уже выступавшим на сцене. Затем

«Крошка Гамм» в одиночку спела песню «Звенящие бубенцы» («Jingle Bells») слушателям, которые горячо ее приняли, еще и еще вызывали на бис, и которым она отвечала все более громким пением и звоном своих колокольчиков. Ее отцу пришлось увести ее со сцены. Мгновенная реакция. Мгновенно приобретенные поклонники.

Ранее «Крошка Гамм» уже видела представление «Голубых сестер», трех девочек в возрасте от пяти до двенадцати лет. «Когда самая младшая из «Голубых сестер» начала петь соло, вся семья Гамм могла наблюдать эмоциональную реакцию Френсис. А реакция действительно была сильной. Френсис была потрясена. Когда все закончилось, она повернулась к отцу — Я никогда не забуду этого, — и спросила, — А мне можно так петь, папа?». Сестра Гарланд Вирджиния сообщает, что «даже в двухлетнем возрасте она уже знала, чего хотела».

Гарланд верила, что ее призвание «было унаследовано. Никто никогда не учил меня, что делать на сцене… Я просто делала то, что приходило ко мне естественным образом». Вспоминая свое первое представление «Звенящих бубенцов», она сравнивала лихорадку на сцене с эффектом от «принятия 19 сотен таблеток для пробуждения». Гарланд «Голливудской чаши» и «Карнеги холла» уже присутствовала в двухлетней малышке Гамм.

Ее собственное объяснение «наследственности» меньше подразумевало собственно генетическую наследственность (как мы это увидим в главе 6), а

больше природный дар, данный естественным образом ее даймоном, отвечающем за призвание. Тысяча манипулирующих отцов не могут создать одного Моцарта, и самая энергичная на свете мать не может создать Джуди Гарланд. Я бы скорее связал звездный магнетизм Френсис Гамм в возрасте двух с половиной лет в Гранд Рапиде с желудем Джуди Гарланд, пробужденным на сцене, желудем, который «выбрал» именно этих родителей, связанных с шоу-бизнесом, а также сестер и соответствующие обстоятельства для начала своей жизни на земле.

Но такая жизнь имела последствия для Френсис Гамм. Рост вниз сопрягается с дорогой страданий, которая сопровождает «звездную орбиту». Один за другим великие имена шоу-бизнеса, которые пели, танцевали и снимались с ней в кино и которые анализировали ее, выражали ей огромную признательность. В состав публики на ее двух с половиной часовом соло представлении в Карнеги Холл в 1961 году входили Ричард Бартон, Леонард Бернстайн. Кэрол Чаннинг, Джейсон Робардс, Джулия Эндрюс, Спенсер Трейси, Энтони Перкинс, Майн Николс, Мерв Гриффин и другие. Продажи ее пластинок смогли превзойти продажи Элвиса Пресли, а ее дорогой двойной альбом входил в «40 лучших альбомов на протяжении удивительных семидесяти трех недель». Ее описания полны превосходных степеней. «Величайший артист, который когда-либо жил и, вероятно, будет жить,» — Фред Астер; «наиболее талантливая женщина, которую я когда-либо знал,» — Бинг Кросби; «лучший во всех отношениях исполнитель, который когда-либо был в Америке,» — Джин Келли. Эли Казан, описывая великих исполнителей, включает в список Карузо, Каллас, Raimu, Гарбо, а также «Джуди Гарланд в конце ее жизни». “Всю мою жизнь”, - говорила Гарланд о себе, — я делала все возможное, чтобы превзойти себя».

Но за ней зияла пугающая бездна: машины скорой помощи для перевозки в больницу, промывания желудка, вымогательства, перерезанное разбитым стеклом горло, боязнь сцены, крикливые разборки на публике, горсти таблеток, безудержное пьянство, беспорядочный секс, удержанная зарплата, жизнь на улице, мрачное отчаяние и парализующий ужас. Заключительная часть жизни включала старение, преобладание телесности, запутанность и смерть.

На всем протяжении времени социальных бедствий и демократического идеализма тридцатых и сороковых годов (Великой Депрессии, Нового Договора и военного напряжения) Джуди Гарланд оживляла Голливуд. Она действительно влилась в него, но продолжала ли она расти вниз? Она внесла свой вклад в поддержку американской военной машины, создавая наиболее ценный и действенный антидепрессант, без которого Америка не могла бы выиграть войну и иметь светлые дни: миф о невинности, психологию противостояния.

Таким образом, ей не нужно было выходить образа или изменять выбранному жребию, когда она пела и развлекала солдат на военных базах, или, когда она

собирала деньги на военные облигации. Ее образ, приколотый к двухъярусным кроватям и комнатным перегородкам в казармах, запечатленный на сложенных фотографиях, найденных в бумажниках погибших, представлял ее в качестве “девушки, ждущей дома” скорее направлял ее вверх, а не способствовал росту вниз. Хотя ее образ и вызывал воспоминания о маленьком городе и старших классах школы Френсис Гамм, Джуди Гарланд так и не нашла Желтую Кирпичную Дорогу в мир. Дни были потрачены на запись пластинок, создание фильмов по типу «Встречай меня в Сент Луисе», переговоры и распад на части.

Создание двух неповторимых фильмов дало ей возможность для трудного роста вниз: «Часы» (1945) и «Нюрнбергский процесс» (1961). Ее ролью в

«Часах» была обычная рабочая девушка, встретившая и вышедшая замуж за солдата. В «Нюрнбергском процессе» у нее была маленькая и трогательная роль трагической и страдающей домохозяйки, имеющей друга еврея. Эти два фильма способствовали движению вниз от образа чудо-ребенка и от звездного успеха. От Дороти к Нелли Келли. Но этих возможностей было мало, и когда они представились, она им сопротивлялась. Ее желудь пребывал «за радугой». Даже на своих последних появлениях на сцене, когда она выглядела распухшей, слабой, нескладной и испуганной, присутствовала эта неповторимая песня из

«Волшебника страны Оз», которая вводила в транс публику, заставляя Гарлан и зрителей «подниматься».

Критик Клифтон Фридман смог разглядеть в особенном, исключительном образе природную щедрость; в сердце Гарланд присутствовал лишенный возраста и пола бестелесный и бессмертный гений:

«Почему мы вызывали ее снова и снова, и снова, как будто она не только давала хорошее представление, а как если бы она предлагала спасение.

Когда мы слушали ее голос…, когда мы смотрели на нее, одетую в рваный костюм бродяжки…, мы всё забывали, — и это являлось главным свидетельством, кем она была и кем были мы сами.

Как со всеми истинными клоунами (Джуди Гарланд была прекрасным клоуном, также, как и певицей), она выглядела не как мужчина и не как женщина, не как молодая и не как старая, не как красавица и не как простушка. Она не обладала «гламуром», только магией. Она выражала простые общие чувства с таким совершенством, что они буквально наполняли темный театр, бестелесные и как будто отдаленные от любой конкретной личности» (9).

Обычно при рассмотрении периода жизни Гарланд, полного трагической неразберихи, принято обвинять «Голливуд» и его влияние посредством агентов, студий и создания псевдореальности. Только это может объяснить, как столь одаренная звезда, которая «имела все», могла «скатиться так низко».

Я бы рассматривал каждое такое «скатывание» как попытку нисхождения, жалкий способ роста вниз. Это, как если бы мир, который она никогда не достигала, тянул бы ее к себе посредством своих обычных инструментов: секс и деньги, дельцы и любовники, брокеры и контракты, замужества и неудачи. Вниз, вниз вплоть до показаний в суде по делу об убийстве и финальной сцены ее смерти в туалете в ночь с 21-го на 22-е июня, в апогее солнечного годак, когда день самый длинный, а ночь самая короткая.

Там, где большинство никогда не могло преуспеть и всю жизнь мечтало стать звездой или хотя бы однажды дотронуться до звезды, альтернативный случай Гарланд является поразительным. Она хотела войти в обычный мир, жить с мужчиной в стабильном браке, иметь детей (она имела троих, но, когда ей было за сорок, она говорила с грустью: «я полагаю, что для меня слишком поздно иметь другого ребенка»), иметь друзей, а не только поклонников. То, что заставляло ее продвигаться по ее пути, не было связано с этими жизненными нормами, но с безжалостностью ее призвания, которое противоречило им.

Стандартная современная дилемма дом или работа, семья или карьера принимает в случае Гарланд архетипическое измерение креста, препятствующего ее призванию расти вниз, в жизнь. Вертикальное измерение располагалось от адского страдания до божественных чудес, не будучи способно удовлетвориться квартирой и уровнем обыденного мира. Ее звезда никогда полностью не реализовалась. Голливуд усилил внутреннее призвание, требуя, чтобы ее жизнь полностью соответствовала ее желудю из другого мира, для которого Голливуд был коллективным агентом. Ожидалось, что ее жизнь сама по себе наладится. Однако Френсис Гамм не знала, как содержать дом, быть замужней, воспитывать детей, готовить еду или делать что-то своими руками. Она не могла даже подобрать подходящую для ношения одежду. Джеймс Мэйсон, который играл главную роль и был ее партнером в фильме «Звезда родилась», сказал на ее похоронах: «Она, которая давала так щедро, … нуждалась в компенсации, она нуждалась в верности и любви, которые превосходили ресурсы любого из нас». Нечеловеческое требование: необходимость нечеловеческого фактора для человеческого мира.

Гарланд объясняла дилемму своего желудя следующим образом: «Может это связано с тем, что я создавала определенный звук, музыкальный звук, звук, который, как казалось, принадлежал миру. Но он также принадлежал мне, поскольку он рождался внутри меня».

Мы возвращаемся к главному принципу: сердечный образ требует привязки к каждому типу закрепляющих обстоятельств, будут ли этими обстоятельствами преданность друзей, стабильность контрактов, крепость здоровья, временной фактор, географические данные. Поскольку звук, «как казалось, принадлежал миру» и приходил, как «невидимый дар», — никогда мир не может быть

достаточным, чтобы можно было спуститься к его корням. Почему звезды

«погружаются так низко», становясь коммерческими пьяницами, прошедшими фейс-лифтинг, сексуальными фриками, религиозными параноиками? Является ли это попыткой достигнуть общего основания? Фрейд считал, что каждый симптом является компромиссом. Возникающие симптомы имеют перед собой правильную цель, но проявляются неправильным способом. Высоты ищут глубин; тем или иным способом они хотят спуститься, даже посредством самоубийства, разоряющих контрактов, банкротства и эмоционального хаоса. Мягких посадок не существует. «Срединный путь никогда ей не подходил», — сказала на похоронах дочь Гарланд Лайза Минелли (10).

ОДИНОЧЕСТВО И ИЗГНАНИЕ

История Джуди Гарланд «рассказывает об одиночестве в мире успеха» Как мы должны относиться к одиночеству, которое сопровождает каждую жизнь? Одиночество присуще не только звездам в огромных голливудских домах или зарезервировано для стариков в домах престарелых. Одиночество принадлежит также детству. Это одиночество в сердце ребенка может быть связано со страхами темноты, наказывающими родителями или с нежелающими общаться друзьями. Кажется, однако, что его источником является уникальность каждого даймона, архетипическое одиночество, невыразимое словарем ребенка и тяжело поддающееся формулировке в нашем языке.

Моменты отчаяния погружают нас в пучину одиночества. Волны глубокого одиночества настигают нас в виде афтершоков, связанных с рождением ребенка, разводом или смертью давнего партнера. Душа отступает, скорбит в одиночестве. Приступы одиночества сопровождают даже чудесную церемонию дня рождения или победоносного завершения дела. Является ли это просто «отходняком» (hangovers), компенсаторным падением после достижения необычных высот? Кажется, ничто уже не удерживает от падения. Все связи, которые сопровождали наше расширение вовне и схождение в мир, — семья, друзья, соседи, любимые, мелкие рутинные события и результаты годов работы, — кажутся ничего не стоящими. Мы ощущаем себя странно деперсонализировнными, очень отдаленными. Изгнанными. Без каких-либо связей. Дух одиночества победил.

Чтобы защититься от таких моментов, у нас есть теории, которые их объясняют, и лекарства, которые их отрицают. Теории утверждают, что лишенные глубоких корней и быстро изменяющиеся условия современной жизни в городе, а также неличностный характер работы создают социальные условия для аномии. Мы изолированы вследствие индустриальной экономической системы. Мы стали просто номерами. Мы живем потребительством, а не жизнью

сообщества. Одиночество является симптомом виктимизации. Мы жертвы неправильного способа жизни. Мы не должны быть одиноки. Нужно изменить систему, — жить в кооперативе или коммуне, работать в команде. Нужно строить отношения: «контактируй, только контактируй». Нужно социализироваться, присоединяться к группам восстановления, быть вовлеченными. Подними трубку телефона. Иначе будешь просить своего доктора выписать рецепт на прозак.

Наболееглубокомуровнепосравнениюссоциальнымитеориямиисоциальным лечением находится область моральной теологии. Она связывает одиночество с первородным грехом. Мы отрезаны от Эдема и от Бога из-за первородного греха человечества. Когда мы чувствуем одиночество и потерянность в пространстве, мы становимся заблудшими овцами, которые отдаляются от стези освобождения, от милости и от веры и, следовательно, от надежды. Мы больше не способны слышать зов пастуха или подчиниться лающему псу нашей совести, постоянно преследующей нас своей виной. Мы намеренно одиноки, чтобы пытаться расслышать слабые голоса, шепот, подавляемый сумасшедшей толпой. Хуже того: одиночество является свидетельством наказания за наши личные грехи, совершенные в подверженном раздражению теле из плоти. Естественно, что Джуди Гарланд была бездомной, нуждающейся, разбитой и одинокой. Это расплата за ее грехи.

Моральная теология с Востока рассматривает страдание от изоляции, проявившееся в этой жизни, как результат прошлых кармических действий в другой инкарнации, или как приготовление к следующей инкарнации. Моральная теология как Востока, так и Запада трансформирует чувство одиночества в грех одиночества, усугубляя его страдание. Усмехнись и неси эту ношу. Или покайся.

Экзистенциализм, другой путь объяснения одиночества, принимает страдание изоляции как базис для своей теории человеческого существования. Хайдеггер или Камю, например, помещали человеческое существование в ситуацию «заброшенности». Мы просто заброшены в бытие здесь (Dasein). Немецкое слово «заброшенный» (Wurf) объединяет смыслы бросания костей, метания и оставления щенков или поросят, брошенных сукой или свиньей. Жизнь — это твой проект; не существует ничего, что могло бы тебе объяснить, для чего она существует, что, конечно, создает у тебя чувство экзистенциального беспокойства и ужаса. Все зависит от тебя, каждый индивидуум одинок, поэтому не существует космической гарантии, что что-либо имеет смысл. Нету ни Бога, ни Годо, которого нужно ждать. Жизнь протекает на фоне глубочайшего чувства бессмысленности. Героическая способность перевода одиночества в индивидуальную силу — это тот, который Джуди Гарланд не смогла найти. Она была слишком зависима, слишком слаба, слишком боялась соединять «одиночество» («solitary») и «солидарность («solidary»), девиз, выдвинутый Камю в одной из

историй из его работы с подходящим названием «Изгнание и мир». Отчаяние Гарланд демонстрирует истинную сущность экзистенционального нигилизма. К этому же ведет чтение экзистенциалистской литературы.

Эти подходы в размышлениях об одиночестве, — социальные, терапевтические, моральные, экзистенциальные, — подразумевают два предположения, которые я не хочу принимать. Первое: каждое из них утверждает, что одиночество приравнено к буквальному одиночеству и, следовательно, излечивается каким-то человеческим действием, таким, как покаяние за грехи, терапевтическим отношением, построением проекта своей жизни своими собственными героическими руками. Второе: каждый подход предполагает, что одиночество изначально неприятно.

Однако если архетипическое чувство одиночества сопровождает нас с самого начала, то тогда быть живым означает также чувствовать себя одиноким. Одиночество приходит и уходит независимо от принимаемых нами мер. Оно не зависит от того, одиноки ли мы в буквальном смысле, боль одиночества можно почувствовать и среди друзей, в постели с любимым, во время общения через микрофон с аплодирующей толпой. Когда чувство одиночества принимается, как архетипическое, оно становится необходимым; оно не является теперь производным греха, ужаса или ошибки. Мы можем принять странную автономию чувства и освободить одиночество от его идентификации с буквальной изоляцией. Получив архетипическое основание, одиночество также лишается преимущественно неприятной ассоциации.

Когда мы рассматриваем или, скорее, переживаем чувство одиночества, мы обнаруживаем, что оно состоит из нескольких элементов: ностальгии, печали, тишины и воображения, жаждущего «чего-то еще», находящегося не здесь и не в данный момент. Для того, чтобы продемонстрировать эти элементы и образы, мы вначале должны сфокусироваться на них самих, а не на лечении индивида, оставленного в одиночестве. Отчаяние усиливается, когда мы ищем пути выхода из отчаяния.

Эти состояния ностальгии, печали, молчания и жаждущего воображения являются содержанием песен Джуди Гарланд, ее голоса и фразировки, ее языка тела, ее лица и глаз. Не удивительно, что ее представления достигали всех сердец, как не умел этого делать никто другой. Ностальгия, печаль, тишина и жаждущее воображение являются также неотъемлемым содержанием религиозной и романтической поэзии во многих языках и многих культурах. Они являются желудем (истоком) ее происхождения. Как «инопланетянин» Е.Т (The Extra- territorial) в фильме Спилберга, желудь кажется ностальгическим, печальным, тихими жаждущим обрести «дом».

Одиночество является эмоцией изгнания: душа не смогла полностью реализовать рост вниз и хочет вернуться. Вернуться куда? Мы не знаем, поскольку

область, ответственная за мифы и космологии, как говорят, удаляется из памяти. Однако, жаждущее воображение и печаль свидетельствуют об изгнании, которым душа не может выразить себя иначе, как посредством одиночества. Все, что она может вспомнить, — это ностальгия чувства и жаждущее воображение. Сюда же относится состояние желания чего-то, находящегося за пределами личностных нужд.

Поэтому возвращаясь снова к Джуди Гарланд, мы можем лучше понять отношение к ней даже в тех случаях, когда она забывала текст или брала неправильную ноту. Толпа нуждалась в лирике песни «Где-то за радугой» и в последнем томительном вопросе этой песни: «Почему я не могу?». Мы можем, наконец, также понять, как Гарланд удавалось удерживать своих поклонников и профессиональных почитателей, несмотря на позорные эксцессы и дикую, беспорядочную развинченность пьяной, накачанной наркотиками, испорченной Френсис Гамм. Она давала каждому из своих слушателей то, чего они на внутреннем уровне желали сами: пробужденный образ в сердце изгнанника и его мечту о том, чего не было в этом мире.

Мы можем также рассматривать последние фазы ее жизни, как состояния, соответствующие изгнанию, подобно состоянию странника на дороге, бродяге или пилигриму, члену диаспоры, суффийскому нищему поэту или пьяному от вина дзенскому монаху. Дом даймона находится не на земле, он живет в измененном состоянии; бренность тела является базовым условием жизни души на земле, и не оставляет ли каждый из нас этот мир с неоплаченными долгами? Оставив в стороне социологию и психоанализ, признаем, что Гарланд находится среди тех немногих, кто никогда не смог вырасти вниз, поскольку желудь требовал не только петь и танцевать на театральных подмостках, быть чудо-ребенком и свидетельствовать о существовании другого мира посредством белолицего клоуна, но также быть представителем изгнания и его страстного желания.

ЖИЗНЬ ЗВЕЗД II: ДЖОЗЕФИН БЕЙКЕР

Другая, не менее удивительная женщина, чье движение вниз по каббалистическому дереву проявилось иным способом, родилась в Госпитале по излечению социальных пороков в Сент-Луисе в 1906 году, также в июне. После этого нисхождения в мир она должна была вначале подняться к звездам, прежде, чем начать свой замечательный путь вниз. Как Френсис Гамм несла на себе гений

«Джуди Гарланд», так и Фреда Джозефин Мак-Дональд (или Тампи, как ее звали в детстве), несла на себе гений «Джозефин Бейкер».

Она также была очаровательной и экстравагантной женщиной. Джозефин Бейкер ворвалась в мир в Театре Елисейских Полей (Елисейские поля — небесный рай) в Париже в октябре 1925 в обнажённом виде, если не считать несколько перьев. Искушающие движения ее танцующего тела возбуждали весь Париж. Ей было тогда девятнадцать лет.

В тринадцать лет она уже была замужем. Первый муж был сталеваром и неплохо зарабатывал, однако Джозефин «тратила каждый цент, который он приносил домой, на наряды». Когда успех, последовавший за парижским дебютом, принес деньги, «наряды» стали более разнообразными: теперь она содержала собак, которые путешествовали с ней, на ее плече сидела обезьянка, ей принадлежала страусная упряжка. Она любила автомобили, хотя и не могла их водить. Среди ее машин был редкий и дорогой Бугатти. В январе 1928 она и ее менеджер переехали из Парижа в Вену, прихватив с собой помимо вешалок, любовников и родственников, «секретаря, шофера, горничную, пишущую машинку, двух собак, 194 пары туфлей, рассортированные платья и меха, 64 килограмма косметической пудры и 30 тысяч рекламных фото для поклонников».

Тело, в которое спустилась ее душа, было чем-то одним, а обстоятельства ее ранней жизни были чем-то совершенно другим. Скудная еда, клопы, ночевка на полу с собакой, работа по найму в детском возрасте, на которой она и собака ели одну и ту же еду и вместе страдали от блох. Женщина, на которую она работала, била ее и держала голой, потому что одежда стоила слишком дорого. Все еще будучи ребенком, она была отдана на работу в другой дом, где она спала вместе с седым стариком. То, что она выжила, уже было достижением. Записи министерства здравоохранения Сент- Луиса показывают, что трое из пяти детей там умирали, не достигнув возраста 3-х лет.

Она танцевала даже в те времена, в подвале, где сама установила маленькую сцену и сиденья из ящиков. Она шлепала других детей, находящихся там, для того, чтобы они сидели тихо и следили за ее представлением. Она тратила каждую минуту, которая выдавалась, чтобы смотреть представления в местных клубах и залах и вертеться около людей из шоу-бизнеса, когда они появлялись.

Однажды она принесла змею на похороны, где стоял открытый гроб. Змея высвободилась и привела в панику скорбящих, гроб перевернулся, тело вывалилось и змея была забита до смерти рассерженными людьми. Тампи, — или это уже была Джозефин, защитница животных? — кричала: «Вы убили моего друга!». Это не так уж необычно для детей, — чувствовать душу животного. Также мы должны помнить, что змея, возможно, — это самый древний и универсальный носитель духа гения, фигуры хранителя и самого «гения». Помогал ли ей уже желудь в приобретении друзей?

Наконец, еще одна экстравагантная история о Джозефин:

«В Стокгольме она выступала перед королем. «Но, если вы меня спросите, как он выглядел, я не смогу ответить. Когда я танцую, — я танцую, я не смотрю ни на кого, даже на короля …»

Кронпринц Густав-Адольф, в то время молодой человек двадцати восьми лет, также присутствовал на представлении … Кронпринц пригласил Джозефин во дворец, провел ее через секретную дверь в комнату с кроватью с балдахином, покрытую дорогими мехами. Она легла на нее обнаженная, а принц позвал слугу, который пришел с серебряным подносом, наполненным драгоценностями, и принц покрыл тело Джозефин бриллиантами, изумрудами, рубинами… Эта история теперь является частью фольклора страны».

Звездная жизнь Джозефин Бейкер во многом похожа на жизнь Джуди Гарланд: огромное признание публики и социальный регресс; завораживающие представления; необходимость «пребывать в любви»; борьба с мужчинами в качестве появляющихся любовников, партнеров и эксплуататоров (один молодой человек застрелился прямо перед ней и умер у ее ног); деньги, утекающие сквозь пальцы; вихрь шоу-бизнеса и воздействие гламура на личностные привычки и здоровье; подъем с нуля; полное отсутствие нормального образования; обсессия по поводу физических недостатков (Гарланд беспокоилась о своем весе и строении тела, Бейкер о своих волосах) и секс.

Сексуальные отношения были важны для представлений Джозефин Бейкер. Она делала «это» «в боковых помещениях, в перерывах, во время представлений с каждым партнером по танцам независимо от его сексуальной ориентации; с большими «шишками», которые платили; со знаменитостями; с любым, кого она хотела, в любом месте, где она хотела, и в любое время, когда она хотела. Однажды она улеглась на полу своей гостинной с целью соблазнить своего равнодушного танцевального партнера и говорила ему: «Посмотри на мое тело, весь мир влюблен в это тело, почему ты такой высокомерный?».

Писатель Жорж Сименон, создатель детектива о Мегрэ и один из бесчисленных любовников Бейкер, так же, как она была одной из его mille et trois, описывал секрет этого тела, его особенный croupe:

«На французском croupe означает заднюю часть лошади, круп, бедра. Croupe Джозефин, — повествует Сименон своим читателям, — самый сексуальный в мире

… Почему? Бог свидетель, это очевидно, этот croupe обладает чувством юмора».

Биографы Гарланд указывают на такой же компульсивный эротизм. Основная схожесть лежит в способности обеих женщин очаровывать, представлять трансцендентный аспект человеческой души, которая взывает к каждой душе аудитории. Это, как если бы они могли демонстрировать свой даймон, позволить ему быть увиденным и услышанным. Даймоном Гарланд была песня «За радугой», даймоном Бейкер — «La Danse de sauvage» (фр. «Танец дикаря»).

Тут их схожесть заканчивается. Джозефин Бейкер прорастала вниз. Это движение не должно быть объяснено ее гадким поведением, ее нищенским детством, закатом ее карьеры или простым расистским объяснением, согласно которому, поскольку она была черная, ее путь вел вниз. Джозефин Бейкер прорастала вниз.

Она продвигалась шаг за шагом в политическом и социальном мире. Сначала это было связано с войной, которая началась в 1939 году, когда ей было тридцать два года. Она хотела сделать все, что было в ее силах, для принявшей ее страны, — Франции. Это означало рисковать своей жизнью для французского сопротивления, переправляя информацию, спрятанную в нотах, через границы Франции и Испании в Португалию. Будучи чернокожей, она имела запрет на выступления в театре и ей грозила опасность депортации, даже гибель. В Марокко, где ее содержали на королевском уровне родственники правящей королевской семьи, она помогала в спасении евреев, которым угрожала депортация; некоторое время она носила желтую звезду Давида на своей одежде, так не похожей на ее розовые плюмажи. Во время холодной зимы после освобождения Парижа она закупала сотни фунтов мяса, мешки овощей и угля, чтобы помочь бедным. За свой вклад она была награждена Орденом Почетного Легиона и Крестом за боевые заслуги; ее поздравил лично Де Голль.

Следующим шагом на пути вниз было возвращение в Америку, где она решила действовать, опираясь на свой опыт жизни в Сент- Луисе. Она стала одним из первых участников движения за гражданские права; она настаивала, чтобы на работы по подготовке сцены нанимались темнокожие; она присоединилась к маршу на Вашингтон в 1963 году; она посещала темнокожих заключенных в тюрьме Нью Джерси. Ее усилия во имя интеграции были отмечены Мартином Лютером Кингом- младшим и Ральфом Банчем (Ralph Bunche). Она также посещала Кубу под управлением Кастро; составленная на нее папка ФБР включала тысячу страниц.

Последним шагом схождения Бейкер стало воспитание одиннадцати приемных детей разных национальностей и разных цветов кожи, борьба за то, чтобы они воспитывались вместе и были накормлены, имели домашний кров и ходили в школу. Она гастролировала и выступала, обращаясь в различные фонды, чтобы сохранить загородный дом, в котором жили дети и в который она вложила последние деньги. Один раз ее спасла Грейс Келли, в другой раз — Бриджит Бардо; в конце концов она лишилась права на этот дом и была выброшена из него под дождь. Разоренная, бездомная, состарившаяся, она устроила свое последнее шоу, получившее огромную признательность, за несколько дней до своей смерти в Париже 12 апреля 1975 года в больнице Salpetriere. Ее смерть там вызывает в памяти ее рождение в Госпитале по излечению социальных пороков в Сент Луисе, поскольку больница Salpetriere была построена для женщин-изгоев, проституток, сифилитиков, бедняков и преступников.

Подъем и падение. Это один из архетипических паттернов жизни и один из наиболее древних космических законов. Интересным является, как спускается человек, его стиль схождения. У Джуди Гарланд был героический и печальный спуск, перешедший в коллапс. Ее усилия были направлены на возвращение; она пыталась снова и снова соединиться с верхним звездным миром, эта борьба ироническим образом привела ее к печальному концу в лондонской квартире. Тридцатиминутная овация, которую Джозефин Бейкер получила в Париже в последнюю неделю жизни, была посвящена как даймону в ее теле («публика не хотела покидать театр»), так и ее долгой и медленной истории прорастания вниз, в этот мир «социальных зол»: фашизма, расизма, бросания детей, несправедливости.

Миф Платона о росте вниз, с которого мы начали главу, утверждает, что душа осуществляет схождение посредством четырех способов: через тело, родителей, место и обстоятельства. Эти четыре способа могут быть использованы для завершения образа, который человек приносит с собой при нисхождении. Первый способ — через тело: рост вниз означает согбенность от тяжести гравитации, которая сопровождает старение (Бейкер говорила людям, что ей 64, когда она была еще в середине своих пятидесятых; она носила старые одежды и отказывалась скрывать свою плешивость). Второй способ: принять, что ты являешься «своим», частью фамильного дерева, включая его изогнутые и подгнившие ветви. Третий способ: жить в месте, которое подходит твоей душе и которое связывает тебя с местными обычаями и обязанностями. И последний,

— возвращать обществу то, что обстоятельства даровали тебе, посредством тех жестов, которые свидетельствуют о твоей полной привязанности к этому миру.

ССЫЛКИ

1. Gershom Scholem, ред., Зогар — Книга сияния: Чтения по основам Каббалы (Нью Йорк: Schocken Books, 1963), 91.

2. Chares Ponce, Каббала (Сан Франциско: Straight Arrow Books, 1973), 137.

3. Платон, Государство, пер. Paul Shorey, в Платон: Избранные диалоги, изд.

Edith Hamilton and Hantington Cairus, изд. Bollingen Series 71 (Нью Йорк: Pantheon, 1913), пар. 614.

4. Gerhard Kittel, ред., Теологический словарь Нового завета, 3 изд., (Гранд Рапидс, Мичиган: Eerdmans, 1968).

5. Платон, Государство, пар. 617.

6. Плотин, Эннеиды, том. 2, пер. A. H. Armstrong, ред. Loeb (Кембридж, Масс.: Harvard Univ. Press, 1967), 3.15.

7. Joel Covitz, “Еврейский миф априорного знания”, Spring, 1971: Ежегодник архетипической психологии (Цюрих: Spring Publications, 1971), 55.

8. Аристотель, Никомахова этика, пер. Martin Ostwald (Индианаполис: Bobbs- Merrill, 1962), пар. 1106.

9. Цитаты относительно Джуди Гарланд взяты из David Shipman, Джуди Гарланд: Тайная жизнь американской легенды (Нью Йорк: Hyperion, 1993).

10. Добавочные цитаты относительно Джуди Гарланд взяты из Mickey Deans и Ann Pimchot, Больше не плачь, моя леди (Нью Йорк: Hawthorne, 1972).

11. Все цитаты относительно Джозефин Бейкер взяты из книги Jean-Claud Baker Chase, Джозефин: Голодное сердце (Нью Йорк: Random House,1993).

Глава 3. ЗАБЛУЖДЕНИЕ О РОЛИ РОДИТЕЛЕЙ

Фантазия, которая железной хваткой держит нашу современную цивилизацию, заключается в том, что мы являемся копиями наших родителей, и главным инструментом, определяющим нашу судьбу, является поведение матери и отца. Подобно тому, как мы наследуем родительские хромосомы, мы наследуем также их проблемы и отношения. Их общая бессознательная психэ — гнев, который они подавляют; желания, которые они не могут воплотить; образы, которые появляются в их снах ночью, — образует основу наших душ, и мы никогда не можем преодолеть этот детерминизм и освободиться от него.

Индивидуальная душа продолжает восприниматься, как биологическое ответвление семейного дерева. Мы вырастаем психологически из психологии родителей, также, как наше тело биологически развивается из их тел.

В то время как четкие определения родительства и родителей начинают размываться из-за инфильтрации закона, демографии и биохимии, идея родительства и родителей сохраняется непоколебимой, как никогда, в представлении моральных реформаторов и психотерапевтов. Заветные

«семейные ценности», выраженные фразами типа «плохое материнство» и

«отсутствие отцовства», проникают в «терапию семейных ценностей», которая стала наиболее важным набором идей, определяющих теорию социальной дисфункции и практику ментального здоровья.

В то же время маленький эльф постоянно шепчет другую историю: «Ты другой, ты не похож ни на кого в семье, ты реально не принадлежишь ей». Этот неверящий находится в сердце. Он называет семейную установку фантазией, заблуждением.

Даже сама биологическая модель обладает загадочными изъянами. Контрацепцию легче объяснить и практиковать, чем само зачатие. Что происходит в этом массивном, девственном, круглом и одиноком яйце, которое позволяет проникнуть только этому единственному крохотному сперматозоиду среди миллионов других? Или этот вопрос правильней адресовать сперматозоиду? Является ли один из них более хитрым, напористым или симпатически конгениальным? Или это только вопрос «удачи», и что такое в действительности «удача»? У нас есть информация о ДНК и результаты, но мы не разгадали тайну, разгадке которой Дарвин посвятил всю свою жизнь, — тайну отбора.

Теория желудя предлагает простое решение. Она говорит: «Ваш даймон выбрал яйцо и сперматозоид, так же, как он выбрал их носителей, - «родителей». Их союз является необходимостью для создания индивида и более ничем другим. Не помогает ли это понять невероятные союзы, антипатии и мезальянсы, скороспелые суждения и внезапную опустошенность, имеющих место в отношениях родителей столь многих из нас. И особенно в биографиях знаменитостей? Пары сходятся не для заключения их личного союза, а для того, чтобы дать жизнь уникальной личности, наделенной неповторимым желудем, который вырастает, чтобы стать тобой.

Возьмем к примеру историю Томаса Вулфа, этого гигантского, романтического новеллиста Smoky Mountain (район в горах Аппалачи), родившегося 3 октября 1900 года. Родители Вулфа, как пишет его биограф Andrew Turubull, соединились в «эпическом мезальянсе. Трудно вообразить двух людей, более не соответствующих друг другу по темпераменту» (1). Отец был «расточительный, чувственный, экспансивный», мать — «суровой, скучной, подавленной».

Как они вообще вместе сошлись? Около шестнадцати лет до того, как Томас Вулф прибыл на землю, его мать Julia Westall, деревенская учительница двадцати четырех лет отроду, пришла в мастерскую в ту пору уже разведенного и овдовевшего W.O.Wolfe, резчика по мрамору, который изготавливал могильные плиты. Она пришла к нему, чтобы продать книги (ее сверхурочная работа, чтобы заработать лишний доллар).

«Посмoтрев на книгу, которую она продавала, он сделал заказ на нее. Затем он спросил, читает ли она романы. — О, я читаю почти все подряд, — ответила она.

— Библию не так много, как было бы нужно».

W.O. сказал, что у него есть несколько замечательных любовных романов и что в этот полдень … он пошлет ей книгу Augusta Jane Evans «Святой Эльм». Спустя несколько дней, когда Julia начала продавать другую книгу, … W.O. заставил ее остаться на обед, после которого повел ее в гостиную и продемонстрировал ей свои стерео-оптиконовые слайды, снятые на Гражданской войне. … Он взял ее руку; сказал, что наблюдает за ней с тех пор, как она впервые посетила его мастерскую, и сделал ей предложение.

Джулия воспротивилась, ответив, что они едва знакомы, однако W.O. был так непреклонен, что в конце концов она сказала, что откроет наугад книгу, которую она продавала, и поступит в соответствии с параграфом в середине правой страницы. Спустя много лет она вспоминала: «Это было глупостью с моей стороны»; она попала на описание свадьбы со словами «до тех пор, пока смерть не разлучит нас». «Это оно! — закричал W.O., - Это то, что надо! Мы дадим этому воплотиться!» В январе состоялась свадьба, спустя всего три месяца после его стремительного предложения».

Существует много объяснений этому внезапному мезальянсу: противоположности притягиваются; юность и зрелость; чисто экономическая (она нуждалась в экономической поддержке, он нуждался в домохозяйке); садомазохистское влечение; проигрывание родительской драмы; социальное давление на одиночку … Вы достаточно убеждены?

А почему бы не развлечься и не заявить, что они встретились «посредством книги». Она приблизилась к нему, предлагая ему книгу; он со своей стороны, послал книгу ей; решение было принято посредством открытия книги, и они породили писателя Томаса Вульфа, автора книг и воплощение их книжного союза. Когда ребенку было два года, родительской забавой было устраивать салонные чтения вслух для гостей. Джулия верила, что она повлияла на его литературные способности, поскольку во время беременности она «лежала после полудня в кровати, читая книги». Что касается шести братьев и сестер Вулф, то они происходили из других желудей, которые выбрали этих родителей для других призваний. Обычно только в исключительных случаях желудь проявляет себя совершенно ясным образом.

Таким образом, Томас Вулф был призван в семью в Ашвилле в Северной Каролине, и его родители были призваны один к другому для создания семьи, чтобы он мог свершить то, что должно было быть сделано. Палец ангела открыл нужную страницу, убедив их стать его родителями прежде, чем они зачали его, своего ребенка.

Джулия Вулф верила в свое определяющее влияние на сына Тома. Я бы не стал оспаривать влияние материнского характера, каким бы оно ни было, на рожденного ребенка. Оно несомненно, здесь не нужны никакие аргументы и подтверждающие свидетельства. Таким образом, в этом обсуждении можно обойти целую стадию. Как сказал математик А.М. Hardy: «Серьезный человек не должен тратить время на споры с мнением большинства». Лучше оставить Мать позади нас, поскольку она в любом случае находится на заднем плане, великий молчаливый идол, помещенный в центр сцены, с которым в этой книге сталкиваются биографы.

По поводу силы этого идола и поклонения ему я хочу поведать старинную историю: «Однояйцевые близнецы, которым в настоящее время тридцать лет, были разделены при рождении и воспитывались в разных странах приемными родителями. Оба вели чистоплотный образ жизни, при этом их чистоплотность доходила до патологии. Их одежда была аккуратной, встречи происходили по расписанию, их руки отскребывались постоянно до красного цвета. Когда первого близнеца спросили, почему он чувствует потребность быть таким чистым, его ответ был простым: «Это из-за моей матери. В детстве она всегда содержала дом в идеальной чистоте. Она требовала, чтобы каждая мелочь была возвращена на

свое место, часы (у нас были десятки часов) должны были быть отрегулированы так, чтобы отбивать полдень одновременно. Она настаивала на этом, понимаете? Я научился этому от нее. Что я мог поделать?»

Другой близнец, такой же перфекционист, приверженный воде и мылу, объяснял свое поведение таким образом: «Причина очень проста. Я реагирую на поведение моей матери, которая абсолютная неряха». (2)

Каким образом мы должны сопоставить три компонента этой истории: факты перфекционизма, теорию реактивной каузальности и материнский миф? Сторонники врожденной генетики могут заявить, что эта теория является превосходным анекдотическим свидетельством доминантной роли наследственности. Сторонники важности раннего окружения могут утверждать, что действительно два мужчины реагировали на своих приемных матерей, но двумя различными способами, — один в соответствие с ней, а другой вопреки ей, и что их матери действительно оказали решающее влияние на формирование их обсессивности.

Для меня эта история иллюстрирует миф, заменяющий теорию и объясняющий факты. Нельзя игнорировать то, что однояйцевые близнецы помимо их общего перфекционизма придерживались также одной теории, объясняющей этот перфекционизм, их общего убеждения, что за всем стоит «мать». Миф о матери в нашей культуре несет в себе большой авторитет и придает силу теории, а мы являемся нацией маменькиных сынков, культивирующих ее посредством принятия этой теории.

Если мы можем так легко принять миф Матери, тогда почему бы не принять другой миф, — миф Платона, который предлагает данная книга? Мы так легковерно заглатываем материнский миф, что не должно быть сопротивления мифу, заставляющему нас колебаться при принятии теории желудя; причина, по которой мы сопротивляемся мифу о даймоне, я полагаю, заключается в том, что он слишком прост. Он не маскируется под эмпирический факт. Он заявляет о себе открыто как о мифе. Более того, он бросает нам вызов признать нашу индивидуальность, как таковую по праву рождения, без отсылки к подушке Матери, как комфортному основанию и архетипической поддержке.

В то время как нуклеарное личностное материнство угасает, миф продолжает существовать, ухватившись за архетипическую грудь. Мы все еще верим в Мать, даже когда видим, что все изменяется: детские сады, расширяющиеся семьи, отцы, меняющие подгузники, бездомные дети, заботящиеся о своих братьях и сестрах, несовершеннолетние матери двух или трех детей, впервые рожающие сорокапятилетние матери. Все изменяется: демография, экономика, законодательное определение родительства, зачатия, усыновления, наркотиков; изменяются диагнозы, книжные руководства.

Тем не менее, материнский миф, как доминанта в жизни каждого, остается неизменным. Теорию, согласно которой за каждым родителем и воспитателем стоит вселенская Великая Мать, поддерживающая вселенную этой системы верований, я называю «заблуждением о роли родителей», которое заставляет нас оставаться привязанными к ней. Уу образ, по-видимому, формируется стилем вашей индивидуальной матери, и она также плоха, как и хороша. Удушающая, кормящая, наказывающая, пожирающая, вечно-делающая, обсессивная, истеричная, мрачная, верная, покладистая, — каким бы ни был ее характер, она также обладает даймоном, однако ее судьба не является вашей.

При этом биография любит матерей. В биографиях любят рассказывать о замечательных или злобных матерях, как агентах судьбы, стоявших за спиной великих мужчин и женщин. Коул Портер, носящий фамилию своей матери Кейт Коул Портер, также воплощал «мечту всей ее жизни, — стать профессиональным музыкантом» (3). Она настаивала на этом так, что восьмилетний мальчик давал представления, а в возрасте десяти лет ездил на поезде на расстояние 30 миль на свои музыкальные занятия. Мать Фрэнка Ллойда Райта точно знала, что ее сын станет архитектором и, как утверждают биографы, влияла на него в этом направлении, развешивая в его детской комнате картинки зданий. Для того, чтобы подбодрить свою находящуюся в депрессии мать, Дж. М. Барри начал по необходимости рассказывать истории, что привело его к созданию фантазий о Питере Пэне.

Пабло Казальс, один из одиннадцать детей бедной семьи из каталонской деревни, был отправлен своей матерью за сорок миль в Барселону для того, чтобы он мог продолжать заниматься своей музыкой; «и до тех пор, пока Пабло не исполнилось двадцать два года, дом оставался в беспорядке, обремененном и истощенном всепоглощающей силой материнского желания увидеть воплощение таланта ее сына и его признание» (4).

Однажды мать Эдварда Теллера, физика-ястреба, создателя ядерного оружия, гуляла в будапештском парке, будучи беременной своим ребенком. Ее спутник спросил ее, почему она идет так медленно и почему изучает пейзаж. Мать Теллера ответила: «У меня такое ощущение, что на этот раз это будет сын и я уверена, что он станет знаменитым, так что я ищу лучшее место, чтобы поставить там ему памятник» (5). Наш обыкновенный психолог скажет, что Теллер был продвинут к славе своей матерью. Но почему не представить себе, что Илона Теллер интуитивно последовала за даймоном, пребывающем в ее чреве?

Кришнамурти, философ-наставник, потерял свою мать, будучи еще ребенком, но он «часто видел ее после того, как она умерла; я помню, как однажды я шел за призраком моей матери, когда она поднималась по лестнице. Я видел смутные формы ее одежды и часть ее лица. Это происходило почти всегда, когда я выходил из дома» (6).

Видение Кришнамурти фигуры своей матери явно демонстрирует смешение хранящегося в памяти образа матери, ее реального существования и материнского духа, ее даймона, который часто соединяется с даймоном ребенка или принимает участие в его формировании в тех случаях, когда он вырастает в нечто великое и становится знаменитостью. Только редкая мать может увидеть семя, поощрить его развитие и при этом не мешать его индивидуальной направленности.

Ван Клиберн, пианист-виртуоз обучался музыке своей матерью. Она проводила четкое различие между наблюдением за духом и контролированием ребенка:

«С реализацией необычного дара Вана наши отношения во время работы превратились скорее в отношения между учеником и учителем, не оставаясь отношениями между матерью и ребенком. … С самого начала я предупреждала юного Вана от «бахвальства» …, напоминая ему, что его способности были божественным даром, за который он должен быть глубоко благодарен без приписывания уникального дара только себе».

Клиберн подтверждает это: «С возраста трех лет она давала мне уроки фортепиано каждый день моей жизни. Мы садились за фортепиано, и она говорила: «теперь просто забудь, что я твоя мама; я — твой учитель музыки», и мы должны были быть очень серьезными».

Важность материнской власти неоспорима, особенно когда она способна оценить и защитить и, как в случае с Клиберном, используется для управления даймоном ребенка.

Даймон, однако, предваряет мать, возможно даже предопределяет мать или, по крайней мере, так утверждает теория желудя. Поскольку маленький Ван в возрасте двух лет уже был музыкантом, он подбирал музыку на слух, просто слушая уроки, проходящие в другой комнате; он освоил «сложный короткий номер, который требовал перекреста левой руки над правой» со «сложными остановками и синкопами» (7). Теория желудя также утверждает, что его даймон выбрал именно подходящую мать, ту, которая знала, что делать с вундеркиндом. Мог ли юный Клиберн из Kilgore в Техасе поехать в Москву, там смертельно поразить судей и выиграть Международный конкурс фортепианной музыки имени Чайковского, если бы он родился, скажем, у вашей матери или воспитывался в вашем доме?

И все же, определяется ли талант матерью? Формируют ли матери своих детей в то время, когда они вынашивают их, готовят ли их душу к рождению также, как формируют к рождению их тело? Если мы не будем отличать материнский даймон от даймона ее сына, то нужно объявить мать также создателем монстров, чей даймон или демон проживает свою жизнь в ее физическом ребенке. Гитлер, Мао, египетский Насер были глубоко привязаны к своим матерям. Кваме Нкрума из Ганы был забран из деревни и получил западное образование, благодаря

мировоззрению своей матери. На вопрос, был ли харизматический лидер уже заметен в ребенке и мать помогла ему развиться, или же лидеру необходимо верить в материнский миф, который он почитает, отдавая дань уважения личности матери, нельзя ответить определенно. Но каким-то образом материнский миф любит великих диктаторов.

Вудро Вильсон, Гарри Трумэн, Дуайт Д. Эйзенхауэр, Линдон Джонсон, Ричард М. Никсон, — все они также боготворили своих матерей или были ими боготворимы. Вспомним Никсона, сбитого с толку и разбитого, уходящего с позором из Белого Дома и отдающего сентиментальную дань уважения матери в своей последней речи.

Мою мать однажды на встрече с Сарой Делано Рузвельт (матерью Франклина Рузвельта) спросили, сколько у нее детей. Моя мать ответила «четыре», на что старшая миссис Рузвельт сказала: «У меня есть только один, но он очень хорошо успевает». Возможно, заметив его гений очень рано, она следила за тем, что он делал, следовала за ним и продвигала его на каждом трудном этапе пути все время, пока была жива.

А что мы можем сказать насчет матерей, которые не понимают призвания своих детей и не осознают их природу? И как быть со знаменитостями, которые враждовали со своими матерями, ненавидя их ум, привычки, ценности? Такого рода феномены, видимо, не противоречат «заблуждению о роли родителей». Миф настаивает на том, что Мать либо дает позитивную безусловную поддержку, либо живет своей жизнью в эгоистическом нарциссическом безразличии. Также биографии, базирующиеся на фактах, полностью отличаются друг от друга, и это демонстрирует, чтобиографы, включаянассамихвнашемсобственномпонимании самих себя, остаются очарованными «заблуждением о роли родителей», как те близнецы, которые заявляли, что причиной их грубых красных рук была мать.

Георг Лукач, венгерский марксистский писатель и влиятельный критик, не ладил со своей матерью с самого начала. В поздний период своей жизни (в 1971 году) он «все еще вспоминал о ней … со злостью». Всю жизнь он отказывался проявлять к ней хотя бы «формальную учтивость». Лукач писал: «В доме полное отчуждение. Прежде всего, мать; почти никакого общения». Поскольку она была обычной, неглубокой женщиной и в основном интересовалась светской жизнью, биография Лукача связывает его марксистское сострадание к угнетенным и его антибуржуазное бунтарство с этим антагонизмом к его матери. Теория желудя, конечно, относится к его матери, как к необходимой фигуре для развития его демона: он нуждался во внутреннем враче, в котором воплотились бы ценности, которые его даймон естественным образом ненавидел. «Очень рано я был во власти чувства сильного противостояния» (8).

Этот вид радикального противостояния традиционной матери прослеживается и в биографии композитора Игоря Стравинского и фотографа Дианы Арбус.

«Мать Стравинского упрекала своего сына за «высокомерие, как у Скрябина», и она не слушала Le Sacre du Printemps («Весна священная», фр.), одну из самых новаторских работ этого века, до двадцать пятой годовщины ее исполнения, за год до своей смерти. Даже тогда она говорила друзьям, что что не следует ожидать, что она полюбит это произведение и что он сочинил музыку «не в ее вкусе» (9).

Гертруда, мать Дианы Арбус, беспокоилась о своих детях; «как любая хорошая мать, она хотела, чтобы они делали «правильные вещи» и имели все привилегии» (10). Арбус была оригинальным аутсайдером, портретистом уродов, которая в конце концов покончила с собой. Стравинский прожил долгую, исключительно плодотворную жизнь, сочиняя музыку «не во вкусе своей матери».

Стравинский и Арбус отошли далеко от узкого пути их матерей. Но мы не можем утверждать, что этот узкий путь был причиной, которая заставила их пойти так далеко. Мы не можем считать более правильной теорию, согласно которой обычная мать формирует ребенка-урода, в отличие от теории, по которой ребенок-урод создает традиционную мать, или что дикая и грубая мать формирует нормального ребенка. Как сообщают исследователи, разные матери имеют всевозможные виды детей. Два поколения не могут быть связаны аккуратным узлом.

Матери и дети могут следовать разным системам и служить совершенно разным богам даже в тех случаях, когда они всю жизнь находятся в одной семье. Неважно, насколько они близки физически, их судьбы могут совершенно различаться. Рой Кон, один из тех неразборчивых политических толкачей, который выдвигался на передний край на протяжении истории, получил обычное, оградительное воспитание. «Мои родители всегда старались дать мне «нормальное» детство» (11). Летний лагерь, квартира на Парк Авеню, школа Горация Манна, юридический факультет Колумбийского университета. Единственный ребенок, Кон жил, путешествовал и дружил со своей матерью Мадди до самой ее смерти, когда ему исполнилось сорок лет. На протяжении всей жизни она следила за ним, была внимательной, наблюдательной, услужливой матерью, которая называла своего сына «ребенком». «Нормальный» ребенок, которого она воспитала, стал отъявленной теневой фигурой.

Мать Ханны Арендт также была заботливой и наблюдательной, вела дневник наблюдений и размышлений о поведении Ханны от ее рождения до достижения подросткового возраста. Она удерживала Ханну от слишком ранних занятий и от свободного движения ее ног, завертывая ее, как это было принято, при

помощи Wickelteppich — пледа для укрывания. Она поощряла учебу дочери во всех направлениях. Обе внимательные матери старались дать своим детям самое лучшее, при этом Кон вырос безжалостным, тщеславным и аморальным. А Арендт стала одним из ведущих этических философов современности, другом Карла Ясперса и любовницей Мартина Хайдеггера; она осталась «солнечным ребенком», обладающим «гением завязывать дружбу» и принципиальным приверженцем «любви к ближнему», — идеи, которая находится в основе ее выдержанной испытанием времени концепции (12).

Существует также безответственная мать. «Моя мать, бывало, клала подушку на пол, давала мне игрушку и оставляла меня там», — говорила Барбара Мак-Клинток. Позднее ее переутомленная мать послала свою дочь жить у родственников в другом штате (13). Мать Эдны Сент Винсент Миллей, медсестра, забрала свою дочь из восьмого класса после разногласий с директором. Эдна прекрасно училась в школе и радовалась общению с друзьями, но теперь она оставалась одна в доме на целый день, а часто и на ночь, когда ее мать работала (14). Тина Тернер говорила: «Я была лишена любви моей матери и моего отца с самого начала. … Отчуждение, неприятие, — я не знала таких слов. Только знаю, что я не могла контактировать с моей матерью. … И это было только началом моей жизни. У меня не было никого, не было основания в жизни, так что я сама … должна была … найти свое назначение в жизни» (15).

Заброшенные своими матерями, эти дети не были оставлены их даймонами, которые помогли им обрести свое ядро. Таким образом, одиночество было необходимым условием для раскрытия признания Мак-Клинток и Миллей; наплевательство потребовалось Тернер для своего раскрытия. Эти желуди явно выбирали матерей бесчувственного типа для обеспечения правильного окружения этих девочек.

Во всех случаях, когда персонажи биографий получали поддержку от матерей (Казальс, Райт, Рузвельт), или не ладили с матерью (Лукач, Арбус, Стравинский), или страдали от халатности матерей (Мак-Клинток. Миллей, Тернер), биографы старались придать Матери мифическое величие, путая силу ее архетипического образа с силой индивидуального желудя.

ДЕКОНСТРУКЦИЯ РОДИТЕЛЕЙ

Заблуждение о роли родителей возникает в основном на основе фантазии об односторонней каузальности: от большего к меньшему, от старшего к младшему, от опытного к неопытному. В то же время современное материнство отступает перед лицом социальных изменений, которые меняют и его содержание, в результате теория важности Матери приобретает меньшее значение на фоне фактов, свидетельствующих против вертикальной каузальности внутри семьи.

Другая известная история. В ней рассказывается о поведении семьи резус- макак на необитаемом японском острове, где исследователи оставили на берегу свежие бататы.

«Имо выплюнула песок, прилипший к ее батату, опустила его в море и стала яростно тереть его своей свободной лапой. Она стала есть очищенный батат, наслаждаясь его соленым вкусом. Находящаяся вблизи Нимби увидела это и тоже бросила свой батат в море. Она не очистила весь песок, однако вкус батата улучшился. Пример двух молодых партнерш научил других, вскоре их ровесники как мужского, так и женского пола научились мыть бататы. Мать Имо также этому научилась и вскоре начала учить мытью батата младших братьев и сестер Имо. Отец Имо, который пользовался репутацией жесткого лидера, и был слишком упрям, чтобы учиться новым трюкам» (16).

Исследователь David Rowe показывает нам, что инновации и передача идей происходит различными путями: горизонтально внутри семьи (от одного брата/сестры к другому); вертикально, но взаимообразно: от ребенка к матери и от матери к ребенку; вне семьи, когда молодые обезьяны учатся друг у друга. Некоторые — старые самцы — по-видимому, не учатся вообще или, по крайней мере, не учатся мытью батат.

Однако один важнейший вопрос не был задан вообще: каким образом к Имо пришла сама идея? Каким образом она стала мыть свой первый батат? Что привело ее к такому поступку? Конечно, ее даймон, который вдохновил ее на осуществление этого события, а также вдохновил само создание этой часто рассказываемой истории. Да, животные также имеют ангелов. Насколько мы знакомы с историей культуры, было широко распространено представление о том, что животные являлись нашими первыми учителями. Наш самый древний язык, наши танцы, наши ритуалы, наше знание о том, что является съедобным, пришли к нам от них.

Сомнение относительно вертикальной каузальности, особенно сомнение в матери, как в главном факторе, определяющем судьбу, приходит из другого источника. Diane Eyer называет связь матери с ребенком (так называется ее книга) «научным вымыслом» (scientific fiction) (название подзаголовка книги).

«Эта связь фактически, как показывает научный подход, является распространением идеологии. Точнее, это часть идеологии, в которой матери, как главные архитекторы жизни своих детей, обвиняются во всех проблемах, происходящих с ними не только в детстве, но и на протяжении их взрослой жизни».

Позднее в своей книге Eyer говорит: «Мне бы хотелось достичь невозможного: избавиться полностью от использования термина «связь», … что дало бы нам возможность заметить, что дети не являются только глиной в

наших руках. Они рождаются совершенно разными личностями и обладают различными способностями. «Научный вымысел» Eyer — это мое «заблуждение о роли родителей»; ее понимание разнообразия личностей — это мое видение уникальных отличающихся желудей. Далеко не только родители формируют нашу жизнь:

«На детей сильно влияет множество людей, взаимодействующих с ними; еда, которую они едят; музыка, которую они слушают; телевидение, которое они смотрят; надежда, которую они видят во взрослом мире. … Люди могут контактировать друг с другом интеллектуально, эмоционально, посредством ежедневных забот, через игры, через музыку и искусство, через формальное обучение и посредством дистанционного общения. Существует огромное множество измерений воспитания наших детей» (17).

Воспитательную сеть Eyer можно расширить, включив в нее духовные и религиозные феномены, проявляющиеся автономно в детях и описанные в деталях у Robert Coles. Также нужно добавить структуры и интерьеры, в которых живут дети, улицы и их звуки, идеи и ценности, которые им внушают, и невидимые проявления природы. Все это не только стимулирует и вкладывается в детей. Все это также выражает значение мира, на который каждый из нас должен реагировать. Случаи, когда дети реагируют неожиданными способами или отказываются реагировать вообще, не могут быть логически отнесены к непрочности отношений и проблемам взаимодействия с родителями. Перед любым из нас, ребенком или взрослым, стоит вопрос, затмевающий другие вопросы: как тому, что ты принес в мир, найти свое место в этом мире? Каким образом моя сущность соответствует тому содержанию, придерживаться которому от меня требуют? Что помогает росту вниз?

Заблуждение о роли родителей никому не помогает расти вниз. Оно отрывает нас от желудя и возвращает к Матери и Отцу, которые могут быть уже мертвыми, ушедшими из жизни, а мы остаемся зависимыми от них. В этом случае я являюсь результатом их влияний. В соответствии с нашим героическим индивидуализмом Америка все еще держится за психологию развития, базирующуюся на роли матери, которая утверждает, что мы в своей основе являемся плодом своих родителей и поэтому являемся постоянными жертвами того, что произошло в прошлом и оставило свои несмываемые пятна. Создаётся впечатление, что психологически, как нация, мы постоянно сохраняем прошлое позади нас, пытаясь оправиться от его травм. Возможно, выздоровление начнется только тогда, когда мы оставим материнский миф, сопровождающий нас. В конце концов мы меньше являемся жертвами собственно родителей, чем родительской идеологии, меньше жертвами материнской судьбоносной силы, чем теории, которая наделяет Мать этой судьбоносной силой.

Пользующаяся большим влиянием работа John Bowlby «Воспитание ребенка и развитие любви» излагает эту теорию. Архетипический голос Великой Матери слышится за этой теорией, которая грозно предупреждает о бедах и смерти в случае несоблюдения теории, — неуважения материнской власти.

«В настоящее время существует свидетельство, которое не оставляет места для сомнений относительно общего утверждения, согласно которому продолжительная депривация ребенка от материнской заботы может иметь тяжелое и долговременное воздействие на его характер и в целом на его будущую жизнь. Это утверждение весьма похоже по форме на утверждение, согласно которому внутриутробная краснуха (german measles) или отсутствие витамина D в детстве приводят к плохим последствиям» (18).

Над вашей взрослой жизнью доминирует не ваша мать, а идеология, которая заявляет, что сущность каждого из нас определяется первыми часами после рождения или создается во время рождения; идеология, которая утверждает, что ряд мелких причин и аккумулированных воздействий приводит к тому, чем вы являетесь в настоящее время и как вы будете влиять на ваших собственных детей. Вы являетесь непосредственной причиной осложнений в их жизни, осложнений, которые не только приводят к их фрустрациям и неудачам, но также и преступлениям, и умственным расстройствам. Эта идеология ловит женщин в силки «заблуждения о роли родителей» и взваливает вину за развитие детей на мать. Едкий критицизм Eyer деконструирует эту идеологию. Однако ее деконструкция не деструктивна. Ее цель, как и моя, покончить с заблуждением, которое превращает зависимость в рабство. David Rowe говорит: «Заблуждение заключается в вере в то, что человеческая природа формируется в первые четырнадцать лет, а не в результате мощного влияния культурной истории и глубоких эволюционных корней человека. В более широком смысле культурные традиции могут передаваться множеством способов, отличных от влияния идеализированной нуклеарной семьи. Подростки, которые с энтузиазмом присоединялись к нацистским группам перед Второй мировой войной, не страдали от душевных мук и разобщения, вызванным плохим отношением к ним в раннем детстве; на самом деле их семьи принадлежали к солидному среднему классу и эмоционально поддерживали их. Если молодежь нации можно изменить за несколько лет культурных перемен, то зачем такое внимание уделять детству» (19).

Переоценка родителей, в особенности матери, за счет пренебрежения другими реалиями, — общественной, окружающей среды, экономической, — показывает, что поклонение архетипу может разрушить здравый смысл. Eyer отмечает, что мировые авторитеты по материнству (Bowlby и T. Berry Bruzelton) связывают пустоту глаз и печаль детей в Кембридже, а также в Европе в период

после «Второй мировой войны с утратой их матерей и другими проблемами в отношениях матери и ребенка, не обращая внимания на ошеломляющие ужасы, происходящие в мире, окружающем этих матерей и детей. Даже если бы эти дети были хорошо защищены и имели «достаточно хороших матерей», любящих своих детей, разрушение, геноцид и отчаяние все равно влияли бы, как случайный фактор на их плачевное состояние. Снова архетипический миф о тотальном влиянии матери, игнорирующий все другие влияния, превалирует над реальным миром коллективной боли. Материнский миф блокирует разум научных обозревателей. Теории, базирующиеся на матери, как облегчают жизнь, так и удушают ее.

Обозреватель совсем другого типа, Mary Watkins, заявляет, что главные психологические теории, — D. W. Winnicott, Melanie Klein, Rene Spitz, John Bowlby, Анна Фрейд, — которые предавали такое большое значение отношениям матери и ребенка, как жизненной детерминанты, разрабатывали свои теории, когда в Англии падали бомбы и горели здания, либо непосредственно перед Второй мировой войной, либо сразу после нее. Обращаться к матери, находясь в опасности, не является чем-то необычным, но должна ли психоаналитическая

«наука» также прятаться за ее юбками?

Замечание Eyer о том, что на детей «сильно влияет надежда, которую они видят во взрослом мире», может являться ключом к проблемам и расстройствам детей. Какую надежду они могут видеть во взрослом мире? Переносить надежду на ребенка и на его будущее легче, чем находить большую надежду в самом взрослом мире. Архаичные люди и племенные сообщества передавали своим детям постоянство, неограниченный временной промежуток постоянства. Циклические изменения и кочевые миграции не разрушали основания. Мифы делали жизнь надежной, и надежда даже не являлась категорией архаичного существования. Надежда появляется в истории и в нашей психологии, когда вера в целостность исчезает.

Наш главный миф — апокалиптический, утверждает Откровение Святого Иоанна, последняя книга нашей Библии, и наши дети сегодня живут среди образов катастрофы и играют в них (20). Естественно, что число детских самоубийств демонстрирует удивительный рост. Насколько должна быть проблематична для ребенка связь его звезды с разрушающейся структурой истощения, вымирания и утраты, которую нельзя исправить посредством связывания людей вместе, используя нормальные человеческие отношения. Миф утверждает, что для всех людей это главный принцип. Единственная надежда, в соответствие с авторской версией катастрофы, заключается в божественном спасении и втором шансе. Перед лицом этого космического Армагеддона из области научной фантастики психологическая научная фантастика сводит источник опустошенных детей до дисфункционального родительства в то время, когда мир со всеми родителями, находящимися в нем, несется к обрыву.

ОТСУТСТВУЮЩИЙ ОТЕЦ

«Папа, ты дома? Кто-нибудь дома?» Нет. Отец не присутствует на обеде. А он должен быть, — как я должен заявить. Его работа находится где-то в другом месте, — как я объясню позже, — поскольку его фундаментальная ценность для семьи заключается в поддержании связи с внешним миром.

Когда мы видим Отца в ситуационных комедиях и сопровождающей их рекламе, он выглядит довольно глупым парнем. Он не совсем в этом мире, часть его находится вовне. Комментаторы современного родительства жалуются, что он намеренно создан так, чтобы выглядеть глупым и устаревшим, поскольку ослабленный образ помогает уменьшить формальную силу патриархии, сделать отношения между полами более равными, уменьшить иерархическую разницу между отцами и детьми. Поэтому жены изображаются более практичными и адекватными, дети должны быть ближе к земле и быть также более практичными. Даже если Отец добрый малый, он всегда немного дурень.

Я предполагаю, что помимо смены социальных конвенций и смягчения патриархального отца, происходит нечто большее. У комедий, показываемых по телевидению, существует более тонкий подсюжет с соответствующим основанием. Возможно, истинная задача Отца заключается не в заказах кофе, выяснении свойств дезинфицирующих веществ и жидкости для гигиены рта или разрешении дилеммы пубертатного возраста; возможно, его глупость указывает на то, что он не принадлежит этому миру. В этих сериалах не демонстрируется его мир, поскольку он не находится на сцене, а где-то далеко, и он невидим. Он должен быть одной ногой в другом месте, одно ухо должно слушать другие послания. Он не должен терять свое призвание или забывать обязанности по отношению к желаниям сердца и к образу, который он воплощает.

Конечно, это не только мужское обязательство, однако именно мужчины определяются как «отсутствующие». Поэтому нашей психологической задачей является исследование такого отсутствия, стоящего позади обычных обвинений в дезертирстве, трудоголической зависимости, недостаточных выплат по алиментам, двойных стандартах и патриархальном великолепии, которые праведно возлагаются на многих отцов.

Отцы на протяжении веков были далеко: участвовали в военных кампаниях, плавали в далеких морях, уходя в море на годы, работали скотоводами, путешествовали, занимались охотой, исследованиями, были проводниками, арестантами, коммивояжёрами, разносчиками, рабами, пиратами, миссионерами,

работниками-мигрантами. Продолжительность их рабочей недели составляла семьдесят два часа. Обобщенный образ отцовства демонстрирует сильно отличающиеся черты в разных странах, классах, занятиях и исторических временах (21). Только в настоящее время отсутствие осуждается и объявляется преступным, даже порождающим преступников поведением. Как социальное зло, отсутствующий отец является одним из жупелов корректирующей эпохи, исторического периода терапии, восстановления и социальных программ, которая пытается исправить то, что мы не понимаем.

Общепринятый образ отца, мужчины на работе, возвращающегося домой в сумерках к своей семье, зарабатывающего, щедрого и заботливого, уделяющего время своим детям, — это другая фантазия заблуждения о роли родителей. Этот образ лишен статистической базы. В 1993 году только очень немного семей в США соответствовали паттерну работающего отца — мужа, зарабатывающего деньги для семьи, состоящей из домоседки жены и их собственных двух детей. Большинство семей в чем-то отличалось от этого стандарта. Статистические выборки по отцу в подавляющем большинстве не будут соответствовать этому образу, также как выборки относительно женщины не соответствуют образу домоседки, жены — матери. Если «семейные ценности» подразумевают пребывание родителей вместе с их собственными детьми в собственном доме, то эти ценности имеют мало общего с тем, как реально живут в настоящее время американцы.

Вместо того, чтобы винить отцов за их отсутствие и сопутствующее неравенство в несении дополнительной нагрузки, приходящейся на мать, воспитателей, школу, полицию, налогоплательщиков, нам нужно выяснить, где отец пребывает, когда он «не дома». Когда он отсутствует, в каком месте он присутствует? Что зовет его прочь от дома?

У Рильке был ответ:

«Иногда человек встает вовремя ужина и выходит на улицу и идет, идет, -

ведь церковь где-то на востоке его ждет.

Его дети благословляют его, словно мертвого.

А другой человек, который умирает в собственном доме,

остается жить внутри этого дома в блюдах и стаканах,

чтобы его дети тоже вышли в мир,

влекомые той церковью, которую он забыл» (22).

Рильке рассматривает причину отсутствия отца. А каковы качества его присутствия, — того гнева, той ненависти? Почему Отец такой оскорбляющий, брутальный разрушитель семьи? Что означает этот гнев?

Ненавидит ли он реально свою жену, детей, которых он хочет отлупить, потому что никто его не слушается, и они обходятся так дорого? Или может быть, существует другой фактор, его личностный и более демонический, который тревожит его и не позволяет расслабиться?

Я пришел к убеждению, что заблуждение о роли родителей само вызывает дух Отца с фальшивым образом, и его даймон становится демоническим в своем несогласии. Он пойман в ловушку обобщённого образа, называемого Американским Отцовством, моральной заповедью, требующей быть хорошим парнем, который любит Диснейленд, детскую еду, гаджеты, суждения и шутки.

Эта успокоительная модель предает своего незаменимого ангела, образ которого он несет в своем сердце, образ, пришедший из детства в настоящее время, и которого настоящая книга поддерживает. Человек, который потерял своего ангела, становится демоническим; пребывание вовне, гнев и паралич на кушетке, — это все симптомы души, ищущей потерянное призвание и чего-то другого, находящегося вдалеке. Отцовские колебания между гневом и апатией, также как аллергии и поведенческие расстройства его детей, депрессии и горькое негодование его жены, образуют часть паттерна, который они вместе составляют: не «семейную систему», а систему мошеннической экономики, которая поощряет их общественную бессмысленность, заменяя «большее» на «далекое».

В результате отсутствие Отца — физическое, ментальное, духовное, — призывает его вырваться из клетки американской иллюзии, которая подрезает крылья ангела. Лишенный вдохновения, единственное, что ему остается, это бесцельная жестокость. Без стремления к идеалу то, что остается, это страстная фантазия и искушение свободно парящими образами, которые не воплощаются в реальных проектах. Присутствуя в теле и отсутствуя в духе, он вновь ложится на кушетку, устыженный своим собственным даймоном за неосуществление потенциальных возможностей, присутствующих в его душе. Он чувствует в себе разрушительные тенденции, воображает в своей пассивности крайности агрессии и желание, которое должно быть подавлено. Решение проблемы: больше работать, зарабатывать больше денег, больше выпивки, больший вес, больше вещей, больше информационно-развлекательных программ и почти фанатическое посвящение своей зрелой мужской жизни детям с тем, чтобы они смогли вырасти порядочными и продвинуться вверх по потребительской лестнице в погоне за своим счастьем.

«Счастливый ребенок» никогда и нигде не был целью родительства. Работающий, полезный ребенок; мягкий ребенок; здоровый ребенок; послушный, воспитанный ребенок; ребенок, не создающий проблем; богобоязненный ребенок; развлекающий ребенок, — все эти вариации действительно существуют.

Но заблуждение о роли родителей заставляет родителей быть поставщиками счастья наряду с обувью, школьными учебниками и загруженными автофургонами для отдыха. Может ли несчастливый человек продуцировать счастье? Поскольку счастье в соответствии с древним источником называется eudaimonia, или довольный даймон, то только даймон, получающий то, что ему положено, способен принести пользу душе ребенка. Да, я утверждаю, что «уход за душой», как называет это Томас Мур, может помочь развитию души ребенка.

Ответственностьзаформированиедуширодителясменяетсянаформирование души ребенка, таким образом родитель уклоняется от выполнения жизненной задачи, установленной его желудем. В результате ребенок заменяет желудь. Вы чувствуете, что ваш ребенок особенный, и вы заботитесь о нем так, как будто он является вашим призванием; ищите, как реализовать ваш желудь в вашем ребенке. В результате ваш даймон жалуется, поскольку ему не уделяется внимание, а ваш ребенок жалуется, поскольку он становится чучелом призвания родителей. Ваша мать, как я говорил, может быть демоном, но она не ваш даймон.

Я узнал на основе многих лет работы с пациентами, работы в мужских приютах и слушая предостережения, даваемые мне, что, когда ребенок заменяет вам ваш даймон, вы будете сердиться на ребенка и даже прогрессировать в своей неприязни, несмотря на добрую волю и высокие этические ценности. Романист и замечательный социальный критик Михаэль Вентура отмечает, что американцы ненавидят собственных детей (23). Его наблюдение кажется абсурдным. Какая культура когда-либо в истории говорила более, как ребенок, чувствовала более, как ребенок, думала более, как ребенок или больше сопротивлялась тому, чтобы отбросить в сторону все детские представления? И какая современная культура проводит больше кампаний за глобальное спасение детей, предоставляет больше неотложной помощи для недоношенных детей и хирургических пересадок для младенцев, независимо от их стоимости, а также озабочено защитой эмбрионов? В то же время все это — прикрытие, под которым прячется полная запущенность.

Только посмотрите на факты. Из 57 миллионов детей в возрасте 15 лет, живущих в США, более 14 миллионов живут ниже официального уровня бедности. По уровню рождений детей с недостаточным весом США находятся между Ираном и Румынией. Один из каждых шести детей — это приемный ребенок, а у полумиллиона «домом» являются жилищно-лечебные центры, приюты и детские дома. В США погибает больше детей и подростков в результате самоубийств, чем от рака, СПИДа, врожденных дефектов, гриппа, болезней сердца и пневмонии, вместе взятых. Каждый день по крайней мере миллион детей, остающихся без присмотра, возвращаются в дом, где находится огнестрельное оружие (24).

Помимо этих детей, учитывающихся социологической статистикой, во всех экономических классах существуют дети, получающие лечение от синдрома дефицита внимания, гиперактивности, ожирения, агрессивности, булимии, депрессии, беременности, зависимости …

Сильное экономическое неравенство, политическая пассивность, иллюзии зрелищ (без хлеба) ответственны за тяжелое положение детей. Но я также обвиняю заблуждение о роли родителей в содействии этому состоянию. Недостаточное внимание к своему индивидуальному признанию, которое родители приносят в мир, и их гиперактивное отстранение от этого призвания противоречат их жизненному предназначению. Когда ваш ребенок становится основанием вашей жизни, то вы оставляете без внимания невидимое предназначение, для которого вы здесь находитесь. А в чем заключается ваше предназначение, как взрослого, как гражданина, как родителя? Сделать мир восприимчивым к даймону. Вести цивилизацию к тому состоянию, в котором ребенок сможет врастать в нее сверху, и его даймон сможет начать жить. Это задача родителей. Для того, чтобы выполнить эту задачу для даймона своего ребенка, вы должны вначале стать свидетелем своего собственного даймона.

Любой отец, который перестал слушать слабый голос своего уникального гения и переключился на маленького ребенка, отцом которого он является, не выносит напоминаний о том, чем он пренебрегает. Он не может вытерпеть идеализм, который развивается настолько естественно и спонтанно в ребенке, романтический энтузиазм, чувство искренности, ясноглазой красоты, привязанности к мелким вещам и интересу к большим вопросам. Это становится невыносимым для человека, который забыл о своем даймоне.

Вместо того, чтобы учиться от ребенка, который является живым свидетельством невидимого в жизни каждого, отец капитулирует перед ребенком, мешает его росту вниз, в цивилизацию, помещая его в игрушечный мир. В результате культура, в которой отсутствует отец, находится под доминантой ребенка и страдает от дисфункциональных детей, размахивающих пистолетом. Подобно вампирам, которые так очаровывают детей, дети в нашей культуре рассматриваются через призму сентиментальности и приобретают статус невинности, при этом принижаются проблемы, которые создают дети, выпивая кровь из жизни взрослых.

ПРЕДКИ

Вера в то, что родители формируют мой мир, с самого начала поразила меня разнообразием «аномальных конкретизаций». Я позаимствовал этот термин у английского философа Альфреда Норта Уайтхеда. Аномальная конкретизация на подразумевает четкого отличия «абстрактного» от «конкретного». Космические, мифические родители и личностные матери и отцы смешиваются.

В результате формирующие силы и мистерии, относящиеся к таким абстракциям, как небо и земля, Бог Небес и Богиня Земли (или наоборот, как в египетском мифе), становятся конкретными матерями и отцами, в то время как матери и отцы обожествляются, приводя к последствиям космических масштабов.

Переход власти от мифической пары, которая поддерживает мир, таких как Зевс и Гера, приводит к «семейному роману», как Фрейд называл заблуждение. Взаимодействие с родителями либо формирует, либо ломает нас. Более того, вы верите, что вы принадлежите только к этой личной истории, которая испытывает личное влияние ваших родителей, и не зависит от невидимых мифов родителей, которые замещены. Такое судьбоносное формирование посредством мира родителей означает потерю больших вселенских родителей, а также в целом мира, как родителя. Поскольку мир также формирует нас, взращивает нас, учит нас.

Если в настоящее время наша цивилизация поворачивается лицом к окружающей среде с целью предотвращения экологической катастрофы, то первым шагом в этом примирении с природой является пересечение порога родительского дома и выход в дом мира. Мы окружены родительской заботой со стороны всего, что нас окружает, если родительство означает наблюдение обучение, поощрение и наставление. Вы действительно верите, что люди изобрели колесо благодаря только своими большим мозгам, или огонь, или корзины, или инструменты? Камни скатывались вниз, огненные стрелы падали с неба и вырывались из-под земли, птицы вили гнезда, — люди пробовали и старались также, как обезьяны и слоны. Науки, которые подчинили природу, обучались самой природой, как можно ей овладеть.

Чем больше мы привязываемся к преувеличенной важности родителей и чем больше мы наделяем их космологической силой, тем меньше мы замечаем отцовство и материнство, даруемые миром каждый день в том, что он посылает нам на нашем пути. Как утверждает психологическая школа Дж. Дж. Гибсона в Корнельском университете, мир представляет возможность вить гнезда и создавать убежища, кормить и насыщаться, играть и участвовать в приключениях. Мир больше состоит из глаголов, чем из существительных. Он не состоит просто из объектов и вещей, он наполнен полезными, веселыми и интригующими возможностями. Иволга не видит ветку, но видит в ней возможность для своего сидения; кот не видит вещь, которую мы называем пустой коробкой, он видит в ней безопасное укрытие, из которого он может выглядывать. Медведь не чувствует запах улья, а воспринимает его как возможность вкусно поесть. Мир наполнен и оживлен информацией, которая всегда присутствует и доступна.

Дети особенно восприимчивы к заботе и обучению, предлагаемому природой. Согласно наблюдениям замечательного пионера экологии Эдит Кобб воображение детей зависит полностью от этого контакта с окружением (25).

Воображение не развиваемся само по себе или даже на основе историй, будящих фантазию и рассказанных родителями. Дети по своей природе находятся в мире как в своем доме; мир приглашает их к росту вниз и участвует в этом. И это не просто утверждение, навязанное Жан Жаком Руссо, Фридрихом Фрёбелем (создателем детского сада) и Элис Миллер, поскольку я не утверждаю, что дети по своей природе хорошие или цельные, а только то, что их воображение и разум питаются от природы, которая также является их родителем. Следовательно, если наши дети находятся сегодня в нарушенном состоянии, то это не означает, что они нуждаются в большей родительской опеке; возможно, им нужно меньше родительства, которое удерживает их от доверия реальному, физическому миру и от радости взаимодействия с ним.

Чем больше я верю в то, что мою природу я получил от родителей, тем менее я открыт к преобладающим влияниям, окружающим меня. Тем менее я буду ощущать окружающий мир, как интимно важный для моей истории. При этом биографии начинаются помещением субъекта в определенное место; самость начинаем свой путь среди запахов географии. В тот момент, когда ангел входит в жизнь, он входит в окружение. Мы связаны с экологией с самого первого дня.

Таким образом, грядущая экологическая катастрофа, о которой мы беспокоимся, уже наступила и продолжает развиваться. Она происходит из-за отделения от мира посредством привязки к родительству, посредством веры в то, что находящееся вовне является менее важным фактором в формировании того, кем я являюсь пол сравнению с фактором влияния узкого семейного круга. Заблуждение о роли родителей является смертельным для самосознания, и оно убивает мир.

До тех пор, пока психологическое заблуждение принимается как верное, никакие сочувствующие кампании мультикультуризма и защиты окружающей среды, экскурсии, Корпус мира, наблюдение за птицами и слушание пения китов не могут фундаментально связать меня с миром. Вначале я должен совершить психологическую реконструкцию, которая перенесет веру из родительского дома в дом мира.

Психотерапия разделяет эту ошибку. Ее теория осложнений развития, связанных с семьей, фактически уводит пациента прочь от всего, что могло бы дать ему комфорт и помощь. К чему обращается душа, которая не может обратиться за помощью к терапевту? Она обращается к деревьям, берегу реки, к спутнику — животному, к бесцельным прогулкам по городским улицам, к долгому наблюдению ночного неба. Просто смотрит из окна или кипятит воду для чашки чая. Мы дышим, расправляемся, просто даем возможность вещам происходить,

— в результате откуда-то что-то к нам приходит. Даймон в сердце, кажется, тихо умиротворен, предпочитая меланхолию отчаянию. С ним есть контакт.

«Помогающее окружение», столь необходимое фантазии адекватного родительства, согласно D. W. Winnicott (добрый, непритязательный клинический философ осмысленной терапии), является актуальным окружением, которым не пренебрегают и которого не боятся. Оставляя реальный мир за пределами главных теоретических конструктов, психологическая теория воображает, что внешний мир является объективным, холодным, безразличным и даже враждебным (терапия как защитное убежище, терапевтическая комната как святилище) Таким образом, мир получает проекцию плохой матери, матери убийцы (теория которой была изобретена). Мы возвращаемся снова к миру природы, описанному Декартом четыре века назад, чистому res extensa (вещь протяженная, лат., прим. перев.), протяженному пространству материи, лишенному души, нестерпимому, механическому, даже демоническому.

Конечно, при этом существуют демоны, которых нужно умилостивить. Катастрофы прячутся, но эти силы, находящиеся за дверью и в кустах — это наши предки, а не просто микробы, пауки и зыбучие пески. Когда мы уходим от космологических родителей, мы теряем также предков. Родители заглатывают их также.

Наши биографии истории болезней начинаются с фактов о наших родителях и с места нашего рождения. Иногда эти истории восходят к родословной четырех бабушек и дедушек, в лучшем случае история восходит к восьми бабушкам и дедушкам. Большинство заканчивают свою генеалогию на Матери и Отце, некоторые ограничиваются одной Матерью, поскольку Отец всегда отсутствует.

Таким образом, идея предков фильтруется через реальных родителей. Помимо их обожествления как движущей силы и сотрясателя ваших неба и земли, родители часто требуют внимания и узурпируют защитные функции, которые традиционно приписывались невидимым предкам. «Происхождение» в нашей культуре предполагает хромосомную связь, предки — это те люди, от которых я унаследовал мои телесные элементы. Биогенетика заменяет духовный мир.

В других обществах предком может быть дерево, медведь, лосось, мертвец, дух в сновидении, особое пугающее место. К ним обращаются как к «Предку» и для них строятся дома-алтари, вдали от домов, в которых вы сами живете. Предки не связаны с человеческими телами и определенно не ограничиваются физическими предшественниками, чье нисхождение в вашу сферу происходит только через вашу природную семью. Только если член природной семьи (который не всегда определим), например, дедушка, бабушка или дядя, тетя достаточно значимы, достаточно могущественны, достаточно умны, то он или она могут стать предком в смысле охраняющего духа. Чтобы быть предком, вам не обязательно быть мертвым, но вам обязательно контактировать с мертвыми, то есть контактировать с невидимым миром и знать, как и где он соприкасается с миром живых.

Как духи, предки заботятся о других духах, об обществе как целом, о вещах, среди которых они живут, об определенных местах в их окружении, и создают определенный образ в сердце, который помогает вам оставаться здоровым и обеспечивает вас. Когда вы сгоряча выходите из-под контроля или становитесь слабыми и лишенными энергии или становитесь скандальными и мелочными, можно обратиться к определенным предкам, чтобы защититься от плохого влияния и направить течение событий в правильное русло. Ни одно из этих дисфункциональных состояний нельзя приписать вашим родителям. Все нездоровое, что происходит с вами, приходит из другого источника: от чар, табуированных нарушений, невыполнимых ритуалов, плохого воздуха, воды или влияния плохих мест, удаленного врага, рассерженного божества, пренебрегаемой обязанности или забытого оскорбления. Однако никогда, никогда состояние вашей души не будет связано с тем, что ваши мать или отец причинили вам тридцать лет назад! Они просто были необходимостью вашего появления в обществе, их существование дало возможность осуществиться определенным ритуалам, позволившим вашей душе войти в мир.

Если не принимать во внимание предков, то как еще мы сможем объяснить прямое и регулирующее влияние, оказываемое на наши жизни? Нам только остается прибегнуть к помощи наших родителей. Мы принимаем буквально заповедь «почитай твоего отца и твою мать», которая демонстрирует благопристойность и доброту. Но давай не будем забывать о Пятой поправке к конституции вместе с предшествующими ей поправками, цель которых уничтожить все следы языческого политеизма, для которого является важным поклонение предкам. Текст явно утверждает, что «родители» — не просто человеческие Мать и Отец. Они обладают огромной властью и должны почитаться как гаранты судьбы «чтобы продлились дни твои, и чтобы хорошо тебе было на земле, которую Господь Бог твой дает тебе» (Второзаконие, 5:16). Как духи предков, они являются оберегающими хранителями продолжительной жизни, носителями удачи и природными духами, населяющими землю. По команде отныне и навечно устанавливается заблуждение о роли родителей. Мир первобытных духов был сведен к слишком человеческому, конкретному статусу личных фигур.

Редукция официальной религии, этого великолепного архаического зверинца предков, заняла столетия. Мы называем это цивилизацией. Гея и Уран, Геба и Нут, Бор и Бестла сжались до мелких размеров Мамы и Папы, находящихся вовсе не на небе, а только этажом выше нашей ежедневной коммерческой деятельности. Наши горизонты были урезаны до их масштабов, а их масштабы увеличились тем, что они заменили. Наши ритуалы свелись к установленным раз в году праздникам, днями в их честь, заботе об их здоровье и благополучии телефонным звонком,

даже если при этом мы продолжаем наделять их огромной властной силой, обладающей магическим влиянием на наши личные жизни.

«Почитай отца и мать» — да, конечно; но не надо путать их с творящими и разрушающими богами или предками. Проработка родительской проблемы

— это трудоемкий процесс, поскольку это не просто логическая ошибка или

«аномальная конкретизация», или трудный шаг в терапевтическом процессе по достижению индивидуального самоопределения. Проработка заблуждения о роли родителей больше похожа на религиозное обращение, — прочь от нашего секуляризма, нашего персонализма, нашего монотеизма, развития и веры в каузальность. Она требует отступления назад туда, где существует старая связь с невидимым, и доверительного шага вовне, через порог в богатую и изобильную зону влияний, даруемых миром. Уайтхед говорил также: «Религия — это мир преданности» (26). Наша теория предполагает нелояльность по отношению к вере, долго лелеемой обществом в качестве истины, принимаемой терапией в целом и вами в особенности: вере в могущество родителей.

ССЫЛКИ

1. Все цитаты относительно Томаса Вулфа взяты из Andrew Turnbull Томас Вулф (New York: Scribners, 1967).

2. Peter B. Neubauer and Alexander Neubauer, Отпечатки пальцев природы: Роль генtтики в человеческом развитии (Reading, Mass.: Addisson-Wesley, 1990), 20–21 цитируется по David C. Rowe, Границы влияния семьи: гены, опыт и поведение (New York: Guilford, 1993), 132.

3. Stephen Citron: Noel and Coel: Эстеты (Oxford: Oxford Univ. Press, 1993),8.

4. Victor Goertzel and Mildred G. Goertzel, Колыбели возвышения (Boston: Little, Brown, 1962), 13.

5. Stanley A. Blumberg and Gwinn Owens, Энергия и конфликт: Жизнь и время Эдварда Теллера (New York: Putnam, 1976), 6.

6. Pupul Jayakar, Кришнамурти: Биография (New York: Harper and Row, 1988), 20.

7. Все цитаты относительно Ван Клиберна взяты из Howard Reich, Ван Клиберн: биография (Nashville: Thomas Nelson, 1993).

8. Lee Congdon, Молодой Лукач (Chapel Hill: Univ. of North Carolina Press, 1983), 6.

9. Joan Peyser, Леонард Бернстайн (London: Bantam, 1987), 22.

10. Patricia Bosworth, Диана Арбус: биография (New York: Alfred A. Knopf, 1984), 25.

11. Roy Cohn and Sidney Zion, Автобиография Roy Cohn (Secaucus, N.J.: Lyle Stuart, 1988), 33.

12. Elisabeth Young-Bruehl, Ханна Арендт: Ради любви мира (New Haven: Yale Univ. Press, 1982), xii,4.

13. Evelyn Fox Keller and W.H.Freeman, Чувство для организма: жизнь и работа Барбары Мак-Клинток (New York: W. H. Freeman, 1983), 20.

14. Goertzel and Goertzel, Колыбели возвышения, 255.

15. Tina Turner and Kurt Loder, Я, Тина: история моей жизни (New York: William Morrow, 1986), 8, 10.

16. Rowe, Границы влияния семьи, 193.

17. Diane E. Eyer, Связь матери с ребенком: научная фантастика (New Haven: Yale Univ. Press, 1992), 2, 199, 200.

18. John Bowlby, Уход за ребенком и рост любви, 2 изд., сокращенное и отредактированное Margery Fry (Harmondsworth, England: Penguin, 1965), 53.

19. Rowe, Границы влияния семьи, 163.

20. Robert Coles, Духовная жизнь детей (Boston: Houghton Mifflin, 1990).

21. John Demos, "Меняющиеся лики отцовства», в Ребенок и другие культурные изобретения, ред. Frank S. Kessel and Alexander W.Siegel, (New York: Praeger, 1983).

22. Rainer Maria Rilke, Избранные стихотворения Райнера Марии Рильке, пер.

Robert Bly (New York: Harper and Row, 1981).

23. Michael Ventura and James Hillman, У нас было сто лет психотерапии — а мир становится все хуже (San Francisco: Harper, 1993).

24. Camille Sweeney, «Портрет американского ребенка», The New York Times Magazine (8 октября, 1995): 52–53.

25. Edith Cobb, Экология воображения в детстве (Dallas: Spring Publications, 1993).

26. Paul Arthur Schilpp, Философия Альфреда Норта Уайтхеда (New York: Tudor, 1951), 502.

Глава 4. НАЗАД К НЕВИДИМОМУ

Поскольку желудь нельзя увидеть даже под микроскопом, мы постулируем его невидимую реальность. Для того, чтобы больше узнать о нем, нам нужно вначале рассмотреть природу невидимого. Невидимость противоречит американскому здравому смыслу и американской психологии, которые держатся за главный руководящий принцип, согласно которому, все, что существует, существует в определенном количестве и, следовательно, может быть измерено. Если образ в сердце, который призывает вас к вашей судьбе, существует, может обладать силой и быть продолжительным во в времени, то обладает ли он размерами, поддающимися измерению? Страсть посадить в клетку невидимое видимыми методами продолжает мотивировать психологическую науку даже тогда, когда эта наука уже столетие тому назад отказалась от поисков души в частях и системах тела. Когда исследователи не смогли найти душу в тех местах, где они искали, сайентистская психология вообще отказалась от самой идеи души.

Существуют другие подходы к душе, другие теории невидимых субстанций, определяющих судьбу. Существует шведская лесная легенда. Дровосеки, заготавливающие древесину северной сосны, ели и пихты, работали в основном в одиночку, валили деревья и рубили ветви. В короткие дни посреди белизны и холода они пили. Кофе. Шнапс … Иногда, бывало, появлялась Худра. Она была красивым созданием, тонким, очаровательным, которому нельзя было сопротивляться. Иногда дровосек прекращал свою работу, даже бросал топор, чтобы последовать за ней вглубь леса. Когда он приближался, она поворачивалась к нему спиной — и исчезала. Когда Худра отворачивала свое улыбающееся лицо, от нее ничего не оставалось. У нее не было спины или ее спина была невидимой. А дровосек, заведенный слишком далеко в лес, не способный найти знакомые отметки и вернуться к делянке, сбивался с дороги и замерзал.

МИФИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ

Я начал эту главу с мифической истории о сирене — лесной нимфе, древесной душе, и простого человека, занятого своей работой, который при ее исчезновении теряет направление, прекращает двигаться и умирает. Интерпретация истории посредством мужских и женских ролей, архетипической анимы, потери души в проекциях фантазии или чарующего леса как материнской области, или

архетипических растительных духов, берущих реванш над человеком как деструктивным убийцей с топором, — не объясняет эту историю настолько глубоко, чтобы понять причину отсутствия спины у Худры.

За каждой интерпретацией истории скрывается другая история. История создает невидимый фон, на котором все виды анализа демонстрируют свои достоинства. За каждым толкованием, которое мы даем, находится миф, и он не дает толкования самого себя. Мифы опираются на невидимое. Они показывают очаровательное лицо, но их сущность ускользает при тщательном изучении. В них ничего нет. Мы теряемся в лесу.

Все мы можем выдвигать теории о том, как создаются мифы: на основе сновидений, из попыток первобытного человека объяснить космос и его природные феномены, как способ установить племенной закон, ссылаясь на пугающие силы, а также на основе шаманистических видений и откровений или просто посредством обычных сказок, рассказываемых старухами после распития пива в свете костра для того, чтобы просто провести время или чтобы убаюкать детей … Каково бы ни было объяснение происхождения мифа, то, что оно находится позади мифа, остается непостижимым.

Возникают серьезные философские вопросы относительно связи видимого и невидимого. Наши религиозные верования разделяют небо и землю, эту жизнь и жизнь после смерти; наша философская мысль разделяет разум и материю; все перечисленное увеличивает пропасть между видимым и невидимым. Как проложить мост через пропасть? Какие существуют средства для перевода невидимого в видимое? Или видимого в невидимое?

Существуют три традиционных моста: математика, музыка и миф. Мистицизм может рассматриваться как четвертый мост. Однако, мистицизм объединяет видимое и невидимое, все вещи становятся прозрачными и заявляют о своем невидимом основании. Для мистики не существует пропасти и нет проблемы. Создание рациональной связи между этими областями может только еще больше оттолкнуть их друг от друга. Поэтому мистики рекомендуют созерцать проблему вместо того, чтобы решать ее.

Математические уравнения, нотации в музыкальной партитуре и персонификации мифа преодолевают область чистилища, расположенную между двумя мирами. Они предлагают соблазнительную лицевую сторону, которая, кажется, представляет неизвестную иную сторону; соблазн, который ведет к иллюзорному убеждению, заключается в том, что математика, музыка и миф являются иной стороной. Мы склонны верить, что реальная истина невидимого мира является математической и может быть выражена в одном объединяющем полевом уравнении, и/или она состоит в музыкальной гармонии сфер, и/или она заключена в мифических существах и силах, которые обладают

определенными именами и формами и которые влияют на состояние видимого. Мы можем работать тремя способами для перевода тайны невидимого в видимые процедуры: высшая математика, музыкальная нотация и мифические образы. Мы так очарованы тайной перевода в эти системы, что ошибочно принимаем эти системы за истину, хотя скорее они являются индикаторами, указывающими на нее. Мы забываем старый урок и принимаем палец, указывающий на луну, за саму луну.

Мы верим, что невидимая спина Худры должна быть так же прекрасна, как и ее лицо. Каково соотношение между тем, что мы видим, с тем, чего мы не видим? Проявляется ли ее спина в её лице и является ли улыбка красоты приманкой, поскольку она представляет собой лучшее из возможных представлений невидимого?

Красота может быть мостом, но мы не можем быть в этом уверены. Спина Худры может быть ужасом, в конце концов дровосек умирает замерзшим и потерянным. Таким образом, хотя красота была определена неоплатониками, как невидимое присутствие в видимой форме и как божественное очарование земных вещей, она не предлагает структуры и постоянства (1). Отслеживание проявлений красоты не приведет нас туда, куда мы сейчас направляемся. Кроме того, красота была сведена к трем другим мостам: математической пропорции, гармонии частей и сиянию богини Афродиты. Любопытно, что поиски спины Худры заводят так глубоко в мифический лес. И мы не можем выбраться из него, опираясь на знакомые факты. Невидимое не демонстрирует никаких фактов.

Сюжеты, о которых говорят нам мифы, не могут быть задокументированы в истории; боги и богини, герои и их враги, о которых рассказывается в этих сюжетах, отпечатаны в глине и вырезаны в статуях, но видел ли их кто-нибудь физически? Невероятные мифические места находятся не в этом мире, — они придуманы, это просто мифы. Долговременная и постоянно обновляющаяся витальность мифа не имеет за собой ничего фактического. За силой всех мифов лежит только невидимое. «Миф — это смесь истины и поэтической фантазии. Эта склонность к неопределенности принадлежит самой природе мифа», — утверждает исследователь Платона Paul Friedlander (2). Возможно, Худра, исчезающая в лесу, является персонифицированным мифом, базисной правдой мифа, запечатленного в одном поэтическом образе.

Обычная жизнь также поддерживается невидимым, теми абстракциями физики высоких энергий, которые составляют видимую, ощутимую и прочную сущность, с которой мы сталкиваемся; невидимым теологии, которому мы поклоняемся; невидимыми идеалами, которые ведут нас на войну и смерть; невидимыми диагностическими теориями, объясняющими наши женитьбы, наши мотивы и наше сумасшествие. А как обстоит дело со временем, кто-нибудь

наблюдал его в последнее время? Все эти невидимые субстанции, которые мы принимаем, как само собой разумеющееся, кажутся нам намного более твердыми и определёнными, чем хрупкие фантазии мифа.

Мы живем среди толпы невидимых сущностей, которые диктуют нам свои требования: семейные ценности, саморазвитие, человеческие отношения, личное счастье и другой, более жесткий набор мифических фигур, получивших такие имена, как Контроль, Успех, Эффективность затрат и (самая большая и наиболее распространенная невидимка) Экономика. Если бы мы жили в старой Флоренции, Древнем Риме или Афинах, наши невидимые доминанты воплотились бы в статуи, алтари или, по крайней мере, в нарисованные образы, подобно тому, как флорентинцы, римляне и афиняне создавали невидимые образы, получившие имена Фортуны, Надежды, Дружбы, Милосердия, Скромности, Убеждения, Славы, Уродства, Забвения … Но нашей задачей здесь не является восстановление всех невидимых сущностей, а разделение их и сосредоточение на одной, которая когда-то называлась даймоном, или гением, иногда вашей душой или судьбой, а в этой книге называется желудем.

Возможно, что различные виды ежедневных невидимых сущностей, которые мы, не раздумывая, принимаем, приобретают свою живучесть, за счет нашей привязанности к ним. Если мы цепляемся, как раки, за наш любимый набор невидимок, то они становятся надежными предметами и будут ощущаться как нечто твердое. Философ Анри Бергсон объяснял, почему мы предпочитаем вещественные частицы мифам: «Человеческий интеллект чувствует себя как дома среди неодушевленных предметов, особенно среди твердых, в которых наше действие находит свою точку опоры, а наша деятельность свои инструменты; наши понятия были сформированы на основе твердых тел, … наша логика в первую очередь — это логика твердых тел» (3). В результате Бергсон приходит к выводу, что интеллект на подходит для реальной жизни и не может отвечать за жизнь. В то же время тот же неподходящий интеллект отчаянно борется против других видов ответственности, таких как миф, который он презирает на основе твердых аргументов, подкрепленных фактами, свидетельствами, и структурированных логикой.

Уильям Вордсворт смотрел на мир через логику твердых тел, ощущая внутри них невидимое:

«Каждую природную форму, скалу, плод или цветок, Даже камень, лежащий в дорожном покрытии,

Я наделил моральной жизнью: я видел их чувствующими Или связывал с некоторым чувством: масса вещей Помещена в живую душу и вся

Она, я видел, дышит внутренним значением» (4).

«Аутентичные вести о невидимых вещах!» — добавляет Уильям Джеймс в своем эссе, озаглавленном «Об определенной слепоте людей», в котором он цитирует Вордсворта наряду с цитатами из Ральфа Уолдо Эмерсона, У. Г. Хадсона, Джосайя Ройса, Роберта Луиса Стивенсона, Льва Толстого и Уолта Уитмена как свидетелей невидимого (5).

Джеймс иронично восхваляет и осуждает эту «определенную слепоту». С одной стороны, он осуждает наше обычное восприятие, которое не способно видеть невидимую внутреннюю сущность камня, плода или цветка. С другой стороны, именно эта слепота обычного интеллектуального разума и притупление его остроты позволяет нам сказать вместе с Вордсвортом «я видел их чувствующими».

Отрывок из Вордсворта — это пример мифического мышления, а не просто чувства. «Я видел их чувствующими» показывает смягченное восприятие в самом интеллекте, которое можно услышать и понять аутентичные вести от невидимых вещей. Только это восприятие в интеллекте, которое я также называю мифическим восприятием, позволяет нам видеть дышащую душу, в которой пребывают наши жизни. Для Вордсворта и для мифического восприятия в целом желудь не пребывает во мне, как кардиостимулятор в моем сердце, скорее, я пребываю в мифической реальности, очень маленькой и особенной частью которой является мой желудь. То, что романтики называли «дышащей душой», сегодня называется психической реальностью. Она находится повсюду, хотя нам она не видима.

ИНТУИЦИЯ

Традиционный метод постижения невидимого, а, следовательно, и постижения желудя — это интуиция. Интуиция также включает в себя то, что я назвал мифическим восприятием, поскольку, когда мы сталкиваемся с мифом, он кажется нам истинным и дарует нам внезапный инсайт.

В психологии интуиция означает «непосредственное и ясное знание»,

«незамедлительное или спонтанное постижение сложной группы данных» (6). Интуиция — этонесостояниемышленияинесостояниечувства; этоясное, быстрое и полное понимание, «значительной чертой ее является непосредственность процесса» (7). Интуиции «имеют место у человека без всякого определенного процесса обдумывания или рефлексивного мышления» (8).

Наше восприятие людей по большей части интуитивно. Мы воспринимаем их, как одно целое, — акцент, одежду, строение, комплекцию, голос, позицию, жесты; региональные, социальные и классовые особенности, — все проявляет себя в интуиции сразу, как полный гештальт. Старые диагностики внутренней медицины

использовали интуицию, также делали фотографы, астрологи, персональные менеджеры, бейсбольные скауты, деканы приемных комиссий, а также, вероятно, аналитики ЦРУ, обрабатывающие полевую информацию и находящие в массе скучных данных невидимую информацию. Интуиция воспринимает образ panadeigma, как цельный гештальт.

Интуиции случаются, мы не создаем их. Они приходят к нам, как внезапная идея, определенное суждение, пойманное значение. Они приходят с событием, как если бы были привнесены им или были бы его неотъемлемой составляющей. Это похоже на то, что вы говорите что-то, а я «постиг это». Вы показываете мне короткое сложное стихотворение, и я «понимаю его». Мы идем на ретроспективу блокбастера в музей искусства, и без чтения аннотации и без подключения к аудиогиду я вдруг обнаруживаю себя произносящим «ого» перед картиной, висящей на стене. Я поражен.

Ваше высказывание, которое я мгновенно понял, сложное стихотворение и картина на музейной стене, — все они являются экспрессивными формами и вполне видимы. Мгновенное понимание, которое захватывает меня, приводит меня к тому, что психологи называют «aha Erlehmis», перехватывающий дыхание отклик внезапного инсайта, приводящий к вдыханию воздуха или его выдыханию из себя под действием силы, заключенной в картине. Мифическое мышление связывает силу, которая создает мой инсайт, с силой, заключенной в вещи. Эта сила в вещи устанавливает реальность, даже физическое состояние невидимого.

Другой важной характеристикой интуиции является способ, при помощи которого она работает. Она не расширяется медленно, как постепенный прилив настроения, не стимулируется шаг за шагом мыслью, не приходит к своему инсайту путем внимательного изучения чувственных деталей, составляющих предо мной цельный объект. Как я отметил, интуиция — явная, быстрая и полная. Как откровение, она проявляется полностью, сразу и быстро. Она совершенно независима от времени, так же, как безвременны мифы, которые распадаются на части, когдамызадаемимвременныевопросы, такиекак: «Когдаэтопроизошло?»,

«Каково происхождение мифа?», «Развивается ли миф?», «Существуют ли новые мифы?», «Возникают ли мифы в результате исторических событий?» и так далее. Исторические связи, основанные на временных данных, никогда не могут учитываться мифологическим восприятием.

Поскольку интуиции являются явными, быстрыми, полными и потому такими убедительными, они легко могут быть полностью ошибочными и неточными. Точно также, как они могут быть истинными. Юнг, который относил интуицию (наряду с мышлением, чувством и ощущением) к четырем функциям сознания, указывал на важную характеристику интуиции — ее потребности в братской или сестринской функции (9). В одиночку она может поставить

на неправильную лошадь, точно также, как сделать правильный выбор или взорваться с параноидальной неизбежностью, лишенной логики, чувства, факта. Но иронический реализм Юнга по отношению к интуиции не разделяется идеалистическим рвением философов-интуитивистов. Барух Спиноза, Фридрих Шеллинг, Бенедетто Кроче, Анри Бергсон, Эдмон Гуссерль и Альфред Норт Уайтхед относились к ней тем или иным способом, как к аксиоматическому или квази-божественному дару, который также является методом познания истины.

Интуицию также использовали для объяснения креативности и Гения, — необъяснимое используется для объяснения процесса, который сам по себе необъясним. Однако поклонение интуиции может привести к упущению ее темной тени, к интуитивному оппортунизму социопата, к явным, быстрым и ярким приступам психопатического криминала, чьи непосредственные и самоочевидные аргументы ведут к полностью произвольным действиям, не основанным на логике, чувстве или оценке реальных фактов.

Интуиции предлагают путь, но не гарантируют правильное действие или даже адекватное восприятие. Это мы знаем на основании любого из наших немедленных самоочевидных проявлений, таких как влюбленность в неподходящего партнера, предъявление ошибочных обвинений, принятие опрометчивых решений об увольнении и постановка бесспорных медицинских само-диагнозов болезней, которые приводят к полной ипохондрии. Таким образом, интуиции могут быть ошибочными. Наше мифическое восприятие может принимать аутентичные сообщения внутренних сущностей, однако аутентичность может быть гарантирована только на основе проверки фактов, обращения к традиции, внимательном размышлении и оценке чувством. Веками римская католическая церковь использовала эти методы для проверки интуитивных заявлений о святости и изучения чудес.

Экскурс в область интуиции был необходим по трем причинам. Во-первых, нам необходим подходящий термин для такого вида постижения, который видит мифологически («я видел их чувствующими»), который проникает сквозь видимое и который осуществляет инсайт в невидимое. Нам нужно сделать идею мифического восприятия психологически приемлемой, эквивалентной математике и музыке для того, чтобы опора на миф в данной книге могла быть убедительной. Для того, чтобы понять миф или быть понятым мифом, нужна интуиция. Актуальность мифа для жизни поражает, как откровение или как самоочевидное утверждение, которое не может быть продемонстрировано логически или выведено из фактического свидетельства. Лучшим примером этого является анекдот, живой пример превращения смутной идеи в ясную интуитивную вспышку.

Второй причиной для этого экскурса было желание показать в действии общую функцию для таких связывающих видимое с невидимым областей, как математика, музыка, миф, а также красота в области эстетики. Именно интуиция придает им в каждом случае быстроту и уверенность. Теория Канта об эстетике основана на интуиции, аналогичной в описании сочинительства Моцартом. Авторитеты, которые изучали поэтическое вдохновение и математическое изображение, свидетельствуют о безусловном присутствии интуиции в демонстрируемых ими примерах; например, часто цитируемое утверждение математика Анри Пуанкаре что «наиболее поражающим в этом является внезапное озарение» (10).

Третья причина снова возвращает нас к биографам и к страшному напряжению между интуицией и процессом обучения, отмеченному во многих образцах желудя. Эмерсон писал: «Мы называем эту первичную мудрость интуицией, а все позднее приобретенные знания обучением» (11). Эмерсон противопоставляет эти два понятия, рассматривая интуицию как противоречащую обучению. Инсайт и учеба, воображение сердца и учеба в классе не должны противоречить друг другу. Однако, Эмерсон правильно прочувствовал, что существует большое несоответствие у многих знаменитостей, предпочитающих интуицию обучению. Они бросали школу, они ненавидели ее, они не хотели или не могли учиться, они исключались, их учителя отказывались от них: интуиция враждует с обучением.

ШКОЛЬНАЯ ПОРА И КОШМАРЫ

«Колыбели возвышения» — замечательный (и хорошо задокументированный) отчет о детстве четырехсот знаменитых современных личностей, утверждает, что три пятых всех субъектов «имели серьезные школьные проблемы»: «Неприятие классной комнаты — это международный феномен, независимо от того, является ли школа общественной или частной, церковной или секулярной и независимо от системы обучения, принятой в разных школах» (12). Школьные трудности этих знаменитых личностей также не имели ничего общего с семейными отношениями, экономическими обстоятельствами или образовательным уровнем. Ненависть к школе, школьные неудачи, исключение из школы, страдания всех видов в большей или меньшей степени характерны для них.

Томас Манн, получивший Нобелевскую премию главным образом за новеллу, которую он написал в двадцать с небольшим лет, описывал школу, как «стагнирующую и неудовлетворительную»; великий индийский ученый и поэт Рабиндранат Тагор (который, как и Манн вышел из образованного и обеспеченного слоя) оставил школу в тринадцать лет, поскольку он там сильно страдал. «Моей удачей было то, что меня удалили до того, как во мне развилась невосприимчивость». «О своих школьных годах Ганди говорил, что они были

самыми несчастными в его жизни … что у него не было способностей к урокам и редко хорошо оценивал своих учителей … и может быть было бы лучше, если бы он никогда не посещал школу». Норвежская романистка Сигрид Унсет заявляла: «Я ненавидела школу так сильно. Я избегала дисциплины при помощи разработанной техники отвлечения мышления во время уроков». Нобелевский лауреат физик Ричард Фейнман называл свою раннюю школу «интеллектуальной пустыней». Актер и режиссёр Кеннет Брана так боялся школы, что, когда ему было около одиннадцати лет, он пытался упасть на ступеньках, чтобы сломать себе ногу и не идти в школу. Позднее он уединялся в своей комнате и читал, читал

… Немецкий режиссер Райнер Вернер Фассбиндер просто «не мог оставаться в компании нормальных детей» и в конце концов был определен в школу Рудольфа Штайнера. Джексон Поллок, «который игнорировал … школьные требования также беспечно, как он игнорировал дресс-код» был исключен из средней школы Лос Анджелеса. Джон Леннон был исключен из подготовительного класса.

Самая печальная история о страданиях школьника, которую я обнаружил, рассказывает об английском поэте Роберте Браунинге. Его направили в интернат в возрасте восьми или девяти лет. Это привело его в такое уныние, что он выбрал свинцовую цистерну в школе в качестве «места своего погребения». На цистерне был барельеф лица. Роберт воображал, что это лицо на его эпитафии, проводил свои руки над ним снова и снова, распевая: «В память о несчастном Браунинге». Относительно уроков Браунинг говорил, что «они ничему меня не научили».

Изобретательный экзистенциальный писатель Пол Боулз не ладил со своей новой учительницей мисс Крэйн. Его раздражал ее авторитарный стиль и … он твердо отказывался принимать участие в классном пении; в качестве отместки он придумал систему, как бороться с бессмысленными заданиями и не выполнять их: он делал все хорошо, но с точностью до наоборот.

Для Боулза наиболее ненавидимой активностью было пение, для других это могла быть латынь, или алгебра, или спорт, или сочинение на английском. Желудь вел свою линию, и ничто не могло его заставить перейти на территорию, на которой ему было непозволительно находиться. Это напоминает дуб, не способный наклониться или притвориться, что он милый тополь. Когда желудь раздает дары, он устанавливает границы, и только, если школа позволяет интуиции проникнуть в методы обучения учителя, может образоваться мост, позволяющий проявиться дару, преодолевающему ограничения.

Школьные неудачи похожи; происходит ли это в результате того, что ребенок терпит неудачу в школе или потому, что школа «ломает» ребенка? В любом случае увеличивается разрыв между внутренней интуитивной способностью ребенка и его формализированным обучением. Как сформулировал писатель Уильям Сароян: «Я ненавидел школу, но я никогда не ненавидел учебу». За время, пока у него в школе были проблемы, он по собственной инициативе прочитал «почти каждую книгу в общественной библиотеке Фресно в Калифорнии».

Композитор Эдвард Григ говорил: «Школа только помогла развиться во мне плохому; то, что было хорошим, она не затронула». Томас Эдисон говорил:

«Я всегда был в слабо успевающей части класса». Стивен Крэйн, Юджин О”Нил, Уильям Фолкнер и Ф. Скотт Фицджеральд, — все они терпели неудачу в учебе в колледже. Для Элен Глазго, автора «На бесплодной земле», лауреата Пулитцеровской премии, школа была «непереносимой». Уилла Кэсер, Перл Бак, Айседора Дункан и Сюзан Б. Энтони также не любили школу. Поль Сезанн был отвергнут школой изящных искусств в Париже. Учитель Марселя Пруста считал его сочинения беспорядочными, а Эмиль Золя получил ноль по литературе и также «провалился» по немецкому языку и риторике. Альберт Эйнштейн писал о своей средней школе (которую он посещал с возраста девяти с половиной лет):

«Я предпочитал переносить все виды наказаний, чтобы только не тараторить при заучивании наизусть». Ранее в начальной школе он был не особенно заметным и его звали «Biedermeier», что означает туповатый, простоватый, глуповатый. Его сестра писала, что он «не успевал хорошо по арифметике, поскольку не был достаточно проворным и аккуратным, при этом он был надежным и упорным». Некоторые из этих характеристик связаны с медлительностью его речи.

Генерал Джордж С. Паттон был дислексиком и отстающим; Уинстон Черчилль в школе Хэрроу «отказывался учить математику, греческий язык и латынь, и был определен в класс для самых слабых, который мы сейчас определили бы как класс неуспевающих, класс, где отстающие мальчики учили английский. Его английский, однако, не был бедным, он обладал необычайным знанием Шекспира и само- мотивацией».

Разрыв между школьной аттестацией и чувствами ребенка может привести к двум возможным результатам. В большинстве случаев ребенок, следующий своему призванию или своей невидимой цели, воспринимается, как «странный», недоступный, упрямый, трудный, даже глупый. Но давление может привести и к другому варианту. Диана Арбус, эксцентричный и необычный фотограф, говорила: «Учителя всегда думали, что я умная, и это меня мучило, потому что я знала, что я была ужасно тупой». Независимо от того, что ребенок воспринимается, как «глупый» (случай Эйнштейна) или как «умный» (случай Арбус), разрыв в понимании ребенка и школы остается непреодолимым. Когда в ребенке рождается понимание невидимого, как в случае Трумена Капоте, Элиа Казана и Джеймса Болдуина (глава 5), это ощущается, как незабываемое чудо.

Экзамены могут быть особой проблемой. Ученый — бактериолог Пауль Эрлих получил освобождение от писания школьных сочинений ввиду его «полной неспособности». Джакомо Пучини постоянно проваливался на экзаменах.

Гертруда Стайн не стала сдавать выпускной экзамен в Гарварде. Антон Чехов отказывался изучать классику и дважды провалился на школьных экзаменах. Эти школьные неудачи привели в тому, что он начал страдать от ночных кошмаров.

«Всю жизнь его преследовали кошмары, в которых учителя пытались поймать его». Пабло Пикассо, «который не мог запомнить алфавит», оставил школу в десять лет «потому, что он упрямо отказывался делать что-либо помимо рисования», даже его частный учитель отказался от него, поскольку Пабло не мог выучить арифметику (13).

Часто призвание проявлялось не в школе, а вне ее, во время активности вне расписания или во время действий, вообще имевших место вне школы. Создается впечатление, что развитию образа в сердце во многих случаях мешает программа обучения и ее регулярность во времени. Анри Матисс начал рисовать во время выздоровления. Г. Дж. Уэллс должен был заниматься оптовой торговлей; он сломал ногу в возрасте восьми лет, начал читать и в результате был

«спасен» от коммерции в пользу литературы. Главный судья Верховного Суда и кандидат в президенты Чарльз Эванс Хьюз бродил по улицам Нью-Йорка на протяжении шести месяцев, пока он ожидал подтверждения о приеме в колледж. Уильям Рэндольф Херст и художник Джон ЛаФарж также болтались по улицам Манхэттена, прежде чем начали учиться. Мария Кюри в возрасте пятнадцати лет провела целый год в деревне без посещения школы. Кто может определить, когда желудь найдет наилучшую возможность, и когда душа подвергает тебя испытанию?

Экзамены являются ритуальным испытанием, всякое может случиться. Они отмечают переход от одного состояния бытия к другому аналогично тому, как происходит с бракосочетанием или рождением первого ребенка. Экзаменационная паника, наряду со странными церемониями принятия пищи и фетишизацией ночи перед «финалом», еще более подчеркивают ритуальный подтекст испытания. Экзамен проверяет не только вашу выносливость, способность и знание, он проверяет также ваше призвание. Согласен ли ваш даймон с путем, который вы выбрали? Находится ли ваша душа в согласии с ним? Успешная сдача экзамена может быть подтверждением пути, неудача на экзамене может свидетельствовать о том, что даймон уведомляет нас о том, что мы выбрали неправильные путь.

Омар Брэдли, пятизвездочный генерал, который в голове разрабатывал огромные кампании, охватывающие миллионы людей и тонн оборудования, был в самом конце списка по результатам сдачи экзаменов среди группы абитуриентов Вест-Пойнта, — двадцать седьмым из двадцати восьми прошедших. Изнурительной учебой он смог закончить курс сорок четвертым из 168 курсантов (в том же классе Дуайт Д. Эйзенхауэр был шестьдесят первым, а Джеймс Ванфлит — девяносто

вторым). Обучение помогло интуиции Брэдли. А интуиция помогла ему попасть в Вест-Пойнт, когда ему пришлось пройти через четыре экзаменационных дня, каждый из которых включал четырехчасовой экзамен.

«У меня был ужасный период с алгеброй. К концу двух часов я решил не более 20 процентов задач, тогда как для прохождения были необходимы 67 процентов

… Это была полная катастрофа. Не было никакой надежды, что я смогу закончить экзамен и пройти. Полностью потерявший надежду, … я собрал свои бумаги и пошел к отвечающему за экзамен офицеру … Я увидел, что он глубоко погружен в книгу. Не желая беспокоить его, я вернулся на место и решил сделать еще одну попытку. Затем, почти магическим образом, теоремы начали приходить ко мне» (15).

Брэдли сделал это. Он «продержался на остальных экзаменах» и был принят в Вест-Пойнт.

Иногда желудь, как добрый ангел, «магически» входит в экзаменационную комнату в судьбоносный момент (ср. экзамен Барбары Мак-Клинток, описанный в главе 8). Прокручивая историю жизни назад, мы можем сказать, что Брэдли должен был пройти экзамен: его военные способности были важны для победы над Германией в 1943–1945 годах и позднее, когда он служил в качестве начальника штаба армии.

Раш Лимбо провалил курс вещания 101 (Курс общественного вещания: устная коммуникация, прим. пер.); когда он повторно пошел на курс, то смог очаровать сокурсников из Юго-Восточного Университета Миссури; его профессор, однако, поставил ему D, несмотря на его изобретательный талант, его уверенность и

«его инстинкт мгновенного анализа». Профессор говорил: «Я чувствовал самодовольство, чувствовал, что он не готов слушать преподавателя» (16). Охват аудитории был у Лимбо интуитивным, ему обучение только мешало. Конфликты между школой и учеником проявляются наиболее ярко в области, которая наиболее близка к образу желудя, как это видно в случае Лимбо. Бернард Барух, президентский советник в области банковедения, финансов и международной экономики, довольно хорошо успевал в Гарварде, несмотря на то, что по оценкам курсов политической экономии и обработки цифровой информации он входил в нижнюю половину класса (17).

Наконец, Вуди Аллен: «Я обращал внимание на все, кроме учителей». «Он демонстрировал свое пренебрежение к школе несколькими предсказуемыми способами. Когда он впервые посетил общественную школу 99, он был помещен в класс для продвинутых учеников из-за его высокого IQ, однако поскольку структура классной комнаты не позволяла ему выразить себя в его собственной манере, он выражал себя, становясь возмутителем спокойствия … Он прогуливал уроки … Он не делал домашние задания. Временами он нарушал дисциплину и грубил учителю, который, в свою очередь, занижал ему оценки за его поведение» (18).

Ангел, который воспринимает жизнь как тотальный образ, слышит эти жалобы, видит проблемы и говорит: «Конечно, школа была ужасом, Вуди. Ты был предназначен делать фильмы и сочинять шутки о таких ситуациях, так что зачем тебе было проходить через них так конкретно?» Билли Грэм «не видел смысла ходить в школу вообще. Литература … приносила ему много проблем» (19). Он был последним из всех, кому дали читать «Аллегро» Мильтона. Естественно! Самому известному в мире евангелисту не было необходимости читать Мильтона и всю подобную литературу, поскольку он уже получил Мир Истины. Пол Воулз обладал большим творческим воображением, и для таких пустяков, как школьные занятия, у него оставалось так мало времени. Что касается Раш Лимбо, то у него уже была национальная слушающая аудитория, завоеванная его красноречием, так что он не мог получать инструкции от преподавателя по красноречию Юго — Западного Университета Миссури. Браунинг, пишущий свои эпитафии, в школе уже прочитывал свою жизнь назад. И почему Брана предпочел драматическое падение на лестнице (похожее на те, что вы видите на сцене или в фильмах) школе? Не был ли он уже замечательным актером героических ролей? Относительно Черчилля, — конечно, у него были языковые проблемы. Как мог человек, который получил Нобелевскую премию по литературе и чье красноречие в 1940 и 1941 годах спасло Западную цивилизацию, — как мог он мериться силами с этим могучим даймоном? Это было слишком тяжело для маленького школьника. Невидимые судьбы могут демонстрировать видимые неудачи.

Может быть, нам нужно понимать факты расстройств обучения и случаи проявления школьных проблем по-другому? Вместо «провалился в школе» видеть «спасен от школы», — что не является моей личной рекомендацией. Я только прошу, чтобы детская печаль в школе рассматривалась не просто как пример неудачи, но как проявление желудя. Интуиция даймона часто не может подчиниться нормальности школьной системы и становится еще более демонической. Когда мы прочитываем жизнь назад, когда мы рассматриваем поступки желудя с высокой перспективы цельного дерева, мы можем соотнести обучение с важностью интуиции.

Но как родитель и психолог могут подняться так высоко и видеть так хорошо? И что делать, когда ребенок, даже одаренный «гений», может упрямо держаться своей интуиции, за исключением случаев, связанных с полным непониманием, или на основании парализующих симптомов типа дислексии, синдрома дефицита внимания, аллергии, астмы или гиперактивности, любой из которых может отвратить ребенка от школы. От школы да, но не от учения; от обучения, но не от интуиции, не от той определенной слепоты, которая позволяет видеть вещи другого рода. Не каждый ребенок станет видящим, не каждый ребенок получит выгоду от пропуска школы, однако для нас, тех, кто наблюдает за ними и

предположительно должны вести их, эта дверь, ведущая к невидимым факторам при лечении их расстройств, должна быть открытой, также, как в случае, когда ангел стучится в дверь; и не стоит к этому относиться как к обычному недугу.

Вспомним замечание Юнга: «Боги превратились в болезни». Для того, чтобы увидеть ангела в болезни, требуется глаз, видящий невидимое, определенная слепота одного глаза и открытость другого ко всему остальному. Невозможно увидеть ангела, если у тебя заранее нет о нем знания, иначе ребенок является просто глупым своевольным и патологичным. Аналогичным образом, согласно научным данным, вы начинаете видеть феномен в небе или в микроскопе только в том случае, если кто-то вначале опишет то, что вы ищите; нам необходим инструктаж в искусстве видения. После этого невидимое вдруг становится видимым, прямо на ваших прищуренных глазах.

В каждом из нас есть желание видеть за пределами того, что дает нам обычное зрение. Откровение невидимого во вразумительной форме приводит нас к астрологу. Как могут невидимые и невероятные планетарные транзиты, проходящие через свои зодиакальные дома, так на нас влиять? Пожалуйста, объясните мой сон, измените мое состояние. Мы должны видеть знак. Семинары в конце недели приглашают нас в открытые двери восприятия и приглашают невидимое войти в них. Давняя и серьезная традиция, однако, предупреждает от распахивания дверей слишком широко, особенно в культуре, которая не может отличить сериал «Уэйко» (ориг. Waco) от безумца (ориг. wacko).

ПРЕОДОЛЕНИЕ РАЗРЫВА

Главное учение в культурах, в которых часто возникают духи, а мир сам по себе является мостом, по типу существующих на Гаити, в Западной Африке, Меланезии и у приполярных народов, которых мы объединяем под названием эскимосов, фокусируется на выяснении истинной природы и имени различных визитеров, их статуса, их силы, их сферы деятельности. Эти культуры имеют привратников и вышибал, которые знают способы отталкивания того, что не принадлежит этому месту в данный момент. Мы также имели когда-то эти фигуры. Платонические философы (Ямвлих, Прокл, Порфирий) описали все виды ангелов, архонтов и даймонов (20). Мир был вполне проницаемым, населенным как физическими, так и воображаемыми телами. Психолог религий Давид Миллер (21) рассматривает этих «призраков» или Geists (духов) в нашей традиции, чтобы показать их важность. Но эта проницаемость существовала давным-давно в другой области сознания. С тех пор отход нашего интереса от того, что рациональное сознание называет магическим, мистическим и мифическим, приводит к неразделимому объединению всех воображаемых тел в область чудовищного.

В результате невидимое становится «чужим». Отчуждение невидимого делает его более зловещим и удаленным представленным вервольфами, временными искривлениями и похищениями в королевстве культуры Стивена Кинга (букв. Stephen King-dom, прим. пер.) Наши современные переходы, такие узкие с такими низкими потолками, — невидимое должно принимать уродливые формы для того, чтобы пройти сквозь них.

Возможно, то, что приходит неизвестно откуда, заставит меня совершать сумасшедшие вещи; возможно, невидимый мир является демоническим, и его нужно исключить. То, что я не могу видеть, я не могу узнать; то, чего я не знаю, я боюсь, я ненавижу; то, что я ненавижу, я хочу разрушить. Поэтому рациональный мозг предпочитает пропасть мосту; ему нравится расселина, разделяющая миры. Внутри появляется разрушитель, все невидимое кажется чем-то схожим — и плохим.

Согласно учению Святого Павла, различение духов является знаком истинного духовного сознания. Вы должны быть способны отличить одно невидимое от другого. Одним из методов, который церковь использовала для улучшения распознаваемости, была пролиферация официальных ангелов и святых. Разнообразие фигур демонстрировало множество качеств. Множество различных природ и областей их действий. (Более современная рационализированная церковь уменьшила область невидимого, подчинив его представление историческим критериям. Каждый невидимый святой должен был иметь видимого предка с исторической родословной. Так мы потеряли Святого Христофора и тех других, которые были «явными мифами»).

Существуют другие вопросы, связанные со взаимоотношениями видимого и невидимого. Зачем создавать между ними мост? Плотин говорил: «Это они должны приходить ко мне, а не я к ним». Возможно, они не хотят навещать нас. Или, возможно, они уже здесь, как ангелы в фильме Вима Вендерса? Мы не можем этого знать, поскольку наши теории восприятия говорят о невозможности их восприятия. Они могут не быть невидимыми, а только казаться такими вследствие нашей доктринальной слепоты. Что определяет их, как невидимое? Их природа или наше видение?

В королевстве (или торговом центре) Запада сознание перевело трансцендентное в высшее и удаленное от реальной жизни состояние. Преодолимая расщелина превратилась в космический разрыв. Боги отступили, как говорили поэты Гельдерлин и Рильке; требуется осуществить скачок веры, говорил Серен Кьеркегор. Даже это не стоит делать, поскольку Бог мертв, говорил Ницше. Любой мост должен иметь сверхчеловеческие пропорции. Такой вид моста наша культура готова предоставить; величайший мост, который по мнению некоторых когда-либо был воздвигнут между видимым и невидимым — это фигура Иисуса Христа.

Поскольку невидимое было удалено из основы всех вещей, среди которых мы живем, то все наши аккумулированные «вещи» стали просто «материалом», глухим, немым и мертвым потребительским барахлом. Христос становится единственным образом, остающимся в королевстве, возвращающим в нашу культуру фундаментальное невидимое, на котором культуры всегда покоятся. Фундаментализм пытался буквально и догматически восстановить невидимые основания культуры. Его сила заключена в цели его стараний; его опасность — в способе осуществления.

Христос — этомост(анепапа-викарийХриста, называемыйтакжепонтификом, от слова pons, мост), поскольку Воплощение означает присутствие невидимого в обыденной материи стандартной человеческой жизни. В богочеловеке видимое и невидимое становятся единым. Столетия обширных и беспощадных дебатов пытались расщепить единство, поддерживая то одну, то другую стороны: Иисус является видимым человеком, божественно вдохновленным; Христос является невидимым богом, принявшем человеческую форму.

Какой-то клей, какая-то независимая связь требовалась для примирения этих двух теологических несоразмерностей; нужна была третья сущность, которая была бы отлична от двух и смогла бы объединить смертное и бессмертное. Эту третью сущность христианские теологи назвали Святым Духом. Но эта фигура также принадлежит невидимому и поэтому нарушает баланс в мире. В результате дебаты продолжаются, как это и должно быть, поскольку отношения между этими двумя сущностями ведут к росту метафизических спекуляций и религиозным практикам, которые сдерживают нахождение решения для проблематичной идеи невидимого. Кроме того, эти дебаты указывают на проблему, являющуюся фокусом этой главы и лежащую в основе напряженных отношений в школьные годы между невидимым желудем и жизнью человека, в котором этот желудь живет.

Теологические дебаты могут преподать нам главный психологический урок. То, что мы усваиваем, меньше связано с верой в единство двух несоразмерностей или с объяснением их мистической связи, а больше с тем, что происходит, когда они разделены.

Психопатология приводит к более глубокому психическому инсайту, чем это делают религиозные идеи и формулы. Негативное приближение распространяет резкий свет. Наиболее патологизированный момент во всей истории воплощения

— это плач на кресте, который рассказывает об агонии личности, ограниченной только видимым миром. Враги окружали Иисуса все его тридцать три года жизни, и, хотя он встречал сопротивление и был преследуем, он никогда не был так одинок, как в тот момент. Мир людей, природы и вещей стал диким и враждебным.

Поэтому мир наполнился невидимыми сущностями, тем, что христианство

называло язычеством. Когда невидимое покидает реальный мир, как оно покинуло Иова, оставив его пораженным всеми видами физических несчастий,

— тогда видимый мир более не поддерживает жизнь, поскольку жизнь более не поддерживается невидимым. Тогда мир разрывает вас на части. Не является ли это простым уроком, усвоенным на основании увядания и крушения племенных культур, когда они предали своих духов в обмен на товары?

Присутствие видимого и невидимого стабилизирует жизнь. Мы приходим к признанию отвергаемой нами важности невидимого только тогда, когда оно нас покидает, когда оно поворачивается к нам спиной и исчезает, как Худра в лесу, как Яхве на Голгофе.

Великая задача устойчивой культуры в этом случае состоит в поддержке сопровождающего невидимого, улыбающихся и счастливых богов; нужно приглашать невидимое оставаться при помощи умилостивления и ритуалов, пением и танцами, окуриванием и воспеванием, отмечанием годовщин и воспоминаниями, посредством великих доктрин, таких, как Воплощение, и при помощи маленьких интуитивных жестов, таких, как постукивание по дереву или перебирание четок, хранение кроличьей лапки или акульего зуба, установка мезузы на дверном косяке, подвешивание игральных костей над приборной доской автомобиля или тихое возложение цветка на полированный камень.

Все это не имеет ничего общего с верой и с суеверием. Это просто способ не забывать того, что невидимое может уйти порочь. Оставив тебя ни с чем, кроме человеческих отношений, прикрывающих твою спину. Как говорили древние греки о своих богах: «Они просят о малом, только, чтобы они не были забыты». Мифы поддерживают невидимое присутствие даймонической реальности. Это же делают народные сказки, вроде той, где дровосек бросил свой топор с его острым лезвием и пошел глубже и глубже в лес, чтобы подойти ближе к той, которая улыбается.

ССЫЛКИ

1. A. Hillary Armstrong, «Божественное очарование земных красот”, Eranos Jahrbuch 1984 (Frankfurt a/M.: Insel, 1986).

2. Paul Friedlander, Платон, том 1 (New York: Bollingen Series 59, Pantheon, 1958),

189.

3. Henri Bergson, Творческая эволюция (London: Macmillan, 1911), ix.

4. William Wordsworth, «Прелюдия», в Стихотворениях Уильяма Вордсворта

(London: Oxford Univ. Press, 1926).

5. William James, “Об определенной слепоте людей», Беседы с учителями о психологии: и с учениками о некоторых жизненных идеалах (London: Longman’s, Green, 1911).

6. Horace B. English and Ava C. English, Полный словарь психологических и психоаналитических терминов (New York: David McKay, 1958).

7. Howard C. Warren, ред., Словарь психологии (Boston: Houghton Mifflin, 1934).

8. English and English, Полный словарь психологических и психоаналитических терминов. Смотри далее, K. W. Wild, Интуиция (Cambridge, England: Cambridge Univ. Press, 1938); Malcolm R. Westcott, Навстречу современной психологии интуиции: историческое, теоретическое и эмпирическое исследование) New York: Holt, Rinehart and Winston, 1968); Josef Koening, Der Begriff der Intuition (Halle, Germany: Max Niemeyer, 1926); Sebastian J.Day, Интуитивное постижение: ключ к пониманию поздних схоластиков (St. Bonaventure, N.Y.: Franciscan Institute, 1947).

9. C.G.Jung, Психологические типы (London: Routledge and KeganPaul, 1923).

10. Цитаты о поэтическом вдохновении и математике взяты из Rosamond E.M.Harding, Анатомия вдохновения, 2 изд. (Cambridge, Mass.: Heffer and Sons, 1942); цитаты о математическом изобретении взяты из Jacques Hadamard, Психология изобретения в области математики (Princeton: Princeton Univ. Press, 1945).

11. Ralph Waldo Emerson, «Рассчитывать на себя», в Эссе: Первая серия, (New York: Harper and Bros., без даты), 43.

12. Как видно из текста, много известных людей испытывали большие трудности в школе. Индивидуальные истории могут быть найдены в следующих книгах. Общие школьные проблемы и информация о Манне: Victor Goertzel and Mildred G.Goertzel, Колыбели возвышения (Boston: Little, Brown, 1962); Gandhi and Undset: Robert Payne, Жизнь и смерть Махатмы Ганди (New York: Dutton, 1969); Feynman: James Glerick, Гений: Жизнь и наука Ричарда Фейнмана (New York: Vintage Books, 1993); Branagh: Kenneth Branagh, Начало (London: Chatto and Windus, 1989); Fasbinder: Robert Katz, Любовь холоднее смерти: жизнь и времена Райнера Вернера Фасбиндера (London: Jonathan Cape, 1987);Pollock: Steven Naifeh and and Gregory W.Smith, Джексон Поллок: американская сага (New York: Clarkson Potter, 1989);Lennon: Albert Goldman, Жизни Джона Леннона: биография (New York: William Morrow, 1988); Browning: Maisie Ward, Роберт Браунинг и его мир: частное лицо (1812 — 1861) (London: Cassell, 1968); Bowles: Christopher Sawyer-Laucanno, Невидимый наблюдатель: биография Пола Боулза (London: Bloomsbury, 1989); Saroyan, Grieg, Crane, O'Neil, Faulkner, Fitzgerald, Glasgow, Cather, Buck,Duncan, Anthony, Churchill: Goertzel and Goertzel, Колыбели возвышения; Einstein: Roger Highfield and Paul Carter, Частная жизнь Альберта Эйнштейна (New York: St. Martin's Press, 1993); Arbus: Patricia Bosworth, Диана Арбус: биография (New York: Alfred A. Knopf, 1984).

13. Цитаты о проблемах на экзаменах Пучини, Чехова и Пикассо взяты из Goertzel, Колыбели возвышения. Добавочный материал о Пикассо взят из Roland Penrose, Пикассо: его жизнь и работа, 3 изд. (Berkly: Univ. of California Press, 1981).

14. Goertzel and Goertzel, Колыбели возвышения.

15. Omar N. Bradley, Jr. and Clay Blair, Жизнь генерала: автобиография (New York: Simon and Schuster, 1983).

16. Paul D. Colford, История Раш Лимбо: Талант как дар божий (New York: St. Martin’s Press, 1993), 12.

17. James Grant, Бернард М. Барух: Приключения легенды Уолл Стрит (New York: Simon and Schuster, 1983).

18. Eric Lax, Вуди Аллен (New York: Alfred A. Knopf, 1991), 20, 32.

19. Marshall Frady, Билли Грэм: Притча американской праведности (Boston: Little, Brown, 1979), 61.

20. Robert Sardello, ред., Ангелы (Dallas: Dallas Institute of Humanities and Culture, 1994).

21. David L. Miller, Ад и святой дух: Теопоэтика христианской веры (Nashville: Abingdon Press, 1989).

Глава 5. «ESSE IS PERCIPI»: СУЩЕСТВОВАТЬ — ЗНАЧИТ БЫТЬ ВОСПРИНИМАЕМЫМ

Манолете был призван к бою с быками, но это призвание необходимо было разглядеть для того, чтобы оно проросло в жизнь. Индивидуумом, воспринявшим этот призыв, был наставник Jose Flores Camara, который «видел за пределами» и который стал для Манолете проводником и менеджером, оставаясь с ним до конца.

«Произошло решающее событие для карьеры Манолете. Случилось, что Jose Flores Camara увидел его выступление … Когда он увидел Манолете на арене, он как-то смог увидеть в этом пареньке того, кем он сможет однажды стать.

Он мгновенно увидел, что паренек при его телосложении и темпераменте делает неправильные движения, он увидел, что Манолете не обращает внимание на влияние грунта, и это приводило к тому, что он все время отбрасывался.

Но он также увидел, что Манолете обладал поразительной храбростью. Он увидел, что Манолете убивает лучше, чем кто-либо, кого он когда-либо видел; он убивал в старомодной опасной, стильной манере — прямо над правым рогом и по рукоять, в соответствии со школой убиения, которая когда-то была всем, но затем исчезла с арен.

Camara подписал контракт с Манолете и, как его менеджер, начал его переделывать. Он вытащил его из ранчо с телятами и начал обучать его бою быков с нуля» (1).

Франклин Рузвельт также обладал подобным видением относительно Линдона Джонсона: «В попытке объяснить мне основы взаимоотношений президента с молодым конгрессменом, — отношений почти уникальных в жизни Рузвельта, — один из советников Рузвельта, James H. Rowe, говорил мне: «Вы должны понять, что это были два политических гения. Они могли говорить на одном уровне. У Рузвельта было очень мало людей, с которыми он мог говорить, и которые могли бы понять все коннотации его речи. Однако Линдон в возрасте двадцать восьми лет был способен понимать все». Рузвельт, говоря о Джонсоне, однажды поведал Гарольду Икесу» «Вы знаете, Гарольд, это тип того сдержанного молодого профессионала, которым я бы мог стать в молодости, если бы не учился в Гарварде». Рузвельт также делал предсказания. Он говорил: «Гарольд, через пару поколений баланс власти в этой стране сведется к отношению между Югом и Западом. И этот парень, Линдон Джонсон, хорошо подошел бы на должность первого президента с Юга» (2).

Джордж Вашингтон также выбрал молодого человека, Александра Гамильтона, в качестве адъютанта. Это случилось в 1777 году в период темной зимы Революции, когда Гамильтону было двадцать два года. Их отношения вызывали и все еще вызывают бесконечные биографические и психоаналитические спекуляции. Для нас здесь важно то, что гениальный глаз Вашингтона сумел разглядеть и прочувствовать юного, дерзкого и хрупкого артиллерийского офицера. В течение нескольких месяцев Гамильтон стал, согласно собственным словам Вашингтона, «главным и наиболее доверенным адъютантом главнокомандующего» (3).

Боевые назначения требуют острый глаз. Младшие офицеры убиты, заместитель командира ранен в голову, и командир мгновенно должен послать кого-нибудь заполнить пробел в строю. На основании каких критериев он принимает решение? Ни личная изобретательность, ни IQ — тест, ни собеседование с выяснением биографии и детства тут не подходят; вместо этого требуется быстрая, иногда под огнем, оценка характера, восприятие потенциального. Предлагает ли кризис осуществлять инсайт внутрь желудя?

Как бейсбольный скаут улавливает уникальность в девятнадцатилетнем новичке инфилдере из провинциальной лиги и не только оценивает его мастерство, но также способность играть в команде, радовать публику и приносить отдачу от больших финансовых и временных вложений? Что представляет собой этот дар восприятия?

Я хочу привести здесь три моих любимых истории о гениях восприятия, которые в настоящее время могут связать с фаворитизмом со стороны профессора, или гомосексуальным притяжением двух мужчин, или каким- то другим объяснением, которое дар восприятия сводит до незначительного личного интереса. Как мало милосердия осталось на наших текущих счетах, что мы рассматриваем отношения между двумя людьми под таким углом, особенно, когда один из них младше, чем другой, и один из них влиятелен, а другой нет. Возможно, потеряв силу восприятия, мы стали способны воспринимать исключительную взаимную склонность между двумя личностями только на основе силы. Но вернемся к историям.

В Гарварде в 1890 — х годах курсы профессора Уильяма Джеймса посещала довольно странная коренастая, болтливая еврейская девушка из Калифорнии. Она опаздывала на занятия; казалось, что она не понимает, что происходит, писала с ошибками, не знала латынь, — была типичной неуравновешенной особой, «типичным невротиком», как мы могли бы сказать в настоящее время. Но Уильям Джеймс дал ей возможность сдать экзамен, несмотря на незаполненный экзаменационный лист, и помог ей приступить к занятиям по медицине в институте Джона Хопкинса. Он увидел что-то уникальное в этой ученице. Это была Гертруда Стайн, которая нашла себя в качестве Гертруды Стайн, которую мы теперь знаем, только десять лет спустя после окончания Гарварда, в Париже. В южном маленьком городке человек по имени Фил Стоун, который получил некоторое литературное образование в Йеле, взял под свое крыло, как инструктор и наставник, малорослого, тонкого, сильно пьющего и весьма претенциозного городского парня. Молодой приятель писал поэмы, претендовал на то, что он англичанин, ходил с тростью и носил особенную одежду, — все это в маленьком городке в Миссиссипи во время Первой мировой войны. Фил Стоун слушал парня, которого юнгианская психология могла бы назвать «типичным пуэром», и осознавал его уникальность. Парень продолжал развиваться и стал Уильямом Фолкнером, который был награжден Нобелевской премией по литературе в 1949 году.

И, наконец, третья история о восприятии, «которое распознало в парне того, кем он станет однажды в будущем». В 1831 году должна была начаться одна из замечательных старомодных научных экспедиций того времени; учитель по имени Джон Хенслоу предложил, чтобы один из его бывших учеников получил должность натуралиста. Парню тогда было 22 года, он не блистал в школе, был безнадежен в математике, но также был прилежным собирателем жуков в сельской местности; он мало отличался от других учеников его типа и класса: увлекался охотой и стрельбой, был популярным членом Глуттонского клуба и был нацелен на карьеру священнослужителя. У него был «типичный семейный комплекс», как мы бы сказали сегодня, он был мягким в свою мать и находился под влиянием 300 — фунтового отца. Но Хенслоу разглядел нечто, и задействованные лица включили в экспедицию ученика по имени Чарльз Дарвин, чтобы он смог участвовать в этом путешествии (4).

Для Чарльза Дарвина это был глаз учителя, который заметил его решающее отличие от других, также было с Элиа Казаном и Труменом Капоте. Родители этих ребят слабо себе представляли, что делать с детьми. Вновь желудь требует наставника.

Казан пишет: «Когда мне было двенадцать лет, и мы переехали в Нью_Рошелл, ко мне пришла удача, — неожиданно в восьмом классе у меня появилась новая учительница. Ее имя было мисс Анна Б. Шанк, и как никто другой она повлияла на течение моей жизни. Ей было под пятьдесят, что я считал очень пожилым возрастом, и она симпатизировала мне. Абсолютный романтик, она была той, кто сказал мне, что я обладаю красивыми карими глазами. Двадцать пять лет спустя, увидев мое имя в газете, она написала мне письмо. «Когда тебе было только двенадцать, — она писала, — однажды утром ты стоял около моего стола, и свет из окна упал на твою голову и осветил выражение твоего лица. Ко мне пришла мысль о великих возможностях, которые ожидаю тебя при твоем развитии …».

Мисс Шанк рьяно решила отвадить меня от традиционного для старшего сына пути, принятого в нашем кругу и ожидаемого моим отцом, и повернуть меня с коммерческой карьеры, которая подразумевала бухгалтерию и финансовую отчетность, в сторону образования, которое теперь называется гуманитарным» (5).

Мать Трумена Капоте не считала, что ее маленький мальчик — это легкое бремя. Она говорила, что он лжет, он пародировал кубинский акцент ее второго мужа, он был женоподобный, с чертами неженки, его голос никогда не огрубел, оставаясь таким же высоким, каким был в четвертом классе. До четырнадцати лет он устраивал бурные истерики: «когда дела шли вопреки его желаниям, он падал на пол и дрыгал ногами в воздухе». Он бродил во время сна, не посещал спортивные занятия и «все время» причесывал свои волосы, когда сидел на уроке биологии. Он проваливал алгебру, французский и испанский. Когда ему было только пять или шесть лет, он завел карандаш и бумагу и кропал для себя заметки; куда бы он ни шел, он таскал за собой крохотный словарик. Он также сопровождал учителя смотреть фильмы, и в темноте мастурбировал ему. Мать отослала его в военную школу в Оссининг (Синг — Синг!), штат Нью Йорк.

Тут появляется учительница английского языка Кэтрин Вуд, которая не только разделяла его веру с самого себя, но также верила в то, что её долгом, миссией и священной обязанностью было помочь расцвести его таланту.

Он привлек ее внимание агрессивным способом, как он умел это делать. Она разговаривала со своими учениками во время посещения школьной библиотеки и выбрала книгу Сигрид Унсет, чтобы дать ее одной из девочек. «Внезапно,

— рассказывала она, — этот маленький приятель, который не был в моей группе, развернулся на том месте, где он сидел, и перебил меня. «Должно быть, было бы замечательно прочитать ее в оригинале», — сказал он. «О, я бы не желала ничего другого», — ответила я, хотя, конечно, я не знала ни слова по-норвежски. С этого времени я наблюдала за Труменом, а когда на следующий год он пришел в мой одиннадцатый класс, я виделась с ним постоянно».

Высокая, седая старая дева … мисс Вуд часто приглашала его обедать, читать его рассказы; она потакала ему в классе и поощряла своих коллег делать также. «Его мать не могла понять этого парня, который любил совершенно другие вещи», — говорила она. «Я помню, как сидела в своей обеденной комнате и говорила ей, хотя мне и было тяжело говорить с его собственной матерью: пройдут годы, и придут другие обычные юноши, которые делают обычные вещи в обычной манере и которые так и будут делать эти вещи в то время, когда Трумен будет уже знаменит» (6).

Глаз может также принадлежать члену семьи, например, сестре. Когда Голда Меир — важнейшая фигура в истории Израиля и его премьер министр в войну

1973 года, — имела сестру Шейну, которая была на девять лет старше ее. Голда закончила начальную школу в четырнадцать лет и заслужила право произнести прощальную речь. «Очевидно, я бы продолжала учиться в средней школе и затем, возможно, даже стала бы учительницей, которой больше всего я хотела быть». Ее мать имела другие соображения. «Она хотела видеть «dervaksene shein meydl» (нормальную, честную девушку), я могла бы работать в магазине … и начать думать о замужестве, которое, как она напоминала мне, запрещалось законом штата (Висконсин) для женщин — учителей.

В тайных письмах к своей сестре, которая жила в крайней бедности, болела туберкулезом и оставила дом несколькими годами ранее после ссоры с матерью, Голда Меир рассказывала о своей неразрешимой дилемме. Шейна отвечала:

«Нет, ты не должна оставлять школу … у тебя есть хорошие шансы получить профессию … ты должна быть готовой и приехать к нам …, и мы сделаем все, что сможем для тебя, … приезжай к нам немедленно» (7).

Голда Меир оставила дом в возрасте шестнадцати лет, поскольку Шейна предложила кров тому, что она ощутила в своей сестре. Также важной в истории Голды Меир является материнская неуступчивость, родительская фантазия о том, кем должна стать дочь. Она помогла высвободить природного даймона Голды и его упрямый бунтарский идеализм, помогавший ей на пути к тому, кем она действительно была.

Композитор Альбан Берг отдал свое сердце Герману Ватснауэру, члену кружка семьи Берг, который стал «другом, наставником и катализатором» для мальчика. Когда их отношения начались, Ватснауэру было двадцать четыре года, только на десять дет больше, чем Бергу, и он сочувственно воспринимал душевные признания и сердечные извержения, изложенные в его письмах, иногда насчитывающих тридцать страниц (8). Наставник видит нечто сущностное. Наставник поэта Владимира Маяковского, который едва ли был старше его на десять лет, говорил: «Он любил работать со взрослыми, и его раздражало, когда с ним обращались, как с ребенком. Я отметил в нем эту черту, как только встретил его» (9).

Будучи подростком, Артюр Рембо («подросток, который большую часть своей жизни жил в воображении …; когда он спокойно шел из школы домой, он шел не по знакомым улицам, а по палубе корабля, булыжникам Рима, тротуарам Акрополя») нашел душевного товарища в своем учителе Изамбаре, которому был двадцать один год и с которым Рембо, наконец, смог говорить о поэтах и поэзии». «Этот ребенок, — говорил Изамбар, — к которому я относился, как к юному приятелю, мало — помалу стал мне дорогим другом».

Как учитель Дарвина увидел Чарльза, как мисс Вуд увидела Капоте, так и Изамбар увидел Рембо. Однако, Бейнвил, наиболее прославленный из живущих

поэтов того времени, которому Рембо написал эксцентричное обращение в поисках одобрения, где писал: «Это месяц нашей любви; мне почти семнадцать

… Во мне есть нечто, я не знаю, что именно, что желает воспарить», — ничего в нем не увидел (10). Бейнвил спрятал в папку стихотворение и письмо. Дело закрыто. Нет катализатора, нет наставника, нет глаза.

В этих различных перцептивных отношениях возраст и пол, видимо, не играют важной роли. В 1777 году Вашингтону было сорок пять, Гамильтону — двадцать; разница в годах между Изамбаром и Рембо едва достигала шести лет. В настоящее время высказывание о нерелевантности возраста и пола идет вразрез с культурой. Подозрение в гомоэротической связи между пожилым Вашингтоном и блестящим, стройным Гамильтоном выдает секрет, — не секрет предполагаемого незаконного романа, а секрет об источнике воспринимающего глаза. Это глаз сердца. Что-то шевелится в сердце, открывая его восприятию образа другого. У Рузвельта была «привязанность» к Линдону Джонсону. «Свет из окна падал на твою голову», — писала мисс Шанк. Она видела. «Манолете делал неправильные движения для своего телосложения и темперамента». Camara видел. «Этот парень, Линдон Джонсон, хорошо подошел бы на должность первого президента с Юга». Рузвельт видел.

В «пугающем старинном … школьном здании, тоскливо мрачном и по временам пугающем», посреди класса в пятьдесят учеников, в основном мальчиков и по большей части темнокожих, Орилла Миллер, «молодая белая учительница, красивая женщина …, которую я полюбил … абсолютно любовью ребенка», — так видел Джеймс Болдуин в возрасте десяти лет. «Они обнаружили общий интерес к Диккенсу, оба читали его, и им не терпелось обменяться мнениями. Молодая женщина со Среднего Запада была изумлена блеском ребенка из трущоб». Они начали дружить, и эта дружба позволила его даймону двигаться вперед.

Болдуин также видел Миллер. Много лет спустя, когда он стал важным и известным писателем, они снова встретились. Он написал ей и попросил «у своего старого друга фотографию»: «Я держал образ вашего лица в голове многие годы» (11). Сорок лет спустя после их первых встреч в школе Гарлема и благодаря вымыслу Диккенса, Орилла Миллер и Джеймс Болдуин пошли вместе в кино, чтобы снова посмотреть фильм «История двух городов».

Мы не можем более реально верить в отношения, основанные на сердечной привязанности. Мы привыкли видеть посредством «глаза гениталий». Мы не можем представить себе привязанности, основанные на воображении. Для нашей современной культуры желания должны быть бессознательно сексуальными, связи в реальности должны быть совокуплениями, открытые признания в действительности являются обольщающими манипуляциями. Однако, то, что свело этих людей в пары, было общим видением; они влюбились в фантазию.

Для Болдуина и Миллер это был Диккенс. Для Капоте и Вуд это была Сигрид Унсет на норвежском. Для Рузвельта и Джонсона это было общение гениев: как говорил Rowe, «они могли говорить на одном уровне». Возраст, история, факты не играли значительной роли. Это была беседа между двумя президентами. От сердца к сердцу. От желудя к желудю.

Когда Джон Китс пишет: «Я ничего не знаю, кроме святости Любви Сердца и Истины Воображения» (12), он открывает наш собственный глаз для того, чтобы увидеть работу творческого восприятия в человеческих делах. Его фраза дает трансчеловеческое основание для искусства наставничества. Наставничество начинается, когда ваше воображение может полюбить фантазию другого. Эротический компонент необходим, подобно тому, как он был важен при обручении со времен Сократа и как он все еще важен сейчас, хотя в настоящее время он либо уничтожен компьютерным обучением, либо может быть увиден только генитальным глазом, как насилие, соблазнение, домогательство или неличностная гормональная потребность. Генитальный глаз не обнаруживает того, что ищет желудь.

Рассмотрим, например, объявления по поиску партнеров в персональных колонках. Если мы проберемся через социологические описания строения тела, цвета кожи, сексуальных привычек, профессии, возраста и семейного статуса, то Истина Воображения начинает проявляться. Длительные прогулки, приготовление пищи, юмор, фильмы, танцы, обнимания и беседа: в объявлениях появляются музыкальные предпочтения, мечты об отпусках, вкусы и особенно пожелания. Мы ищем кого-то для сопровождения желудя, а не только компаньона в кровати. Личностное содержание раскрывает «святость Любви Сердца». Персональное объявление — это романтическая мечта. «Абсолютный романтик, она была той, которая сказала мне, что я обладаю красивыми карими глазами», — писал Элиа Казан о мисс Шанк, которая увидела в нем «великие возможности».

Видение — это вера, вера в то, что вы видите, и это мгновенно дарует веру тому, на кого падает ваш взгляд. Дар взгляда превосходит дар инсайта. Поскольку такой взгляд благословляет, он делает трансформирующую работу.

Терапия содействует великой иллюзии инсайта. Она проповедует и практикует слепоту Эдипа. Эдип задавал вопросы, кем он является в реальности; согласно иллюзии, вы могли бы найти истинный желудь вашего бытия посредством само- вопрошающей рефлексии (13). Это терапевтическое заблуждение строится на другом, на том, что этот желудь находится вне поля зрения, спрятанный и скрытый в детстве, подавленный, забытый, и поэтому может быть спасен только активной интроспекцией в зеркале ума. Зеркала, однако, рассказывают только полу правду. Лицо в зеркале — это всего лишь половина вашего реального лица, просто половина того, чем вы фактически являетесь, и того, что видят другие (14).

Терапевтический поиск истинного бытия можно осуществить лучше, если внимательно следовать максиме этой главы, представленной в пассивном залоге,

«быть воспринимаемым». Вы представлены, как феномен. «Существовать»

— это, прежде всего, быть видимым. Пассивное разрешение себе быть видимым открывает возможность благословления. Таким образом мы ищем любовников и друзей, которые могут нас видеть и благословлять.

Мисс Шанк видела Казана в свете, который «высветил выражение на]его[

лице». Camara видел, как движется Манолете, как он убивал, как его движения не соответствовали грунту арены. Ватснауэр гулял с Бергом, слушал и наблюдал

Командир, находящийся на передней линии и делающий замены в строю, наблюдает за боем при ярком свете; внутренний человек присутствует во внешнем проявлении. Как военные продвигаются, как они себя ощущают. И какой первый вопрос мы задаем о внутреннем состоянии бытия любой личности, которую мы встречаем? «Как вы (поживаете)?» («How are you?»). Вы есть то, что отвечает на вопрос «как Вы?» в данный настоящий момент, когда вы выставлены на всеобщее обозрение. Ваше бытие, а может быть, и любое бытие определяется посредством того, «как» оно проявляется, как именно проявляется Sein (бытие, нем., прим. пер.) через такие его параметры, как кто, что и где. Бытие есть то, как оно говорит. Эго есть «как» оно есть; его жесты, стиль, цвета, движения, речь, выражение, — короче, реальное усложнение образа, рассказ о том, как именно он существует.

Настаивая на феноменальном, я не имею в виду, что не существует внутренних резервов и теней, я не считаю, что ивент (event) — это только персона, внешняя оболочка, просто демонстрация. Внутренние резервы и тени не являются невидимыми. Они проявляются в скрытности, многословии и эвфемизмах, в затененных и отведенных глазах, в промахах, в нерешительности жестов, сомнениях, уклонениях. Нет ничего очевидного в лице или ясно лежащего на поверхности. То, что предполагается, как скрытое, также находится на виду, является субъектом пристального взгляда и дополняет собой любое событие, представленное хорошему наблюдателю. Образ, который наставник видит в ученике или подмастерье, не является полностью внешним и не является спрятанным позади; это не фальшивая самость и не истинная самость; не существует истинного тебя в твоем образе. Наставник воспринимает изгибы сложности. Это вогнуто-выпуклые, вывернутые шиворот-навыворот кривые последствий, которые являются истиной всякого воображения, позволяя нам определить образ «полноcтью “как” презентацией». Вот он я, прямо перед твоими глазами. Ты понимаешь меня?

Итак, давайте снова вернемся к желудю, который ранее рассматривался, как скрытый, невидимый потенциал. Вместо этого попробуем представить его, как совершенно видимый в действии, отвечающем на вопрос «как»? Манолете это

не тот, кто боролся с быками, а то, как он проводит бой с быками; не то, что Гертруда Стайн пишет, а как она пишет, создает уникальность ее реализованного образа. Эта невидимость желудя проявляется в «как» видимого представления,

— в его отпечатках, говоря образно. Невидимое — это полностью видимое, проявляющееся в дубе, а не где-то в другом месте, или прежде появления дуба, однако оно действует как внутренний порядок, как масло во французском круассане или аромат в поднятом хлебе, — невидимое не буквально, как таковое, а невидимое видимое.

Иногда это невидимое видимое называют духом места, качеством вещи, душой личности, настроением сцены, стилем искусства. Мы любим его контролировать, рассматривая его как контекст, как формальную структуру или как открытый гештальт, который вовлекает нас в себя. Ни наши концепции, ни наш глаз, который видит посредством них, не были достаточно натренированы в воображении, в искусстве восприятия считываемых образов. Мы не способны видеть, «как» существует индивид, когда мы пытаемся увидеть его посредством разложения на категории, классы, диагностики. Категории любого сорта затмевают уникальность.

Глаз сердца видит уникальность («eaches») и зависит от уникальности, если воспользоваться термином Уильяма Джеймса. Привязанности сердца различают особенности. Нас трогает именно этот образ: в классе, полном учеников, важен только маленький Трумен с его высоким голосом. Мы увлекаемся именно этой личностью, а не кем-то еще.

Но видеть уникальную личность посредством таких понятий, как ирландец или немец, еврей или католик, черный или белый, алкоголик или самоубийца, жертва или пограничная личность, — означает видеть групповые концепты, а не людей. В этом случае мы больше говорим о социологии, чем о душе. Нам нужно невероятное количество слов, чтобы описать как выглядит индивид.

«Большинство людей не могут «сказать», как выглядит личность, находящаяся перед ними, но неспособность «сказать» не означает, что человек не способен видеть», — пишет философ Хосе Ортега-и-Гассет (15). Так много слов становятся доступными, когда мы закрываем книгу по психологии и открываем роман, путевой дневник, даже книгу по приготовлению пищи. Или фильм, в котором мы можем видеть прилагательные или наречия вживую, видеть их хорошо собранными в образы, движущиеся по экрану. «О, к жизни чувств, чем мыслей»,

— писал Китс (16). Чтобы увидеть желудь требуется глаз, видящий образ, глаз для спектакля и язык для объяснения того, что мы видим.

Неудачи в нашей любви, дружбе и семьях часто связаны с неудачами восприятия посредством воображения. Когда мы не смотрим глазом сердца, любовь действительно слепа, поскольку мы терпим неудачу в восприятии другой

личности как носителя желудя, носителя истины воображения. В этом может присутствовать чувство, но не зрение; видение затуманивается, это же происходит с сочувствием и интересом. Мы чувствуем себя только раздраженными, и мы ищем убежища в диагностике и типологических концепциях. Однако, ваш муж не «повязан матерью», он жалуется, ожидает и часто парализован. Ваша жена не «одержима анимусом», она безапелляционна, логично аргументирует и не может выпустить вещи из рук. Они характеризуются параметрами, отвечающими на вопрос как, а не тем, что о них говорят на основе типажей и классификаций.

Некоторые терапии пытаются корректировать воображаемую близорукость

«эмпатией», «симптомической идентификацией переноса». Они также поощряют использование психодрамы и ролевых игр с целью позволить людям видеть поверх типичных концепций и проникать в сердце другого. Поставьте себя на место вашего мужа, вашей жены, вашего ребенка. Представьте себе, как они чувствуют, каково быть ими? Представьте себе! Возможно, вы сможете обнаружить зерно истины в их поведении, если вы вновь посмотрите на это при помощи воображения.

Восприятие посредством воображения требует терпения. Как говорили алхимики о своих трудоемких, утомительных экспериментах: «Ваша душа пребывает в вашем терпении». Как по-другому можно справиться при встрече с непонятным поведением, такой странностью, такой медлительностью? Доктор Эдвард Теллер не говорил, пока ему не исполнилось три года, и считался умственно отсталым. «Однажды Эдвард заговорил, он заговорил предложениями, а не отдельными словами, как будто он копил силы до момента, когда ему будет, что сказать». Доктор Бенджамин Спок «говорил очень мало до того, как ему исполнилось три года, и когда он говорил что-нибудь, то говорил со сводящей с ума медлительностью». Мартин Бубер также начал разговаривать только в три года. Один из учителей Джеймса Тербера «говорил его матери, что, возможно, он страдает глухотой». Вудро Вилсон, вероятно, самый книжный американский президент, не мог выучить буквы до девяти лет и не мог читать до двенадцати. Прежние биографы возлагали ответственность за эту задержку на отношения Вилсона с его отцом и матерью. Современная биография предпочитает психиатрический диагноз, заявляя, что «Вудро Вилсон страдал дислексией развития», и переводит ответственность в его мозг (17).

Дислексия, хроническое опоздание, отвлекаемость, гиперактивность составляют «синдром дефицита внимания», требующий большого участия. Каким образом можно удержать и выделить то, что этот «дефицит» демонстрирует? Дети и взрослые так отличаются; зачастую люди с интеллектом выше среднего отдаются дневным мечтаниям и обладают настолько широко открытыми чувствительными душами, что поведение их «эго» неадекватно

и не организованно. Риталин, прозак, ксанакс, они, конечно, действуют. Они работают против дефицита, однако причина самого дефицита не ясна и не раскрыто его значение. Костыли помогают, но они не могут объяснить причину сломанной ноги. Почему этот синдром так распространен в настоящее время? Что побуждает душу не хотеть проявлять внимание, и что даймон может сделать, когда она не читает, не говорит и не исполняет ожидаемую работу? Чтобы выяснить это, требуется терпение и это то восприятие посредством воображения, которое Генри Джеймс описывал как «длительное парение над рассматриваемым случаем».

* * *

«Существовать значит быть воспринимаемым», — сказал ирландский

философ Джордж Беркли (1685–1753). Мы существуем и даруем существование посредством восприятия. Беркли имел в виду, что все видящее восприятие Бога поддерживает существование всех вещей. Для моралиста, — а Беркли был епископом, — это могло значить, что вы никогда не находитесь вне поля зрения Бога, поэтому для вас же лучше быть хорошим! Для метафизика «Esse is percipi» может означать, что в случае, если Бог перестанет наблюдать, даже на мгновение моргнет или отвлечется на проблемы в каком-то другом космосе Бруно, то наш мир рассыплется в ничто.

Эристический рабби может спросить епископа, воспринимает ли Бог самого себя? Если нет, то как можно говорить, что он существует? А если да, то посредством чего? Если он воспринимает себя в зеркале природы, то тогда либо природа является подобием Бога и не отлична от Бога (как предполагал Спиноза), либо природа сама является воспринимающей и наделенной божественным сознанием и, следовательно, может обязывать Бога к существованию. Если Всемогущий воспринимает себя посредством людей, то мы сталкиваемся с секулярным гуманизмом: существование Бога является результатом человеческого восприятия; существование Бога зависит от людей; мы создаем его. Рабби может, без сомнения, продолжить, сделав предположение, что способ существования Бога, возможно, не требует восприятия, однако это ограничивает присутствие Бога, выводя его из области восприятия и делая его отдаленным, трансцендентным и не всемогущим. И если существование Бога не требует восприятия, то тогда либо ваше утверждение, епископ, ошибочно, либо Бог не существует.

Беркли, будучи ирландцем, обучавшимся в Тринити Колледж в Дублине и проведший много времени на Американском Юге, мог бы дать хороший ответ на все эти головоломки или сделать эти головоломки еще более сложными. Но существует одна возможность, которую он, вероятно, упустил, поскольку не читал Китса (может быть, только в состоянии желудя?), и в этой возможности заключена

психологическая и экологическая ценность его удивительно лаконичной и заслуженно знаменитой фразы. Восприятие дарует благословление, — и истории, приведенные в этой главе, пытались это продемонстрировать. Восприятие привносит бытие и поддерживает бытие того, что воспринимается; и когда восприятие различает «святость любви Сердца», то вновь, как свидетельствуют эти истории, вещи раскрываются, что и доказывает Истину Воображения.

Ссылки

1. Barnaby Conrad, Смерть Манолете (Boston: Houghton Mifflin, 1958), 9 — 10. 2.Robert A. Caro, эссе «Линдон Джонсон и корни власти» можно найти в

Необычные жизни: Искусство и мастерство американской биографии (Boston:

Houghton Mifflin, 1988).

3. James Thomas Flexner, Молодой Гамильтон: биография (Boston: Little, Brown, 1978), 143.

4. James Hillman, Эгалитарные типологии против восприятия уникального, серия лекций Eranos (Dallas: Spring Publications, 1986), 4 — 5.

5. Elia Kazan, Элия Казан: жизнь (New York: Doubleday Anchor, 1989), 26.

6. Все цитаты относительно Трумена Капоте заимствованы из Gerald Clarke,

Капоте: биография (New York: Simon and Schuster, 1988).

7. Golda Meir, Моя жизнь (New York: Putnam, 1975), 40–42.

8. Karen Monson, Альбан Берг (London: MacDonald General Books, 1980), 6.

9. Wiktor Woroszylski, Жизнь Маяковского (London: Victor Gollancz, 1972), 11.

10. Все цитаты относительно Рембо заимствованы из Elisabeth Hanson, Мой бедный Артур: Биография Артура Рембо (New York: Henry Holt, 1960).

11. David Leeming, Джеймс Болдуин: Биография (New York: Alfred A. Knopf, 1994), 14–16, 19.

12. Andres Rodriguez, Книга сердца, 51.

13. James Hillman, “Возвращаясь к Эдипу” в Вариациях на тему Эдипа: Исследования по литературе и психоанализу (Dallas: Spring Publications, 1991), 137–145.

14. E. H. Gombrich, Искусство и иллюзия: Исследование в психологии изобразительного представления, Bollingen Series 35 (Princeton: Princton Univ. Press, 1961), 6.

15. Jose Ortega y Gaset, О любви: Аспекты темы одиночества (London: Victor Gollancz, 1959), 116.

16. Rodriguez, Книга сердца, 51.

17. Источники рассказов о “позднем” развитии приведены ниже. О Теллере: Stanley A. Blumberg и Gwinn Owens, Энергия и конфликт: Жизнь и времена Эдварда Теллера (New York: Putnam, 1976); О Споке: Lynn Z. Bloom, Доктор Спок: Биография консервативного радикала (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1972); О Бубере: Maurice Friedman, Схватка на узком гребне: Жизнь Мартина Бубера (New York: Paragon House, 1991); О Турбере: Neil A. Graver, Вспоминая смех: Жизнь Джеймса Турбера (Lincoln: Univ. of Nebraska Press, 1994); Wilson: Edwin

A. Weinstein, Вудро Вильсон: Медицинская и психологическая биография (Princeton:

Princeton Univ. Press, 1981).

Глава 6. НЕ ПРИРОД А, НЕ ВОСПИТАНИЕ — ЧТО-ТО ДРУГОЕ

Настало время рассмотреть, что традиционная психология говорит о влюбленности, поскольку именно в этом состоянии проявляется призвание индивида и решается его судьба. Сначала нам нужно изучить, как психология понимает саму индивидуальность. На основании чего мы можем заявлять, что каждый отдельный человек из нас, действительно «отдельный человек»? Приводит ли одинаковая генетическая наследственность и одинаковое окружение в раннем возрасте к идентичности? Исследования близнецов фокусируются на вопросе индивидуальности и на различиях в биографиях генетически идентичных близнецов, растущих в одном и том же доме. Помимо природы и воспитания, видимо, существует что-то еще. Поэтому вначале нам нужно рассмотреть исследования, а затем можно перейти к романтическим отношениям.

Научная психология разделяет мир причин всего на две части: природа и воспитание. По определению она отвергает возможность чего-то еще. Поскольку поведенческие науки, включая молекулярную биологию и фармакологическую психиатрию сводят все причины, объясняющие наши характеры, к этим категориям, и поскольку мы считаем, что существует третья сила в нашей жизни, то эта третья сила может появиться только, как спрятанная в двух других. Поэтому мы должны не только смотреть на то, что говорят поведенческие науки, но также рассмотреть, как они говорят это. Мы должны проводить исследование так, как если бы мы были детективами, ищущими следы, указывающие на пропавшую, невидимую личность в заявлениях тех, кто сами не верят в то, что нечто вообще пропало.

Вначале надо признать, что деление на две альтернативы — это удобный шаблон западного мира. Простейший пример этого деления можно найти в Библии: мы или они, Авель и Каин, Яков и Эсав, — хороший парень и плохой, — персонифицированное разделение. Мышление оппозициями не начинается с крикливых аргументов по телевизору, и наша двух партийная политическая система не родилась из воздуха. Парность, со всеми ее разбиениями на пары и двойственностью, спариванием и оппозиционированием, питает «страсть западного мира», цитируя название работы Ричарда Тарна по истории мышления западного мира.

Аристотелевская логика не способна думать тройками. От аристотелевского закона о противоречии, называемым также законом исключенного третьего, до бинарной логики — 0 или 1 — в наших компьютерных программах, наш мозг всегда строит свои системы в параметрах «за» и «против», или — или. Декарт допускал наличие крошечного пространства для третьего прямо посреди мозга. Он помещал душу в маленькую шишковидную железу, рассматривал ее, как место встречи двух соперников: думающего пространства внутри и протяженного пространства снаружи.

Таким образом, в этой главе будет вестись борьба с давно установившимся и удобными шаблонами мышления, оппозициями, которые говорят: если поведение является не полностью результатом генетической наследственности, то оставшееся можно объяснить только влиянием окружения, и наоборот. Введение «чего-то еще» нарушает наш образ мышления и порядок его привычных операций. «Что-то еще» вносит

беспорядок в мозг, который путает привычность мышления с ясностью ума.

Все же нам совершенно ясно на основании свидетельств наших чувств и на основании судьбоносных идиосинкразических событий, что нечто еще вмешивается в человеческую жизнь, которая не может быть ограничена рамками природы и воспитания. Замечательная сингулярность индивидов, различия миллионов личностей, различия даже между новорожденными детьми, детьми от одних и тех же родителей, различия однояйцевых близнецов, различия индивидов, воспитанных в одних и тех же обстоятельствах и являющихся субъектами одинаковых влияний, — эти факты требуют ответов на вопрос об уникальности личности.

БЛИЗНЕЦЫ

Давайте вернемся к наследственности. Первая волна генетических исследований от Грегора Менделя (1822–1884) до Джеймса Ватсона и Френсиса Крикаоставиласвойнеизгладимыйследиспала. Большинствоизнасубеждены, что мы сотворены нашими наследственными структурами генов, закодированными в хромосомах, подобно тому, как мы сотворены Богом (теология), экономикой (Маркс), прошлыми жизнями (индуизм, буддизм), историей (Гегель), обществом (Дюркхейм и другие). Неоспоримое свидетельство налицо: спираль ДНК несет код, который играет главную роль в управлении нашими жизнями физически, психологически и духовно.

В настоящее время пришла вторая волна. Она более дифференцирована в методах и является более утонченной в постановке вопросов. Исследователи сейчас больше интересуются

различиями, которые имеют место даже среди тех, кто генетически близко связан. За счет чего близнецы обладают разными характерами, различной судьбой?

Исследователи различий находят для себя наилучший материал в идентичных (однояйцевых) близнецах. Это пара людей, которые развились из одного и того же оплодотворенного яйца, а не из двух отдельных яиц. Близнецы, развившиеся из отдельных яиц, называются братскими (fraternal) (патриархальное обозначение, предполагающее, что в потомстве важны только братья). Однояйцевые близнецы имеют идентичный состав ДНК, генетически они одинаковы. Одна и та же генетическая информация закодирована в них обоих одинаковым образом; за исключением однояйцевых близнецов, каждая личность генетически отличается от другой личности.

Мы можем, следовательно, сделать заключение, что однояйцевые близнецы должны быть абсолютно похожими. Но они таковыми не являются. Они только в 90 процентах случаев совпадают по десяти физическим характеристикам, таким как цвет волос и линия роста волос, группа крови, цвет глаз, положение зубов, отпечатки пальцев (1). Процент совпадений начинает уменьшаться, когда вводятся психические параметры. Даже рост, вес и комплекция не дают высокий процент совпадений, а выражение лица и подверженность таким болезням, как диабет, язвы, рак груди, повышенное давление, еще больше снижают процент совпадений. Индивидуальность выдвигается на первый план.

Какова причина того, что однояйцевые близнецы в реальности не идентичны? Что приводит даже к физической разнице между такими близнецами? «Простой ответ: это окружение» (2). «Мы используем термин окружение по отношению к любому влиянию, не связанному с наследственностью». Если это не природа, то это должно быть воспитание. Мы рассмотрим вкратце идею окружения, но вначале остановимся более подробно на наследственности.

Когда мы рассматриваем когнитивные способности, такие, как суждение, языковая беглость и память, отличия становятся все более заметными (3). Например, у сестер и братьев не близнецов любого вида «корреляция очень слабая для всех личностных черт» (4). Создается впечатление, что люди индивидуальны несмотря на то, что имеют одинаковых родителей и воспитывались в похожих условиях. Даже болезнь Альцгеймера, болезнь мозга, а не личностное расстройство, показывает 90-процентное отличие у детей от одинаковых отцов и матерей!

В течение последних пятидесяти лет огромное количество денег и усилий было вложено в исследование шизофрении, хотя даже дифференциальный диагноз шизофрении (существуют различные виды) остается достаточно неопределенным. Тем не менее, главный результат исследований однояйцевых

близнецов относительно шизофрении может быть выражен одним предложением:

«Более чем у половины генетически идентичных пар близнецов шизофрения проявляется различным образом» (5). Если один близнец заболевает, то более вероятным является вариант, что другой близнец не заболеет, чем заболеет. Вмешивается нечто другое, создающее различие у близнецов.

Ясно, что это нечто другое не является воспитанием, как мы могли бы поспешно заключить. Когда пара близнецов усыновляется и воспитывается в одной семье, и один из них диагностируется, как шизофреник, то второй не находится в зоне большего риска. «Влияние семейного окружения не важно

… Результаты исследований показывают, — утверждают Джуди Данн и Роберт Пломин, два высоко компетентных исследователя в области изучения близнецов,

— главная причина, почему одна личность диагностируется, как шизофреник, а другая нет, не должна сводиться к воздействию окружения, это не влияние семьи» (6). Поскольку фактор, влияющий на развитие шизофрении, не объясняется ни наследственными генами, ни семейным окружением личности, то существует нечто, не являющееся общим для близнецов, нечто индивидуальное и уникальное для каждой личности.

В особенности заинтриговали меня три открытия. Они связаны с нашей теорией индивидуальности желудя. Я приглашаю вас творчески осмыслить изложенное ниже. Открытия связаны с творчеством, традиционализмом и тем фактом, что генетический фактор, по-видимому, сильнее проявляется в срединные годы детства.

«Одним из измерений когнитивной области [например, памяти, речевой беглости, суждения], на которое, по-видимому, меньше влияет генетическое наследие, это творчество» (7). Мы, однако, знаем на основании накопленных данных и жизненных историй, что выдающиеся личности обычно отличаются от членов своей семьи, своих сверстников, своих земляков, своих собственных детей. Выдающиеся личности обычно «другие», не такие, как их ближайшие родственники (природа) и социальное окружение (воспитание). Таким образом, ни гены, ни окружение не могут являться факторами, определяющими развитие выдающихся способностей. Удивительная индивидуальность выдающихся личностей, которая проявляется полностью или частично в феномене творчества, не может быть сведена к природе или к воспитанию. Существует нечто еще? Неизвестный фактор?

Для того, чтобы избежать анализа «чего-то еще» и введения независимого фактора, бихейвиористские объяснения строятся на смешении природы и воспитания. Они предлагают таинственное сплетение черных и белых нитей, результатом которого является их непрочное соединение; в итоге мы наталкиваемся на серый экран неуверенности относительно того, является ли

творчество по преимуществу генетическим или зависит от воспитания? Вместо вечной загадки человеческого творчества это «серое» объяснение предлагает меньший риск сотрясения двухпартийной системы посредством введения совершенно чуждого компонента: «призвания», предлагаемого теорией желудя. Этот подход также доставляет меньшее удовлетворение имагинальному интеллекту.

Если творчество менее подвержено генетическому влиянию, то

«традиционализм», по-видимому, сильно обусловлен наследственностью. Исследование использует термин «традиционализм» как «тенденцию следовать правилам, придерживаться авторитета и следовать высоким моральным стандартам и строгой дисциплине» (8).

Данные — аполитичны, каковой пытается быть наука, и генетический

«традиционализм» несвязаннепосредственносполитической(республиканской) или религиозной (фундаменталистской, ортодоксальной) позицией. В то же время описание традиционализма на самом деле предполагает некоторое генетическое наматывание на катушку консервативной, даже реакционной партийной или церковной принадлежности. Рассудительные исследования Джеромом Каганом врожденного характера (9) рассматривают склонности индивидов с различными темпераментами; астрология может рассматривать Сатурн, как влияющий на хромосомы; феминизм может отчаянно провозглашать непоколебимость патриархальных отношений; марксизм может знать причину, почему так тяжело пробудить крестьян и пролетариат к революции, — зато церковь всегда находится в комфорте: тут всегда будет генетический резерв, готовый двигаться в сторону Ватикана.

Около сорока лет тому назад антрополог Пол Радин дал объяснение подъему монотеизма. Он утверждал, что монотеизм не был естественным шагом в развитии религии, скорее монотеистическое мышление принадлежит жреческой касте и жреческому типу мышления. Монотеизм, он утверждает, возникает на основе определенного «темперамента». Он интуитивно предвидел определяющую роль традиционалистского отношения в характере еще до того, как генетики представили данные о традиционализме (10).

Становится легче понять, почему так трудно вызвать изменение. Возможно, традиционализм является консервативной жилкой в человеческой природе, которая проявляется в фундаментализме и односторонности во всякой культуре, персонифицированной архетипической фигурой Старого Короля. Мне доставляет облегчение теория, утверждающая, что «высокие моральные стандарты и старая дисциплина» являются не обязательно требованием ангела или голосом призвания, а скорее принадлежат к вашим характеристикам, наподобие вашего черепа и костей.

Если принять, что традиционализм имеет сильную генетическую компоненту, то поможет ли это понять, почему гений призывает отказаться от традиционной жизни? На протяжении многих столетий, начиная с «Проблемы» (Problemata) Аристотеля о меланхолическом безумии (или furor, является исключительное ментальным состоянием «творческих» людей) до Чезаре Ломброзо в девятнадцатом веке, призвание сравнивается, даже идентифицируется, с чем- то нетрадиционным и ненормальным (11). Люди любят представлять себе, что новизна и оригинальность являются нетрадиционными параметрами, как если бы вдохновение по определению противостояло бы порядку, дисциплине, правилам и авторитету, — то есть «традиционализму». По крайней мере можно подвергнуть сомнению вывод, согласно которому существует сильный конфликт между консервативными генетическими предпосылками и чем-то иным, призывающим к бунту и уводящим в сторону.

Третье интригующее открытие утверждает, что влияние наследственности на интеллект (измерения IQ) увеличивается в период с окончания младенчества до середины детства (12). Фактически, результаты, по-видимому, позволяют утверждать, что IQ увеличивается со взрослением индивида, на всем временном периоде с раннего детства до поздней зрелости (13).

Казалось бы, генетический фактор должен быть более сильным и наиболее определяющим способности индивида, такие как интеллект, при появлении на свет, прежде, чем личность начинает быть атакованной воздействиями внешнего мира и быть способной совершать среди них свой выбор. Я был бы более склонен считать, что в ранние месяцы и годы генетические факторы играют наибольшую роль. Однако, открытия в области детского IQ показывают, что, когда ребенок взрослеет, — с возраста трех лет до шести или семи, — влияние наследственности увеличивается. Затем, примерно после семи лет, влияние наследственности снова снижается. Кроме того, «IQ существенно повышается в период детства, даже если IQ сильно коррелирует с наследственностью» (14). (Мы рассмотрим проблематику IQ позднее).

Почему фактор наследственности менее важен в возрасте двух или трех лет, чем в пять или шесть? Является ли интеллект индивидуальным при рождении и постепенно нивелируется к середине детства? Данное открытие дает основание предполагать, что ребенок в раннем возрасте находится под меньшим влиянием обоих факторов (природа и воспитание), чем более взрослый ребенок, и более обязан (по крайней мере, относительно врожденного интеллекта) своему природному дару. Такое толкование полученных данных поддерживает миф Платона, согласно которому человек рождается с врожденной парадигмой, которая не идентична генетическому наследию и которая постепенно развивается в середине детства, когда генетические факторы слабеют. Более того, «в поздней

зрелости», когда призвание, характер и судьба становятся неизбежными, интеллект индивида и все, что он обслуживает, становится больше связан с кодом души, чем с генами.

«Судя по всему, влияние наследственности снижается в начале юности» также (15). Этого мы могли бы ожидать. Многие биографии свидетельствуют о внезапном удивительном проявлении призвания в подростковом возрасте. Другими словами, призвание проявляется ярче в возрасте с трех до восьми лет и затем снова в период юности, то есть можно считать, что призвание обнаруживается более очевидно, когда отступает генетическое влияние. Некоторые жизненные истории в этих главах должны продемонстрировать, как даймон проявляется в ранние годы и в юности.

Такого рода спекуляции представляют собой легковесный слой эмпирических и статистических исследований. Они делают чтение литературы увлекательным. Считанныенапрямуюстатистическиеисследованиязатуманиваютразум. Поэтому я не представляю здесь открытия таким образом, каким они были представлены мне, как свидетельства, способные упрочить доказательство. Я представляю их таким образом, чтобы спровоцировать размышление. Такие размышления становятся даже более важными, поскольку науки молекулярная биология и статистика являются сложными, а представление примеров расширяется. Воображение должно расширяться, поспевая за данными. Одиннадцать тысяч пар однояйцевых близнецов рождаются в США каждый год. Ясно, что в этом случае генетическое влияние значительно более сложное и разнообразное, даже если мы пытаемся механически представить зависимость в виде графиков или анализировать данные при помощи кривой нормального распределения.

Принимая во внимание вышесказанное и исследуя эту зависимость, мы оказываемся внутри «тернового куста» (аллюзия на «Сказки дядюшки Римуса» Дж. Харрис, прим. пер.). «Хотя вопрос генетического влияния на результаты теста IQ традиционно является одной из наиболее противоречивых областей в поведенческих науках, недавний опрос более тысячи ученых и преподавателей демонстрирует, что большинство из них считают, что индивидуальные отличия в тестах IQ, по крайней мере частично, объясняются наследственностью» (16).

Обратите внимание на слово, которое я подчеркнул: индивидуальные. Отличия не по полу, цвету, расе, классу, не по какой-либо группе, но между индивидами.

Таким образом, я хочу подвергнуть критике сравнение IQ тестов у черных (афроамериканцев, прим. пер.) и белых по крайней мере по четырем пунктам:

1. Кто генетически черный, а кто генетически белый в нашей 350-летней культуре смешанных браков, и это принимая в расчет генетические смешения, происходившие задолго до того, как европейцы вместе с завезенными ими афроамериканцами вторглись в Америку?

2. Что мы реально подсчитываем в IQ тестах и обозначаем как «IQ»?

3. Каково психологическое значение «теста» в различных социальных сообществах и каково соотношение между IQ тестом, как ритуалом, и другими

«тестовыми» ритуалами?

4. Помимо этих вопросов, ответы на которые могут быть найдены в бесконечных спорах об IQ тестах и методах подсчета, существует вопрос, который вытекает из содержания данной книги. Если согласиться с влиянием желудя или даймона, и принять, что этот фактор часто мешает протеканию социализации, как часто демонстрируют истории о выдающихся личностях, то может ли такая помеха повредить результатам IQ теста? Если этого не происходит, то может быть здесь имеет место обособление, характерное особенно для отрицателей IQ тестов, поскольку высокий результат IQ теста является хорошим паспортом для проникновения в более приемлемую часть кривой нормального распределения? (17).

ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ

Индивидуальная идентичность каждой человеческой личности — это не только предмет религиозной веры или аксиома западного ума. Человеческая индивидуальность — это также статистическая квази-определенность.

Каждый из нас обладает способностью произвести 10 в 3000-ой степени яйцеклеток или сперматозоидов с уникальным набором генов. Если мы примем во внимание, что отдельная женщина может произвести 10 в 3000-ой степени яйцеклеток, а отдельный мужчина — такое же количество сперматозоидов, то вероятность появления другого индивида с вашим набором генов в прошлом или в будущем становится бесконечно малой (18).

Более того, генетическое исследование само по себе предупреждает, что поведение генов нельзя объяснить при помощи упрощенных подходов. Временное проявление генетических влияний происходит рывками и с замедлениями; их взаимоотношения с окружающими обстоятельствами бесконечно разнообразны. Поэтому с 1980-х исследование сфокусировалось более на отдельных жизнях, поведенческих отличиях, разнящихся ориентациях или на том, что вы и я назвали бы индивидуальностью.

Для объяснения генетического аспекта индивидуальности были выдвинуты три различные теории. Эти идеи также предлагают объяснения для феномена

«нечто еще».

Первая теория называется экстренной. Она базируется частично на удивительных данных о генетических показателях, которые наблюдаются в семьях и которые проявляются во вкусах, стилях и уникальных привычках близнецов,

воспитанных отдельно друг от друга (19). Ниже приведены некоторые примеры этих удивительных совпадений у отдельно воспитанных близнецов.

Пара мужских MZA (монозиготных взрослых) близнецов при своей первой во взрослом состоянии встрече обнаружила, что они оба пользуются зубной пастой Valdemecum, лосьоном для бритья Canoe, тоником для волос Vitalis и сигаретами Lucky Strike. После этой встречи они обменялись подарками ко дню рождения, которые пересеклись на почте и оказались идентичными, хотя и были выбраны независимо в разных городах.

Среди групп близнецов обнаружены два оружейника- любителя; две женщины, которые обычно носят семь колец; пара, в которой близнецы обсессивно считали вещи; пара, в которой каждый сочетался браком пять раз; два капитана добровольной пожарной дружины; два дизайнера моды; два близнеца, которые рассовывали по дому любовные послания для своих жен … В каждом случае это была MZA пара.

Дизиготные близнецы, разделенные во младенчестве и воспитанные по отдельности (DZA), которых мы изучали, в отличие от MZA — пар редко демонстрируют похожие «совпадения» (20).

Экстренная теория объясняет эти конвергентные феномены, утверждая, что сходство должно быть (а) генетическим по происхождению (поскольку оно проявляется у идентичных близнецов) и (б) результатом конфигурации генов, складывающейся уникальным способом в той или иной конкретной паре. Если бы эти привычки и вкусы проявлялись в любой личности, то у нас не было бы свидетельства генетического влияния. Но поскольку эти привычки и вкусы проявляются у однояйцевых близнецов, воспитанных отдельно друг от друга, совпадение может быть связано только с наследственностью.

Экстренная теория утверждает, что генетический материал результируется в уникальной конфигурации, которая наследует генетический материал обеих родительских линий. «Вы можете получить десятку и короля пик от отца и валета, королеву и туза пик от матери, — карты, которые никогда не были в распоряжении конкретного семейного дерева; в результате комбинация карт в вас может создать условие для установления нового олимпийского рекорда» (21).

Это не просто груда генетического материала, позволяющего достичь уникальности, путь, при помощи которого карты в ваших руках создают особенную и успешную комбинацию.

Мы использовали для «конфигурации» термин «паттерн», как «образ», это определенная paradeigma (парадигма, греч., прим. пер.), которая является вашей судьбой, согласно мифу Платона. Исключительность генетически и, я полагаю, случайно создает вашу парадигму. Иначе, как объяснить счастливый расклад карт в ваших руках? Или, возможно, за это ответственна ваша судьба: ваша

конфигурация — это жребий, который ваша душа выбрала прежде, чем вы сделали первый вдох.

Вторая теоретическая идея существует под именем «epistasis». Она связана с ингибиторным воздействием одних генов на другие в огромном разнообразии комбинаций.

Поведенческие различия индивидов основаны на многообразии генов, число которых, возможно, составляет сотни. Каждый из этих генов может внести свой собственный маленький независимый вклад в разнообразие, наблюдаемое у индивидов … Еpistasis … подобен генетической удаче. Удача выбора сперматозоида, приведшая к зачатию, может результироваться в образовании уникальной комбинации генов, которая приводит к необычным эффектам, не видимым в родителях или братьях и сестрах (22).

Непредсказуемая «удача выбора» играет роль в создании того, кем мы являемся. Согласно Платону, эта определяемая случаем причина называется Ананке, — грозная богиня необходимости, которая игнорирует разум и, согласно мифу Платона, решает, какие судьбы получают наши души. Судьбу персонифицируют богини Тиха и Мойра. С римских времен и до Ренессанса этот принцип назывался Фортуной; кажется странным, однако, что, по-видимому, эти архетипические фигуры ответственны за конкретный характер и судьбу индивида. И в соответствии с древним знанием в настоящее время у нас есть новое имя для этой идеи: теория хаоса; эта третья теория занимает ведущую роль в исследованиях по наследственности.

«В нелинейных системах (а жизнь, естественно, является нелинейной системой) крошечные, кажущиеся тривиальными изменения на входе могут привести к гигантским изменениям на выходе … Хаотические системы непредсказуемы (и, конечно, непредсказуемость также является характеристикой жизни), но они являются стабильными в своих нерегулярных паттернах» (23). Теория хаоса придает большую важность «сильной зависимости от начальных условий».

Не возвращаемся ли мы опять к влиянию ангела или гения и к тем кажущимся тривиальными, однако, весьма значительными, способам его осуществления, таким, как истерика маленького Иегуды Менухина по поводу игрушечной скрипки, или как внезапное решение Эллы Фитцжеральд о переходе к пению на любительском вечере? Я обращаю ваше внимание на выражение «нелинейные системы». Мы не можем думать о наших биографиях только, как связанных со временем, как о линейной прогрессии от рождения к смерти. Это только одно измерение, временное, линейное.

Душа движется кругами, говорил Плотин. Поэтому жизни не движутся прямо вперед, напротив, они стоят на месте, колеблются, откатываются назад,

возобновляются, совершают повторения. Гены работают посредством рывков и замедлений. Ощущение пребывания «внутри», в контакте, открытости, опьяненности, понимания и знания приходит и уходит совершенно непредсказуемо, однако сопровождается постоянными паттернами.

Я отличаюсь от любого другого, и я такой же, как любой другой; я отличаюсь от самого себя, каким я был десять лет назад, и я такой же, каким был десять лет назад; моя жизнь — это постоянный хаос, она хаотичная и повторяющаяся, и я никогда не могу предсказать, когда маленькое тривиальное воздействие на входе может в результате привести к гигантскому или значительному изменению на выходе. Я должен постоянно оставаться чувствительным к начальным условиям, как если бы что-то или кто-то пришел в этот мир вместе со мной и продолжает вместе со мной приходить в этот мир каждый день. От этого «кого-то» я продолжаю оставаться зависимым.

ЛЮБОВЬ

По-видимому, мы не настолько уникальны в нашей любви, как нам хотелось бы верить. Похоже, что люди характеризуются похожими стилями любви. Взрослые однояйцевые близнецы демонстрируют схожесть наиболее явно, поскольку они имеют тенденцию к пониманию любви одинаковым образом.

Под «стилями любви» я понимаю модели, используемые в «исследовании любви». Широкое понятие «любовь» сортируется по разным папкам, таким, как альтруистическая забота (агапе), практическое партнерство (pragma), эротическая интимность (эрос) и так далее. В этих категориях однояйцевые близнецы демонстрируют конвергенцию. При этом причина схожести не является генетической.

«Результаты этого первичного поведенческо-генетического анализа любовных стилей взрослых замечательны по двум причинам. Во-первых, мы узнаем о существовании неличностной области (устойчивость к стрессу, агрессия, контроль и т. д.), в которой генетические факторы играют такую малую роль … Во-вторых, мы узнаем об области, не связанной с аттитюдом (религиозные верования, расовые предвзятости и т. д.), в которой генетические факторы играют столь малую роль» (24).

Возникает вопрос. Эти близнецы демонстрируют схожесть во всех видах любви за исключением одной: мания, обсессивное, мучительное чувство, обычно характерное для романтической любви. Таким образом, мы должны спросить, почему существует исключение для маниакальной романтической любви. В этом специфическом отношении, по-видимому, проявляется независимость сердца. Маниакальная любовь — это «нечто еще»!

Поскольку объяснение схожести стилей не является генетическим, исследовательская модель предполагает только одну альтернативу: окружение. Схожие по виду близнецы, которые любят похожим образом, выбирают идентичные любовные карты.

«Любовные карты» являются одним из путей, при помощи которых психология пытается объяснить тайну состояния захваченности любовью. Вы вырастаете в родительском окружении, определенные черты которого доставляют удовольствие, отвечают потребностям, усиливают витальность. Эти характеристики образуют схему, согласно которой вы влюбляетесь в момент, когда другая личность, отвечающая внешне атрибутам любовной карты, пересекает вашу дорогу. «Когда вы взрослеете, эта бессознательная карта принимает свою форму и формирует прото-образ идеальной любимой, который постепенно проступает. … В результате, задолго до того, как ваша истинная любовь проходит перед вами в классе, в торговом центре или в офисе, вы уже создали некоторое базисные элементы вашей идеальной любимой» (25).

Любовная карта состоит из слоев. Кросс-культурное исследование утверждает, что существует коллективный базис для любовных карт в целом, например, хорошее телосложение. Женщины, тела которых округлые, с широкими бедрами, являются универсально привлекательными для мужчин и используются, как товар наряду с машинами или верблюдами. Существуют слои, отражающие традиции, моды и местные общественные нормы. Теория любовных карт предполагает, что условия окружения определяют объект вашего желания.

Другие психологи называют этот объект выбором проекции. Согласно юнгианской психологии, проекция распространяется от архетипического источника, какчастицавнутреннейсущностидушииндивида. Дляюнгианцевкарта любви характеризуется сильно индивидуализированными чертами, поскольку это сложный образ в сердце, который является причиной влюбленности и ощущения того, что это зов судьбы. Чем более обсессивным и неотразимым является образ, тем более обезумевшим от любви вы становитесь, что подтверждает веру в то, что это действительно зов судьбы. Юнгианцы называют этот архетипический фактор, который смещает любовную карту в сторону конкретной личности, анимой и анимусом (26). Эти фигуры могут нести на своей поверхности черты любовной карты, но не могут быть сведены к ним.

«Анима» и «анимус» происходят от латинских слов, обозначающих «душу» и «дух», поэтому ваше сердце может быть захвачено сложным образом, идущим из детства, однако, всегда неизвестная конфигурация структурирует вашу карту и наполняет ее опытом чуда и тайны (27). Поэтому, как говорят юнгианцы, любовь настолько ошеломляет. Она поражает вас так, что кажется, будто вас нечто приподнимает прямо из ваших туфель и уносит из этого мира.

Опыт романтической любви находится за пределами всех условностей, устанавливая самоотверженность, нарушающую все границы. Для Платона мания являлась вмешательством богов, в особенности Афродиты и Эрота (28). Мало что еще в жизни так значимо для вас, так персонально направлено на вас, чем маниакальный момент любовных отношений. Романтическая любовь ощущается, как любовь роковая, как судьба, карма, фатум! «Ты должен был быть здесь». «Никто другой не подошел бы». «Только ты». «Я бродил вокруг и, наконец, нашел …». «Ты моя счастливая звезда». Это фатальное притяжение безличностно. Названное химией и связанное с подсознательными феноменами, оно обладает автономной силой, отличающейся от генетики и окружения.

Независимо от того, является ли это чувство иллюзорным или нет, оно представляет собой убедительное свидетельство того, о чем юнгианцы говорили на основе своей интерпретации романтической любви. Что-то «подразумевается», что-то еще особенно «романтическое» сопровождает феномен. Конечно, однояйцевые близнецы теряют некоторую часть своей схожести, влюбляясь различным образом.

Итак, мы видели два способа представления любовной карты — юнгианский анима /анимус и модель природа или окружение. Относительно последней

«стили романтической любви не сильно подвержены наследственным факторам». Единственно возможной альтернативой является окружение. Вы обучались вашим стилям любви в ваши ранние годы. Каким образом? «Уникальный опыт», с одной стороны, а с другой, — «возможно, наблюдали за родителями и подражали стилям родительских отношений» (29). Возможно. Теория предполагает, что вы влюбляетесь, если не непосредственно в своих родителей, как считает фрейдизм, то в их заменителей или, по крайней мере, следуете их паттернам. Здесь снова используется родительское заблуждение для объяснения того, что не понятно. В случае, когда «я хочу девушку по типу той, на которой женился старый добрый Папа», либо в случае предпочтения девушки, максимально непохожей на папину любовь, имеет место решительный акт веры и оскорбление индивида, в которого влюбилось мое сердце, если согласиться с тем, что мои фантазии и стили любви воспроизводят Мать и Отца и не зависят от коллективного общественного состояния карты.

Для юнгианцев Мать и Отец являются первичными образами анимы и анимуса. Даже если мы действительно имитируем Мать и Отца, и их стиль любви, мы не являемся их фотокопиями.

Фантазия приукрашивает карту или, более вероятно, конструирует ее. Эмпирические исследования романтической любви утверждают, что

«романтическая любовь неразрывно связана с фантазией» (30). Здесь важна идеализация, а не имитация, не воспроизведение известного, а ожидание

неизвестного. Некоторые детали родительских видов отношений принимаются, другие никогда не воспроизводятся, при этом факторами, которые раскручивают фантазию и выбирают детали, являются анима и анимус. Архетипические фантазии интегрируют характерные карты, которые мы берем от Матери и Отца, а не используют какие-то другие методы.

Могут быть иные «причины» помимо семейных стилей, отвечающих за схожесть между близнецами. Близнецы могут стремиться воспроизвести отношения между собой, — эту стабильность, эту дружбу, эту особенную нежную бессознательную физическую близость, дарованную общей яйцеклеткой, посредством передачи партнеру того, что было их индивидуальным жизненным стилем ранее. Поцелуи и потасовки могут происходить в матке (31). Уже одно копирование может привести к образованию сходных любовных карт. Однако, объектом нашего исследования является не столько причина их схожести, сколько их различие относительно маниакальной романтической любви, того состояния мучительной и отчаянной потребности, взлетов и падений, обсессивной зависимости, — того состояния, которое вы, по-видимому, никогда не будете способны преодолеть.

Другой причиной несхожести в романтических стилях близнецов является потребность в «психологическом зеркале», которое предоставляет романтическая любовь (32). В зеркале схожести мы видим только наше удвоенное лицо, в зеркале мании мы видим нечто совершенно иное: лицо, которое мы не можем обрести, не знаем, и которое, как кажется, требует романтических мучений. Если монозиготная идентичность заложена в вашем ДНК и подкрепляется при каждом вдохе окружающей атмосферы, то для достижения различия требуется выполнять мучительное искажение.

Такое опьянение собственной значимостью предполагает, что романтическая любовь «фактически способствует росту индивидуальности» (33). Согласно Сьюзан и Клайду Хендрик, можно сильно спорить с тем, что западное ощущение личности корректирует с тем местом, которое придается романтической любви в культуре, и которое наблюдалось вначале в куртуазном романе и у трубадуров, а затем в Ренессансе. Идеалы индивидуализма и индивидуальной судьбы достигли апогея в девятнадцатом веке, как иррациональное преувеличение романтической любви, так что, как утверждают Хендрики, романтическая любовь может интерпретироваться, как сила или устройство, помогающее созданию или усилению самости и индивидуальности. Эти психодинамики должны локализовать зов любви внутри личностной «самости». Моя психодинамика представляет этот зов более феноменологически, используя язык, который использует сама любовь — миф, поэзию, сказки и песни, — и это перемещает зов в тыл «самости», как если бы он приходил от божественного или демонического существа.

Поэтому маниакальный стиль романтической любви не сходится с другими любовными картами. Призыв кристаллизуется в личности, чье лицо призывает тебя ощутить, что она является твоей судьбой. Эта личность становится божественным воплощением, хозяином моей судьбы, любовницей моей души, как говорят романтики, одновременно демонической и ангелической, тем, к чему я должен прилепиться, и не могу отделиться не потому, что я настолько слаб, а потому, что этот зов, судьба, настолько силен. Конечно, я мучаюсь от боли, ревную, становлюсь зависимым. Даймон рвет мою любовную карту.

Однояйцевые близнецы могут выбирать один и тот же крем после бритья или зубную пасту, однако «наиболее важный из всех выбор, — выбор партнера, — по- видимому, является исключением». «Романтическое увлечение … формируется

… почти случайным образом» Поведенческая наука заключает, «что образование человеческих пар всегда происходит случайным образом» (34). Эта наука сводит к статистической вероятности наиболее важный в жизни выбор, поскольку психология, как наука, решает не прибегать к воображению в случаях, когда затрудняется произвести измерения.

Мы можем, однако принять результат недавнего исследования в качестве поддержки тезиса об автономности гения. Свет этого исследования четко высвечивает характеристики требуемого партнера, лучшие или худшие, длительность отношений (на долгий период или на короткий), характеристики, которые убеждают индивида в том, что этот партнер — единственный, и событие является уникальным. Другие стили любви, рассмотренные в исследовании: партнерство, заботливость, практические обязательства и либидозная интимность, — являются менее селективными, менее личностными. Они не настаивают на этом особенном партнере, воплощающем образ, который я несу в своем сердце. Романтическая мания видит то, что заложено в желуде, еще до начала отношений.

Испанский философ Ортега-и — Гассет утверждает, что мы влюбляемся всего несколько раз в течение долгой жизни (35). Это редкое и непредсказуемой событие, и оно потрясает невероятно сильно. Когда такая любовь приходит, то не существует никаких других факторов, кроме уникальности объекта. Только эта личность. Нет атрибутов и достоинств, ни голоса, ни бедер, ни банковского счета, ни проекций, оставшихся от более ранних страстей или устоявшихся семейных паттернов, а просто уникальность личности, которую выбрало око сердца. Без этого ощущения судьбы в выборе романтическая любовь не работает. Для этого вида любви важны не личностные отношения или генетический эпистасис, а более вероятно, важно даймоническое наследие, дар и проклятие невидимых предков.

Похожее ощущение судьбы, возможно, менее внезапное и менее воспаленное, но с такой же приверженностью к предмету, можно встретить в привязанности к месту и даже к работе, аналогично любви к индивиду. Вы не можете оставить свой предмет, вы должны оставаться с ним до тех пор, пока ощущение не пройдет, вы воплощаете ритуальные магические привязанности, давая возможность ему продолжаться. Те же чары продолжают действовать, возникает то же ощущение, что я могу прожить оставшуюся жизнь с тобой, независимо от того, чем «ты» являешься, — индивидуумом, местом, работой. Возникает похожее ощущение, что не только моя жизнь является результатом зова, но и моя смерть.

Смерть является тяжеловесным и невыносимым термином для связи с мощными вибрациями романтической любви; романтическая любовь особенно реверберирует с ощущением как вечности, так и бренности, и хрупкости жизни, как если бы призыв смерти к безграничному «потустороннему», находящемуся где-то вдалеке, всегда оттеняет и вдохновляет романтическую страсть. Индивид принимает на себя чрезвычайные риски. И когда литература сводит романтических любовников, она также объединяет их любовь со смертью.

Око сердца, которое «видит», — это также око смерти, которое смотрит сквозь видимое представление и видит невидимое ядро. Когда Микеланджело ваял скульптурные портреты своих современников или религиозные и мифические фигуры, он пытался увидеть то, что он называл immagine del cuor, сердечный образ,

«прообраз» того, что он видел, как если бы резец, который резал камень, следовал за глазом, который проникал в сердце этого образа. Целью скульптурного портрета было высвобождение внутренней души того, изображение которого создавалось.

Сердечный образ находится внутри каждой личности. Это то, что мы действительно раскрываем, когда беспомощно влюбляемся, поскольку в этом случае мы раскрываемся, чтобы продемонстрировать то, чем мы действительно являемся, позволяя проявиться проблеску гения нашей души. Люди говорят: «Он выглядит совершенно по-другому, должно быть, он влюблен». «Она влюбилась и полностью переменилась». Когда любовь волнует сердце, что-то еще ощущается в культивируемом объекте; то, что поэтический язык пытается уловить (37). Микеланджело пытается выразить образ в структурной форме. Категории природы и окружения не проникают в сердце и не видятся посредством его ока. Поэтому мы должны добавить к нашему исследованию генетики и окружения эту коду любви.

Встреча между любящим и возлюбленной происходит от сердца к сердцу, подобно отношению между скульптором и моделью, между рукой и камнем. Это встреча образов, обмен воображениями. Когда мы влюбляемся, мы начинаем воображать романтическим образом, яростно, дико, безумно, ревностно, с

собственнической параноидальной интенсивностью. И когда мы интенсивно воображаем, мы начинаем влюбляться в образы, вызванные ранее в воображении оком сердца, наподобие того, как происходит при начинании нового проекта, при подготовке отпускной поездки, при планировании постройки нового дома в другом городе, как распухание при беременности … Наше воображение вовлекает нас в более полное участие в нашей же деятельности. Вы не можете оставить лабораторию, перестать покупать оборудование, читать брошюры, придумывать названия. Вы влюбляетесь в результат вашего воображения. Давая волю воображению, даже однояйцевые близнецы лишаются своего сходства.

ОКРУЖЕНИЕ

Прежде, чем мы закончим эту главу, мы должны опять вернуться к нашей паре близнецов: Природе и Воспитанию (известной также, под именем Окружение). Поскольку окружение — это концепт, который две главные темы этой главы, генетика и любовь, используют для объяснения туманных оснований различия, мы не можем позволить этому термину остаться неизученным.

Необычный и мало используемый глагол «to environ» означает окружать, заключать, обволакивать, буквально образовывать кольцо вокруг. «Окружение» («environment») — существительное, подразумевающее набор обстоятельств (circumstances; circum = вокруг), контекст, физические условия и внешние ситуации, — это то, что «окружает» наши личности и наши жизни.

Исследование, посвященное близнецам, делит окружение на два главных типа: разделенное (общее для них) и неразделенное (различное для них). Иметь разделенное окружение в целом означает постоянное воспитание в одной и той же семье на протяжении нескольких лет, участие в семейной жизни, разделение одинаковыхценностей, участиевтехжебеседах, разделениепривычек, нахождение в тех же классных комнатах с теми же учителями, участие в спортивных играх с теми же тренерами и участниками команды. Образ разделенного окружения, конечно, идеализирован и напоминает кино пятидесятых годов о хороших героях.

«Неразделённое окружение» связано с уникальным опытом каждого из близнецов. То, что не является общим, должно включать в себя случайные события, болезни, чувства, мечты, мысли и отношения, которые являются чисто личностными.

Можем ли мы провести четкую черту между разделенным и неразделенным? Реальное разделенное окружение забито различиями, на их основании мать различает каждого из идентичной пары близнецов; используя эти различия, каждый из них развивает свои собственные отношения с родителями; существуют отличия по уходу во время постнатальной госпитализации (которая часто

является необходимой при рождении близнецов), осложнения со здоровьем во младенчестве, физическое положение в колыбели и детской кроватке, а также при кормлении, и так далее.

Особенно важным различием между членами идентичной пары являются их отношения друг с другом, которое формируется архетипической логикой комплементарности (слабее/ сильнее, умнее/ глупее, первый/ последний, экстраверт/ интроверт, земное/ небесное, смертное/ бессмертное и так далее). Кроме того, исследователи отмечают, что между близнецами с разделенным состязательным окружением развивается соперничество, которое вызывает появление неразделенных индивидуальных реакций в каждом из них (38).

Соперничество возникает не только как результат конкурентного этоса нашей культуры. Он отражает также внутреннюю потребность сходных индивидов в дифференциации своих идентичностей. Каждая личность ищет свою уникальность в соответствии со своим сердечным образом и ходом судьбы, помимо влияния генетики и окружения. Каждая семья является очагом подобий, и центробежная сила, выталкивающая каждого члена на конкурентную орбиту, отстаивает его или ее отличия. В случае однояйцевых близнецов сама сила притяжения, нацеленная на их схожесть, расталкивает их в стороны. Магниты, которые притягиваются друг к другу, при определенной направленности их полюсов начинают отталкиваться. Давайте связывать отличия не только с конкурентным соперничеством, но также с призывом ангела к уникальной судьбе.

Идея окружения требует дальнейшего анализа. Она простирается за пределы образов семейной теле сети, — простого ситкомовского набора похожих шуток, перебранок, похожих снеков из холодильника, одинакового времени отбоя. Окружение включает в себя мебель и пикап, домашних животных и растения на подоконнике. Окружение распространяется за пределы домашних стен и включает двор и соседей, уличную жизнь, то, что происходит на расстоянии тысяч миль и поступает к нам через телевизор, интернет и радио. Оно может также включать супермаркет, в котором находятся упакованные и разложенные по полкам бананы из Эквадора и рыба из Ньюфаундленда, а также химическая пленка на бананах и следы ртути, попавшей в клетки рыбного организма из бумажных фабрик.

Если мы включаем экологическое зрение, то где тогда даже непосредственное, неразделенное, частное, индивидуальное окружение заканчивается?

Может ли в действительности существовать «неразделенное окружение»? Могу ли я в реальности в одиночку владеть отдельным моментом? Даже подушка, на которой я лежу и дышу во время моего путешествия в полуночном сне, сохраняет следы утиного пуха, полиэстера, хлопка и других окружающих материалов, из которых эта подушка была сделана, наряду с бельевыми клещами, разделяющими подушку со мной.

Мне приходится согласиться с тем, что концепция изоляции, наподобие сада, окруженного стенами, не имеет отношения к действительной реальности, это необходимая фантазия для интенсификации коммуникации с невидимым, чьи знамения и намеки так трудно воспринимаются. Идея «неразделенного» представляет врата, ведущие в сад индивидуальности. Мы нуждаемся в идее для подтверждения нашего личностного ощущения уникальности и для того, чтобы услышать ее зов.

Категория «неразделенное окружение» является изобретением точных наук для определения причины образования индивидуальных различий. Эта категория использовалась для объяснения того, что не может быть объяснено при помощи других категорий, таких, как наследственность и разделенное окружение. Однако, идея «неразделенности» основана на образе закрытости, на личном окружении, которое воздействует особенным образом только на меня. Единственно возможным неразделенным и неразделяемым феноменом, который всегда находится около меня и влияет на мою жизнь, является уникальность даймона и индивидуальность моего отношения с ним и его со мной. Использованием языка поведенческой науки, замаскированного под иносказанием «неразделенное окружение», даймон демонстрирует свою решимость пребывать на равных с такими категориями, как природа и окружение. Каким еще образом можно ввести в обиход безопасные лабораторные структуры, если не использовать лабораторный язык и не принимать пароль «неразделенное»?

Неразделенное не означает изолированное, поскольку не существует пути, ведущего вовне от разделенного окружения, которым является наша планета. И хотя упомянутая изоляция не существует, однако, действительно существует уникальность. Первое не является необходимым для второго.

Вы не должны стать буквально изолированными для того, чтобы стать другими. Ваше обособление от другой личности, «неразделенный опыт», происходит в каждый момент внутри разделенного, в силу уникальности вашей индивидуальной идентичности. Ваше различие требует возведения стен для своего подтверждения; это подтверждение дается с самого начала посредством образа в вашем сердце, который сопровождает вас всю вашу жизнь. Фантазия изоляции, однако, может быть полезной при контакте с даймоном. Поэтому люди прибегают к результатам, проходят ритуалы посвящения, сопровождаемые очищениями и испытаниями на стойкость, или просто остаются в кровати несколько дней, чтобы восстановить свой индивидуальный неразделенный призыв.

* * *

Результат генетических исследований приводит нас к двум возможностям:

узкому пути и широкому. Узкий путь ведет к упрощённому моногенетическому

пониманию. Он хочет выделить группы тканей и скоррелировать их с огромным многообразием психических явлений. Глупая привычка редукции разума к мозгу, по-видимому, никогда не покинет сцену Запада. Мы никогда не сможем отказаться от нее, поскольку она является базисной для нашей западной рационалистической и позитивистской установки ума. Рационалист хочет локализовать в психэ первопричины, к которым он может применить свои способности, и их исправить.

Машины являются лучшими моделями для удовлетворения этого желания. Можно их разобрать, раскрыть их внутренние механизмы и затем откорректировать их функционирование посредством регулировки их храповых механизмов, обогащая их топливо, смазывая их соединения. Генри Форд, как отец американского ментального здоровья. Результат: Риталин, Прозак, Золофт и десятки других эффективных продуктов для внутренней корректировки, которые мы потребляем в избытке, миллионы из нас, каждый день или дважды в день. Простота моногенетических первопричин в конце концов приводит нас к контролю за поведением посредством лекарств, — то есть к лекарственному (наркотическому, — возможный перевод, прим. пер.) поведению.

Роберт Пломин, написавший страстные, плодотворные и прочувствованные произведения, на которые в данной главе я часто ссылаюсь, настойчиво предупреждает против использования генетики в упрощенной форме. Он заявляет: «Генетические влияния на поведение являются полигенетическими и вероятностными, не сводимыми к единственному гену и не являются детерминистскими» (39). Я хочу процитировать его предостережение психиатрии: не опрокиньте ваш благородный сосуд, находящийся под давлением фармацевтических и страховых компаний и испытывающий влияние правительственных бюджетов, и не устанавливайте ваш компас в сторону Острова Фантазии, на котором генетики будут определять «сущностные составляющие психических болезней» (40).

«У нас мало данных о генетических факторах развития (как гены действуют и как они взаимодействуют на протяжении времени), ясно только то, что они являются сложными» (41). Поэтому, возможно, мы никогда не сможем составить уравнение, в котором один дефектный ген отвечает за единственно возможную клиническую картину (исключение составляют реальные аномалии, наподобие болезни Гентингтона).

Эти предупреждения дают малый результат: упрощенное мышление удовлетворяет желание слишком многих. Головы Генри Форда и Томаса Эдисона высечены в горе разума Рашмор. Монстр механизма появляется в каждом столетии современной западной истории, и должен быть изучен каждым поколением, особенно нашим, для которого придерживаться «чего-то еще», помимо природы и окружения, равносильно вере в призраков или магию.

Начиная с французского рационализма семнадцатого (Марен Марсенн, Николя Мальбранш) и восемнадцатого (Этьен де Кондильяк, Жюльен Офре де Ламетри) веков и до позитивизма девятнадцатого века (Антуан Дестют де Траси, Огюст Конт), которые сводили все ментальные события к биологии, значительная часть коллективного западного разума, привязанная к телеге французского механистического материализма, находилась под ярмом, подобно тупому волу. Кажется поразительным, как народ с таким тонким вкусом и с такой эротической чувственностью, как французы, мог вновь и вновь вкладывать такое количество рационализма трупного окоченения в психологию. Каждый импортный товар, прибывающий из Франции, должен пройти инспекцию по обнаружению этой французской болезни, даже если на нем приклеены такие модные этикетки, как Лаканизм, Структурализм, Деконструкция и так далее.

Сегодня рационализм, совмещенный с компьютером, распространяется повсюду. Он является интернациональным стилем архитектуры мозга. Мы не можем соотнести его с каким-то особенным флагом страны, в отличие от флажков многонациональных корпораций, которые тратят огромные деньги на обращение психиатрии и, в конечном счете, всего психологического мышления, а, следовательно, и душевного контроля, в сторону моногенетического монотеизма. Один ген отвечает за одно расстройство; объедини ген, обучи его хитростям, комбинируй его, и расстройство пройдет, или, по крайней мере, вы не будете знать, что оно у вас есть. Узкий путь ведет назад, к тридцатым и сороковым годам истории психиатрии, хотя и в более рафинированной манере и с лучшими пресс-релизами. С 1930-х и до 1950-х годов корреляция определенных зон мозга с известными эмоциональными и функциональными концептами создавала реальный базис для психиатрического насилия и лоботомизации многих личностей, испытывающих душевные проблемы при столкновении с жизненными обстоятельствами.

Узкий путь является даже еще более ретроградным, возвращаясь к анализу черепов Франца Йозефа Галла (М.Д., Вена, 1795), который обосновался в Париже и был хорошо принят французами. От него пришла «весть», согласно которой черепные шишки и впадины могут быть скорректированы с психологическими наклонностями (эта система получила название френологии). Наклонности получили большие имена, сохранившиеся до сих пор, такие как память, рассудительность, эмоциональность, музыкальный и математический талант, склонность к преступлениям и так далее. Усовершенствование методов исследования на протяжении времени не ведет с необходимостью к прогрессу в теоретизировании: 1795 или 1995, - материальная локализация, а затем сведение психэ к локализации, характеризуют отношение к рассматриваемому предмету.

Противоположным направлением по отношению к сужению природы до мозгового упрощения является расширение воспитания до значительно более

широкого понимания окружения. Если окружение подразумевает буквально то, что находится вокруг, то оно должно означать включение всей совокупности вещей. Это происходит вследствие того, что бессознательная психэ делает выбор совершенно произвольным образом среди вещей, с которыми она сталкивается каждый день в своем окружении. Крошечные и тривиальные частицы информации могут создавать гигантские подсознательные психические эффекты, подобно действию остаточных дневных содержаний на сновидения. Мы должны сновидеть самые проклятые вещи! Большая часть ежедневных содержаний никогда не замечается и не запоминается, однако психэ выбирает осколки окружения и приводит их в сновидение — это перерабатывающее предприятие, утилизирующее окружение, обнаруживающее душевные ценности в мусоре. Сновидение — это художник, подготовляющий образы, взятые из окружения, к процессу воспоминания в спокойных условиях.

Поскольку мы движемся в полях психической реальности, которая влияет на наши жизни, мы должны расширять знание об окружении в терминах «глубинной экологии», гипотезы, предполагающей, что планета является живым, дышащим и самоорганизующимся организмом. Так как всё, находящееся вокруг нас, может наполнять наши души питательным воображением, то душевная материя также состоит из этого окружения. Следовательно, почему бы не допустить возможность, как это делает глубинная экология, что окружение само одушевлено, вдохновлено, неразрывно связано с нами, а не фундаментально отделено от нас?

Экологическое видение возвращает окружению также классическую идею

«providentia», согласно которой мир обеспечивает нас, бережет нас, заботится о нас. Он хочет, чтобы мы находились рядом. Хищники, торнадо, мошка в июне являются только частицами общей картины. Только подумайте обо всем этом изысканном и приятно пахнущем многообразии. Должны ли птицы петь только для самих себя? Эта дышащая, внимающая и милая планета невидимым образом обслуживаемая и поддерживаемая, содержит нас всех посредством своей системы жизнеобеспечения. Такой должна быть идея окружения, которая действительно питает нас.

В этом случае можно хорошо представить себе «окружение», распространяющееся за пределы социальных и экономических условий, за пределы всех культурных установок, позволяющее включить в себя каждый предмет, который заботится о нас каждый день: шины, кофейные чашки, дверные ручки и книгу, которую вы сейчас держите в руках. Становится невозможным исключить ни одну частицу окружения, как нерелевантную, за счет того, что помечено, как значительное, как если бы мы могли проранжировать мировые феномены в порядке важности. Важность для кого? Наше понимание важности само должно измениться, вместо «важно для меня» следует мыслить «важно

для других аспектов окружения». Начал ли этот предмет, находящийся рядом, наполнять наше окружение, а не просто находиться в нем? Вносит ли он свой вклад в интенции поля, в котором мы являемся одинокой, кратко живущей частицей?

Когда изменяется понимание окружения, мы видим его по-другому. Становится все более и более трудным сделать разделение между психэ и миром, субъектом и объектом, здесь и там. Я не могу быть более уверенным в том, что психэ находится во мне, или, наоборот, что я нахожусь внутри психэ; нахожусь ли я в моих сновидениях или в атмосфере природных ландшафтов и городских улиц; нахожусь ли я в «музыке, воспринятой так глубоко/ Что она не слышна совсем, однако вы являетесь этой музыкой /В то время, когда музыка продолжает играть» (Т.С. Эллиот) (42). Где должно заканчиваться окружение и начинаюсь я, и могу ли я начать вообще что-нибудь, не будучи в некотором определенном месте, глубоко вовлеченным в него и питаемым природой этого мира?

ССЫЛКИ

1. Robert Plomin, J. C. De Fries, и G. E. McClearn, Поведенческая генетика: Учебник для начинающих (New York: W. H. Freeman, 1990), 314.

2. Judy Dunn и Robert Plomin, Разделенные жизни: Почему дети от одних и тех же родителей настолько различаются (New York: Basic Books, 1990), 38.

3. Plomin и др., Поведенческая генетика, 370.

4. Dunn и Plomin, Разделенные жизни, 16. 5. Там же.,159.

6. Там же., 49, 50.

7. Plomin и др., Поведенческая генетика, 371.

8. Robert Plomin, «Окружение и гены», Американский психолог 44(2), (1989): 105

— 111.

9. Jerome Kagan, Пророчество Галена: Темперамент в человеческой природе)New York: Basic Books, 1994).

10. Paul Radim, Монотеизм среди первобытных народов (Базель: Этнографический Музей, фонд Bollingen, специальная публ. 4, 1954). О психологических характеристиках монотеизма смотри James Hillman, «Архетипическая психология: монотеистическая или политеистическая?» в Spring 1971: Ежегодник архетипической психологии и юнгианской мысли (Zurich: Spring Publications, 1971), 193–230.

11. Cesare Lombroso, Гениальный человек (London: Walter Scott, 1891).

12. Plomin и др., Поведенческая генетика, 334.

13. Richard J. Herrnstein и Charles Murray, Кривая колокола: Интеллект и классовая структура в американской жизни (New York: Free Press, 1994), 108.

14. Plomin и др., Поведенческая генетика, 366.

15. Там же., 334.

16. Там же., 365.

17. Herrnstein and Murray, 105.

18 Plomin и др., Поведенческая генетика, 35.

19. Bard Lindeman, Близнецы, которые нашли друг друга (New York: William Morrow, 1969).

20. D. T. Lykken, M. McGue, A. Tellegen, и T. J. Bouchard, «Непредвиденные обстоятельства: Генетические характеристики, которые могут не передаваться в семьях», Американский психолог 47 (12) (Декабрь 1992): 1565–1566.

21. Там же., 1575.

22. Dunn и Plomin, Разделенные жизни, 146, 147.

23. Там же., 148–149.

24. Niels G. Waller и Phillip R. Shaver, «Значение негенетических влияний на стили романтической любви: исследование семей близнецов», Наука психологии 5(5) (1994): 268–274.

25. Helen E. Fisher, Анатомия любви: Естественная история моногамии, адюльтера и развода (New York: W. W. Norton, 1992), 45.

26. Emma Jung, Анимус и Анима (Dallas: Spring Publications, 1979).

27. John R. Haule, Божественное безумие: Архетип романтической любви (Boston: Shambala, 1990); Jan Bauer, Невозможнаялюбовь — Или почему сердце должно заблуждаться (Dallas: Spring Publicatios, 1993).

28. Платон, Федр, пер. R. Hackforth, в Платон: Избранные диалоги, Edith Hamilton и Huntington Cairns, ред., Bollingen Series 71 (New York: Pantheon, 1963), 511b.

29. Fisher, Анатомия любви, 273.

30. Ellen Berscheid и Elaine Hatfield Walster, Межличностное притяжение (Menlo Park, N.J.: Addison — Wesley, 1983), 153.

31. Lawrence Wright, «Двойная тайна», The New Yorker (7 августа, 1995): 52.

32. Nathaniel Branden, «Видение романтической любви», в Психология любви, Robert J. Sternberg и Michael L. Barnes, ред. (New Haven: Yale Univ. Press, 1988), 224.

33. Susan S. Hendrick и Clyde Hendrick, Романтическая любовь (Newbury Park, Calif.: Sage Publications, 1992),23.

34. Wright, «Двойная тайна», 58.

35. Jose Ortega y Gasset, О любви: аспекты темы одиночества (London: Victor Gallancz, 1959).

36. Joseph Gantner, “L`Immagine del Cuor” в Eranos — Yearbook, 35 — 1966 (Zurich: Rhein Verlag, 1967), 287 и далее.

37. Zoltan Kovecses, «Лингвистический квест на любовь», Журнал социальных и личностных отношений 8(1) (1991): 77–97.

38. Ricardo C. Ainslie, Психология близнецов (Lincoln: Univ. Of Nebraska Press, 1985), 133 — 141

39. Plomin, «Окружение и гены», 110.

40. David Reiss, Robert Plomin и E. Mavis Hetherington, «Генетика и психиатрия: неожиданный взгляд на окружение», Американский журнал психиатрии 148(3) (1991): 283–291.

41. Plomin, «Окружение и гены», 110.

42. T. S. Eliot, «Драй Селвэджес», в «Четыре квартета» (London: Faber and Faber, 1944).

Глава 7. ГРОШОВЫЕ УЖАСТИКИ И ЧИСТАЯ ФАНТАЗИЯ

Как мы выбираем правильные питательные вещества для желудя? На основании чего мы можем прийти к заключению, что определенные действия являются просто потерей времени? Существует ли здоровое питание для души?

В старые добрые времена ценности устанавливались, и на их основании мы получали четкие указания. Существовал стандартный материал для изучения, — канон (сегодня определяемый, как базовые предметы), включающий не только три базовые R (чтение — reading, письмо — writing и арифметику — arithmetic), но также рисование, красноречие, музыкальное развитие и изучение природы. Разум маленьких детей следовал за учителем и проходил тренировки либо в области рассудка, либо в сфере эстетического воображения. Джон Стюарт Милль, философ девятнадцатого века, с которым мы в настоящее время знакомы по его теории утилитаризма и по его идеям о свободе, никогда не посещал школу. Обучаемый дома отцом, он начал изучать греческий язык в три года, а латынь в восемь, и к возрасту четырнадцати лет он прочитал большинство древних текстов в оригинале. Другим удивительным примером обучения в девятнадцатом веке является англо — ирландский математик Уильям Роуэн Гамильтон.

В три года он превосходно читал на английском и хорошо разбирался в арифметике … в пять лет … он любил цитировать строфы Гомера на греческом; в восемь он мастерски овладел итальянским и французским … и бегло импровизировал на латыни. … К тринадцати годам Уильям мог похвастаться тем, что он овладел языками в количестве, равному числу его лет.

Демонический аппетит к языкам вел его к овладению персидским, арабским, санскритом, халдейским, малайским, бенгальским … «и он был близок к началу изучения китайского», — писал его дядя, жалуясь на стоимость книг, требовавшихся его прожорливому племяннику (1).

Френсис Галтон, который был пионером в изучении гениев, а также одним из викторианских чудаков — математиков, умел читать в два с половиной года, умел писать свое имя прежде, чем ему исполнилось три; он написал следующее письмо своей сестре прежде, чем ему исполнилось пять:

«Моя дорогая Адель,

Мне четыре года, и я могу читать английские книги. Я могу назвать все латинские существительные, прилагательные и активные глаголы, помимо знания

52-х строк латинской поэзии. Я могу посчитать любую сумму сложением, а также умножать на 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 10. Я могу переводить пенсы в шиллинги и фунты, я немного читаю по-французски и могу определить по часам время». (Френсис Галтон, 15 февраля 1827) (2).

Более близким нашему времени (только по времени, но настолько же удаленным по духу, как Галтон и Милль) является наказание, назначенное Дороти Томпсон ее отцом, методистским священником. Томпсон, рожденная век назад, была однажды названа журналом «Time» наиболее влиятельной женщиной Америки после Элеонор Рузвельт. Она была признанной либеральной журналисткой, первой американской женщиной, ведущей бюро иностранных новостей, и первым корреспондентом, изгнанным из Германии по личному распоряжению Гитлера. Посредством своих колонок и радиопередач она достигала умов миллионов людей на протяжении долгих лет, поддерживая правое крыло республиканцев, антисемитов, фашистов и Клэр Бут Люс со смелостью, профессионализмом и знанием.

Однажды, когда она шлепнула свою маленькую сестру, «ее отец запер ее в чулане и не позволял выйти до тех пор, пока она не научилась декламировать поэму

«Адонаис» Шелли от начала и до конца. Ко времени, когда Дороти выросла, она могла без запинки цитировать целые главы из Библии, сонеты Шекспира, большие отрывки «Листьев Травы», «Лепанто» Честертона, десятки псалмов и всю Конституцию Соединенных Штатов» (3).

Вид наказания, выбранный ее отцом, обдуманно грубый и необычный по сегодняшним образовательным стандартам, по-видимому, был выбран ее собственным даймоном-хранителем, который, конечно, в любом случае выбрал особенно увлеченного литературой индивида на роль отца. Запоминание текстов соответствовало паттерну ее жизни, состоявшему в писательстве одновременно с такими коллегами, как Александр Вулкотт, Ребекка Вест, H. L. Menken, и собственный муж Томпсон, лауреат Нобелевской премии писатель Синклер Льюис.

Милль, Гамилтон, Галтон и Томпсон являются исключениями только по отношению к их раннему мастерству в освоении материала, а не в отношении к самому материалу. Начиная с Платона (который настаивал на важности музыки для канона) через стоиков и софистов; от католиков (особенно иезуитов), православной церкви, ортодоксальных евреев и Филиппа Меланхтона (амбициями которого было просветить протестантскую Германию) до Руссо и Фрёбеля с их романтическими программами и далее до Рудольфа Штайнера и Марии Монтессори, — у всех наставником были строгие рекомендации, укорененные в европейской традиции, по созданию правомочной программы для отвращения юного мозга от разбрасывания по пустякам. Внутренняя жизнь мозга, данная от

природы, или просто tabula rasa, с необходимостью требует правильного питания в полном объеме не только посредством логики и математики, но также за счет обращения к этическому параметру и к силе воображения.

Поэтому многие рекомендации носили менее строгий характер в ментальном плане и были менее буквальными, однако находились под сильным догматическим влиянием. Руки должны быть заняты; игры ограничиваются или находятся под контролем; безделье не допускается; домашние работы выполняются. Работа: делай вещи, паяй, шей, учи ремесла, делай ремонты и техобслуживание. Манеры за столом, в одежде, в гигиене, в отношениях с соседями. Язык подвергался дисциплине, поэтому ребенок говорил на хорошем языке. Моральные инструкции шли от религии и обращались к душе посредством Библии, гимнов, проповедей. Конечно, не в последнюю очередь, особенно для романтиков от Руссо до Штайнера, важными считались инструкции, полученные от природы, — древнее питательное вещество, собранное с полей, цветов, фермерских дворов, а также с морских берегов, скалистых мысов, приливов, звуков моря и ветра.

РаботаЭдитКобб «Экологиявоображениявдетстве»(4)яснодемонстрирует, что поэтический базис разума нуждается в питательных веществах, которые обеспечивает феномен природы. Воображение не может быть активировано без погружения в природный мир или, по крайней мере, без случайных контактов с его чудесами. Например, Джон Леннон, городской парень, посетил Шотландию в самом начале своей взрослой жизни и однажды во время прогулки впал в «транс

… Земля начинает двигаться под тобой, и вереск, и я мог видеть эту гору на удалении. И меня охватило такое чувство: я думал … это именно то, о чем всегда говорят, то, что заставляет тебя рисовать или писать потому, что это настолько переполняет, что ты должен рассказать об этом кому-нибудь … так, что ты облекаешь это в поэзию» (5).

Консервативные мыслители от Платона через Штайнера к насмешливому Аллану Блуму и к отрицателю добродетелей Уильяму Беннету с их разнообразными теориями возврата к основам, дисциплинированному обучению, которое предположительно раскрывает лучшие качества в ребенке, предоставляя ему наилучшие возможности и в тоже время подавляя вульгарные составляющие, такие, как порнография и дешевое чтиво (и даже вино, согласно Платону), настаивают на том, что воображение должно питаться хорошей пищей, приготовленной на основе культурных ценностей, природной реальности, изобретательных вызовов и моральных примеров. Душа, они утверждают, нуждается в моделях для мимесиса, для того, чтобы вспомнить о вечных добродетелях и первобытных образах. Если в своей жизни на земле душа не встречает эти модели, отражающие, как зеркала, ядро души, зеркала, в которых душа может узнать свои истинные черты, тогда ее пламя гаснет, и ее гений увядает. Идеальные герои и героини

оставляют свои копии на земле, которые высвобождают направляющие архетипы души.

Но давайте теперь рассмотрим те истории, в которых пламя ослепляло, и гений в них расцветал, и попытаемся переварить те виды душевной пищи, которыми наслаждается воображение. Коул Портер, веселый композитор — песенник, сочинивший утонченные песни с богатой лирикой, будучи школьником в маленьком городе в Индиане по пути на свои музыкальные занятия и по дороге назад становился «ненасытным потребителем «пикантных» книг, грошовых ужастиков, пряча их в футляр музыкального инструмента. После окончания урока он вытаскивал книгу и спешил погрузиться на весь остаток дня в дешевые приключенческие истории. Фрэнк Ллойд Райт играл на альте, когда был ребенком; он читал Гете, Банса Бринкера, Жюля Верна, — но также убогие ужастики из «Библиотеки за никкель» (никкель = 5 центам, прим. пер.). «Грошовое криминальное чтиво в духе кровь и гром … очаровывало [Джеймса Барри] своими яркими обложками и мужественными ругательствами, презрительно произносимыми персонажами, летящими на воздушных шарах». Ричарду Райту, бедняку из Миссисипи, у которого не хватало средств на еду,

«запрещали дома читать что-либо, кроме церковной литературы и библии». Он ухитрялся покупать «криминальное чтиво и грошовые романы … за деньги, которые он зарабатывал, как мальчик на посылках». Он любил таинственные истории об убийствах и читал популярные в 1920-х годах журналы «Еженедельник детективов» Флинна и Argosy. Хавелок Эллис читал Милтона, Вальтера Скотта и Дефо, но он также был жертвой «гипнотической концентрации» на дешевом еженедельнике «Английские ребята», который печатал драмы, «удаленные от реальности и парящие в воздухе, подобно некоторым идеям еженедельника». Эллис читал, когда он ел, когда в одиночестве бродил по улицам и даже в то время, когда он притворялся спящим» (6).

Сэр Эдмунд Хиллари, первый европеец, поднявшийся на Эверест, когда ему еще не исполнилось десять лет, читал истории о Тарзане Эдгара Райса Берроуза, Г. Райдера Хаггарда и других авторов, подобным им. «В моем воображении я постоянно воспроизводил героические эпизоды, и я также всегда был героем» (7). Другим читателем Райдера Хаггарда был Джон Леннон.

Можно добавить сюда не закончившего среднюю школу парня, который

«носил в основном черную одежду, водил серебряную Civic, обедал в Denny”s и Jack in the Box, много читал криминальных романов и комиксов, любил Элвиса и «Три балбеса» (Three stooges), всегда праздновал свой день рождения в кинотеатрах, и легендарно был оштрафован на 7000 долларов за неправильную парковку» (8). Он особенно любил фильмы о женщинах в тюрьме и об азиатских военных искусствах. Кто был этот парень? Квентин Тарантино, сценарист и

кинорежиссер. Его главный фильм до настоящего времени — «Криминальное чтиво» (Pulp fiction).

Нам нужно помнить, что подобно тому, как тела спортивных гигантов часто росли на фаст-фуде, воображение может питаться дешевыми, популярными и

«нездоровыми» эквивалентами. Что важно, так это страсть, которая может быть болеепредсказуемойотносительноеесилыипродуктивноймотивации, чемдругие стандартные параметры. Коул Портер говорил: «Я думаю, что некоторые строки моей лирики обязаны тем гадким книжкам» (9). Не существует правильной или неправильной пищи, пища должна лишь соответствовать аппетиту, аппетит находит подходящий вид пищи.

Для понимания «внеклассных книг» на желудь рассмотрим Кольриджа. Он читал книгу «Страдания и удивительные приключения мистера Филиппа Кварли», одним из деяний которого было убийство большой и красивой морской птицы …, поступок, о котором он сразу пожалел» (10). «Сказание о древнем мореходе», в котором этот поступок является центральной темой, возможно, представляет собой наиболее известное из больших произведений Кольриджа.

Я полагаю, что существуют определенные необходимые питательные элементы, помимо исключительных случаев пробуждения раннего воображения, подобно тому, как это было в случае Леннона с вереском и для Хэвилока Эллиса с его грошовыми ужастиками. Среди многих предпосылок расширения воображения я бы выделил по крайней мере три следующих: первая, когда родители или близкие воспитатели ребенка продуцируют фантазии относительно ребенка; вторая, когда внутри окружения ребенка оказываются странные приятели и своеобразные женщины; и третья, когда к обсессиям относятся с вежливостью.

Биографы обычно обращаются к матери. Линдона Джонсона обзывали маменькиным сынком; то же было с Франклином Рузвельтом; Гарри Трумэн писал вручную письма своей матери во время Потсдамской конференции, когда вершилась мировая история. Также распространённой чертой является обращение внимания на материнские идеалы и интенсивность ее амбиций, которые исполняются одним или другим из ее детей. Согласно биографам, источник успеха, видимо, находится в материнской деятельности — или в ее пренебрежительном отношении к окружающем, эгоизме, который выталкивает ее отпрысков искать свой собственный путь.

Этот пример фантазии о роли родителей со всем сопровождающим его жаргоном о плохих матерях с двойной связью (double binding mothers) или искушающе приятных матерях, а также об отсутствующих или собственнических и карающих отцах, демонстрирует правило, согласно которому жаргон определяет способ, каким мы рассказываем истории наших собственных жизней. Надо отметить, что эти психологизмы отвлекают внимание от ребенка

и возвращают его к родителю, который спрашивает себя: «Как я живу?». Они порождают сомнения и беспокойство не по поводу природы ребенка, а по отношению к проблемам самих родителей: является ли правильным мое отношение? Не являюсь ли я слишком строгим? Слишком снисходительным? Являюсь ли я достаточно добрым? Эти проблемы демонстрируют природный и почти неизменный нарциссизм в заблуждении о роли родителей. Об этом мы уже достаточно говорили в главе, посвященной этой теме. Здесь нам только будет нужно остановиться на одном феномене под названием родительская фантазия, который оказывает решающее влияние и не подпадает под наше глобальное осуждение заблуждения о роли родителей.

РОДИТЕЛЬСКАЯ ФАНТАЗИЯ

Какова связь, если она вообще существует, между родительским воображением, — под «родителем» я всегда подразумеваю непосредственно близкого воспитателя ребенка, — и желудем ребенка? Как родители представляют ребенка? Что они видят в этой маленькой личности, которая был положена к их коленям; какой груз взвален на эти хрупкие плечи, что она ищет своими глазами. Есть ли у родителей фантазия о невидимой судьбе ребенка в этих видимых каждый день чертах?

Йустус Бергман, конечно, искал и снимал на пленку особенности во внешности, проявлявшиеся в его дочери Ингрид каждый день. Он был человеком, наполненным фантазией. Ингрид получила свое имя в честь шведской принцессы, родившейся двумя годами ранее. В первый день рождения Ингрид Йустус снял ее в длинном платье, на втором дне рождения он опять сделал о ней фильм. Его третий фильм демонстрирует ее, возлагающую цветы на могилу матери. Йустус владел фотомастерской и студией в элегантном районе Стокгольма Страндватен, находившемся в ста метрах от Королевского Драматического театра, и Ингрид была любимым объектом его камеры, одетая для исполнения различных ролей и любившая выступать перед своим отцом. В возрасте одиннадцати лет, во время перерыва в театре, она объявила о своем призвании: «Папа, папа, это то, что я буду делать» (11).

Заблуждение о роли родителей усматривает в этой ситуации сублимированный инцест: папина дочка, воплотившая его фантазию, подобно тому, как многие сыновья воплощают фантазии своих матерей. Фантазия Платона, однако, утверждает, что душа Ингрид точно выбрала правильное место и правильного отца для того, чтобы произошло удочерение желания ее желудя. Она даже выбрала правильную мать, которая своей ранней смертью способствовала тому, что переплетение призвания Ингрид и фантазии Йустуса беспрепятственно избегло треугольников ревности.

Родительская фантазия может не проявляться настолько непосредственно, как в примере с Йустусом Бергманом. Она может проявлять себя через сновидения, посредством повышенного беспокойства или в родительских войнах по поводу школы, дисциплины, болезненности, а также странных обсессий, таких, как увлечение криминальным чтивом и просмотр полуночных фильмов. Метод интерпретации поведения ребенка соответствует фантазии видения воспитателя. Выталкивает ли мать своего сына из дома, чтобы он играл с другими детьми в жесткие игры на улице вследствие ее фантазии о том, что ее сыну нужно огрубеть и стать мужчиной в доме (контр-фобия по поводу его и ее слабости) или вследствие ее страха, что он станет неженкой и «голубым», или потому, что глаз ее души видит своего сына, как стильного, красивого бандита? Демонстрация ее требований оказывает меньший запрещающий или указующий эффект на ребенка, чем сама фантазия, приведшая к этим требованиям.

Ожидать от первых воспитателей, например, родителей, что они разглядят сквозь ребенка его желудь, смогут понять ядро ребенка и соответствовать его потребностям, — это значит ожидать слишком многого. Поэтому приходят учителя и наставники. Он или она — это другая особенная личность, часто это тот, в кого мы с легкостью влюбляемся или тот, кто влюбляется в нас; мы — это два желудя на одной ветке, ведомые похожими идеалами. Какое успокоение и блаженство заключены в обнаружении подходящей души, которая нас выделяет! Как долго мы бродим вокруг, отчаявшись найти человека, который реально может понять нас, сказать нам о том, кто мы есть. Одним из главных искушений ранней любви и ранней терапии является желание встретить личность, которая способна (или, как вы думаете, способна, или по крайней мере, может притвориться быть способной) понять вас.

Грег ЛеМонд, замечательный американский велосипедист, который выиграл турнир Тур-де-Франс, получал от своего отца деньги на снаряжение, одежду и журналы для велосипедистов. В добавок к этим поощрениям у ЛеМонда был наставник: Роланд Делла Санта, мастер по изготовлению велосипедных рам. «Один раз или дважды в неделю, — рассказывал ЛеМонд, — я ходил в мастерскую Роланда и расслаблялся там, пока он работал. Он рассказывал мне истории о великих европейских звездах, тысячах кричащих поклонниках и легендарных гонках …» (12). Наставник поставляет как обычное знание, так и специализированное, передает атмосферу традиции.

Будучи воспитателями, родители не могут одновременно быть наставниками. Их роли и обязанности отличаются. Для родителя достаточно обеспечить ребенка крышей над головой и едой на столе, поднимать его с кровати и отправлять в школу. Обеспечение крова для безопасности и места для регрессий является немалой работой. Освобожденному от этих забот наставнику остается только одно:

увидеть невидимую нагрузку, которую ребенок несет и иметь относительно нее фантазию, которая соответствует образу в сердце. Одна из наиболее болезненных ошибок, которые мы совершаем, заключается в ожидании от родителя понимания наставника, благословения и строгого обучения или ожидания от наставника предоставления убежища и участия в нашей человеческой жизни. Мать Вана Клиберна, которая годами обучала его игре на фортепиано, проводила четкое разделение между двумя сущностями: «Когда я преподаю тебе, я не твоя мама» (13).

Неудача в четком разграничении между довольно бездушными параметрами наставника и довольно материальной ответственностью родительства, когда родители пытаются быть направляющими инструкторами, а наставники создают семейные отношения со своими учениками, приводят к мучительным разрывам между учениками и наставниками. Желание молодых людей видеть в наставниках мать или отца, заботящихся о них в личном ключе (согласно исследованию Йельского Университета, проведенного Даниэлем Дж. Левинсоном и его командой), является главной причиной, ведущей к неудачному завершению наставнических отношений (14). Крушение ожиданий приводит также к общему негодованию «взрослых детей», которые жалуются на то, что их родители никогда не могли правильно оценить их, никогда не видели их внутреннюю природу.

Жалоба может быть не связана с отсутствующим родительством или наставничеством. Возможна связь с отсутствием доступа к выдуманным или историческим фигурам, к тем вымышленным наставникам, которые могут служить направляющими фигурами даже в старости. Когда Трумэн склонялся к увольнению Макартура за несоблюдение субординации и некомпетентность, он обратился к образу Авраама Линкольна, который должен был уволить генерала Джорджа Маклелллана, несмотря на политические последствия отдаления Маклеллана (который позднее вошел в политику и пытался стать президентом). Параллели и угрозы были ясны, но Линкольн стал образом наставника (15). У Дианы Арбус была Джейн Эйр, у Дж. П. Моргана — Вашингтон и Наполеон, у Джона Леннона — Алиса в стране чудес. Гарри Гилмор, казненный за убийства, «изучал легенды насилия …, истории Джона Диллинджера, Бонни и Клайда, Леопольда и Loeb … Барбары Грэм, Бруно Хауптмана, Сакко и Ванцетти, Розенбергов. … [Он] приносил домой книги об осужденных мужчинах и женщинах и читал их с азартом» (16).

Книги также могут быть наставниками, даже служить источником инициации. Р.Л. Лэйнг, писатель, философ и революционный психиатр, рассказывает о таком событии, имевшем место в маленькой общественной библиотеке, когда он был еще подростком в 1940-х годах. Он обнаружил Кьеркегора, когда «прогрызал свой путь в библиотеке; я подразумеваю, что я смотрел на все эти книги … разрабатывал мой путь от А до Z. … Первая большая книга Кьеркегора, которую я прочитал … стала одним из пиковых переживаний моей жизни. Я читал ее непрерывно, лишившись сна, на протяжении примерно 34 часов. … Я никогда не читал каких-либо ссылок на него … которые направили бы меня к этой книге. Это было подобно тому, как если бы ко мне пришло полное прозрение. … Книга полностью, как перчатка, подходила состоянию моего сознания … за книгой стоял парень, который сделал это. Я чувствовал нечто внутри меня, чувствовал, что расцветает чья-то жизнь» (17).

Этот момент инициации напоминает также ритуал посвящения. Кьеркегор, наряду с Марксом, Фрейдом и Ницше стал одним из духовных родителей Лэйнга, членом семейного дерева, которое питало его желудь и его интеллектуальную фантазию. Вы ожидаете меньшего от ваших природных родителей, и им становится легче нести груз после того, как вы обнаружили другое семейное дерево, от которого зависит жизнь вашей души.

Возможно, наихудшей ситуацией для вашего даймона, пытающего жить мирно с вашими родителями в их доме и в соответствие с их обстоятельствами, является случай, когда эти родители не обладают какой-либо фантазией относительно вас. Это объективное, нейтральное окружение, эта нормативная рациональная жизнь является вакуумом, который не может преодолеть никакое дуновение. Так называемые хорошие родителя стараются удерживаться от фантазий относительно своих детей. Каждая личность ведет свою собственную жизнь и принимает свои собственные решения. «Хорошие родители» не привносят свои предубеждения, свои ценности и суждения. Все, в чем нуждается молодая личность, — это безусловное позитивное отношение: «Я уверен, что ты достигнешь успеха в том деле, которое ты решил выбрать»; «я с тобой, что бы ни случилось на всем пути». Фантазия, которая управляет этими родительскими глупостями, приводит к дистанцированию, получившему на языке эвфемизмов название «независимость». Вы обладаете своей собственной комнатой со своим телевизором и своей собственной телефонной линией. Независимость в виде дистанцирования находит свое дневное (или вечернее) выражение в великом американском пристрастии к большим расстояниям и фразе «я люблю тебя», произносимой в конце телефонного разговора. Нет идей, нет негодования, нет беспокойства и нет фантазии; любовь, как анестетик. Это предложение «я люблю тебя», повторяемое вновь и вновь ребенком и родителем на манер попугая, может обладать подтекстом, который означает много вещей, но он определенно не подразумевает любовь, так как, когда вы любите кого-нибудь, вы наполняетесь фантазиями, идеями и беспокойствами.

Для подтверждения этой пустоты можно обратиться к телевизионному сериалу в двадцати частях «Американская семья», который прослеживает

ежедневную «жизнь» семьи Лауд в Санта-Барбаре, Калифорния, обитающих в особняке Маму, Папу и пятерых их детей в начале 1970-х годов. Женитьба, семья и личностная индивидуальность постепенно разваливаются на ваших глазах; причина этого становится понятной при просмотре сериала: в доме отсутствует живая фантазия.

Большое различие между этими людьми, живущими в Калифорнии, и теми, которых изобразил Чехов, или персонажами романов об упадке семьи, например,

«Будденброки», заключается в семейной жизни, наполненной классовыми обязательствами, заботами о культуре, отношением души к беседам, дикими желаниями, сожалениями и, в особенности, — отчаянием. Литература добавляет к отчаянию оттенки иронии и красоту трагедии. Эти придуманные люди являются не только живой семьей, но и живой фантазией. Эти вымышленные семьи более живые, чем вымышленная семья Лаудов, которая не имеет пространства для развития воображения.

«Если существует такая вещь, как негативная культура, или культура — минус, то семья Лауд обладает ей. Оглушающий звук рок-музыки является высшей точкой творчества в семье. … Здесь не существует религии, нет грозного Иеговы, нету милосердной Марии, нету ощущения глубины Талмуда, катехизиса, мифов о Юпитере и Гере, нету злопамятной обидчивости, нет реального морального выбора того, что является правильным или ложным, нет способности суждения о том, что является хорошим или плохим для семьи».

Муж и жена «сидят в своей гостиной и, по-видимому, ничего не боятся, — нету демонов, могущих наслать на них плохие сны, нету диких животных, идущих по пятам за ними. Пожар в подлеске бушует в нескольких дюймах от их дома. … Они неспешно комментируют распространение пожара. Если дом сгорит, то он застрахован; ничто в реальности не обладает такой силой, чтобы причинить им вред». Они не состоят ни в каких клубах и организациях и не имеют настоящих хобби. «Нет привязанностей, таких как фильмы, рисование, чтение, шитье. Когда они находятся в доме, они лежат около бассейна».

Anne Roiphe, введение которой к публикуемому здесь тексту я цитирую, утверждает, что «культура, если она что-то значит, должна способствовать вовлечению индивидов социальную ткань» (18). Однако Лауды вовлечены в ткань, состоящую из потребительской рок-музыки, алкоголя, телевидения, автомобилей, здоровья, школы, одежды, бизнеса. В любом случае, социальная ткань является частью и только незначительной частью, если эта ткань обедняет индивидуальную фантазию. То, что приходит в дом, оставляет Лаудов неудовлетворенными и оцепенелыми в этой неудовлетворенности.

Более важной, чем социальная ткань, является необходимость фантазии. И семья Лаудов представляет собой исключительный случай отсутствия фантазии.

У них отсутствуют страхи, желания, нет сильного гнева или амбиций, нет жалости и ужаса, нет образов или языка для их выражения. Их эмоции и воображение не питаются их фантазией. Это, как если бы они были застрахованы от рисков, связанных с ней. Или, более вероятно, они реально разделяют одну главную фантазию: отрицание. «Я думаю, что наша семья очень хорошо слажена», — говорит миссис Лауд после развала семьи и развода. Она абсолютно права, поскольку Лауды действительно очень хорошо приспособлены к американской мечте с собственной голубой лагуной в собственном солнечном дворе, разделяя с членами семьи гиперактивную пассивность. Отрицание, как фантазия; невинность, как идеал; счастье, как стремление.

Был ли вирус, который привел к распаду семьи, занесён камерой, которая проникла в семью и фиксировала тесные отношения внутри нее на протяжении семи долгих месяцев? Или тесных отношений вообще не было, несмотря на совместное проживание? Может быть семья Лаудов распалась из-за того, что их реальная жизнь была посвящена телевизору, — или там вообще не было реальной жизни? Возможно, камера являлась лишь линзой, которая увеличила размеры вируса, уже латентно присутствовавшего в доме? Несмотря на ограниченность этого сериала, как антропологического исследования, он действительно демонстрирует современную американскую проблему: желание стимулировать фантазию, которая, как я полагаю, является главной забавой и агонией родительства.

В старые времена дух борьбы (agon) воплощался в схватке между фантазиями различных характеров и поколений, таких, как следование пути отцовского бизнеса против получения образования, привязка к земле против переезда в город, женитьба на той, которую тебе подобрали, против женитьбы на той, которую выбрал ты сам. Сердечный образ тех старых времен мог проявить себя только как упрямый отказ от исполнения родительской фантазии или посредством открытого восстания против нее, фантазии, которая была запечатлена в коллективном социальном коде. Коды изменились, коллективное давление изменилось, но сердце все еще должно найти в себе смелость сделать свой выбор.

Маленький жест в сторону непривычного, пол шага в сторону восстания означают: «я не маленький помощник матери» (аллюзия на успокоительную таблетку и песню «Роллинг стоунз», прим. пер.), «я не ботаник — книжный червь»,

«я не ленивый бездельник», «я не маленькая милая девушка — карьеристка». Семейная фантазия, которая классифицировала ребенка и прикрепляла его булавкой к стене, заставляет сердце вести повсюду судьбоносные поиски другого вида фантазии. В семье Лаудов один сын сделал больше, чем пол шага, и он был диагностирован и получил медицинскую помощь. Подавление фантазии в членах

семьи вернуло ему полноту жизни в его музыке, его языке, его привычках, включая трансвестизм.

Дети убегают не от тотального родительского контроля или от родительского хаоса; они убегают от отсутствия жизни в семье, в которой фантазия не простирается за пределы шопинга, подобающей марки машины, рутины любезностей. Ценность родительской фантазии для ребенка состоит в том, что она заставляет его перейти в оппозицию и начать сознавать, что его сердце становится странным, отличным и неудовлетворенном, становится тенью, отбрасываемой на него семейным видением. Для родителей намного лучше желать, чтобы новорожденная была мальчиком, чтобы ее звали Гарри, Сидни или Кларк, чтобы стричь коротко ее волосы, чем если бы у них не было вообще никаких желаний. По крайней мере, желудю брошен вызов и существует реальность, с которой ему нужно сражаться, реальность родительской фантазии, которая может в результате привести к видению, отрешенному от заблуждения о роли родителей, — видению, согласно которому я не обусловлен моими родителями и не являюсь просто их результатом.

Как родитель не является наставником, так он и не является глупцом, что приводит нас ко второму необходимому питательному элементу для желудя: странные приятели и своеобразные женщины. Желудь нуждается в живых персонификациях фантазии, в настоящих людях, жизнь которых напоминает криминальные истории, а их поведение, речь, одежда имеют привкус чистой фантазии. Для меня «расширенная семья» подразумевает не просто большое число взаимозаменяемых воспитателей, связанных многими отношениями, а расширение самих отношений за пределы окружающей области привычного, расширение воображения от семейного к выдуманному, к тем фигурам, которые обсуждают, о которых рассказывают, но редко видят, типа тюремных обитателей, жителей других стран, персонажей, исчезнувших много лет назад. Фантазии о далеких народах создают образы возможностей для развития потенциала, заключенного в желуде. Иногда эти возможности направлены прямо на ребенка, как если бы это было непрямым признанием латентного характера: своенравный пьяный дядя, на которого вы похожи; эти похожие друг на друга кузины из Техаса, которые никогда никуда не ездили и никогда не выходили замуж, которые носили странные одежды и туфли и цитировали Писание: «если вы не будете остерегаться, то вырастите такими же, как они».

От мистера Мигу до Большой Птицы (Big Bird) забавные фигуры чистой фантазии построены на желании видеть необычные персонажи. Если находиться на стороне родителей, то это доктор Спок, если быть на стороне ребенка, то это доктор Сьюз. Каждый вечер в прайм тайм телевидение представляет странных соседей со странным поведением, которые приходят из семейного ситкомовского

сериала и уходят туда, расширяя состав семьи добавлением далеких фантазийных персонажей. Ребенок страстно желает, чтобы родители вышли из своих ролей, они любят наряжаться на Хеллоуин, любят одевать что-то дикое. Что стоит за стремлением к театру, к сундуку с костюмами, к фантазии с фальшивыми лицами и накладыванием грима перед зеркалом? Стоит ли за этим желание покинуть форму, в которую я был помещен, посредством магического раскрытия образа в сердце? Могу ли я освободить Гения из его заточения в темнице адаптации посредством внезапного лицезрения другого образа, который также может быть здесь? Является ли видеокамера в руках ребенка попыткой реструктурировать обычное в фантастическое?

Первичные воспитатели, которые не могут быть наставниками, с одной стороны, или фанатиками, с другой, могут по крайней мере держать дверь незапертой для вторжений с другой стороны, для захвата чужим воображением, для напоминания ребенку об его принадлежности к призванию ангелов.

Относительно третьей необходимости, — уважительного отношения к обсессиям ребенка, — я хочу обратиться к интеллигентным наблюдениям Mary Watkins за воображением в сновидениях, в фантазиях, в безумии, в литературном творчестве и в детях (19). Когда процесс воображения развивается, вы в чем-то выходите за собственные границы, переходите в другую область. Иногда это состояние является не более, чем дневной мечтой, видением, отрешенностью; иногда — развертыванием целого будущего проекта; иногда — галлюцинаторным террором в ночи; иногда — экстатическим видением, подобно происходившему со святыми. Существуют различные уровни интенсивности, однако, чем более основательно вы вовлечены, тем более реальной становится фантазия воображения, ее сцены, ее голоса, ее бытие, ее чувства и инсайты. Ее реальность овладевает вами, и слова «фантазия», «воображение», «видение» становятся неподходящими для этого состояния. Всё начинает ощущаться слишком реальным и слишком важным. Дети до десяти лет и подростки, а также, конечно, очень старые люди, находят себя в этом состоянии оторванными от обычной жизни.

Воображение требует абсолютного внимания. Сознание в зоне воображения не может терпеть прерывания, подобно тому, как вам не терпится заменить сломанный автоматический предохранитель в сети, или не дать свернуться соусу, или, когда вы заняты подготовкой бумаг к завтрашнему утреннему совещанию. Действительно, когда ребенок сидит на полу посреди беспорядка с тремя куклами и кастрюлей, из которой течет вода, или безудержно бегает по двору, лазает в кусты и выбегает из них, — это означает, что он полностью вовлечён в свое дело, так же, как вы в свое. Может быть, даже более, чем вы. Его игра — это его работа. Игра — это труд ребенка. Оторвать маленького работника от дела и утащить его

прочь, позвать его домой, чтобы он переоделся и почистил одежду до завершения его задачи, означает прервать его прямо посреди работы. Может ли ваше повиновение фантазии пунктуальности и ее типу реальности соответствовать реальности ребенка?

Желудь обсессивен. Это сама концентрация, неразбавленная, как эссенция. Поведение ребенка детализирует сосредоточенность. Ребенок вводит в игру генерирующий код, который вводит ребенка в эти обсессивные действия. Посредством такой концентрации ребенок расширяет пространство дыхания и практику для гомункулуса врожденной правды, позволяющей этой правде проявлять себя в стилях, формах и структурах, которые она может осуществлять только обсессивным, повторяющимся и экстенсивным образом. Требуется вежливость. Стучитесь, прежде, чем войти внутрь.

ССЫЛКИ

1. E. T. Bell, Математики (New York: Simon and Schuster, 1937), 341–342.

2. D. W. Forrest, Фрэнсис Галтон: Жизнь и работа викторианского гения (London: Paul Elek, 1974), 6.

3. Peter Kurth, Американская Кассандра: Жизнь Дороти Томпсон (Boston: Little, Brown, 1990), 24.

4. Edith Cobb, Экология воображения в детстве (Dallas: Spring Publications, 1993).

5. Albert Goldman, Жизни Джона Леннона: Биография (New York: William Morrow, 1988), 56.

6. Рассказы о великих писателях и их привычках к дешевому чтиву появляются в следующей литературе. О Портере: George Eelis, Жизнь, которую впоследствии он вел: Биография Кола Портера (London: W.H. Allen 1967); о Ф.Л. Райте: Meryle Secrest, Фрэнк Ллойд Райт (New York: Alfred A. Knopf, 1992); о Барри: Janet Dunbar, Дж. М. Барри: Человек, стоящий за образом (Newton Abbot, England: Readers Union, 1971); о Р. Райте: Margaret Walker: Демонический гений (New York: Amistad, 1988); об Эллисе: Vincent Brome, Хавелок Эллис: Философ секса (London: Routledge and Kegan Paul, 1979).

7. Сэр Edmund Hillary, нет риска, нет победы (New York: Coward, McCann and Geoghegan, 1975), 22.

8. Kate Meyers, Мастерский класс «Тарантино», Еженедельник развлечений (14 октября, 1994):35.

9. Eelis, Жизнь, которую впоследствии он вел, 17.

10. Richard Holmes, Кольридж — ранние видения (London: Hodder and Stoughton, 1989), 6.

11. Laurence Leamer, Как проходит время: Жизнь Ингрид Бергман (London: Hamish Hamilton, 1986), 7.

12. Samuel Abt, ЛеМонд (New York: Random House, 1990),18.

13. Howard Reich, Ван Клиберн: Биография (Nashville: Thomas Nelson, 1993), 7.

14. Daniel J. Levinson, Времена года в человеческой жизни (New York: Alfred A. Knopf, 1978), 97-101.

15. David McCullough, Трумен (New York: Simon and Schuster, 1992), 837–838.

16. Mikal Gilmore, «Семейный альбом», журнал Granta 37)осень 1991): 15.

17. Bob Mullan, Слишком сумаcшедший, чтобы быть нормальным: Беседы с Р. Д. Лэйнгом (London: Free Associations Books, 1995), 93–95.

18. Все цитаты относительно семьи Лауд взяты из Anne Roiphe, Aмериканская семья, ред. Goulart, (New York: Warner, 1973), 22–25.

19. Mary Watkins, Невидимые гости: Развитие диалогов по воображению (Hillsdale, N.J.: Analytic Press, 1986).

Глава 8. СОКРЫТИЕ

Рассказывают, что Марк Твен говорил, что чем старше он становится, тем ярче он помнит события, которые вообще не происходили. Но скрытые и особенные виды псевдологии (патологической лживости, прим. пер.) могут происходить в любом возрасте. Кажется, что они являются частью автобиографии. Может быть, необходимой частью. Создается впечатление, что существует любопытная потребность в фальсификации, сокрытии или разрушении вашей жизни.

Мы переорганизуем детали и приукрашиваем их; мы даже привносим события из других жизней в нашу собственную. Или же мы цензурируем жизнь, как Джозефин Бейкер, которая уничтожила массу старых фотографий (1). Твен предположил, что рассказ о вашей жизни имеет тенденцию возобладать над ее историей. Но кто является при этом рассказчиком, создающим вашу биографию посредством этих выдумок и подавлений? Кто является редактором, желающим так много сократить и придумать несуществующие факты?

Эжен Делакруа рассказывал историю, что его неизвестным отцом, вероятно, был великий французский государственный деятель Талейран (2). У Юнга была легенда, что он происходил от одной из незаконных связей Гете. Джон Уэйн говорил, что его отцу принадлежит аптека в Глендэйле, магазин мороженого и художественный салон, — все это хладнокровно и резко отрицалось старожилом этого города, который хорошо знал его семью (3).

Когда Сэма Хьюстон-Джонсона (брата Линдона) просили прокомментировать некоторые рассказы президента о своем детстве, он отказывался. Он говорил, что не может делать это, поскольку «эти истории никогда не происходили» (4).

Фидель Кастро вел два школьных дневника: один для школы и второй, в котором он сам ставил себе отметки и в котором расписывались его родители (5). Жорж Сименон, который, вероятно, написал больше хороших популярных книг (главным образом, детективов), чем кто-либо другой в этом веке, переписал свою автобиографию в виде выдуманной истории и затем переделал ее заново, чтобы лучше скрыть детали. Сокрытие сопровождало его со дня рождения, когда его мать, напуганная дурным предзнаменованием (он родился тринадцатого числа в пятницу), заставила своего мужа заполнить фиктивную декларацию о рождении и зарегистрировать рождение на двенадцатое февраля (6). «Происхождение имени [Исидора Дункан] никогда не было установлено. При рождении она получила имя Дора Анжела» (7). На театральных афишах ее имя было Сара.

Помимо этого, она никогда не клала на место свои паспорта, снова и снова теряла их. При этом ее возраст менялся в соответствии с обстоятельствами.

Леонард Бернстайн имел два различных имени: Луис (легальное), которым его звали на протяжении всего детства до тех пор, пока в возрасте шестнадцати лет он официально взял имя Леонард, которым его и называли потом. Бернстайн также говорил, что его отец все время препятствовал ему и что его «детство проходило в полной бедности». Он также утверждал, что Бостонская Латинская школа, которую он посещал с седьмого по двенадцатый класс, не предлагала «абсолютно никакой музыки». Фактически же Бернстайн был фортепианным солистом, выступавшим с этим школьным оркестром, он также пел в развлекательном клубе. Относительно бедности: Леонард рос в доме со служанками, иногда там был шофер-дворецкий, и в доме было две семейных машины; его отец владел двумя домами и мог оплачивать учебу своего сына в Гарварде (8).

Генри Форд разобрал на части свои первые часы в возрасте семи лет.

«Судя по его собственным воспоминаниям, записанным в тетрадях, и на основании многочисленных отчетов, основанных на интервью, в которых свободно рассказывались жизненные истории, маленький Генри Форд всегда был занят разборкой, исследованием и в целом демонстрировал свой механический гений во всех направлениях.

Генри рассказывал часто повторяемую историю, как после наступления темноты он ускользал из дома, чтобы брать часы у соседей, а затем приносил их домой для починки.

Существуют и другие похожие истории. Однако сестра Форда Маргарет говорит: «Мне ничего не известно о том, что он выходил по ночам, чтобы собирать часы». Она годами протестовала против восстановления Генри их фермерского дома. Он поместил в отреставрированную спальню маленькую скамейку часовщика и инструменты.

Она настаивала, что такой скамейки там никогда не было». (9)

Генри Киссинджер, отец которого потерял свою преподавательскую работу в Фюрте, Германия, из-за того, что был евреем, говорил в 1958 году: «Моя жизнь в Фюрте прошла, не оставив каких-либо значительных впечатлений». В 1971 году Киссинджер снова говорит: «Эта часть моего детства не дает ключ к чему-либо. Я четко не осознавал того, что происходило. Для детей эти вещи не являются чем- то серьезным». При этом это были годы преследований и избиений, исключений из школ и изгнания с игровых площадок, запрета связей между евреями и не евреями, аннулирование гражданских прав. Семья и друзья, которые жили бок о бок с юным Генри, сообщают, что еврейским детям не разрешалось играть с другими и они должны были молча находиться в саду. Они не могли посещать танцы, ходить в общественный бассейн, даже в кафе. «Каждый день на улице

имели место оскорбления, антисемитские высказывания, тебя обзывали грязными ругательствами». Мать Генри «особенно запомнила ужасный испуг и замешательство своих детей, когда нацистская молодежь маршировала, насмехаясь над евреями» (10). Но Генри Киссинджер говорит: «для детей эти вещи не являются чем-то серьезным», «эта часть моего детства не дает ключ к чему-либо».

БИОГРАФИЯ

Писатели особенно сопротивляются написанию биографий. Генри Джеймс сжег свою документацию на костре в саду. Чарльз Диккенс поступил также. В возрасте двадцати девяти лет (!) Зигмунд Фрейд уже сжег свои документальные записи; цитируется его замечание: «Что касается биографов, пусть они сами беспокоятся … Я уже вперед вижу, как они будут путаться». Когда он стал старше, он продолжил уничтожать свои бумаги и старался вернуть их от получателей его писем» (11). Линдон Джонсон писал «сжечь это» в верхней части несущественных писем, которые он писал из Вашингтона к своим соученикам и друзьям домой. Уильям Нейкпис Теккерей, Т.С. Элиот и Мэтью Арнольд не хотели, чтобы биографы писали о них. Леон Идель, исследователь биографий и мастер этого искусства, сообщает:

«Некоторые считают, что она [биография] сует нос не в свои дела, занимается подглядыванием и даже является хищником. Биографию называли «болезнью английской литературы» (Джордж Элиот); профессиональных биографов называли «гиенами» (Эдвард Саквилл-Уэст). Их называли также «психо — плагиаторами» (Набоков), говорили, что биография «всегда чрезмерна» и

«обычно отличается плохим вкусом» (Оден)» (12).

Некоторые писатели, например, Дж. Д. Сэлинджер, даже не желают давать интервью и могут угрожать подачей судебных исков, или даже подают их, чтобы отпугнуть биографов. Уилла Картер не хотела, чтобы кто-нибудь изучал ее жизнь, а Юдора Уэлти была «крайне замкнутой и не отвечала ничего на вопросы о личных темах или о друзьях» (13). Другой исследователь биографий, Кэролин Хейлбрун, обвиняет Уэлти в «маскировке своей личности» в ее мемуарах

«Начала одного писателя», которую она использовала, поскольку «записанная и честная автобиография противоречила всем ее [Уэлти] инстинктам лояльности и приватности». (Хельбрун сама публиковалась под псевдонимом «Аманда Кросс».) Концепции Хельбрун об истине и камуфляже отличаются от концепции Уэлти, которая была близка к писателям, выступавшим против биографии. Эти писатели, по-видимому, утверждали, что то, что является личностным во мне, в самой моей жизни, должно быть наглухо заперто и сожжено на жертвенном огне, чтобы поддержать правду моей работы. Моя жизнь, как говорит Оден, является «лишней»: причина, по которой вы нуждаетесь в моей биографии, лежит в моей работе, поэтому тот «Я», которого вы ищите, — это моя работа.

В свете предыдущих глав мы можем лучше понять, что стоит за этими автобиографическими увертками. Что-то внутри нас не хочет излагать факты, поскольку это что-то опасается, что факты будут восприняты, как истина, как единственно возможная истина. Что-то внутри нас не хочет, чтобы биографы всматривались слишком внимательно, глубоко проникали во вдохновение жизненной работы. Легенды возникают и создают завесу. Что-то хочет защитить работу от жизни, защитить достижения, неважно, в какой области они проявились, от контекста, в которых они проявились. Сестра Форда и брат Джонсона поставляют контекст (если только они сами не создают злые, развенчивающие легенды), и многие биографы чувствуют себя обязанными противоречить собственно автобиографиям, в которых автор является первоисточником.

Что представляет собой это «что-то»? Конечно, желудь. Его нельзя свести к человеческим отношениям, влияниям, случайным событиям или к доминированию во времени, к «это следует за тем в процессе развития», как если бы жизнь могла быть описана формулой «одно событие ведет к другому». Нельзя его также свести к внезапному вмешательству судьбы. Поэтому конструкции, реконструкции (и деконструкции того, что является уже знакомым), маскировки и отрицания чего-либо субъектами являются предметом изучения; эти предметы помогают сохранить романтическое видение посредством романтизации фактов.

Биографические «фальсификации» принадлежат как к нарративу, так и к

«фактам». Кто лучше знает, — Генри Форд или его сестра Маргарет, или другие их современники, — о том, что «произошло в действительности»? То, что является реальным, так это легенда самого Генри Форда, которая демонстрирует силу производственной изобретательности в этой собственной истории изобретателя. Когда мы живем, нас изобретают, хотя случайные ежедневные события не кажутся связанными между собой. Биографическое воспоминание создает нить. Детство приобретает смысл при ретроспективном рассмотрении. В этом случае мы видим желудь с ретроспективной позиции, находящейся внутри ветвистого дуба. Является ли это «воспоминанием вещей, которые не происходили» (Твен) фальсификацией или откровением?

Более того, почему биограф Киссинджера заслуживает большего доверия, чем сам Киссинджер? Кто, в конце концов, автор этой жизни? Биограф Уолтер Изаксон видит «отрицание» в заявлении Киссинджера от том, что угрожающее антисемитское окружение в его ранние дни не повлияло значительным образом на его жизнь (14). Изаксон также вводит каузальную недосказанность, связывающую позднейшие политические взгляды Киссинджера, с его ранним

окружением. Это стандартная биографическая работа, использующая детективный метод, стандартная теория развития, стандартная психоистория. Нравится вам Киссинджер или нет, по крайней мере, как субъект биографии он более убедителен, чем его биограф.

Мать Генри, Паула Киссинджер, увидела в своих детях «ужасный испуг и замешательство, когда мимо маршировала нацистская молодежь». Однако Генри Киссинджер, советник по национальной безопасности и государственный секретарь, человек, обладающий необычайным геополитическим могуществом, который мог заставить прекратить сенатские расследования, преодолеть интриги Белого Дома, найти подход к Брежневу и Мао, который встречался с Никсоном с глаза на глаз, приказавший использовать подслушивание и содействовавший проведению массивных бомбардировок в Юго-Восточной Азии, вряд ли мог быть напуган группой марширующих подростков — блондинов в коротких штанах.

«Для детей эти вещи не так уж важны», поскольку, принадлежа желудю, Генри никогда не был только ребенком, которым видела его мать.

Истинный смысл «случая» Киссинджера заключается не в том, что нацизм повлиял на его личность и не в том, как преследование в детстве повлияло на его политические взгляды и действия. Смысл здесь заключается в сопротивлении Киссинджера редукции. Его сопротивление биографированию является причиной его «отрицания». Гений его заговоров и уловок сопротивлялся редукции к паранойе и гонению. Когда мы представляем себе жизнь Генри Киссинджера, как демонстрацию теории желудя, тогда мир Фюрта, в котором началась его жизнь, становится просто практическим основанием для его позднейшей карьеры. То же относится к ловкости, интригам и безупречному мастерству политической деятельности, которая превозмогает обстоятельства, стоит над ними и не поддается им («сопротивление»; отрицание как политика), отрицая их способность победить его.

Не сам Киссинджер, а его автобиография является во многом двуличной, поскольку auto и bio могут представлять две отдельные истории: о желуде и о жизни. Может быть, в замысле присутствует даже третья личность: процесс писания, graph.

Писание — это тоже искусство представления. Где-то на заднем плане присутствует образ ожидающей публики; если он не всегда присутствует в сознании писателя, то присутствует в глазах издателя.

«Исидора Дункан, — рассказывал ее биограф и старый друг Виктор Серов”, - говорила мне, что издатель ее книги [мемуары Дункан «Моя жизнь»] настаивал на том, чтобы она описывала в деталях, что она ощущала при потере своей девственности. Исидора, находящаяся в то время в отчаянной экономической ситуации, решила, что она должна выдумать об этом историю. И поскольку

этот эпизод произошел много лет тому назад в Будапеште, Исидора попросила меня сыграть одну из Венгерских рапсодий Листа, чтобы создать подобающую

«венгерскую» атмосферу.»

… Возможно, создалась даже чересчур «возбуждающая атмосфера» [Лист постарался], когда, полулежа на кушетке, она сочиняла детали. … Она просто притворилась. … должно быть, содержание было слишком пикантным даже для ее издателей, поскольку эта глава была переписана перед изданием» (15).

Сцена могла быть выдумана, «воспоминание», заколдованное Листом, также могло быть придуманным, но страстное эротическое содержание правдиво соответствует жизненному паттерну Дункан: «все для любви» и совпадает с аутентичностью ее характера.

Если мы следуем паттерну маскировки и изобретений, то мы не можем наклеить ярлык на причуды каждой отдельной личности. Скорее, нам нужно разглядеть цель самого паттерна, который повторяется в разнообразии отдельных случаев.

* * *

В психиатрии используется старый и все еще актуальный термин pseudologia

fantastica для придумывания историй, которые никогда в действительности не происходили, но звучат «интригующе для слушателя» (16). Такие выдумки относятся к категории симулятивных расстройств (factitious disorders), когда поведение не является «реальным, искренним или естественным». Когда маскировки и выдумки принимают преимущественно физическую форму придуманной болезни, ведущей к ненужной госпитализации, то расстройство называется синдромом Мюнхгаузена по имени выдуманного барона, который рассказывал замечательные истории и появлялся во многих личинах с большими драматическими способностями. Более знакомыми персонажами в окружении каждого человека являются обычные хронические пьяницы, которые, когда они страдают от синдрома Корсакова, заполняют пробелы своей памяти бессвязными конфабуляциями (ложными воспоминаниями, прим. пер.). При этом дети даже с ненарушенным мозгом могут создавать выдумки, поэтому они не могут быть свидетелями в суде. Все эти феномены относятся к царству теней: факта и выдумки. Психиатрия рассматривает выдумку, как искусственную и патологическую ложь.

Ясно, что выдумка хочет доминировать в этих приведенных в примерах фигурах, которые рассказывают небылицы, как будто биографические выдумки, маскировки и отрицания хотят сказать: «Я не являюсь вашим фактом. Я не позволю тому странному, что есть во мне, моей тайне быть рассортированной в мире факта. Я должна придумать мир, который представляет собой более правдивую иллюзию того, кем я являюсь, в отличие от социальных и окружающих меня «реальностей». Кроме того, я не лгу и не выдумываю: конфабуляции

происходят спонтанно. Меня нельзя обвинить во лжи, поскольку эти истории, которые исходят от меня и рассказывают обо мне, не являются исключительно моими».

Из немецкого языка английский получил подходящее для этого слово doppelganger (раздвоение, прим. пер.). По земле ходит человек, который является вашим двойником, вашим альтер эго, вашей тенью, другим я, иным подобием, который, по временам, кажется, находится на вашей стороне и является другой вашей самостью. Когда вы говорите с собой, ругаете себя, останавливаете себя, то, возможно, адресуетесь к вашему doppelganger не только, как к близнецу, живущему в другом городе, но и находящемуся внутри вашего собственного пространства.

У инуитов есть особые способы разговора с другой душой: один используется, когда душа является внутренней и находится в том же теле, другой, — когда душа внешняя, которая может приходить и уходить, гореть и гаснуть, одушевлять вещи, места и животных (17). Антропологи, которые изучали австралийских аборигенов, называют вторую душу «душой куста» (a bush soul).

Сказки, поэмы Руми и истории дзен также рассказывают об этой двойственности, о странном жизненном двойнике. На дереве сидят две птицы, одна смертная и другая бессмертная; сидят бок о бок. Первая щебечет, вьет гнездо и летает вокруг, а вторая наблюдает.

Во многих культурах плацента должна быть осторожно удалена, поскольку она рождается вместе с вами и ей не разрешается войти в жизнь, которой вы живете. Она должна оставаться мертворожденной и вернуться в другой мир, в противном случае конгениальный близнец может стать страшным призраком.

Рождение близнецов часто рассматривается, как зловещий знак, как если бы произошла ошибка: две птицы, человек и призрак, этот мир и тот, оба присутствуют в этом мире. Близнецы буквализируют двойственность, демонстрируется как видимое, так и невидимое. Мифы рассказывают об убийстве (жертве) одного из близнецов ради другого: Каин и Авель, Ромул и Рем. Тень бессмертная, пришедшая из другого мира, должна уступить дорогу для того, чтобы смертное начало смогло полностью войти в эту жизнь.

ИМЕНА И ПРОЗВИЩА

Ослабленная форма воображаемого близнеца проявляется в обычаях наречения именами: давание средних и двойных имен, наречение именем умершего, библейского героя или героини, святого, знаменитости с целью получить благословение от этой невидимой манны.

Почему так многие из нас ненавидят свои имена? Ненавидят наших родителей потому, что они дали нам такие имена. «Кто» ощущает это оскорбление, только моя эгоцентричная самосознающая идея или желудь?

У детей есть прозвища. То же делают игроки с мячом, джазовые музыканты, преступники и главы банд. Имеется ли у гения одно имя, а у личности другое? Является ли прозвище легким напоминанием о двойственности, способом напоминания того, что Фэтс, который сидит за фортепиано, и Диззи, который дует в трубу, — это не мистер Уолтер и не мистер Гиллеспи, которые завязывают шнурки на ботинках и едят свои завтраки.

Прозвище содержит в себе некоторую внутреннюю правду, которая может помочь идти по жизни и быть воспринимаемой прежде, чем гений продемонстрирует это в большем масштабе. Прозвища — это не просто знаки привязанности, предназначенные для гуманизации недостатков. Это ощущение, возникающее при интерпретации, приводит к пониманию прозвища, как приземление звезды в человеческое измерение, позволяющее нам устанавливать в ней отношения, а не робеть перед ее гением. Ощущение, возникающее при интерпретации, всегда создает комфорт, поэтому прозвище сглаживает проблемы. Herman Ruth — это просто «Babe»; мистер Нильсон и мистер Флойд из Самых Разыскиваемых убийц (Most Wanted killers) — это просто «Лицо малышки» («Baby Face») и Милый парень («Pretty Boy»); сверхмогущественный пятизвездочный генерал и президент, избиравшийся на два срока, именуется просто, как «Айк» («Ike»).

Предположим, что вместо этого гуманизирующего комфорта, который редуцирует гения до домашних черепашек и камней-питомцев (игрушка, прим. пер.), мы примем, что личность «номер два», как Юнг называл ее, или даймон, как его называл Сократ, является четким образом, который, обладая жизнью также обладает именем или нуждается в нем. Эта фигура миниатюрна, будучи частью маскировки; она позволяет защититься от гуманизации и защитить свою магическую власть от тех «сующих свой нос, подглядывающих и хищных» биографов. Уменьшительные прозвища, эти эвфемизмы, сопутствующие магической мощи прорыва и страху, который эта мощь пробуждает, следуют паттерну в мифе и в волшебной сказке. Эта «маленькая фигурка» с уменьшительным именем на русском, французском, немецком или каком-то другом языках, становится мудрым магическим спасителем. Маленький эльф на краю дороги, маленькая невидимая кукушка, самая младшая из двенадцати сестер,

— эти персонажи обладают силой, которая заставляет события происходить, поскольку она представляет в этом мире другой мир.

Когда мы читаем в Мировом Альманахе (18) об изменении звездами своих имен, — Мадонна Луиза Чикконе на Мадонна, Диана Флак на Диана Дорс, Cheryl

Stoppelmoor на Cheryl Ladd; Roy Scherer младший на Rock Hudson; Borge Rosenbaum на Victor Borge; София Шиколоне на Софи Лорен; Томас Мапотер на Том Круз; James Stewart на Stewart Granger; Альберт Эйнштейн на Альберт Брукс; Аnna Maria Italiano на Anne Bancroft; Джордж Алан О Дауз на Бой Джордж; Рамон Эстевес на Мартин Шин; Анна Мэй Буллок на Тина Тернер, — и нам говорят, что изменения делаются для общественного приема и коммерческого успеха, то нам освещают только человеческую грань этой причины. Другая грань заключается в том, что вы не можете быть смертной и бессмертной звездой. Вы нуждаетесь в двух именах, поскольку они отражают две личности, природную двойственность, проявляющуюся в отношениях между желудем и его носителем.

Обладает ли каждый из них своим собственным именем? Когда Барбара Мак- Клинок, которая получила Нобелевскую премию в 1983 году за свою работу в генетике, сидела за своим экзаменом по геологии в Корнуоллском университете, произошли странные вещи.

«Они раздали голубые тетрадки, в которых надо было писать экзамен, и на первой странице тетради вы должны были написать вашу собственную фамилию. Я не стала записывать свою фамилию потому, что хотела увидеть сами вопросы экзамена; я сразу начала писать экзамен, — я была воодушевлена и получала большое удовольствие. Все было замечательно, но, когда я должна была написать свою фамилию, я не смогла ее вспомнить. Я не могла ее вспомнить, и чтобы обрести спасение, я стала ждать. Я была слишком смущена, чтобы спросить кого-нибудь, какая у меня фамилия, так как думала, что меня сочтут чокнутой. Я становилась все более и более нервной до тех пор, пока в конце концов (это заняло около двадцати минут) я не вспомнила свою фамилию. Я думаю, это было связано с тем, что мое тело воспринимало мою проблему, как помеху. То, что реально происходило, что я видела, о чем думала и как наслаждалась от видения и слушания, — это было значительно более важным» (19).

Забыть свое собственное имя! Мог ли этот инцидент быть испытанием для гения? Мог ли невидимый гений Мак-Клинок проявиться и справиться с экзаменационной работой, а тело девушки из колледжа, сидящей там, не могло подписаться под тем, что оно само не сделало? Мак-Клинок связывает этот странный случай с дистанцированием от тела, с пребыванием в сфере интеллекта.

«Тело стало чем-то, еле движущимся. … Я всегда хотела быть объективным наблюдателем, а не тем, что проявлено, как «я»».

Если «другое имя», отличающееся от записанного в гражданских актах, указывает на кого-то «другого», то о ком рассказывает биография? Может, биография является обращением, то есть, возможно, это жанр, позволяющий соединить две души, называемые биографами жизнью и работой, человеческим и принадлежащим гению? Может быть, в этом заключена причина того, что мы

зачарованы биографиями. Они демонстрируют тонкости взаимоотношений между двумя именами, и мы, читая их, можем взглянуть на нашего собственного гения и понять, как жить с ним, на примере того, как это делали другие так отчаянно и успешно, а также видеть, в какие ловушки они попадают, видеть их трагедии.

Не для того, чтобы стать героями и моделями, или чтобы убежать из нашей жизни в жизнь других, а для решения фундаментальной тайны, согласно которой каждый из нас является дважды рожденным, рожденным вместе с двойником, как если бы мы могли сами найти этого отчужденного ангела, обращаемся мы к биографии за подсказками. Эти виды пробуждений и мрачные практики, использующие плаценту, а также эльф, двойственность, разнообразие душ и их имен, по-видимому, связаны с центральной темой, утверждающей, что мы не одиноки в начале жизни. Мы приходим в мир вместе с магическим или потусторонним двойником, которому не полагается быть поблизости, когда мы присутствуем там.

В случае Барбары Мак-Клинок, спустя двадцать минут ее имя вернулось к ней. Целью других появляющихся душ было «блокировать ее» и «наблюдать за ней». Она уже была дважды рожденной личностью в том смысле, что при рождении она получила имя Элеонор. Однако, «они скоро решили, что имя Барбара будет более подходящим для такой необычной силы духа». Когда ей было четыре месяца, ей поменяли имя.

Среди инуитов, когда вы заболеваете, ваше обычное имя покидает вас,

«уходит». Вы получаете другое имя. Если вы умираете, то умирает и смертная душа вместе со своим именем; если вы выздоравливаете, то возвращается ваше прежнее имя, а имя смертной души «уходит». Мы говорим: «Он пришел в себя» (букв. вернулся к старому «я», прим. пер.). Статус-кво восстановлен.

Этот «другой» может посещать нас, когда мы спим или находимся в алертном состоянии, когда мы спешим или находимся в одиночном заключении, или во время кризиса, когда смерть кажется абсолютно неизбежной. («Когда я падал с обрыва скалы, вся моя жизнь прошла передо мной»). Вечный близнец удерживает все одновременно, поскольку его жизнь не находится во времени.

Каким еще образом эти феномены проявляются в нашей психологической культуре? Они проявляются несколькими способами: в неискаженном виде, в основном на периферии; патологическим образом, как диссоциации, вызванные наркотиками, и как множественные расстройства личности; в болезни, как автономный посетитель, как «ощущение присутствия другого, сопровождающего ваше тело», — как Джон Апдайк описывает в воспоминаниях свой псориаз,

«Самосознание» («Self-consciousness»), и как истории людей, пребывающих в депрессии, тревожных состояниях, навязчивых состояниях и обсессивно-

компульсивных расстройствах. Эти феномены проявляются также в более приемлемом виде: в детстве, как воображаемые друзья, в парапсихологических феноменах, в таких терапевтических техниках, как активное воображение, в художественной продукции, как характеры, персоналии. Они проявляются также в необъяснимых гипнагогических видениях во время операций, когда пациент видит себя сверху, лежащим на столе.

Эти специфические проявления сообщают некоторую информацию о

культуре, которая маргинализировала невидимые феномены. Если философия культуры не уделяет достаточного места для другого, не учитывает невидимое, то тогда иное должно сжаться до нашей психической системы в её искаженной форме. Это предполагает, что некоторые психические дисфункции лучше рассматривать как проявление дисфункционального мировоззрения, на основании которого они устанавливаются.

* * *

В качестве примера автобиографической двойственности я хочу остановиться

на Леопольде Стоковском, наиболее противоречивом, оригинальном, популярном и «трудном» дирижере оркестра в двадцатом веке. Множество писателей с серьезными намерениями и доброй волей, которые были отмечены достижениями, пытались добиться сотрудничества со Стоковским для создания его биографии. Он отметал их одного за другим.

Конечно, несмотря на это, биографии были напечатаны, и они повествуют о том, что Стоковский не был поляком по рождению, родившись от английской матери, которая происходила по обоим сторонам от английских протестантов, и от отца, рожденного в Лондоне, чья мать также была английской протестанткой. Только дедушка Стоковского был рожден в Польше. При этом Стоковский, который не был в Польше до поздних лет своей жизни, говорил с восточно- европейским акцентом.

Акцент был только одной из его маскировок. «Каждый, кто пытался заглянуть в его прошлое, сталкивался с трудностями, поскольку Стоковский находил удовольствие в выдумывании историй … Интервьюеры, интересовавшиеся его прошлым, всегда получали выдуманную историю». Маскировки и выдумки становились заразительными. «Оксфордский компаньон в музыке» и журнал

«Тайм» сообщали, что он, вероятно, еврей или частично еврей. Авторитетный

«Словарь музыки музыкантов Гроува» утверждал, что его настоящее имя было Лео Стокес (Leo Stokes). Что касается письменных документов, то дочь Стоковского говорила, что ее мать и отец заключили «совершенно определенное соглашение, согласно которому никакие письма или записки не должны быть опубликованы». Ее мать «уничтожила все их письма» (20). Происходили невероятные несогласованности. Стоковский заявлял, что сэр Чарльз Хуберт Пэрри является одним из его учителей по композиции. Однако, Пэрри прекратил

преподавание за два года до того, как Стоковски начал учебу в обсуждаемой школе.

Одна из многих очаровательных историй, поведанных маэстро, рассказывает о том, как он получил свою первую скрипку:

«Я знаю, сколько мне было лет, потому что однажды ночью в этот клуб (польский) зашел человек, держащий в своей руке небольшой предмет. … Я сказал своему отцу: «Что это?» Он ответил: «Это скрипка». И я сказал своему деду: «Я хочу скрипку». …Он купил мне то, что называется скрипкой четвертиночного размера, и я начал в возрасте семи лет играть на скрипке и до сих пор это мой любимый инструмент. …»

Первая проблема, с которой мы здесь сталкиваемся, состоит в том, что его дед умер за три года до рождения Леопольда. Во-вторых, его брат писал:

«Лео никогда не ездил в Померанию или Люблин [где, предположительно, это событие произошло] или куда-нибудь еще из Англии до того, как он достиг совершеннолетия. Он не учился игре на скрипке, когда был юным, и, насколько я знаю, не учился игре на ней вообще».

Хотя история игры на скрипке Стоковского неоднократно появлялась в печати, и он отмечал скрипку, как свой инструмент, когда он присоединился к профсоюзу музыкантов в 1909 году, его биограф Оливер Даниель утверждает, что он никогда не встречал человека, который когда-либо видел Стоковского, играющего на скрипке.

Воспоминания, подавления, выдумки Стоковского называли загадкой и misterioso, несмотря на его экстравагантную демонстрацию себя на протяжении всей жизни. Его собственное объяснение звучит довольно ясно: «Я думаю, что нужно культивировать память. … Я думаю также, что нужно культивировать забывчивость». Вся жизнь Стоковского требовала контржизни (термин Филиппа Рота), создания фантастической биографии.

Стоковский вел активную жизнь в возрасте девяноста шести лет. «В свои последние дни он сжег большинство писем, которые он получал от великих людей, таких, как Стравинский. Он не хотел, чтобы сохранились какие-либо документы о нем» (21). (Исключение, конечно, составляли необыкновенные записи его дирижирования, которые он вел до самой своей смерти). Этому паттерну, за сохранение которого Стоковский так тяжело сражался, — придумывание своего происхождения, маскировка своей юности, фальсификация дат, потеря своей памяти, — казалось, сами боги благоприятствовали и даже продолжают делать это. Поскольку после его смерти в Англии, «картины, принадлежавшие Стоки

… множество рисунков и картин, которые он создал сам, его записные книжки, талисманы, сувениры и множество личных предметов, которые он приобрел за свою долгую жизнь, были погружены в огромный контейнер и отправлены в

Америку. Во время сильнейшего атлантического шторма, контейнер был смыт с борта корабля» (22).

Интенсивное сопротивление биографии было описано Майклом Холройдом, одним из биографов Джорджа Бернарда Шоу. Он отмечал различие между жизнью и работой и выразил в краткой форме популярное мнение:

«Всегда … когда человек делается субьектом биографии, его огонь может быть погашен. Поэтому возникает противодействие; жизнь — это просто ракушка, ее ядро — это творческая работа. … [Биограф] обладает даром Мидаса,

— только наоборот. Каждый золотой слиток, которого он касается, превращается в отбросы. Если вы цените свою работу, вы не должны позволять биографам быть рядом с вами, — это популярное мнение» (23).

Холройд защищает позицию биографов, обороняющихся от анти- биографической атаки, но он быстро останавливается. Он пренебрегает эмоциональной правдой видения анти-биографов. По-видимому, он упускает из виду архетипическую необходимость сокрытия. Поскольку этим анти- биографическим фактором является гений, который может быть обижен земной жизнью, несмотря на то, что все его усилия, как кажется, устремлены вниз, чтобы достичь земли, а также распространяются вовне, чтобы расшириться в мир. То есть гений никогда полностью не очеловечивается.

Врагами биографа являются не только объект биографии и его семья, но также преданные друзья с их частными ларцами для писем и воспоминаний, архивариусы

— кровопийцы, недоступные материалы типа секретных государственных документов. Гений также является врагом рациональных объяснений, что фактически снимает с него обвинения. Даймон — великий маскировщик. Каким- то образом исследователи великих личностей продолжают чувствовать его парящее присутствие, присматривающее за защитой знаменитости спустя годы после того, как данная личность была унесена демоном смерти.

Написание биографии становится еще одной «невозможной профессией», как Джанет Малкольм характеризовала психоанализ. Невозможной, поскольку личность, чья биография описывается, представляет собой не совсем личность, как бывает в случае, когда аналитик работает с невидимой психэ, которую приводит с собой индивид. Биографы — это писатели о призраках, даже охотники за призраками, пытающиеся поймать невидимых призраков в видимые проявления жизни. Биография, которая следует фактам так близко, как это только возможно, всегда четко обнаруживает ясные следы невидимого, симптомы, интуиции и интуитивные выдумки, которые наполняли жизнь, описываемую биографией. Юнг пытался сделать это явным, представляя две личности, как объекты своей автобиографии. Как старый эскимос, он даже включил сновидческую душу в ее название (аллюзия к «Воспоминаниям, сновидениям, размышлениям» К.Г. Юнга, прим. пер.).

Современный исследователь биографии заявляет, что «биография никогда в действительности не имеет общепринятую терминологию, протокол и поэтику, которой можно придерживаться и сопротивляться» (24). Эта неуверенность относительно того, что происходит, согласуется с двойственностью территории, и разочарование — это лучшая награда биографа. Это не разочарование биографа от своего объекта, это разочарование, часто сопровождаемое порывами злобы по поводу обманов и сокрытий. Скорее, это укрепляющее разочарование от мира непосредственного факта, разочарование, которое может привести биографа к более счастливой иллюзии: реальности даймона, который содействует его/ее жизни и работе. Тогда это будет вкладом концепции желудя в теорию биографии.

Зависимость жизни от работы, гения и личности осложняет жизнь индивида из-за появления чувства невозможности оценить себя. Существует постоянная игра в значительность и скромность, отраженная в состояниях мании и депрессии. Галереи проводят ретроспективы; академическая сцена проводит церемонии наград, предлагает рекомендации, присуждает почетные степени; критики оценивают и аттестуют, пытаясь установить правильный баланс.

Эта нерешимость оценить себя (size up, букв. «измерить себя», прим. пер.) сформулирована народом Бела Коола (индейцы, живущие в Британской Колумбии, Канада), которые говорят, что душевный образ «маленький, но обладает огромной силой». «Сердечная душа похожа на зерно кукурузы», — говорят индейцы Сан Хуана (25). Малость зерна и его мощь ощущается объектом, и это создает один из основных конфликтов у биографов, которые раздувают своих героев и одновременно их искажают, придавая гению человеческие измерения. Одна из биографий Д.Г. Лоуренса называется «Портрет гения, однако». Однако, что, прежде всего, заставляет биографов писать, а нас читать? Желание ухватить образ гения, — не мистера Гиллеспи и мистера Уоллера, а Диззи и Фэтс.

Когда даймон говорит, он сообщает: «Истории, которые я рассказываю о починке часов (Форд) или о выходе из бедности, зависевшем от меня самого (Бернштейн), являются фактами». Выдумки, которые я рассказываю, правдиво показывают, кто я есть. Я рассказываю историю, которая описывает обстановку, в которой происходили события. Я прочитываю жизнь в обратном направлении. Я рассказываю историю гения, а не историю маленького Линдона, маленького Леопольда. Они являются фигурами, которые обладают образом в сердце, заставляющим их двигаться вперед; при этом их детство становится отличным от обычного, в результате я должен рассказывать историю отличий, для того, чтобы рассказать правду. История должна соответствовать экстраординарности гения. Обыденность поедания за городом традиционной еврейской пищи (Ленни Б.), заготовка сена на отцовской ферме (Генри Ф.), склоки и молитвы в гористой местности (Линдон Дж.), — тут просто неадекватны, и вероятно, причиняют ангелу большой дискомфорт.

Стоковский защищал своего ангела всю свою жизнь, препятствуя тому, чтобы он был вписан в неправильную историю, которая могла бы убить его. И Фрейд в возрасте двадцати девяти лет, прежде, чем он сделал хотя бы одну заметку и до того, как он записал хотя бы одну из своих фундаментальных идей, уже знал искусство маскировки. Что содействует этому защитительному /разрушающему огню, как не предвидение того, что должно произойти. Для того, чтобы защитить гения, мы должны защитить историю, в которой гений может жить, иначе это может буквально отнять у него невидимость, заставить его расти молча и исчезнуть из- за страха быть сведенным к посредственности.

Нам необходимо то же воображение, как и в случае с маленьким зерном, когда мы утомлены выдумками о детстве и юности знаменитостей. Маскировка и хвастовство являются не просто сокрытиями, дневными снами и грандиозными фантазиями. Они представляют собой страхи потерь, страхи колонизации, страхи порабощения нормализующей системой посредством захвата моего образа биографией, возможностью похищения и ухода с моей душой.

Конечно, биограф должен подглядывать и подсматривать, поскольку то, что он ищет, это невидимое. Но оно невидимое не вследствие моего сокрытия, а из-за архетипической природы самого зерна. «Природа любит скрываться», — говорил Гераклит. Желудь человеческой природы также делает это. Он скрывает все видимое, демонстрирует себя в той самой маскировке, при помощи которой он прячется. Биографы пробираются к невидимому посредством отбрасывания маскировки, однако хороший результат возможен только в том случае, если ищущий глаз настойчиво вглядывается в невидимое, привнося в свою задачу ту же любовь, которую природа питает к сокрытию. Может быть, чтобы разглядеть гения, требуется гений.

* * *

В психиатрии используется старый и все еще актуальный термин pseudologia

fantastica для придумывания историй, которые никогда в действительности не происходили, но звучат «интригующе для слушателя» (16). Такие выдумки относятся к категории симулятивных расстройств (factitious disorders), когда поведение не является «реальным, искренним или естественным». Когда маскировки и выдумки принимают преимущественно физическую форму придуманной болезни, ведущей к ненужной госпитализации, то расстройство называется синдромом Мюнхгаузена по имени выдуманного барона, который рассказывал замечательные истории и появлялся во многих личинах с большими драматическими способностями. Более знакомыми персонажами в окружении каждого человека являются обычные хронические пьяницы, которые, когда они страдают от синдрома Корсакова, заполняют пробелы своей памяти бессвязными конфабуляциями (ложными воспоминаниями, прим. пер.). При этом дети даже с ненарушенным мозгом могут создавать выдумки, поэтому они не могут быть свидетелями в суде. Все эти феномены относятся к царству теней: факта и выдумки. Психиатрия рассматривает выдумку, как искусственную и патологическую ложь.

Ясно, что выдумка хочет доминировать в этих приведенных в примерах фигурах, которые рассказывают небылицы, как будто биографические выдумки, маскировки и отрицания хотят сказать: «Я не являюсь вашим фактом. Я не позволю тому странному, что есть во мне, моей тайне быть рассортированной в мире факта. Я должна придумать мир, который представляет собой более правдивую иллюзию того, кем я являюсь, в отличие от социальных и окружающих меня «реальностей». Кроме того, я не лгу и не выдумываю: конфабуляции

происходят спонтанно. Меня нельзя обвинить во лжи, поскольку эти истории, которые исходят от меня и рассказывают обо мне, не являются исключительно моими».

Из немецкого языка английский получил подходящее для этого слово doppelganger (раздвоение, прим. пер.). По земле ходит человек, который является вашим двойником, вашим альтер эго, вашей тенью, другим я, иным подобием, который, по временам, кажется, находится на вашей стороне и является другой вашей самостью. Когда вы говорите с собой, ругаете себя, останавливаете себя, то, возможно, адресуетесь к вашему doppelganger не только, как к близнецу, живущему в другом городе, но и находящемуся внутри вашего собственного пространства.

У инуитов есть особые способы разговора с другой душой: один используется, когда душа является внутренней и находится в том же теле, другой, — когда душа внешняя, которая может приходить и уходить, гореть и гаснуть, одушевлять вещи, места и животных (17). Антропологи, которые изучали австралийских аборигенов, называют вторую душу «душой куста» (a bush soul).

Сказки, поэмы Руми и истории дзен также рассказывают об этой двойственности, о странном жизненном двойнике. На дереве сидят две птицы, одна смертная и другая бессмертная; сидят бок о бок. Первая щебечет, вьет гнездо и летает вокруг, а вторая наблюдает.

Во многих культурах плацента должна быть осторожно удалена, поскольку она рождается вместе с вами и ей не разрешается войти в жизнь, которой вы живете. Она должна оставаться мертворожденной и вернуться в другой мир, в противном случае конгениальный близнец может стать страшным призраком.

Рождение близнецов часто рассматривается, как зловещий знак, как если бы произошла ошибка: две птицы, человек и призрак, этот мир и тот, оба присутствуют в этом мире. Близнецы буквализируют двойственность, демонстрируется как видимое, так и невидимое. Мифы рассказывают об убийстве (жертве) одного из близнецов ради другого: Каин и Авель, Ромул и Рем. Тень бессмертная, пришедшая из другого мира, должна уступить дорогу для того, чтобы смертное начало смогло полностью войти в эту жизнь.

ИМЕНА И ПРОЗВИЩА

Ослабленная форма воображаемого близнеца проявляется в обычаях наречения именами: давание средних и двойных имен, наречение именем умершего, библейского героя или героини, святого, знаменитости с целью получить благословение от этой невидимой манны.

Почему так многие из нас ненавидят свои имена? Ненавидят наших родителей потому, что они дали нам такие имена. «Кто» ощущает это оскорбление, только моя эгоцентричная самосознающая идея или желудь?

У детей есть прозвища. То же делают игроки с мячом, джазовые музыканты, преступники и главы банд. Имеется ли у гения одно имя, а у личности другое? Является ли прозвище легким напоминанием о двойственности, способом напоминания того, что Фэтс, который сидит за фортепиано, и Диззи, который дует в трубу, — это не мистер Уолтер и не мистер Гиллеспи, которые завязывают шнурки на ботинках и едят свои завтраки.

Прозвище содержит в себе некоторую внутреннюю правду, которая может помочь идти по жизни и быть воспринимаемой прежде, чем гений продемонстрирует это в большем масштабе. Прозвища — это не просто знаки привязанности, предназначенные для гуманизации недостатков. Это ощущение, возникающее при интерпретации, приводит к пониманию прозвища, как приземление звезды в человеческое измерение, позволяющее нам устанавливать в ней отношения, а не робеть перед ее гением. Ощущение, возникающее при интерпретации, всегда создает комфорт, поэтому прозвище сглаживает проблемы. Herman Ruth — это просто «Babe»; мистер Нильсон и мистер Флойд из Самых Разыскиваемых убийц (Most Wanted killers) — это просто «Лицо малышки» («Baby Face») и Милый парень («Pretty Boy»); сверхмогущественный пятизвездочный генерал и президент, избиравшийся на два срока, именуется просто, как «Айк» («Ike»).

Предположим, что вместо этого гуманизирующего комфорта, который редуцирует гения до домашних черепашек и камней-питомцев (игрушка, прим. пер.), мы примем, что личность «номер два», как Юнг называл ее, или даймон, как его называл Сократ, является четким образом, который, обладая жизнью также обладает именем или нуждается в нем. Эта фигура миниатюрна, будучи частью маскировки; она позволяет защититься от гуманизации и защитить свою магическую власть от тех «сующих свой нос, подглядывающих и хищных» биографов. Уменьшительные прозвища, эти эвфемизмы, сопутствующие магической мощи прорыва и страху, который эта мощь пробуждает, следуют паттерну в мифе и в волшебной сказке. Эта «маленькая фигурка» с уменьшительным именем на русском, французском, немецком или каком-то другом языках, становится мудрым магическим спасителем. Маленький эльф на краю дороги, маленькая невидимая кукушка, самая младшая из двенадцати сестер,

— эти персонажи обладают силой, которая заставляет события происходить, поскольку она представляет в этом мире другой мир.

Когда мы читаем в Мировом Альманахе (18) об изменении звездами своих имен, — Мадонна Луиза Чикконе на Мадонна, Диана Флак на Диана Дорс, Cheryl

Stoppelmoor на Cheryl Ladd; Roy Scherer младший на Rock Hudson; Borge Rosenbaum на Victor Borge; София Шиколоне на Софи Лорен; Томас Мапотер на Том Круз; James Stewart на Stewart Granger; Альберт Эйнштейн на Альберт Брукс; Аnna Maria Italiano на Anne Bancroft; Джордж Алан О Дауз на Бой Джордж; Рамон Эстевес на Мартин Шин; Анна Мэй Буллок на Тина Тернер, — и нам говорят, что изменения делаются для общественного приема и коммерческого успеха, то нам освещают только человеческую грань этой причины. Другая грань заключается в том, что вы не можете быть смертной и бессмертной звездой. Вы нуждаетесь в двух именах, поскольку они отражают две личности, природную двойственность, проявляющуюся в отношениях между желудем и его носителем.

Обладает ли каждый из них своим собственным именем? Когда Барбара Мак- Клинок, которая получила Нобелевскую премию в 1983 году за свою работу в генетике, сидела за своим экзаменом по геологии в Корнуоллском университете, произошли странные вещи.

«Они раздали голубые тетрадки, в которых надо было писать экзамен, и на первой странице тетради вы должны были написать вашу собственную фамилию. Я не стала записывать свою фамилию потому, что хотела увидеть сами вопросы экзамена; я сразу начала писать экзамен, — я была воодушевлена и получала большое удовольствие. Все было замечательно, но, когда я должна была написать свою фамилию, я не смогла ее вспомнить. Я не могла ее вспомнить, и чтобы обрести спасение, я стала ждать. Я была слишком смущена, чтобы спросить кого-нибудь, какая у меня фамилия, так как думала, что меня сочтут чокнутой. Я становилась все более и более нервной до тех пор, пока в конце концов (это заняло около двадцати минут) я не вспомнила свою фамилию. Я думаю, это было связано с тем, что мое тело воспринимало мою проблему, как помеху. То, что реально происходило, что я видела, о чем думала и как наслаждалась от видения и слушания, — это было значительно более важным» (19).

Забыть свое собственное имя! Мог ли этот инцидент быть испытанием для гения? Мог ли невидимый гений Мак-Клинок проявиться и справиться с экзаменационной работой, а тело девушки из колледжа, сидящей там, не могло подписаться под тем, что оно само не сделало? Мак-Клинок связывает этот странный случай с дистанцированием от тела, с пребыванием в сфере интеллекта.

«Тело стало чем-то, еле движущимся. … Я всегда хотела быть объективным наблюдателем, а не тем, что проявлено, как «я»».

Если «другое имя», отличающееся от записанного в гражданских актах, указывает на кого-то «другого», то о ком рассказывает биография? Может, биография является обращением, то есть, возможно, это жанр, позволяющий соединить две души, называемые биографами жизнью и работой, человеческим и принадлежащим гению? Может быть, в этом заключена причина того, что мы

зачарованы биографиями. Они демонстрируют тонкости взаимоотношений между двумя именами, и мы, читая их, можем взглянуть на нашего собственного гения и понять, как жить с ним, на примере того, как это делали другие так отчаянно и успешно, а также видеть, в какие ловушки они попадают, видеть их трагедии.

Не для того, чтобы стать героями и моделями, или чтобы убежать из нашей жизни в жизнь других, а для решения фундаментальной тайны, согласно которой каждый из нас является дважды рожденным, рожденным вместе с двойником, как если бы мы могли сами найти этого отчужденного ангела, обращаемся мы к биографии за подсказками. Эти виды пробуждений и мрачные практики, использующие плаценту, а также эльф, двойственность, разнообразие душ и их имен, по-видимому, связаны с центральной темой, утверждающей, что мы не одиноки в начале жизни. Мы приходим в мир вместе с магическим или потусторонним двойником, которому не полагается быть поблизости, когда мы присутствуем там.

В случае Барбары Мак-Клинок, спустя двадцать минут ее имя вернулось к ней. Целью других появляющихся душ было «блокировать ее» и «наблюдать за ней». Она уже была дважды рожденной личностью в том смысле, что при рождении она получила имя Элеонор. Однако, «они скоро решили, что имя Барбара будет более подходящим для такой необычной силы духа». Когда ей было четыре месяца, ей поменяли имя.

Среди инуитов, когда вы заболеваете, ваше обычное имя покидает вас,

«уходит». Вы получаете другое имя. Если вы умираете, то умирает и смертная душа вместе со своим именем; если вы выздоравливаете, то возвращается ваше прежнее имя, а имя смертной души «уходит». Мы говорим: «Он пришел в себя» (букв. вернулся к старому «я», прим. пер.). Статус-кво восстановлен.

Этот «другой» может посещать нас, когда мы спим или находимся в алертном состоянии, когда мы спешим или находимся в одиночном заключении, или во время кризиса, когда смерть кажется абсолютно неизбежной. («Когда я падал с обрыва скалы, вся моя жизнь прошла передо мной»). Вечный близнец удерживает все одновременно, поскольку его жизнь не находится во времени.

Каким еще образом эти феномены проявляются в нашей психологической культуре? Они проявляются несколькими способами: в неискаженном виде, в основном на периферии; патологическим образом, как диссоциации, вызванные наркотиками, и как множественные расстройства личности; в болезни, как автономный посетитель, как «ощущение присутствия другого, сопровождающего ваше тело», — как Джон Апдайк описывает в воспоминаниях свой псориаз,

«Самосознание» («Self-consciousness»), и как истории людей, пребывающих в депрессии, тревожных состояниях, навязчивых состояниях и обсессивно-

компульсивных расстройствах. Эти феномены проявляются также в более приемлемом виде: в детстве, как воображаемые друзья, в парапсихологических феноменах, в таких терапевтических техниках, как активное воображение, в художественной продукции, как характеры, персоналии. Они проявляются также в необъяснимых гипнагогических видениях во время операций, когда пациент видит себя сверху, лежащим на столе.

Эти специфические проявления сообщают некоторую информацию о

культуре, которая маргинализировала невидимые феномены. Если философия культуры не уделяет достаточного места для другого, не учитывает невидимое, то тогда иное должно сжаться до нашей психической системы в её искаженной форме. Это предполагает, что некоторые психические дисфункции лучше рассматривать как проявление дисфункционального мировоззрения, на основании которого они устанавливаются.

* * *

В качестве примера автобиографической двойственности я хочу остановиться

на Леопольде Стоковском, наиболее противоречивом, оригинальном, популярном и «трудном» дирижере оркестра в двадцатом веке. Множество писателей с серьезными намерениями и доброй волей, которые были отмечены достижениями, пытались добиться сотрудничества со Стоковским для создания его биографии. Он отметал их одного за другим.

Конечно, несмотря на это, биографии были напечатаны, и они повествуют о том, что Стоковский не был поляком по рождению, родившись от английской матери, которая происходила по обоим сторонам от английских протестантов, и от отца, рожденного в Лондоне, чья мать также была английской протестанткой. Только дедушка Стоковского был рожден в Польше. При этом Стоковский, который не был в Польше до поздних лет своей жизни, говорил с восточно- европейским акцентом.

Акцент был только одной из его маскировок. «Каждый, кто пытался заглянуть в его прошлое, сталкивался с трудностями, поскольку Стоковский находил удовольствие в выдумывании историй … Интервьюеры, интересовавшиеся его прошлым, всегда получали выдуманную историю». Маскировки и выдумки становились заразительными. «Оксфордский компаньон в музыке» и журнал

«Тайм» сообщали, что он, вероятно, еврей или частично еврей. Авторитетный

«Словарь музыки музыкантов Гроува» утверждал, что его настоящее имя было Лео Стокес (Leo Stokes). Что касается письменных документов, то дочь Стоковского говорила, что ее мать и отец заключили «совершенно определенное соглашение, согласно которому никакие письма или записки не должны быть опубликованы». Ее мать «уничтожила все их письма» (20). Происходили невероятные несогласованности. Стоковский заявлял, что сэр Чарльз Хуберт Пэрри является одним из его учителей по композиции. Однако, Пэрри прекратил

преподавание за два года до того, как Стоковски начал учебу в обсуждаемой школе.

Одна из многих очаровательных историй, поведанных маэстро, рассказывает о том, как он получил свою первую скрипку:

«Я знаю, сколько мне было лет, потому что однажды ночью в этот клуб (польский) зашел человек, держащий в своей руке небольшой предмет. … Я сказал своему отцу: «Что это?» Он ответил: «Это скрипка». И я сказал своему деду: «Я хочу скрипку». …Он купил мне то, что называется скрипкой четвертиночного размера, и я начал в возрасте семи лет играть на скрипке и до сих пор это мой любимый инструмент. …»

Первая проблема, с которой мы здесь сталкиваемся, состоит в том, что его дед умер за три года до рождения Леопольда. Во-вторых, его брат писал:

«Лео никогда не ездил в Померанию или Люблин [где, предположительно, это событие произошло] или куда-нибудь еще из Англии до того, как он достиг совершеннолетия. Он не учился игре на скрипке, когда был юным, и, насколько я знаю, не учился игре на ней вообще».

Хотя история игры на скрипке Стоковского неоднократно появлялась в печати, и он отмечал скрипку, как свой инструмент, когда он присоединился к профсоюзу музыкантов в 1909 году, его биограф Оливер Даниель утверждает, что он никогда не встречал человека, который когда-либо видел Стоковского, играющего на скрипке.

Воспоминания, подавления, выдумки Стоковского называли загадкой и misterioso, несмотря на его экстравагантную демонстрацию себя на протяжении всей жизни. Его собственное объяснение звучит довольно ясно: «Я думаю, что нужно культивировать память. … Я думаю также, что нужно культивировать забывчивость». Вся жизнь Стоковского требовала контржизни (термин Филиппа Рота), создания фантастической биографии.

Стоковский вел активную жизнь в возрасте девяноста шести лет. «В свои последние дни он сжег большинство писем, которые он получал от великих людей, таких, как Стравинский. Он не хотел, чтобы сохранились какие-либо документы о нем» (21). (Исключение, конечно, составляли необыкновенные записи его дирижирования, которые он вел до самой своей смерти). Этому паттерну, за сохранение которого Стоковский так тяжело сражался, — придумывание своего происхождения, маскировка своей юности, фальсификация дат, потеря своей памяти, — казалось, сами боги благоприятствовали и даже продолжают делать это. Поскольку после его смерти в Англии, «картины, принадлежавшие Стоки

… множество рисунков и картин, которые он создал сам, его записные книжки, талисманы, сувениры и множество личных предметов, которые он приобрел за свою долгую жизнь, были погружены в огромный контейнер и отправлены в

Америку. Во время сильнейшего атлантического шторма, контейнер был смыт с борта корабля» (22).

Интенсивное сопротивление биографии было описано Майклом Холройдом, одним из биографов Джорджа Бернарда Шоу. Он отмечал различие между жизнью и работой и выразил в краткой форме популярное мнение:

«Всегда … когда человек делается субьектом биографии, его огонь может быть погашен. Поэтому возникает противодействие; жизнь — это просто ракушка, ее ядро — это творческая работа. … [Биограф] обладает даром Мидаса,

— только наоборот. Каждый золотой слиток, которого он касается, превращается в отбросы. Если вы цените свою работу, вы не должны позволять биографам быть рядом с вами, — это популярное мнение» (23).

Холройд защищает позицию биографов, обороняющихся от анти- биографической атаки, но он быстро останавливается. Он пренебрегает эмоциональной правдой видения анти-биографов. По-видимому, он упускает из виду архетипическую необходимость сокрытия. Поскольку этим анти- биографическим фактором является гений, который может быть обижен земной жизнью, несмотря на то, что все его усилия, как кажется, устремлены вниз, чтобы достичь земли, а также распространяются вовне, чтобы расшириться в мир. То есть гений никогда полностью не очеловечивается.

Врагами биографа являются не только объект биографии и его семья, но также преданные друзья с их частными ларцами для писем и воспоминаний, архивариусы

— кровопийцы, недоступные материалы типа секретных государственных документов. Гений также является врагом рациональных объяснений, что фактически снимает с него обвинения. Даймон — великий маскировщик. Каким- то образом исследователи великих личностей продолжают чувствовать его парящее присутствие, присматривающее за защитой знаменитости спустя годы после того, как данная личность была унесена демоном смерти.

Написание биографии становится еще одной «невозможной профессией», как Джанет Малкольм характеризовала психоанализ. Невозможной, поскольку личность, чья биография описывается, представляет собой не совсем личность, как бывает в случае, когда аналитик работает с невидимой психэ, которую приводит с собой индивид. Биографы — это писатели о призраках, даже охотники за призраками, пытающиеся поймать невидимых призраков в видимые проявления жизни. Биография, которая следует фактам так близко, как это только возможно, всегда четко обнаруживает ясные следы невидимого, симптомы, интуиции и интуитивные выдумки, которые наполняли жизнь, описываемую биографией. Юнг пытался сделать это явным, представляя две личности, как объекты своей автобиографии. Как старый эскимос, он даже включил сновидческую душу в ее название (аллюзия к «Воспоминаниям, сновидениям, размышлениям» К.Г. Юнга, прим. пер.).

Современный исследователь биографии заявляет, что «биография никогда в действительности не имеет общепринятую терминологию, протокол и поэтику, которой можно придерживаться и сопротивляться» (24). Эта неуверенность относительно того, что происходит, согласуется с двойственностью территории, и разочарование — это лучшая награда биографа. Это не разочарование биографа от своего объекта, это разочарование, часто сопровождаемое порывами злобы по поводу обманов и сокрытий. Скорее, это укрепляющее разочарование от мира непосредственного факта, разочарование, которое может привести биографа к более счастливой иллюзии: реальности даймона, который содействует его/ее жизни и работе. Тогда это будет вкладом концепции желудя в теорию биографии.

Зависимость жизни от работы, гения и личности осложняет жизнь индивида из-за появления чувства невозможности оценить себя. Существует постоянная игра в значительность и скромность, отраженная в состояниях мании и депрессии. Галереи проводят ретроспективы; академическая сцена проводит церемонии наград, предлагает рекомендации, присуждает почетные степени; критики оценивают и аттестуют, пытаясь установить правильный баланс.

Эта нерешимость оценить себя (size up, букв. «измерить себя», прим. пер.) сформулирована народом Бела Коола (индейцы, живущие в Британской Колумбии, Канада), которые говорят, что душевный образ «маленький, но обладает огромной силой». «Сердечная душа похожа на зерно кукурузы», — говорят индейцы Сан Хуана (25). Малость зерна и его мощь ощущается объектом, и это создает один из основных конфликтов у биографов, которые раздувают своих героев и одновременно их искажают, придавая гению человеческие измерения. Одна из биографий Д.Г. Лоуренса называется «Портрет гения, однако». Однако, что, прежде всего, заставляет биографов писать, а нас читать? Желание ухватить образ гения, — не мистера Гиллеспи и мистера Уоллера, а Диззи и Фэтс.

Когда даймон говорит, он сообщает: «Истории, которые я рассказываю о починке часов (Форд) или о выходе из бедности, зависевшем от меня самого (Бернштейн), являются фактами». Выдумки, которые я рассказываю, правдиво показывают, кто я есть. Я рассказываю историю, которая описывает обстановку, в которой происходили события. Я прочитываю жизнь в обратном направлении. Я рассказываю историю гения, а не историю маленького Линдона, маленького Леопольда. Они являются фигурами, которые обладают образом в сердце, заставляющим их двигаться вперед; при этом их детство становится отличным от обычного, в результате я должен рассказывать историю отличий, для того, чтобы рассказать правду. История должна соответствовать экстраординарности гения. Обыденность поедания за городом традиционной еврейской пищи (Ленни Б.), заготовка сена на отцовской ферме (Генри Ф.), склоки и молитвы в гористой местности (Линдон Дж.), — тут просто неадекватны, и вероятно, причиняют ангелу большой дискомфорт.

Стоковский защищал своего ангела всю свою жизнь, препятствуя тому, чтобы он был вписан в неправильную историю, которая могла бы убить его. И Фрейд в возрасте двадцати девяти лет, прежде, чем он сделал хотя бы одну заметку и до того, как он записал хотя бы одну из своих фундаментальных идей, уже знал искусство маскировки. Что содействует этому защитительному /разрушающему огню, как не предвидение того, что должно произойти. Для того, чтобы защитить гения, мы должны защитить историю, в которой гений может жить, иначе это может буквально отнять у него невидимость, заставить его расти молча и исчезнуть из- за страха быть сведенным к посредственности.

Нам необходимо то же воображение, как и в случае с маленьким зерном, когда мы утомлены выдумками о детстве и юности знаменитостей. Маскировка и хвастовство являются не просто сокрытиями, дневными снами и грандиозными фантазиями. Они представляют собой страхи потерь, страхи колонизации, страхи порабощения нормализующей системой посредством захвата моего образа биографией, возможностью похищения и ухода с моей душой.

Конечно, биограф должен подглядывать и подсматривать, поскольку то, что он ищет, это невидимое. Но оно невидимое не вследствие моего сокрытия, а из-за архетипической природы самого зерна. «Природа любит скрываться», — говорил Гераклит. Желудь человеческой природы также делает это. Он скрывает все видимое, демонстрирует себя в той самой маскировке, при помощи которой он прячется. Биографы пробираются к невидимому посредством отбрасывания маскировки, однако хороший результат возможен только в том случае, если ищущий глаз настойчиво вглядывается в невидимое, привнося в свою задачу ту же любовь, которую природа питает к сокрытию. Может быть, чтобы разглядеть гения, требуется гений.

ССЫЛКИ

1. Jean-Claude Baker и Chris Chase, Джозефина: Голодное сердце (New York: Random House, 1993), 12.

2. Timothy Wilson-Smith, Делакруа — жизнь (London: Constable, 1992), 21.

3. Maurice Zolotow, Стреляющая звезда: Биография Джона Уэйна (New York: Simon and Schuster, 1974), 37.

4. Robert A. Caro, «Линдон Джонсон и корни власти», в Необычайные жизни: Искусство и мастерство американской биографии (Boston: Houghton Mifflin, 1988), 218.

5. Tad Szulc, Фидель: Критический портрет (New York: William Morrow, 1986), 112.

6. John Raymond, Сименон в суде (New York: Harcourt, Brace and World, 1968), 35.

7. Victor Seroff, Реальная Исидора (New York: Dial Press, 1971), 14.

8. Все цитаты относительно Леонарда Бернстайна заимствованы из Joan Peyser, Леонард Бернстайн (London: Bantham, 1987), 12.

9. Robert Lacey, Форд: Люди и машина (Boston: Little, Brown, 1986), 10.

10. Все истории о Генри Кисенджере заимствованы из Walter Isaacson, Киссинджер: Биография (New York: Simon and Schuster, 1992), 26–27.

11. Michael Holroyd, «Литература и историческая биография», в Новые направления в биографии, A.M.Friedson, ред. (Manoa: Univ. of Hawaii Press, 1981).

12. Leon Edel, Описывая жизни — Princihia Biografica (New York: W. W. Notton, 1984), 20–21.

13. Carolyn G. Heilbrun, Описывая жизнь женщины (New York: W.W.Norton, 1988), 14.

14. Isaacson, Киссинджер, 26.

15. Seroff, Реальная Исидора, 14, 50.

16. Центр Американской Психиатрической Ассоциации, Диагностическое и статистическое руководство ментальных расстройств, 3-е изд., том 3 (Washington, D.C.: American Psychiatric Press, 1987), 301.51.

17. Ake Hultkrantz, Концепции души среди индейцев Северной Америки (Stockholm: Statens Etnografiska Museum, 1953).

18. Мировой альманах и книга фактов (New York: Pharos Books, 1991).

19. Evelyn Fox Keller b W. H. Freeman, Ощущение организма: жизнь и работа Барбары Мак-Клинток (New York: W.H.Freeman,1983),20, 36.

20. Oliver Daniel, Стоковски: Противоположная точка зрения (New York: Dodd, Mead, 1982), xxiv, xxv, xxiii, 10.

21. Abram Chasins, Леопольд Стоковски: Профиль (New York: Hawthorn Books, 1979), 148–149.

22. Daniel, Стоковски, 923.

23. Holroyd, «Литература и историческая биография», 18.

24. William H. Epstein, Разбирая биографию (Philadelphia: Univ. of Pennsylvania Press, 1987), 6.

25. Hultkrantz, Концепции души, 383, 141.

Глава 9. СУДЬБА

«Но если судьба выбирает свой даймон и выбирает свою жизнь, то каким образом у нас все же есть возможность принимать решения?», — спрашивает Плотин (1). В чем заключается наша свобода? Все, чем мы живем и считаем, что это наше, все наши с трудом принимаемые решения на самом деле предопределены. Мы пойманы в капкан иллюзорной пелены, веря, что мы создатели своей собственной жизни в то время, когда каждая жизнь уже заключена в желуде, и мы только выполняем секретный план, запечатленный в сердце. По-видимому, наша свобода заключается только в исполнении намерений желудя.

Для того, чтобы отбросить этот ложный вывод, давайте проясним, что гений делает и чего не делает. Давайте сделаем уточнение о диапазоне могущества желудя. Какими путями проявляется его эффективность и в чем состоят его ограничения? Если он является причиной определенного поведения в детстве, то что мы понимаем под «причиной»? Если он предполагает определенный способ жизни по типу театрального представления, математического открытия или социальной политики, то что мы понимаем под «предположением»? Имеется ли тут в виду окончательная завершенность во взгляде, обладание образом завершенности и знание даты смерти? Если он настолько могуществен, что может верно предопределять исключение из школы и детские болезни, то, что мы подразумеваем под «предопределением»? И, наконец, если это желудь дает ощущение, что вещи не могут быть другими, что даже ошибки были необходимыми, то что мы подразумеваем под «необходимостью»?

Ответы на эти вопросы составляют сердце этой книги. Поэтому, если эти вопросы четко не поставлены и не исследуются, то мы, вероятно, остаемся во власти фатализма или сводим книгу к фантазии.

Фатализм представляет собой другую сторону героического эго, девизом которого является «поступай самостоятельно», победитель получает всю цивилизацию. Чем тяжелее груз, тем сильнее вы хотите сбросить его или переложить на более крупного и более сильного носильщика, такого, как Судьба. Герой — это персонифицированная Америка. Героическое эго высадилось на Плимутском камне (Plymouth Rock, скала, к которой причалили отцы- пилигримы, прим. пер.); оно сопровождает Даниеля Буна (американский первопроходец, прим. пер.) в дикой местности с ружьем, библией и собакой; оно гордо стоит рядом с Джоном Уэйном в Тумстоуне и отгораживается от всей

проклятой планеты. Это эго прорубает свой путь сквозь лес и выбирает свою дорогу, несмотря на конкурентов и хищников.

Даже Красная Шапочка на своем одиноком пути должна была бороться с домогательством со стороны хищного волка. Это бремя одинокого принятия созданной вами самими судьбы в мире, прячущейся за фигурами, которые хотят вас погубить, превращает жизнь в одну адскую борьбу. Если я не буду преодолевать препятствия и пробивать свой путь вперед, то я могу «остаться на второй год в школе» или стать «неудачником» и быть посланным на психологическое консультирование, чтобы преодолеть психологические «блокировки» и

«фиксации». Я должен продвигаться от дошкольного обучения вперед. Я должен развиваться, карабкаться, защищаться, беречься для того, чтобы просто существовать, для того, что является героическим определением существования. В этом нет большой радости, — и когда Красная Шапочка делает паузу, чтобы собрать цветы для Бабушки и положить их в свою корзинку со вкусностями, сразу выскакивает зубастый волк.

В этом параноидальном определении жизни, — жизни, как борьбы, как соревнования за выживание, когда другой — это либо союзник, либо враг, фатализм предлагает исцеление. Все определяется звездами; существует божественный план; что бы ни случилось, это происходит к лучшему в этом лучшем из возможных миров (Вольтеровский «Кандид»). Я снял мировые заботы со своих плеч, поскольку они определены Судьбой, и я реально в руках божьих, в точности, как говорит миф Платона. Я проживаю особенную судьбу, которая непосредственно установлена Необходимостью. Поэтому неважно, что я выбираю. В действительности я ничего не выбираю, выбор — это иллюзия. Жизнь полностью предопределена.

Такой образ мыслей является фатализмом, и это не то, что имела в виду судьба. Такой образ мыслей отражает систему веры, фаталистическую идеологию, но не богинь Мойр, которых мы называем по-английски Судьбами (the Fates) и которые появляются в мире Платона, как распределяющие жребии и приводящие даймона к нашему рождению. Они не предопределяют каждое событие, как если бы жизнь полностью устанавливалась ими.

Скорее, греческая идея судьбы более близка к следующей: события происходят с людьми. «Они не могут понять, почему это происходит, но, поскольку это случилось, это значит, что это должно было случиться» (2). Post hoc, ergo propter hoc (после этого, следовательно, вследствие этого, лат., прим. пер.). После события (post hoc) мы устанавливаем причину, которая заставила его случиться (ergo propter hoc). Не звездами определяется, что рынок ценных бумаг должен обрушиться в октябре 1987 года. Но после того, как он обрушился, мы находим

«причины», которые объясняют, почему это обрушение с необходимостью произошло именно тогда.

Для греков причина этих неблагоприятных событий была бы судьба. Но судьба вызывает только необычайные события, не стандартные. Не каждая вещь происходит в соответствии с высшим божественным планом. Такое расширенное объяснение является фатализмом, который приводит к паранойе, гаданиям по доске Уиджи (спиритическое устройство, прим. пер.), пассивно-агрессивному поведению, сочетающему смиренное подчинение судьбе с сильным гневом на нее.

Таким образом лучше представлять себе судьбу, как мгновенно

«вторгающуюся переменную». Немцы используют термин Augenblicksgott для обозначения божка, который проявляется при мигании глаза и оказывает мгновенный эффект. Религиозные люди могут говорить о вмешательстве ангела. Судьба — это не постоянный спутник, который прогуливается с тобой, говорит с тобой и держит тебя за руку на протяжении всех ежедневных кризисов; судьба вмешивается в странных и неожиданных развилках, лукаво подмигивая или давая хорошую оплеуху.

После изучения рынка ценных бумаг вы продаете ваши акции. На следующий день объявляют о корпоративной покупке компании, и акции, которые вы продали, возрастают на 30 процентов. Как раз у финишной черты ветер замирает, и лодка соперника обходит вашу и финиширует с разрывом в одну секунду. Но если вы выйдете из биржи вообще и положите ваше золото в матрас, поскольку это не ваша судьба — быть инвестором, или если вы решите, что и не собирались выиграть кубок парусных состязаний, или, возможно, не собирались выиграть вообще что-либо или даже вообще плыть, и что внезапно прекратившийся ветер — это дурное предзнаменование, свидетельствующее о том, что вы не находитесь в контакте с элементами, что заставляет вас продать вашу лодку и обратиться к другому спортивному занятию, скалолазанию, или впасть в меланхолию, — все это ваш выбор, основанный на значении, которое вы находите в ветре. Видеть Руку Судьбы в этих неблагоприятных событиях — это значит поднимать их значимость и ставить на паузу рефлексию. Однако, верить в то, что время вашего выхода с биржи и проигрыша в гонках с разницей в одну секунду, определяют для вас вашу жизнь, — это фатализм. Фатализм сводит все к судьбе. Нет необходимости голосовать, нет необходимости бороться за контроль за оружием или присоединяться к «Матерям против вождения в пьяном виде», нет необходимости даже иметь пожарное отделение, поскольку «дерьмо случается», и все должно было случиться, потому что оно случается. Спросите И-цзин; маленькие палочки расскажут, что судьба хочет, чтобы вы делали. Это — фатализм.

Ловить лукавое подмигивание судьбы — это рефлекторный акт. Это акт мысли, в то время как фатализм — это вид чувства, отбросившего мышление, специфические детали и внимательное размышление. Вместо обдумывания вещей вы капитулируете перед более сильным настроением фатальности. Фатализм

объясняет жизнь, как нечто целое. Что бы ни случилось, этому можно найти соответствие в закономерностях индивидуации, или в личном путешествии, или в развитии. Фатализм делает жизнь более комфортной, поскольку он не поднимает вопросов. Нет необходимости что-либо изучать, достаточно просто видеть соответствие в событиях.

Греческое слово для судьбы, moira, означает долю, порцию. Судьба имеет только долю в том, что происходит, поэтому даймон, как личностный, внутренний акцент moira, имеет только долю в наших жизнях, он обращается к ним, но не владеет ими (3).

Слово moira происходит от smer или mer, означающих размышлять, думать, медитировать, рассматривать, заботиться (4). Это глубоко психологический термин, требующий от нас изучать событие с учетом того, что оно частично связано с чем-то иным и к нему нельзя подходить с количественной оценкой: эта часть принадлежит мне, связана с тем, что я делал, мог сделать, смогу сделать. Moira не находится в моих руках; moira это только доля. Я не могу прекратить свои действия или уйти от своих способностей и их реализации наряду с фрустрациями и неудачами, и оставить их им, богам и богиням, или бросить их на волю даймонического желудя. Судьба не снимает с меня ответственности, фактически она призывает к большему. В особенности она призывает к ответственности анализа.

Под анализом я понимаю не редуктивный психоанализ. Я не хочу переносить вину на какую-то причину, говоря: «даймон заставил это случиться. Это моя судьба. Я не могу помочь не делать ошибок на бирже. Меня никогда не учил мой отец, у моей матери деньги утекали, как вода, в детстве у меня никогда не было допуска к деньгам, и поэтому я никогда не учился распоряжаться деньгами. Я склонен к саморазрушению. …» И так далее и тому подобное, переносить вину на цепочку причин — это возвращаться к заблуждению о роли родителей.

Когда греки анализировали неблагоприятное и неясное событие, они шли к оракулу, чтобы спросить, какому богу или богине они должны принести жертву, принимая во внимание саму проблему, свою просьбу, вид деятельности богов (5). Во-первых, это делалось, чтобы конкретизировать проблему; во-вторых, чтобы умилостивить правильного бога. Анализ в этой модели пытается обнаружить, какая Судьба, какая архетипическая рука хочет быть замеченной и запомненной.

Мы вспоминаем о доле судьбы, когда добавляем «Deo concedente» или «с Божьей помощью»; так говорят ирландцы, задумав любую мелочь, типа поехать завтра на поезде: «Встретимся с тобой на станции, с Божьей помощью». Я намеревался пойти туда. Я буду делать приготовления. Но неблагоприятное событие может случиться, поэтому я вспоминаю о доле судьбы, произнося «Deo cocedente». Или я трогаю дерево. Набожные старые евреи почти в каждом

предложении учитывают возможность того, что нечто неблагоприятное может вмешаться и нарушить их намерения.

Эти обращения и касания дерева с целью предотвращения непредсказуемых вмешательств судьбы возвращают нас к даймону. Потому, что даймон удивляет. Он противодействует моим намерениям своими вмешательствами, иногда испытывая колебания, а иногда быстро обрушиваясь на кого-то или что-то. Эти неожиданности могут ощущаться, как нечто незначительное и иррациональное, вы можете оставить их в стороне; в то же время они могут привносить ощущение важности, которое может заставить тебя сказать впоследствии: «Судьба!»

TELOS И ТЕЛЕОЛОГИЯ

Фатализм создает ощущение, что все, что случается в моей жизни происходит для достижения далекой туманной цели. Что-то «задумано» по моему поводу. Задумано, что я буду певцом или матадором. Задумано, что я буду иметь успех или буду проклят и буду ошибаться и стану неудачником или умру определенным способом в определенный день. Образ, с которым я рожден, не только с самого начала направляет, он также тянет к определенному исходу. «Телеология» — это термин для такой теории, согласно которой события происходят с целью достижения определенной цели.

Telos означает цель, конец или исполнение. Telos противоположен причине, как мы представляем ее в настоящее время. Причинность спрашивает: «Кто это начал?» Она предполагает, что события развиваются от того, что было в прошлом. Телеология спрашивает: «Для чего? В чем цель?» Она подразумевает события, направленные к цели.

Финализм, другой термин для телеологии, утверждает, что каждый из нас, как и сам космос, стремится к финальной цели. Цель может определяться по-разному: соединение с Богом и освобождение от всех грехов; уменьшение энтропии и переход к стазису; постоянная эволюция сознания и растворение материи в духе; лучшая жизнь или худшая; апокалиптическая катастрофа или божественное спасение.

Телеология придает жизни логику. Она дает рациональное объяснение долговременной жизненной цели. Телеология воспринимает все, что происходит в жизни, как подтверждение этого долговременного видения, — например, воли Бога, его долговременного плана.

Если мы в слове «телеология» опустим «-ология» и останемся только с

«телос», то мы сможем вернуться к его первоначальному и оригинальному значению (сформулированному Аристотелем): «то, ради чего» (6). Я иду в магазин, чтобы купить хлеб и молоко. Не потому, что мной движет желание

улучшения человечества, не в силу определенной доктрины, которая управляет всеми действиями, включая мою женитьбу и то, что у меня есть дети, и я взял в лизинг машину, чтобы ездить в магазин для их обеспечения, — доктрины, дающей финальный телеологический ответ на вопрос: «почему я совершаю все эти действия?» Телос устанавливает органическую специфическую цель, ради которой я совершаю действие. Он представляет, что каждое действие имеет цель, но он не устанавливает преобладающую цель для действия в целом, иначе это будет телеология или финализм.

Для телоса достаточно сказать, что я пошел в магазин, чтобы купить продукты к завтраку. Мы разделяем философский подход «завтрака»: теологию заботы, символизм утренней пищи, мораль долга, псевдо-политику «фамильных ценностей», психологию потребностей и желаний, экономику затрат на питание, психологию утреннего метаболизма. Существуют много философских подходов к завтраку, которые призваны удовлетворять ваше телеологическое видение жизни. Многие боги приходят к столу с завтраком. Но телос, цель хлеба и молока, а также хождения в магазин — это просто сам завтрак. Сначала ешь, затем говори.

По-видимому, желудь следует именно этому ограниченному типу паттернов. Он не потворствует долговременным философским подходам. Он будоражит сердце, он взрывается от гнева, как это делал Менухин. Он возбуждает, зовет, требует, но редко превращает свое предложение в великую цель.

Цель устанавливается силовым методом, — вы должны чувствовать устремленностькцели. Однако, содержаниецелииспособеедостиженияостаются неопределенными. Телос может быть даже двойственным или тройственным, может быть сбитым с толку: нужно петь или танцевать, писать или рисовать. Цель обычно не появляется, как нечто четко определённое, а скорее, как беспокоящая неясная потребность, сопровождаемая чувством несомненной важности.

Две истории, взятые из детства шведского режиссера и театрального руководителя Ингмара Бергмана, помогут разобраться с неопределенным детерминизмом желудя. Бергман рассказывает, что в детстве он любил валяться в кровати и часто не был способен различать между фантазией и реальностью, или, как он формулирует, «между магией и овсяной кашей». В возрасте семи лет его взяли в цирк; это событие, он пишет «привело меня в состояние лихорадочного возбуждения». Критический момент настал, когда он увидел «молодую женщину, одетую в белое, скачущую на огромном черном жеребце.

Я был преисполнен любви к этой молодой женщине. Она была участницей моих игр — фантазий, и я называл ее Эсмеральдой. … Взяв клятву о неразглашении, я рассказал о своем секрете мальчику по имени Ниссе, который сидел рядом со мной в школе. Я рассказал ему, что мои родители продали меня в цирк Шуманна, и что скоро меня заберут из дома и школы, чтобы тренировать, как акробата,

вместе с Эсмеральдой, которую я считал самой прекрасной женщиной на земле. На следующий день моя фантазия была раскрыта и десекрализирована.

Мой школьный учитель отнесся к этому случаю настолько серьезно, что написал взволнованное письмо моей матери. Последовала ужасная осуждающая сцена. Меня прижали к стене, унизили и подвергли позору как дома, так и в школе.

Пятьдесят лет спустя я спросил мать, помнит ли она мою продажу в цирк. … Содержался ли в этом вопросе более глубокий вопрос о причинах того, почему семилетний мальчик хочет оставить дом и быть проданным в цирк? Мать ответила, что они уже были обеспокоены по поводу нескольких случаев, связанных с моей ложью и фантазиями. Испытывая беспокойство, она обратилась к педиатру. Он подчеркнул, как важно для ребенка научиться на ранних стадиях производить различие между фантазией и реальностью. Поскольку они тогда столкнулись с наглой и вопиющей ложью, то за нее надо было понести наказание.

Чтобы отомстить своему бывшему другу, я взял у своего брата охотничий нож и стал гоняться за этим другом по школьной площадке для игр. Когда учительница бросилась между нами, стараясь нас разъединить, я пытался убить ее.

Меня исключили из школы и сильно побили. После этого мой псевдо-друг заболел полиомиелитом и умер, что обрадовало меня…

Однако, я продолжал фантазировать об Эсмеральде, наши приключения становились все более и более опасными, а наша любовь все более и более страстной» (7).

В этом инциденте заключено так много: неотложная важность обнаружения фантастического места (цирк), где две области, магическая и реальная, соединяются; первая встреча с «анимой», белой женщиной на черной лошади, и маниакальное сумасшествие влюбленности (романтическое видение находится вне времени так, что возраст Ингмара не был релевантен, принимая во внимание вечность архетипической эмоции); риск жизни-и-смерти, который может убить, или смерть за чье-то видение; дисциплинарные контрмеры «реального» мира учителей, докторов, родителей; ценность «тайны» и космическая катастрофа предательства, которая разделяет фантазию и реальность, небо и землю, Эсмеральду и овсянку.

Хотя это событие в целом отмечено важностью и несет черты характера Бергмана и его призвания, в нем отсутствует видение будущей карьеры, в нем нет послания. Здесь нет телеологии, нет детерминизма, нет финализма.

Вторая история, более ясно связанная с призванием Бергмана, относится к его встрече с кинематографом. «Я жаждал кинематографа больше всего на свете. За год до того я был в первый раз в кино и видел фильм о лошади. Мне кажется, он назывался «Черная красота». … Для меня это было началом, меня охватила лихорадка, которая никогда больше не покидала меня. Молчаливые тени

повернули ко мне свои бледные лица и говорили неслышными голосами с моими самыми тайными чувствами. Шестьдесят лет прошли, и ничего не изменилось; лихорадка осталась прежней».

Настало следующее Рождество: «Все блюда с едой были выставлены, и распределение рождественских подарков проходило на столе в гостиной. Корзинки были внесены в гостиную, отец проводил церемонию, куря сигару и держа стакан сладкого ликера; стали вручаться подарки. …

И тогда произошел скандал с синематографом (аппарат для записи и воспроизведения движущегося изображения прим. пер.). Его получил мой брат.

Вначале я стал выть. Я был вне себя и исчез под столом, где предался гневу; мне приказали немедленно успокоиться. Я с проклятьями убежал в детскую комнату и, ручаюсь, подумал о побеге из дома; в конце концов, измученный горем, я погрузился в сон.

Позднее вечером я проснулся. … Среди других рождественских подарков моего брата, положенных на стол-тумбу, был синематограф с кривой подставкой, с медными линзами совершенной формы и штативом для пленки.

Я принял быстрое решение. Я разбудил моего брата и предложил сделку. Я предложил ему свои сто оловянных солдатиков в обмен на синематограф. У Дага была огромная армия, и он всегда был увлечён военными играми со своими друзьями; соглашение было заключено к удовлетворению обоих сторон.

Синематограф стал моим.

Аппарат включал в себя также квадратную фиолетовую коробку, в которой хранилось несколько стеклянных слайдов и отрезок киноленты цвета сепии (35 мм). … На крышке было написано, что фильм назывался «Миссис Холле». Кем была эта миссис Холле, никто не знал, но позднее выяснилось, что она была популярным вариантом Богини Любви в средиземноморских странах.

На следующее утро я уединился во вместительном гардеробе в детской комнате, поставил синематограф на ящик из-под сахара, зажег парафиновую лампу и направил луч света на добела вымытую стенку. …

На стенке появилась картинка луга. На лугу спала молодая женщина, одетая в национальный костюм. Затем я повернул ручку! Это невозможно описать. Я не нахожу слов, чтобы выразить мое волнение. Но в любую минуту я могу вспомнить запах горячего металла, тяжелый запах шариков от моли и пыли, ощущение ручки в моей руке. Я могу видеть дрожащий прямоугольник на стенке.

Я повернул ручку, и девушка проснулась, села, медленно встала, раскрыла свои руки, повернулась вокруг себя и исчезла, сдвинувшись вправо. Когда я продолжал крутить ручку, она опять ложилась и затем делала те же самые движения снова и снова.

Она двигалась» (8).

История Бергмана о кинокамере проясняет различие между причинностью (прошлое толкает в спину) и телеологией (направляет к цели). На вопрос, почему маленький мальчик так отчаянно хотел синематограф, почему он был готов отдать за него целую армию, причинность отвечает: «Он ранее уже видел такой синематограф, ионпробудилеголюбопытство». Когдабратполучилсинематограф, соперничество, восходящее к ранним годам братьев, и последовательность их рождений спровоцировали зависть. Ранее уже был инцидент в цирке с черной лошадью, вызвавший в его памяти первый запомнившийся ему фильм «Черная красота», который предлагал освобождение («быть проданным» как пассивная форма «убегания в цирк») от морально угнетающего дома его отца-пастора. Или, возможно, он хотел получить власть над матерью, над женщиной, которую он мог заставить двигаться, просто прокручивая ручку.

Причинность или то, что в классической философии (Аристотель) называлось

«действующая причина», пытается ответить на вопрос: «Что инициировало движение?», прокручивая назад серию гипотетических связей, рассматривая цель предположительно связанных событий, каждое из которых инициировалось предыдущим событием. Даже если все звенья были действительно соединены, и одно звено толкало другое, наподобие фантастической машины Руба Годберга (устройство, которое выполняет простое действие чрезвычайно сложным способом, прим. пер.), то самое первое звено прикреплено к простому предположению: откуда взялся образ черной лошади, откуда взялась восхитительная Эсмеральда, откуда пришел цирк? С какой первой, спонтанной и надолго запомнившейся страстью связано первое звено? Наш ответ: «Спросите судьбу».

Судьба дасть такой ответ: Ингмар Бергман, режиссер, находящийся в желуде, в возрасте семи лет, а может быть, и раньше, имел свое видение. Он не знал об этом, не мог предсказать это, однако нечто даймоническое выбрало события, которые сделали Эсмеральду такой убедительной, а позднее — кинокамеру такой необходимой. У судьбы не было телеологического плана, не было финальной цели создания фильмов «Сквозь тусклое стекло» или «Магической флейты». В то же время роковое видение даймона придает конкретным событиям эмоциональную значимость, — дрожь, лихорадочное возбуждение, проклятия. Судьба Бергмана не была запечатана, она была обозначена.

Еще раз, позвольте мне провести различие между узкой идеей телоса и широкой категорией телеологии: главным образом это связано с тем, что первая является по большей части полезной, а вторая таковой не является. Идея телоса придает ценность тому, что происходит, рассматривая каждое событие, как имеющее цель. То, что происходит, происходит для чего-то. В событии присутствует намерение. Маленький мальчик Ингмар не просто выдумывал истории, его истории вели

к определенному стилю жизни и к карьере, в которой выдумывание историй не только имело смысл, но также стало необходимостью для создания иллюзий в его работе. Еще до того, как он получил сцену и сценарий, он уже создавал театр своей жизни. Рассмотрение событий его детства, через линзы цели меняет их содержание от просто выдумок, вспышек гнева и обсессивных желаний до необходимости выражения души. Телос придает событиям ценность.

Добавление «ology» к «telos» указывает на то, что является ценностью. Оно объясняет то, что стоит за истерикой и обсессией. Оно смеет объявить цель. Такие утверждения являются только предположениями, поскольку ложь Бергмана могла также принадлежать к паттерну фальсификации, мошенничества. Черная лошадь могла вынести его во многих направлениях; Эсмеральда, миссис Холле и движущийся кинематографический образ на траве могли указывать на живопись и сутенерство, модный дизайн или ношение одежды противоположного пола. Объявить цель, как определенный телеологический конец, означало бы выталкивание индивида к этой цели: «Вам предназначено быть в театре, женщины будут критически важными для вас, фантазия является вашим ремеслом, и вы должны контролировать ситуацию», — в этом заключается самонадеянный подход. Это также искажающий подход. Поскольку если вы уже знаете, в чем состоит цель симптома, то вы вносите искажения в этот симптом посредством собственных индивидуальных намерений. Вы потеряли уважение к его собственной индивидуальной цели. И это уменьшило его ценность.

Теоретическая система Фрейда могла достаточно полно описывать то, что происходило при детских обсессиях, но Фрейд говорил, что практика требовала сокрытия, воздержания, сдержанности. Он не позволял практике психоанализа становиться телеологической, хотя он и считал, что все феномены, проявляющееся в анализе, обладают телосом.

Желудь ведет себя, не столько как личностный гид, имеющий ясное долговременное направление, сколько как стиль движения, внутренняя динамика, которая придает случайным событиям ощущение цели. Вы приобретаете ощущение важности; этот, казалось бы, тривиальный момент, значителен, хотя само предположительно важное событие не имеет большого значения.

Можно сказать, что желудь больше озабочен духовными аспектами событий, более живо реагирует на то, что хорошо для него, чем на то, что вы считает хорошо для вас. Это помогает объяснить, почему даймон Сократа сказал ему, что не стоит избегать тюремного заключения и смертного приговора. Его смерть связана с цельностью его образа, с его природной формой. Смерть, происходит ли она на арене быков, в туалете или в результате автокатастрофы, может придать больше смысла образу и траектории его развития, чем судьбе индивида и его планам.

ИНЦИДЕНТЫ

Самоотверженное следование траектории развития является легким уделом. Образ в сердце может установить строгие требования, и он просит нас сохранять веру. Тяжелым уделом является нахождение смысла в инцидентах, тех тривиальных порывах ветра, которые сбивают вас с курса и, как кажется, замедляют ваше запроектированное прибытие в телеологическую гавань. Являются ли мешающие порывы ветра отвлечениями? Или же каждый из них имеет свою собственную цель? Соединяются ли они вместе, чтобы продвигать лодку, — может быть, к другому порту?

Вы не сможете найти никакого смысла в неблагоприятном инциденте, если ваш компас слишком точно установлен на дальний горизонт, и ваше телеологическое видение знает, что вы должны делать, чтобы прибыть туда, и где вы находитесь прямо сейчас.

Даже более того: не так важно, обладает ли целью вмешательство или нет; скорее, важным является то, чтобы видение осуществлялось с целью во взгляде, ищущем ценность в неожиданном. Глаз, ищущий цель, исходит из предположения, что события могут быть действительно случайными. Мир настолько же управляется глупостью, насколько и мудростью, как и порядком, и хаосом, но,

— и это «но» громадно, — эти случайности могут также подразумевать нечто интересное. Утверждать, что существует космический план, — это фаталистический и телеологический подход, то же относится и к утверждению о космической случайности. Глаз, ищущий цель, просто смотрит на каждый «инцидент» (так эти события называются) с целью понять, что он говорит таким образом о себе. Душа ищет, как приспособить этот случай к своей форме.

Бет Дэвис в возрасте семи или восьми лет, будучи в школе, изображала Санта Клауса. На елке зажгли настоящие свечи, а под елкой лежали подарки. Когда маленькая Бетти попыталась приблизиться к подаркам, она коснулась рукавом свечи. Пламя распространилось по ее костюму до ватной бороды: «Внезапно я оказалась в огне. Я начала в испуге кричать. Я слышала голоса, чувствовала, как меня заворачивают в ковер. … Когда ковер сняли, я решила держать глаза закрытыми. Актриса навсегда! Я хотела заставить поверить, что я была слепой.

«Ее глаза!» Дрожь восторга прошла по мне. Я была полностью во власти момента» (9).

Желудь не устраивает воспламенение, но Бетти Дэвис смогла реально превратить его в театр. Природный тип личности вбирает в себя случайности. Характер — это судьба.

Рассмотрим ранние годы жизни двух великих знатоков кулинарии. Pierre Franey в Бургундии ловил рыбу, водя рукой над отдыхающей в воде форелью

и выхватывая ее прямо из потока, затем он ел рыбу, сваренную в кипятке, с растительным майонезом; он выращивал кроликов и резал цыплят; ранним утром он искал в полях кротовьи холмики, покрытые белыми головками одуванчиков, в поисках наилучшего вкуса их корней. Короче говоря, он рос в «условиях особых отношений с пищей, которую мы ели» (10). Каждый мальчик в этой деревне сталкивался с грубыми жизненными ситуациями, но только Franey превратил их в кулинарную утонченность профессионального шефа.

Джеймс Бирд, повар, кулинарный советник, писатель книг по кулинарии, экстраординарный гурман, при рождении весил четырнадцать фунтов. Это был случай завышенного габарита для матери в ее сорок с лишним лет. Натальное тело Бирда, кажется, было выбрано его душой, чтобы позволить максимально включить в него все вкусы и запахи, с которыми он столкнулся в жизни. Его первым «инцидентом» была «сцена гастрономического приключения. Я ползал на четвереньках. Я заполз в огород, остановился у гигантского лука и стал поедать его вместе с шелухой. Это, должно быть, определило мою жизнь» (11). Franey и Бирд: вмешательство даймона заставляет использовать случай.

В восемнадцатилетнем возрасте Черчилль повредил череп и порвал почку в несчастном случае, участвуя в героической военной игре. «Во время своего выздоровления … он обрел себя в интеллектуальном плане» (12). Форма не только интегрирует инцидент, но и питается им.

Обучаясь в школе, старший брат Джеймса М. Барри разбил череп на ледяном катке и умер. Мать Барри погрузилась в годы уединения и нездоровья, оплакивая потерю своего любимого мальчика. Джейми (которому было шесть или семь лет) сидел с матерью в ее комнате, пытаясь ее рассмешить; они рассказывали друг другу истории, ее рассказы были биографическими, его содержали больше выдумок (13). Желудь формирует инцидент, горе и уединение в соответствии с образом Джеймса М. Барри, писателя фантазий.

Несчастный случай, который привел к слепоте сначала на один глаз, а затем и на другой Джеймса Тёрбера (его брат выстрелил в него стрелой), когда он был еще маленьким ребенком, не изменил течение его жизни и не сдвинул его с траектории. Форма изгибается, чтобы найти соответствие и цель, как демонстрируют его ранние писательские работы и «дилетантского качества»

(14) гигантские рисунки, выполненные в странном масштабе и непонятной перспективе.

Президент Ричард М. Никсон особенно увлекался Томом Сойером, — выбор книги не является чем-то необычным для американского читателя детского возраста, а Никсон был заядлым читателем и начал писать с самого раннего возраста. «Никсон любил эпизод, где Том обманывает Бена Роджерса с побелкой забора, так сильно, что выучил его наизусть. Спустя почти пятьдесят лет [в Белом

Доме] … Никсон безошибочно цитировал этот эпизод» (15). Пустяк из детства, которому душа придала значение.

Великий дизайнер моды Коко Шанель, которая в 1924 году изобрела базовое «маленькое черное платье», провела все свои подростковые годы в строгом монашеском детском доме. Это было заключением, и каждый след этого события и ее пребывания там были стерты из дневников и из памяти. «Не говори мне, что я чувствую. … Вы знаете, можно умереть больше, чем один раз в своей жизни», — сказала она однажды (16). Однако, классическая строгость ее костюмов, их симметричное совершенство, постоянное использование черного, белого и серого цветов воспроизводят инциденты из времен ее угнетения, вопреки старанию ее воспоминаний. Душа использует то, в чем она нуждается. Это удивительно мудро с практической точки зрения, это может происходить с неудачами и инцидентами.

Мудрость на греческом языке будет Sophia, как в слове «философия» — любовь к мудрости. Sophia имеет практический смысл, связанный первоначально с ремеслом по обработке вещей и, в особенности, с ремеслом рулевого, который управляет кораблем. Мудрый рулит хорошо, мудрость рулевого видна в искусстве маленьких коррекций в соответствии с изменением поведения воды, ветра и веса корабля. Даймон обучает этой мудрости посредством постоянной оценки событий, которые, как кажется, сбивают вас с курса. В этом также заключается определенная философия: любовь к выполнению маленьких коррекций, малых интеграций того, что кажется неподходящим. Иногда это внимание к одиночным событиям называется философами «спасением феномена» от метафизических теоретических построений.

Эти случайные движения не мешают и не содействуют главному проекту. Скорее, они изменяют его форму, как если бы курс и сам корабль были реструктурированы реакциями души на жизненные события. В этом заключается мастерство роста вниз, его мудрость наблюдения за вещами глазами, следящими за реакциями этих вещей.

Идея постоянной динамической коррекции не является новой или незнакомой. Еще при Аристотеле душа рассматривалась, как форма, так и движение тела. Вначале форма дается, как образ вашей судьбы, и она меняется на протяжении нашего развития. Эта форма, для описания которой мы используем взаимозаменяемые термины образ, даймон, призвание, ангел, сердце, желудь, душа, паттерн, характер, — остается верной себе самой.

Некоторые инциденты топят корабль, разрушают форму. Например,

«контузия», как пост травматическое стрессовое заболевание, получившее свое название во время Первой Мировой войны; изнасилование под угрозой ножа; столкновения на высоких скоростях; повторяющаяся оскорбительная жестокость.

Некоторые души, тем не менее, кажется, примиряются с этим, другие остаются зацикленными на событиях, пытаясь «отработать» инцидент, как мы наблюдаем на примере кошмаров ветеранов Вьетнама. Был ли желудь так оскорблен этими инцидентами, что его форма остается неизлечимо поврежденной, — гештальт, который не может закрыться, рулевое колесо сломано, и не имеет значения, как рулевой рулит?

Фатализм отвечает: «Все в руках богов». Телеологический финализм говорит: «Все имеет скрытую цель и связано с вашим ростом». Героизм говорит:

«Интегрируй эти тени или убей их, оставь несчастье позади себя и продолжай идти по жизни». В каждом из этих ответов категория случайного растворяется в более разработанных философиях финализма и героизма.

Я бы скорее рассматривал случайность, как аутентичную категорию существования, добавляя тем самым новые спекуляции о существовании. Серьезный инцидент требует ответов. Что он собой представляет, почему это произошло, чего он этим добивается? Продолжающиеся переоценки являются частью афтершока. Инцидент может быть никогда не интегрирован, но он может усилить цельность душевной формы, добавляя ей затруднение, чувствительность, ранимость и рубцовую ткань.

Теория развития рассматривает инциденты Черчилля и Шанель, Тёрбера и Барри, как типичные травмы молодости, которые могут быть сублимированы. Трансформированы и интегрированы со временем. Время лечит все раны.

Теория желудя утверждает, что падение Черчилля, потеря Тёрбером глаза, траур матери Барри и монашество Шанель в подростковом возрасте связаны с их желудями. Эти инциденты в юности не были предсказаны желудем, как было бы, если бы они были включены в божественный план; эти неблагоприятные события не были также детерминантами позднейшей карьеры, заставлявшими личности двигаться вперед по определенному плану. Скорее, они были «необходимыми инцидентами», то есть были как необходимыми, так и случайными. Они являлись средством для продвижения вперед призвания души, способами, которыми желудь выражает свою форму и при помощи которых он формировал их жизни. В случае Черчилля таким инцидентом был шок и медленное выздоровление, в случае Барри и Шанель — долгое заключение. В детском доме Шанель училась дисциплине, так же, как Барри учился посредством рассказывания историй своей больной матери, как внутренняя форма Ричарда Никсона старательно воспринимала историю, которая была ей необходима, о таланте одурачивать Тома Сойера.

НЕОБХОДИМОСТЬ

Осталась еще одна большая фигура, та, которую Платон ввел прямо в середину своего мифа: Необходимость, та которая вертит веретено, на котором намотаны нити наших жизней.

Вспомним историю: Богиня Ананке или Необходимость, сидит на своем троне посреди Судеб, своих дочерей, подруг и помощниц. Именно она, Ананке, устанавливает, чтобы выбор жребия для души был необходимым, не случайным, не хорошим или плохим, не предсказуемым или гарантированным, а просто необходимым. Нашу жизнь необходимо прожить. Необходимо кому? Для чего? Для неё Богини Необходимости. Необходимость ради необходимости? Вряд ли существует ясный ответ. Нам нужно это обдумать.

Кем и чем является Ананке? Во-первых, она обладает чрезвычайным могуществом среди космических сил. Платон говорит только о двух космических силах: Разум (nous или ум) и Необходимость (Ananke) (17). Разум ответственен за то, что мы способны понимать, за то, что следует законам разума и его паттернам. Необходимость действует как «переменная» — иногда переводимая как «непредсказуемая», «непостоянная», «плутающая» — причина.

Когда что-то не подходит, кажется странным и непривычным, разрушает обычный паттерн, то вероятно, что туда приложила руку Необходимость. Хотя она и определяет судьбу, которую вы проживаете, способы её влияния являются иррациональными. Поэтому так трудно понять жизнь, даже, если она — ваша собственная. Судьба вашей души исходит из иррационального принципа. Закон, которому она следует, — это Необходимость, которая ведет себя непредсказуемо. Неудивительно, что мы, читатели, тянемся к биографиям и биографам, поскольку они представляют возможность взглянуть на то, как иррациональная Необходимость проявляется в человеческой жизни. Хотя закон Необходимости абсолютен и необратим, этот детерминизм не детерминирован. Он — непредсказуем.

Мы уже сталкивались с этой идеей нерациональных причин в нескольких предыдущих главах: генетические объяснения, которые основаны на теории хаоса (глава 6); дети, которые сворачивают с проторенной дороги, чтобы читать странные и дикие фантазии криминального чтива и грошовых страшилок (глава 7);

«что-то ещё», врывающееся в намерения, как в случае, когда Элла Фицджеральд вдруг запела, хотя причина, по которой она оказалась на сцене, был её танец, и Барбара Мак-Клинтон, забывшая своё собственное имя. Также мы сталкиваемся с непредсказуемой причиной, проявляющейся в многочисленных бросаниях школ и исключениях из них, а также во внезапных осознаниях наставниками красоты и потенциала учеников (глава 5). Фактически мы следовали плутающему

пути Необходимости, наблюдая, как она действует, и ощущая ее необъяснимую и несомненную власть.

Древние образы делают видимой эту несомненную власть и древние корни слова ananke демонстрируют это. Ananke происходит от корня, который в свою очередь происходит от древнеегипетского, аккадского, халдейского и ивритского названия для чего-то «узкого», «горла», «удушения», «сжимания», а также хомута и кольца, надеваемых на шеи пленников (18). Ananke хватает тебя за горло, держит тебя пленником и тащит тебя, как раба.

Мифологические образы и патологические проблемы связаны друг с другом. Известное высказывание Юнга ясно выражает это: «Боги стали болезнями». Нигде бог не проявляет себя в болезни более явно и кратко, чем в сжимающей сердце боли ангины (стенокардии, прим. пер.) и состоянии тревоги, которое не дает вам свободно действовать. Как «ангина», так и «тревога» («axiety») происходят от ananke.

Важным здесь является то, что от необходимости нельзя убежать. Она не уступает, не может подчиниться: ne + cedere (не сдается, лат., прим. пер.). Кант использовал для обозначения необходимости немецкий эквивалент notwendigkeit для обозначения того, что «не может быть иным». Это делает понимание наших жизней замечательно легким: какими бы мы ни были, мы не могли бы быть другими. Нет ни сожаления, ни неправильного пути, ни подлинной ошибки. Глаз необходимости открывает, что мы должны быть только теми, кем мы можем быть.

«То, что могло бы быть — это абстракция / остающаяся вечной возможностью / только в мире спекулятивного мышления /то, что могло бы быть и что воплотилось

/ указывает на единственную осуществимость, которая всегда присутствует в текущем моменте». (Т.С. Элиот) (19).

Когда мы выполняем действие, делаем выбор, мы верим, что существуют опции. Опции, субъективность, выбор, решения — это слова, характеризующие эго. Но, если мы отвлечёмся от привычных характеристик и начнём размышлять, то увидим безжалостную улыбку Необходимости, говорящую, что какой бы выбор мы не пытались сделать, необходимость выбирает лишь один из них. Он не может быть другим. Прежде, чем выбор сделан, уже существует необходимость в нём. Прежде, чем решение принято, все опции возможны. По этой странной причине Необходимость гарантирует только риск. В каждом решении всё находится в зоне риска, несмотря на то, что окончательное решение сразу становится необходимым.

Утверждая, что Необходимость держит свою руку на каждом из важнейших моментов моей жизни, я могу оправдать любой свой поступок. Создается впечатление, что я могу ускользнуть от бремени ответственности — ведь всё установлено картами или звёздами. В то же время неуступчивая богиня –

мучительница заставляет меня дрожать над каждым решением, поскольку предсказуемости не существует в её мятущейся иррациональности.

Только глядя в прошлое я могу найти подтверждение тому, что всё было необходимым. Как удивительно, что жизнь может быть неотвратимой, но при этом непредсказуемой.

В чём заключаются тогда ошибки? Как может человек ошибаться и почему он испытывает вину? Если всё, что происходит, является необходимым, то откуда возникает раскаяние?

Поскольку необходимость превращает любое решение, которое я делаю, в неизбежное, то необходимость должна представляться как инклюзивный принцип, помогающий образу каждой жизни интегрировать в себя все свои действия, одно за другим, какими бы они не были. На нас все еще надет хомут, но этот хомут регулируемый. Хомут необходимости создаёт ощущение, что мы всегда в чём-то застигнуты, каким — то образом являемся жертвами обстоятельств; в результате появляется стремление к освобождению. Возможно я знаю, что должно быть, тем не менее я ощущаю раскаяние. Необходимость утверждает, что раскаяние также является необходимым чувством и связано с вашим хомутом, однако оно не связано с тем, что вы в другом случае могли бы или должны были сделать.

Понимание необходимости в таком ключе придает ошибкам трагичность, в этом случае нельзя покаяться в грехах или исправить события. Вещи не могут и не могли быть другими. Всё неумолимо связано, существуют фатальные ошибки и их последствия, и течение необходимости продолжается до тех пор, пока бычий рог не проникнет в ваши кишки.

Необходимо иметь большое сердце, чтобы надеть тесный хомут. По большей части мы отвергаем странные, иррациональные события, которые случаются с нами. По большей части мы пытаемся игнорировать помехи до тех пор, пока сердце не начинает привлекать наше внимание к ним, как, возможно, к чему- то важному, может быть, необходимому. Разум — это умственная способность, готовая подчиниться последней, и обычно существует решительная борьба между призванием сердца и планом рассудка, конфликт внутри каждого человека, воспроизводящий два принципа: nous и аnanke, рассудка и безрассудной необходимости.

Конечно, рассудок может отсрочить призыв, подавить или предать его. Не обязательно, что вы будете наказаны и прокляты. Даймон — это не обязательно преследующий демон, христианская небесная гончая. Месть не является одной из дочерей Необходимости. Необходимость фактически проявляется в том, что нечто не может быть чем-то иным, в том, чего вы нее можете избежать. Бегство — это не грех, поскольку Необходимость не является моралистом. Побег может также принадлежать вашему жребию души и его паттерну, как и реакция на музыку, и принятие стрел в грудь.

Гарри Гудини построил карьеру на побеге. Это было его призвание. «Он никогда не прекращал придумывать» свою собственную жизнь, избегая таким образом заключения в «педантичной правде» (20). Он ухитрялся убегать из любой ловушки, приготовленной для него, включая те, которые основывались на фактах, таких как, где он в действительности родился Висконсин или Венгрия?), дата его рождения (24-го мая или 6-го апреля?), его личное имя (Ehrich или Erik?); в конце концов он убежал от своей фамилии (Weiss), взяв имя «Гудини» («Houdini») после прочтения в семнадцатилетнем возрасте жизнеописания Robert — Houdin, знаменитого французского фокусника девятнадцатого столетия.

Гудини везде преодолевал необходимость, используя каждую возможность для этого. Бедность, Безработица, Предубеждение, Неудача, — никто из этих жестоких богов не мог остановить его. Он убегал из каждой смирительной рубашки, тюремной камеры, банковского сейфа и в особенности, заставлял дрожать свою аудиторию, запечатывая, связывая, заковывая себя в цепи внутри металлического гроба, погруженного в ледяные воды, — и затем освобождаясь от оков, выныривая и получая доступ к возможности дыхания.

Он убегал из гробов, находящихся снаружи, только для того, чтобы в результате неотвратимо подчиниться медленному прорастанию смерти в своем жестком, мускулистом теле от длительного воспаления аппендикса, которое закончилось его разрывом.

Не напоминает ли история Гудини историю Манолете или историю любого из нас? Как бык поджидал Манолете, так и аппендикс поджидал Гудини, как теневая фигура неотвратимой необходимости, вызывающей создание необычных усилий и приводящей к удивительным достижениям в его героической битве, которая была уготована его желудем, вплоть до последнего дня, когда он на смертном ложе сказал своей жене «Я устал и я не могу больше бороться».

Даже ускользающий артист встречается с необходимостью. Цепи Ананке как видимы, так и невидимы. Когда происходит вариант «по-другому быть не может», то самым убедительным объяснением, как устроена жизнь и почему вещи происходят так, как они происходят, является теория желудя.

Чем преданнее вы своему даймону, тем ближе вы к смерти, которая является неотъемлемой частью вашей судьбы. Мы ожидаем, что даймон обладает предвидением смерти, вступая с ней в контакт перед полетом на самолете или во время внезапного приступа болезни. Является ли такой теперь и моя судьба? Когда требования нашего призвания кажутся абсолютно необходимыми, опять появляется смерть: «Если я буду реально делать то, что должен, то это убьет меня, а если я не буду этого делать, то умру». Быть призванным или не быть, — это, по- видимому, было и остается вопросом.

Возможно, такая интимность между призванием и судьбой является причиной, по которой мы избегаем даймона и теорию, которая поддерживает его важность. В основном мы придумываем и предпочитаем теории, которые крепко привязывают к власти родителей, наполняют нас социологическими условиями и генетическими детерминантами; таким образом мы избегаем того факта, что эти глубокие влияния на наши судьбы не сравнимы с силой смерти. Смерть — это единственная совершенная необходимость, архетипическая Необходимость, которая управляет паттерном жизненной нити, которую она и раскручивает вместе со своими дочерями, Судьбами. Длина этой нити и ее необратимая односторонняя направленность являются частью одного и того же паттерна, и не могут быть чем-то иным.

ССЫЛКИ

1. Plotinus, Эннеады, том 3, пер. A.H.Armstrong, Loeb (Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 1967), 4.5.

2. E. R. Dodds, Греки и иррациональное (Berkeley: Univ. of California Press, 1951), 6.

3. Там же., 23.

4. B. C. Dietrich, Смерть, судьба и боги: Развитие религиозных идей в греческих народных верованиях и у Гомера (London: Athlone Press, Univ. of London, 1965), 340; William Chase Greene, Мойра: судьба, добро и зло в греческой мысли (New York: Harper Torchbooks, 1963).

5. H. W. Parke, Оракулы Зевса: Додона, Олимпия, Аммон (Oxford: Basil Blackwell, 1967).

6. Aristotle, Физика II, пер. R. R. Hardie и R. K. Gaye, в Работы Аристотеля, ред. W.

D. Ross (Oxford: Clarendon Press, 1930), 3.194b.

7. Ingmar Bergman, Волшебная флейта: Автобиография, пер. Joan Tate (London: Hamish Hamilton, 1988).

8. Там же.

9. Bette Davis, Одинокая жизнь: Автобиография (London: MacDonald, 1963), 23.

10. Pierre Franry, История шеф-повара: Воспоминания о еде, Франции и Америке

(New York: Alfred A. Knopf, 1994), 12.

11. Evan Jones, Эпикурейское наслаждение: Жизнь и время Джеймса Берда (New York: Alfred A. Knopf, 1990), 4.

12. Victor Goertzel и Mildred G. Goertzel, Колыбели возвышения (Boston: Little, Brown, 1962), 267.

13. Janet Dunbar, J. M. Barrie: Человек за образом (Newton Abbot, England: Readers Union, 1971).

14. Thomas Kunkel, Гений в маскировочном костюме: Харольд Росс из «Нью- Йоркера» (New York: Random House, 1995), 326.

15. Stephen E. Ambrose, Никсон: Учеба политика, 1913 — 1962 (New York: Simon and Schuster, 1987), 36–37.

16. Edmonde Charles — Roux, Шанель: Её Жизнь, её мир — и женщина позади легенды, которую она сама создала, пер. Nancy Amphoux (London: Jonathan Cape, 1976), 40.

17. Francis MacDonald Cornford, Космология Платона: «Тимей» Платона, переведенный с подстрочным комментарием (London: Routledge and Kegan Paul, 1948).

18. Heinz Schreckenberg, Ананке (Munich: C. H. Beck, 1964).

19. T. S. Eliot, «Сожженный Нортон», в «Четыре квартета» (London: Faber and Faber, 1944).

20. Ruth Brandon, Жизнь и много смертей Гарри Гудини (New York: Random House, 1993), 11, 292.

Глава 10. ПЛОХИЕ СЕМЕНА ПРИЗВАННЫЕ УБИВАТЬ?

Мошенники и преступники, охранники-садисты и серийные насильники, — все большие и маленькие креатуры подземного мира, — неужели их души спустились с колен Необходимости? Еще сотни лет тому назад Плотин задавал вопрос:

«Как боги могли дать человеку дурную природу?» (1). Может ли индивид быть призванным убивать? Может ли желудь содержать плохое семя? Или, возможно, криминальный психопат вообще не обладает душой?

Для того, чтобы ответить на вопрос о плохих семенах, который в сущности является вопросом о природе зла, мы должны разобраться с фигурой, которая была величайшим криминальным психопатическим убийцей современности, а возможно, и всех времен: Адольфом Гитлером (1889–1945).

Исследование Гитлера имеет преимущества по сравнению с изучением многих сложных случаев садистских убийц и мучителей. Во-первых, оно расширяет метод, который мы все время использовали: изучать крайность для того, чтобы ухватить более обыденное. Во-вторых, мы обращаемся к единичному характерному случаю, чтобы увидеть, как даймон демонстрирует себя в характере и привычных действиях. В-третьих, сталкиваясь с ненормальностью Гитлера, мы оказываемся лицом к лицу с ненормальностью, которую он даровал нашей эре. Феномен Гитлера имеет последствия, оказывающие влияние на наши современные жизни, как граждан. В отличие от преступления Чарльза Мэнсона, Джеффри Дамера, Джона Уэйна Гэйси и тому подобных, «ущерб, причиненный индивидуальным насилием … незначителен по сравнению с холокостами, имевшими место вследствие сверх преданности коллективно разделяемой системы верований» (2).

Для того, чтобы быть сознательным гражданином в западном пост- гитлеровском веке, необходимо не только помнить образы и уроки первой половины этого века, времени Гитлера в западной истории, но также мы обязаны видеть в Гитлере отражение демонического потенциала в том же самом Западном мире. Размышление о Гитлере — это не просто исследование в области психопатии или политической тирании, а нечто большее, чем литературное описание Мейлером, Капоте и Сартром их психопатических героев. Это — ритуальный акт психологического открытия, акт, как необходимость заявления о существовании сознательного человека при рассмотрении Холокоста и Второй Мировой

войны. Изучение Гитлера — это акт покаяния тех, кто разделяет Западную психэ, поскольку бессознательное психэ участвовало в действиях Гитлера; это также акт искупительной жертвы особого демона, который выбрал Гитлера своим хозяином. Проявившись однажды в такой ядовитой форме, возможно, этому демону нет необходимости ослеплять нас снова. Наше исследование также имеет цель установить особые способы, при помощи которых даймон демонстрирует себя, как демонический гений зла.

Одним из главных недостатков в такой сосредоточенности на худшем является то, что при этом меньшие мошенники и рядовые убийцы от нас ускользают. Всматриваясь более внимательно в Гитлера, мы можем упустить демона возле дома. Безличные корпоративные штабы и политические администраторы принимают решения, которые разрушают сообщества, ломают семьи и вредят природе. Успешный психопат потакает толпе и выигрывает выборы.

Толстое стекло телевизионной трубки и её хамелеоновая приспособляемость в изображении того, что востребовано, отдаёт предпочтение отдаленности, холодности, внешнему очарованию, в котором так сильны многие из безупречного высшего состава политических, законодательных, религиозных и корпоративных структур. Любой, кто преуспел в мире, который поклоняется успеху, должен вызывать подозрение, поскольку мы живём в век психопатии. Психопат сегодня не воняет, как дохлая крыса в тёмных аллеях черно-белых криминальных фильмов 1930-х годов, а выставляет себя напоказ, передвигаясь по бульварам в пуленепробиваемом лимузине во время государственных визитов, управляет целыми нациями и посылает делегатов в ООН. Поэтому Гитлер устарел и может отвлечь нас от видения сквозь маску, носимую сегодня и завтра. Демоническое, которое является безвременным, входит в мир в одеждах, замаскированных под современный стиль, чтобы убивать.

Привычки Гитлера, о которых сообщали надёжные источники и оцененные надёжными историками и биографами, свидетельствуют о его идентификации со своим даймоном или об его одержимости им. Главное отличие одержимости Гитлера от других, описанных в этой книге, заключается в природе его личности и природе даймона, — плохое семя в личности, которое предлагает отмести сомнения и прекратить сопротивление.

Я хочу продемонстрировать, что теория жёлудя предлагает такую же хорошую модель как любая другая, представляющая феномен Гитлера, и позже в этой главе я вкратце рассмотрю другие теории. Идея демона или злого гения помогает объяснить призыв к теневому субстрату в германском Volk (народ, нем., прим. пер.) и к образованию того группового этоса, который ослепленный своими демоническими видениями, соответствует им и гибнет от них. Рассмотрев, как выросшая от одного семени, магическая сила Гитлера очаровала

миллионы в коллективной демонизации, мы сможем легче понять, как отдельные психопатические убийцы такие, как Джеффри Дамер, Андрей Чикатилло, Деннис Нилсен, Питер Сатклиф и Хуан Корона, смогли заколдовать длинные ряды послушных жертв. Возможно невинность является большей загадкой, чем зло.

ГИТЛЕР

Мы подойдем к разбору характера Гитлера, который стал судьбой нашей цивилизации, в два этапа. Во-первых, перечислим отдельные характеристики, которые символизируют традиционные описания зла, смерти и деконструкции, а затем проанализируем меньший набор характеристик, которые раскроют более ясно реальное присутствие невидимого в биографии Гитлера.

1. Холодное сердце

Близко к своему концу, в последней речи к региональным командирам Гитлер сказал: «Несмотря ни на что, мое сердце остается холодным». На конференции командования он восторженно хвалил Геринга, который, как он выразился,

«проявил себя хладнокровным, как лед … Он был со мной все трудное время, он всегда был холодный, как лед. Когда бы ни происходило нечто реально плохое, он оставался холодным, как лед» (3).

Дно ада, согласно Данте, представляет собой область льда, в котором находятся великие грешники Каин, Иуда и Люцифер. Легенды, суеверия и догмы инквизиции поздних средних веков через Ренессанс утверждают, что пенис Дьявола ледяной, а его семя холодное (4).

Психологическая черта, которая сопровождает ледяное сердце, это ригидность, неспособность сдаться, плыть, позволить происходить. Сообщения Watie свидетельствуют о четырех периодах жизни Гитлера; все соглашаются, что

«в его природе было что-то твердое, не сдвигаемое, упорно ригидное … Адольф просто не мог менять свое мнение или природу» (5). В самом конце, в Берлине в 1945 году, «когда адъютант предположил, что, возможно, некоторые вещи должны были быть сделаны по-другому, Адольф Гитлер выкрикнул в гневе: «Ну неужели ты не видишь, что я не могу изменяться!» Все его привычки, — одежда, которую он носил до тех пор, пока она не изнашивалась, рутинные чистки зубов, музыка и фильмы, которые он выбирал, его распорядок дня, — были рутинно повторяющимися. Когда он брал свою овчарку на прогулку, — а он делал это каждый день в одно и то же время, — он бросал один и тот же деревянный брусок из одной точки в одном и том же направлении (6).

2. Адский огонь

Более распространенным образом ада является огонь. Даймон долгое время ассоциировался с огнем. Например, утверждалось, что гений индивида проявляется, как огненный нимб вокруг головы, как ореол. Даймон Гитлера использовал огонь для своей демонической работы: поджег Рейхстага, который стал рубежом для его подъема к власти; ночные марши с пылающими факелами; огненные образы в его речах; печи и трубы его лагерей смерти и его тело в берлинском бункере, облитое газолином и сожженное. За годы перед Второй Мировой войной (в 1932 г.) в беседе с Германом Раушнингом, который затем стал главным нацистским лидером, но впоследствии дезертировал и опубликовал свои заметки перед войной, Гитлер уже предчувствовал свой конец и конец Германии. Он сказал: «Может быть, мы будем уничтожены, но если это случится, то мы утащим с собой весь мир — мир превратится в пламя» (7). Затем он начал напевать мелодию из оперы Вагнера Gottndammrung — Сумерки Богов.

Огонь обладает многими символическими ценностями: трансформационной, крестильной и инициативной, предупреждающей и окультуривающей, несущей свет в темноту. Для Гитлера потенциал огня был сведен к деструктивному; пожар от бомбежки Дрездена был апогеем демона смерти, посетившего людей и культуру, которая была сожжена зовом демона.

3. Волк

Гитлер в свои ранние годы называл себя господин Волк (Herr Wolf) и заставил свою сестру сменить фамилию и стать фрау Вольф.

В свои последние дни в бункере он кормил и ласкал щенка по имени Вольф, которого он никому не позволял трогать. Этот дух волка проявился в его детстве, когда он вывел свое имя Адольф от «Athalwolf» («Благородный волк»). Трем своим военным штабам он дал имена Wolfsschanze, Wolfsschlucht и Werwolf. Его любимой породой собак были волкодавы (wolfshunde), эльзасцы. «Он называл свои войска SS «моя волчья стая». … Часто и рассеяно он напевал песенку: «Кто боится большого плохого волка?»» (8).

Архетипическая сила этой идентификации с волком до сих пор воздействует на наши жизни. Она лежит в корнях холодной войны и современном разделении Европы на Восточную и Западную. Американская разведка верила, что целая армия гитлеровских «вервольфов», вооруженных отравляющим газом и секретным оружием, использующая древние рунические знаки, обозначающие волка, которыми они метили дома, предназначенные для акций отмщения, будет обороняться в горном районе Баварии вместе с Гитлером и его приближенными и будет использовать тактику террора. Это привело в тому, что не только генерал Омар Бредли изменил маршрут американских армий в Южной Германии, чтобы

справиться с иллюзией волчьей силы, но и к тому, что к удивлению Сталина, союзные командиры позволили его войскам взять Берлин (9).

Не осуждая реального волка и оставив в стороне его символическую добродетель в виде кормящей матери и защитника потерявшихся детей, мы можем сослаться на давнюю традицию, которая помещает волка среди мерзких демонов смерти во многих далеких друг от друга культурах, и не только германских (10).

4. Анальность

Гитлер ставил себе клизмы; его сильно беспокоили скопления газов; его одолевали обсессивные идеи о касании, диете, пищеварении и личной чистоте. Существует также убедительное доказательство, что он получал особое сексуальное наслаждение, когда его сексуальные партнеры пачкали его (11).

Здесь мы снова сталкиваемся с демонической ассоциацией. Считается, что дьявол выбирает анус для своего специального местонахождения в теле, поэтому содомия — это грех, чистоплотность — признак благочестия, серный запах — адская вонь, а лицо дьявола изображалось на средневековых гравюрах на задней части его тела. Насильственные медицинские очищения имели теологическую компоненту: очищение от плохого материала. Антихрист сексуальной практики и противник христианской любви Маркиз де Сад фокусировался главным образом на анальном эротизме. Наказания, направленные на ягодицы, от шлепания до порки и клеймения, включая жесточайшие муки грешников, предписанные христианством, могут быть оправданы, как атаки на демоническое начало в его телесном логове.

Таким образом, область анального распространяется далеко и глубоко; анальность — это нечто большее, чем просто стадия развития в характере Гитлера, ответственная за его ригидность и садизм. Если анус является эрогенной зоной, где, находят убежище злые духи, то обсессия им не просто выражает фиксацию на приучение к туалету, но делает демоническое постоянно присутствующим, придает его символическому локусу ритуальное внимание, которого он требует.

5. Самоубийства женщин

Шесть женщин, — а кроме них других и не было, — с которыми Гитлер имел связи или интимные отношения, или был «влюблен» в них, покончили с собой или пытались сделать это (12). Среди них девушка-подросток Мими Ройтер, в которую Гитлер влюбился, когда он был в возрасте тридцати семи лет, и которая пыталась повеситься после того, как он порвал с ней; его помощница Гели Раубаль, которая была «любовью его жизни». Ева Браун стреляла себе в сердце в 1932 году и выжила только для того, чтобы умереть с Гитлером в их совместном самоубийстве в бункере.

Психологически мы можем предположить, что Гитлера привлекали женщины — психические аутсайдеры, и это объясняет их деструктивные импульсы. Также мы можем предположить, что его сексуальная дисфункция и возможная копрофилия продуцировали в этих женщинах такое самовыражение, что они выбирали «смерть вместо бесчестия». Или мы можем представить тему более демоническим образом, спросив, может ли интимность с волком, адским огнем и ледяным сердцем сделать невозможным продолжение жизни. Возможно, эти женщины чувствовали на интуитивном уровне, что они любили дьявола?

6. Уроды

Напоминающая цирк атмосфера костюмов, парадов, церемоний и особых жестов (гусиный шаг и салюты вытянутой рукой) также включала и уродов. Служивший долгое время у Гитлера личный шофер был настолько малого роста, что под его сиденье подкладывали блоки для того, чтобы у него был обзор над рулем. Лидер коричневых рубашек, который заменил убитого Эрнста Рема, был одноглазым; Йозеф Геббельс страдал косолапостью; официальный фотограф был алкоголик и имел деформированный позвоночник. Пресс-секретарь Гитлера Макс Аманн и его главный казначей были однорукими; Аманн был также карликом. Помощник пресс-секретаря был полностью глухой. Мартин Борман был алкоголиком, Рудольф Гесс был параноиком, Герман Геринг был морфинистом; Роберт Лей, начальник трудовых лагерей, обладал дефектом речи (13).

Изуродованные, хромые и слепые заполнили рыночные площади и просили подаяние на перекрестках по всей Европе в двадцатые и тридцатые годы в результате Великой Войны; экспрессионистское искусство, юмор кабаре и ночной мир борделей поместили урода на общественное обозрение. Антураж Гитлера, однако, был весьма необычен, поскольку эта коллекция фриков, занимала высокие должности в то же время, когда другие физически неполноценные люди систематически уничтожались в лагерях смерти.

Возможно это не является столь необычным, поскольку история демонологии демонстрирует, что фигуры полулюдей представляют нечеловеческое, угрожающее нормальному миру так же, как это делают одноглазый пират с рукой-крюком, хромой преследователь и горбун в фантазиях и фильмах. Двумя любимыми фильмами Гитлера, которые он многократно смотрел, были фильмы про уродов: «Кинг Конг» и «Белоснежка и семь гномов».

Заслуживающее похвалу развитие американского демократического духа позволило легально интегрировать инвалидов в общество и выполнить эту интеграцию с такой энергией. Подобная интеграция «уродливого» не только обогащает общество и расширяет жест сострадания. Она также пытается снять символическое проклятие с непарного и больного, которое во многих культурах всё ещё несёт с собой представление о демоническом нижнем мире.

7. Отсутствие юмора у Гитлера

Уроды, костюмы, театр, зрелища — но не комедии. «Гитлер не обладал чувством юмора», — говорил Альберт Шпеер, его архитектор и министр вооружений. Секретарь Гитлера, который работал с ним ежедневно, говорил: «Я должен сказать, что никогда не слышал, чтобы он смеялся от сердца», а товарищ по его юности говорил, что «он был полностью лишен чувства самоиронии. … Он не мог … отнестись к чему-то с улыбкой». Среди солдат на фронте «он никогда не смеялся и не шутил». Он ужасно боялся быть осмеянным; он не рассказывал неприличных шуток и запрещал говорить их в своем присутствии (14).

Дьявол может вести себя, как трикстер, показывая остроумие, играя клоуна, танцуя джигу, и изображать шутника, но быть гумусом и смиренно принимать юмор — никогда! Юмор, как слово (humor), также несет смысл влаги и мягкости, он представляет жизни возможность обычного контакта; это проклятие помпезности, принятие саморефлексии и дистанцирование от собственной значимости. Сбивая с нас спесь, юмор важен для роста вниз (см. главу 2). Шутливое выявление чьей-то абсурдности в человеческой комедии отпугивает дьявола также эффективно, как чеснок или крест. Фильм Чаплина Великий диктатор сделал больше, чем только раздразнил Гитлера, — он раскрыл абсурдность, тривиальность и трагедию демонической инфляции.

ОБЩИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ДЕМОНИЧЕСКОГО

Теперь я хочу остановиться на дополнительном свидетельстве демонического в Гитлере, чтобы лучше понять, как работает Плохое Семя и как его можно распознать.

Авгус Кубизек, школьный учитель Гитлера, говорил его матери, что он боялся глаз Гитлера, светло-голубых. Поразительно интенсивных и лишенных ресниц. Учитель средней школы Гитлера описывает его глаза, как «сияющие». Кубизек пишет: «Если меня спросят, что свидетельствует об исключительных качествах человека в юности, то я смогу только сказать: его глаза». Гитлер считал, что его глаза похожи на глаза его матери, которая «в свою очередь напоминала ему Медузу», как изобразил его любимый художник Франц фон Штук. Гитлер тренировался в создании (?) «пронизывающих взглядов перед зеркалом» и играл в игру «кто кого пересмотрит» с другими людьми. Старый английский фашист и зять Вагнера Хьюстон Чемберлен писал ему: «Это, как если бы ваши глаза были снабжены руками, поскольку они хватают человека и держат его … В мгновенье вы трансформируете состояние моей души».

Примерно в 1909 году Гитлер встретил одного из своих интеллектуальных наставников Георга Ланца, фантаста — антисемита, обладавшего огромной продуктивностью, который писал странные брошюры, имевшие такие названия, как «Тео-зоология» или «Истории содомических человеко-обезьян» …, и

«Опасности прав женщин и необходимость нужной морали хозяина». Ланц также написал такие слова: «Наиболее важная и определяющая эротическая сила для любой высшей расы — это глаза. … Героический эротизм заключается в любви посредством глаз» (15). Один из многих, которые были пленены «героическим эротизмом» Гитлера, сообщал: «Я смотрел в его глаза, а он смотрел в мои, и у меня осталось только одно желание — оказаться дома одному, преисполненному великим, ошеломляющим переживанием» (16)

«Ветеран немецкой драматургии Герхарт Гауптман в конце концов смог встретиться с Гитлером. «Фюрер пожал мне руку и посмотрел мне в глаза. Это был его известный взгляд, который заставлял каждого трепетать. … Позднее Гауптман говорил своим друзьям: «Это был величайший момент в моей жизни!» (17).

Если глаза являются зеркалом души, как утверждают традиции, то была ли побеждающая власть глаз Гитлера результатом взгляда демона? Демонстрировали ли эти глаза внутреннюю пустоту, взгляд в ледяную бездну, полное отсутствие души? Хотя никто не может ответить на этот вопрос, мы по крайней мере не можем связать странность этих глаз с окружающими условиями и даже, если их цвет был генетически предопределен, то может ли их парализующая, подобная Медузе власть, быть сведена к хромосомам.

Как мы видели в столь многих биографиях, особая уверенность, даруемая жёлудем, по-видимому, вручает жизнь более сильной власти. «Я следую пути, который диктуется мне Провидением, с абсолютной уверенностью лунатика»,

— говорил Гитлер в своей речи 1936 года. Он выжил, он был значительным, он был другим. В траншеях на протяжении всей войны1914 -1918 годов (на которой он только один раз получил телесное ранение и однажды легко пострадал от газов, в результате чего у него были повреждены были глаза,) другие солдаты считали Гитлера «белой вороной», неотзывчивым и отстраненным. Его друзья чувствовали, что он живет зачарованной жизнью. «Его подразделение принимало участие в 36 больших боях. … Смерть окружала Гитлера на протяжении более тысячи дней, и пути, которые помогли ему избежать её, были сверхъестественными» (18). «Время от времени казалось, что он вступает в поединок со смертью, когда пули поражали товарищей, он оставался невредимым. После одной из больших атак, закончившейся тем, что подразделение потеряло много бойцов, кто-то обратился к Гитлеру и сказал: «Mensch, fur dich gibt es keinen Kugel” («Парень, не существует пули, предназначенной тебе.») (19).

Во время провалившегося «Пивного Путча» с целью захвата власти (1923 год) телохранитель Гитлера бросился перед ним, чтобы получить полдюжины пуль, предназначенных для него» (20). Тщательно спланированная и отважная попытка покушения в июле 1944 года провалилась; Гитлер был спасен благодаря как бы случайной неисправностью ударного бойка и местоположением массивной ножки стола.

Однажды, когда ему было семнадцать лет, судьба подвела его. Он купил лотерейный билет, и у него были грандиозные планы на то, что он сделает с выигрышем. Он не выиграл и пришел в слепую ярость. Он был покинут этими самыми «Провидением», Мойрами, Фортуной или госпожой Удачей, к которым испытывал абсолютную веру. Мойра, как вы помните, была другим именем для личностного даймона.

Он говорил о богинях судьбы, рока и истории. Mein Kampf, выражающая его видение, открывается его версией платоновского мифа. Он заявляет, что Brunau в Австрии было выбрано роком для его вхождения в мир.

Призыв Гитлера дал ему назначенное им самим право быть лунатиком, находящимся вне человеческого мира. «Вне» также означает трансцендентное пространство, где живут сами боги. Уверенность Гитлера в себе выражается в его постоянном чувстве своей правоты, и эта крайняя уверенность убедила его нацию упорствовать в ошибках. Абсолютная уверенность, крайняя убежденность являются, по-видимому, знаками демонического.

Уже в возрасте семи лет «Гитлер имел диктаторские замашки, быстро впадал в гнев и никого не слушал», — говорил его сводный брат Алоиз; точно также он позднее не слушал своих генералов (21). Не слушал он также и женщин, он слушал только своего даймона, истинного одинокого компаньона. Мы начинаем видеть, как власть разлагает, когда ведущий шепот превращается в демонический голос, заглушающий всех других. Семя приходит с уверенностью и сверхъестественным знанием. Но в то время, когда бог действительно всемогущ, человеческое самомнение переходит во всезнайство, и поэтому у Гитлера не было ничего, чем бы он мог обменяться с другими. Не было ничего, чему они могли бы его научить.

Чтобы демонстрировать свое всезнайство, он запоминал массу фактов: расположение подразделений и резервов, перемещение и вооружение судов, виды автомобилей, — все это он использовал для придания значимости своим расспросам и приведение в смущение командиров. Такая информация доказывала его трансцендентность и скрывала недостатки его мышления и рефлексии, а также его неспособность поддерживать разговор. Демоническое не привлекает, скорее оно сглаживает при помощи детализации и жаргона любую возможность проникновения в глубину.

Наша республика должна усвоить урок, преподанный Гитлером, поскольку однажды мы можем проголосовать и вручить власть герою, который победил в гигантской телевизионной викторине и заставил наших детей верить в то, что информационная супер-магистраль является дорогой к знанию. Если одним из признаков психопатии является самовыражение посредством высокопарных фраз, то образование, делающее упор на перечисление фактов, а не на анализ, и производящее патриотическую, политическую или религиозную коррекцию «ценностей», вместо воспитания критического мышления, может способствовать формированию нации, в которой успешные выпускники средних школ являются также психопатами.

Трансцендентность даймона ставит его вне времени, в которое он входит только в результате спуска вниз. Чтобы понять биографию даймона на основании хронологии жизни, мы должны «прокрутить жизнь назад» с помощью интуиции (см. главу 4). Интуиция постигает все сразу, видит данность, как часть целостности. Время выстраивает вещи в цепь последовательных событий, ведущих к финишной черте. Однако программы и силы Гитлера не развивались во времени, они присутствовали уже в его юности; такой же была и его смерть среди вагнерианских руин.

Гитлер чувствовал себя в западне времени. Часто он говорил: «у меня нет времени», «время всегда … работает против нас». Он никогда не носил наручные часы, а в тех случаях, когда он носил карманные часы, они отставали. Он игнорировал разделение суток на свет и тьму, занавешивал окна днем и жег свет всю ночь. Он говорил, что империя, которую он создает на Земле, будет существовать тысячу лет; фигуры, с которыми он идентифицировал себя, были из другой эры: Фридрих Великий, Бисмарк, Христос. Одним из главных его симптомов была бессонница.

В паттерне семени всё присутствует одновременно, а отдельные черты проявляются одномоментно и в совокупности. Вы хотите все и вы хотите это сразу. Это трансцендентный вид восприятия, соответствующий всеприсутствующему Богу. Как объяснял старый священник: Бог сотворил время для того, чтобы все не происходило одновременно. Время замедляет, события раскрываются одно за другим, и мы, привязанные к ограниченному временем сознанию, верим, что каждое событие вызывает следующее. Однако для даймона время не может создать нечто новое, что ранее не присутствовало в целом образе. Время только замедляет и оттягивает реализацию, таким образом поощряя «рост вниз».

Эта безвременность желудя и его усилие заставить все происходить одновременно свидетельствует о захваченности даймоном; даймон становится демоническим. Подход с точки зрения определенного временного сезона, удаление времени, использование времени, заимствование времени, — все это не

подходит Плохому Семени, которое распространяет маниакальную инфляцию и которое не выносит прерываний (блицкриг, изобретенный Гитлером, его ярость на все, что препятствует его пути); этот подход требует импульсивности и быстроты. Алхимики говорили: «В этом терпении заключена твоя душа» и

«Всякая поспешность идет от дьявола».

Наконец, это свидетельство прямого демонического вмешательства, возможно самого дьявола:

«Человек, находящийся с ним в ежедневной связи, рассказывал мне: Гитлер просыпается ночью от пронзительного крика. … Он трясется от страха, заставляя вибрировать всю кровать. … Гитлер стоял посреди своей комнаты и выглядел диким образом. «Это был он! Это был он! Он был здесь!» — он кричал, задыхаясь. Его губы были синими. Пот катился по его лицу. Внезапно он начал быстро говорить странные слова и обрывки фраз, полностью лишенные смысла. Это звучало ужасно. Он использовал странно образованные сочетания негерманских слов. Затем он стал совершенно спокойным, и только губы его шевелились. Ему сделали массаж и предложили что-нибудь выпить. Затем внезапно его прорвало:

«Там. Там! В углу! Кто это?» Он топал и кричал в своей обычной манере. Ему показали, что в комнате нет ничего необычного, и он постепенно успокоился» (22).

ВОСЕМЬ ОБЪЯСНЕНИЙ

Элис Миллер, которая рассказала эту историю, считает, что Гитлер уподоблял свои испытания отцовским наказаниям. Ее конвенциональный метод рассмотрения сводит демона, которого видел Гитлер, к воображаемому отцу. Она считает, что военные игры, в которых он руководил своими товарищами, воевавшими на стороне неудачников, — индейцев и буров, — являлись также войнами против его деспотичного отца. Более того, по Миллер, Гитлер не только сопротивлялся своему деспотичному отцу, он также бессознательно идентифицировался с ним в качестве собственного угнетателя; для Элис Миллер мотивирующей силой и преследующим демоном в случае Гитлера был вообще не даймон, а интроецированный отцовский образ (23). Таким образом заблуждение о роли родителей изгоняет зло.

Анализ поведения Чарльза Мэнсона, фигуры, наводящей страх, которая в воображении Запада последние три десятилетия подобна Джеку Потрошителю в прошлом веке, также главную вину возлагает на плохое родительство. Этот анализ связывает семя его зла с матерью, которая предположительно «продала его официантке бара за кувшин пива». Мэнсон рассказывал эту историю своему биографу для того, чтобы объяснить, почему «он всегда себя чувствовал

аутсайдером» (24). Наша поп-психология не имеет другого объяснения, кроме родительства и психологии развития для разъяснения изначального одиночества и изолирующих воздействий даймонического призвания, реализуемого в Гитлере или в любом другом прирожденном убийце.

Вуди Харрелсон, играющий психопата в фильме Оливера Стоуна, и прямо утверждающий, что он «прирожденный убийца», давая объяснения своей игре и названию фильма Квентина Тарантино, который написал сценарий, и Стоун, который режиссировал фильм, кажутся неспособными принять смысл своего собственного фильма. Они отдают дань устаревшим психологическим

«объяснениям» посредством сцен — воспоминаний сексуального насилия. Эти нерелевантные вставки не только представляют психопата как жертву, но они также создают путаницу в важном инсайте собственно фильма. Главные темы этого фильма дают истинные объяснения для «бесчувственного поведения» в трёхчленной комбинации мотивов несопротивления: изолирующая, антисоциальная инфляция влюблённой американки; иллюзорная непредвзятость средств массовой информации и изначально Плохое Семя, которое призывает убивать.

Изначально Плохое Семя, возможно, нигде не демонстрирует себя более ясно, чем в случае Мэри Белл из Ньюкасла в Англии. Эта десятилетняя девочка голыми руками задушила Мартина (четырёх лет) и Брайана (трёх лет) с промежутком между убийствами в два месяца в 1968 году. Гита Серени изучала ранние годы Мэри Белл, проведенные с чрезвычайно деструктивной и шизоидной матерью, которая никогда не хотела ребенка и пыталась реально избавиться от неё много раз — так, что по версии Серени два убитых ребёнка стали жертвами убийства души самой Мэри Белл посредством рук её матери. Негуманность связана с негуманным родительством. Книга Серени написана с целью улучшить социальные условия и опровергнуть теорию жёлудя, теорию Плохого Семени. «Неужели мы еще не миновали время, в котором мы называем больных детей монстрами и верим в зло от рождения?» (25).

Однако, есть возможность найти события в ранних годах Мэри Белл, которые можно интерпретировать, как указывающие на её жуткую судьбу.

Другие дети её не любили и держали на расстоянии: «Никто не хотел играть со мной». Учителя начальной школы считали её хитрой, дерзкой, коварной; всё время она рассказывала истории и было трудно понять, когда она говорила правду, а когда ложь. Находясь на свидетельской скамье, «она вызывала чувство отвращения, не только в тех, кто участвовал в суде, но и в тех, кто просто наблюдал». Что-то в ней делало невозможным установление с ней теплых отношений.

Это проявлялось уже в детстве. Сестра её отца, которая в течении некоторого времени присматривала за ней, говорила: «Она была тогда всего лишь ребёнком,

но она не хотела, чтобы для неё что-либо делали. Она не позволяла никому обнимать или целовать себя. Так было всегда. Она отворачивала лицо». Серени отмечает также относительно матери Мэри: «для Мэри было доступно богатство любви, но они обе не были способны её принять» (26).

Следует отметить относительно её стремления к смерти: В четырёх различных случаях прежде, чем она достигла четырёх лет, Мэри была близка к смерти. Она находила и глотала яды и таблетки, и почти разбилась насмерть в результате падения из окна. Знал ли уже жёлудь о том, что он не должен был спускаться в мир? Во время посещения своей бабушки, «очень ответственной женщины», Мэри в возрасте одного года ухитрялась воровать у пожилой женщины таблетки.

«Чтобы сделать это, ребёнок должен был найти вязальную спицу (при помощи которой открывалось секретное место хранения), подняться к месту установки граммофона, в котором находился тайник, открыть граммофон, осторожно вытащить спрятанный там пузырёк, открыть его, вытащить и съесть достаточное количество невкусных маленьких таблеток, чтобы почти убить себя».

Относительно удушений она пишет: “ «Смерть», «убийство»,

«душегубство» имели другие коннотации для Мэри. … Для неё всё это было игрой” (27).

Случай Мэри Белл приводит нас к целому пазлу причин. Гита Серени убеждена, что, если бы мать Мэри получила правильную психиатрическую помощь, и в школе было бы лучшее консультирование, и были бы менее плачевные социоэкономические условия, то Брайан и Мартин не погибли бы.

Элис Миллер была бы согласна с Серени, поскольку она ясно заявляет: «Всякое абсурдное поведение имеет свои корни в раннем детстве» и «Гитлер фактически преуспел в переносе травмы своей семейной жизни на всю германскую нацию» (28). Helen Stierlind в своей «психоистории» «Адольф Гитлер: Семейная перспектива» соглашается с этим. Это звучит так, как если бы все течение мировой истории могло быть изменено посредством раннего терапевтического вмешательства в неприметное австрийское домохозяйство. Двадцать миллионов погибших русских и шесть миллионов евреев, не говоря уж о жертвах во всех остальных странах, а также мертвые немцы, оказались результатом телесных наказаний юного Адольфа и поведения его матери и т. д.

Даже, если Серени и Миллер в чём-то правы, то всё равно мы должны спросить себя: Возможно существовали генетические факторы в этих и других случаях криминальной психопатии, и не надо все объяснять проблемами внутри семьи? Являются ли определенные люди по природе демоническими и лишенными человеческих качеств? Просперо Шекспира, напоминающий фрустрированного аналитика, говорит о монстре Калибане: «Он прирожденный дьявол, и напрасны мои труды и мягкость обращения. Напрасно все!» («Буря», IV, i,189). Когда

мы читаем о странной холодности в Мэри и Гитлере, о стремлении к смерти, то создается впечатление, что существует что-то еще помимо их воспитания и, возможно, наследственности, некоторое отсутствие в их душах или отсутствие души вообще.

Мы рассмотрим основные модели для объяснения Плохого Семени. Хотя я буду рассматривать их последовательно, одну за другой, для того, чтобы они оставались четко разграниченными одна от другой, надо понимать, что все эти восемь моделей могут переходить друг в друга. Любая из восьми может вносить вклад в любую другую. Не существует единой модели, которая обладала бы единственной истиной.

Таким образом, эта глава, проводящая более жесткую линию, чем любая другая в данной книге, может быть результатом влияния ее главного объекта

— Гитлера. Образ настолько токсичен, настолько взрывчат, что он требует особого обращения. Каждая порция свидетельств и обвинений должна быть пронумерована и обозначена раздельно. Возможно также, мы сможем понять трудоемкие, обсессивные методы, используемые со времен Инквизиции до судов Адольфа Эйхмана в Израиле, Клауса Барбье во Франции и самом Нюрнбергском процессе. Эта контролирующая тщательность последовательного рационализма защищает от демонической силы во время обсуждения.

1. Ранние травмирующие условия

Вы становитесь тем, чем вы являетесь, благодаря оскорбляющему, брутальному и безразличному окружению в младенчестве и ранних годах (29). Возможно, вы пострадали от перинатальных осложнений, плохого питания, ранних головных травм. С самого рождения вы были нежеланным и должны были бороться за выживание в грубой атмосфере насилия. Вы получали противоречащие друг другу сообщения; они отрицали фактическую реальность; вы страдали от непредсказуемых настроений и произвольных капризов. Каждый момент вашей жизни проходил в экстремальных условиях: беззащитность перед тиранией, оскорбленное достоинство, — вы учитлись соответствовать паттерну, который рано себя проявил и стал постоянным и прогрессирующим. Вы двигались от плохого к еще более худшему.

2. Наследственная ущербность

Вы являетесь носителем дисфункциональной психологической структуры: слишком много тестостерона; не достаточно серотонина; гормональный дисбаланс, непрохождение электрических импульсов, автоматическая нечувствительность; генетические аномалии. Идея физической ущербности, определяющей поведение, имеет большой вес в психиатрии последнего столетия.

Эта теория ведет свое происхождение от исследования семейных историй на протяжении нескольких поколений для демонстрации дегенерационных следов в ушах и линиях на ладони. Психиатрические книги представляли портреты гротескных преступников-«дегенератов», «субстанция» которых обладала пониженной витальностью и жизнеспособностью вследствие тяжелой алкогольной зависимости их бабушек и дедушек или нестандартного сексуального поведения. Криминальный психопат был следствием биофизических сил и наделялся особой психологией наряду с гениями и художниками, а также находился под сильным влиянием сексуального либидо (30). Такое состояние возможно кардинально изменить только посредством физических средств; этот подход оправдывает такой вид «лечения», как пожизненное содержание в заведениях для «криминальных душевнобольных», кастрация, электрошок, лоботомия, а при нацистском режиме — вивисекция и уничтожение. Сегодня психологическая модель в более мягкой форме рекомендует фармацевтическое лечение с целью смягчения вашего поведения: маленькие приятные таблетки.

3. Групповая мораль

Хотя биологическая природа и социальные условия могут являться фундаментом, все же критическим фактором, снимающим ограничения, является ваше общественное окружение, особенно во время полового созревания в затянувшемся подростковом периоде. Эти уличные привычки, групповые коды, неписанные тюремные законы, военное обучение особых войск, идеология милиций, состав концентрационного лагеря, omerta («кодекс чести», итал., прим. пер.) семьи мафии, — эти групповые конвенции, с которыми вы себя идентифицируете, определяют систему ценностей, которая характеризует ваше поведение. Эти стили становятся воспринятыми и становятся моделью реакции при сталкивании с угрозой, как это было в общине Милай (массовое убийство в Сонгми в Южном Вьетнаме, прим. пер.), или в результате критики со стороны ваших соседей. Преступность и насилие принадлежат групповому этосу, подобно нападению ранних уличных банд Гитлера на солдат, при этом после боя победившие армии совершают поджоги, мародерство и насилие. Все это относительно не зависимо от психологических факторов и раннего окружения. Когда вы в Риме, вы поступаете также, как римские легионеры.

Биограф Аль Капоне, безжалостного хозяина мира Чикаго, даёт обычное объяснение преступного призвания, ссылаясь на его раннее окружение в Бруклине и групповую мораль:

«Какой мальчик хотел бы находиться минутой больше, чем необходимо, в доме, где восемь, десять, двенадцать человек ели и спали, мылись и одевались в двух или трёх сырых, грязных комнатах, где зловоние экскрементов из прогнивших

труб наполняло коридоры и паразиты, пирующие на отходах, выпадали из окон, где ты либо замерзал, либо изнывал от жары, где взрослые, отчаявшиеся и сбитые с толку, постоянно кричали друг на друга и на тебя и били тебя за малейшее неповиновение?

Уличная банда была возможностью ускользнуть. … Они создали своё собственное уличное сообщество, независимое от мира взрослых и антагонистическое ему. Ведомое каким-то более старшим и сильным мальчиком они реализовывали жажду приключений, хулиганства, исследований, азартных игр, воровства, вандализма, тайного курения, потребления нюхательного порошка и алкоголя, тайных ритуалов, непристойных вечеринок, войн враждующих банд» (31).

4. Механизмы выбора

Ваше поведение является вашим выбором и полностью обусловлено вашим выбором. При этом ваши выборы, сами по себе обусловленные вашей психологией, условиями раннего воспитания, вашей групповой моралью в подростковом возрасте, не определяют результаты анализа «затраты — прибыль», который вы делаете при совершении каждого из ваших убийственных поступков. Ясно, что в этом должна быть для тебя выгода. Баланс прост: соотношение боль/удовольствие, предложенное Джереми Бентамом для утилитарного calculus (лат. исчисление прим. пер.) человеческих действий, которое опять проявилось в концепции наказание/награда Джеймса К. Уилсона и Ричарда Херрнстайна (32). Если для вашего типа личности выгода от импульсивных актов и непреднамеренного убийства превосходит предполагаемое наказание, то вы автоматически, механически идете на это. Более того, если при каждом выборе, вы добиваетесь аккумулирующего успеха, как было с Гитлером на протяжении целого десятилетия, то эти успехи будут усиливать вашу веру в то, что судьба уготовила вам верную дорогу.

5. Карма и Zeitgeist (нем. Дух времени прим. пер.)

Некоторая часть вашей прошлой жизни остается при этом незатронутой. Наследственная ущербность может находиться в ваших хромосомах, но то, что помещает их туда, это — карма. Плохое Семя отражает то, что вы должны вынести лично, а также что-то, принадлежащее истории мира, его духу времени. Попадёте ли вы в банду детских воров под управлением Феджина (персонаж из «Приключения Оливера Твиста» Диккенса прим. пер.) или приняты в индийскую секту душителей тхагов или ваше тело устроено так, что оно обладает необычными физиологическими реакциями — всё это карма наследует от предыдущих воплощений.

Тут воплощается метафизическая тайна, которую ограниченный человеческий разум не может постигнуть: Даже худшее из Плохих Семян принимает участие в космическом паттерне духа времени. Личностная карма Гитлера отвечает мировому плану.

6. Тень

Помимо биологических факторов и окружения внутри всех человеческих существ имеется склонность к разрушению. Насилие, преступление, убийство и жестокость связаны с человеческой душой как её тень. Библия отдаёт этой тени дань уважения, помещая пять запретов в Десять Заповедей: на воровство, убийство, супружескую измену, ложь и зависть. Эти

универсальные тенденции, скрытые в каждом, являются фундаментом для защиты общественных механизмов, политических организаций и моральных ограничений. Если человеческая душа не имеет тени, то кому были бы нужны адвокаты, криминологи или исповедники? В любой момент автономность тени может прорваться, как мистер Хайд из доктора Джекилла, или может неспешно вылезти наружу при крайних условиях подобно тому, что было в романе

«Повелитель мух». Прирождённый убийца слишком человечен. Поскольку люди обладают тенями, чья глубина достигает коллективного уровня убийства, то человеческое поведение определяется архетипической силой. Гитлер знал тень слишком хорошо, потакал ей, был одержим ею и старался очистить ее, но он не мог допустить присутствия ее в себе, узревая ее только в форме проекций, таких, как еврей, славянин, интеллектуал, иностранец, слабак, больной.

7. Лакуна

Нечтофундаментальночеловеческоеотсутствует. Вашхарактер, вашаличность содержит пробел. Ваши преступления не только связаны с присутствием тени (поскольку каждый является субъектом воплощения универсального архетипа), но скорее связаны со специфическим отсутствием, недостатком человеческого чувства! Теория Адольфа Гиггенбюль-Крейга называет это утраченной сущностью эроса (33). Католическая теология дала отсутствию название privatio boni, лишение блага, подобно тому, как мы часто говорим: «Этот мальчик нехороший».

Другие черты могут появляться при этом отсутствии: импульсивность (легко- воспламеняемость), недальновидность (немедленная выгода перевешивает долговременные последствия), повторяющаяся ригидность, эмоциональная бедность, неразвитый интеллект, невосприимчивость к вине и раскаянию (как тефлоновое покрытие к влаге), проекция и отрицание, — все это присутствует, но главная и базисная черта здесь это эротическая лакуна, этот холод отсутствия, эта неспособность сочувствовать другому живому созданию.

Когда британский серийный убийца Деннис Нильсен держит в своей комнате мертвого мальчика, чтобы спать с ним, ласкать и заниматься с ним любовью, или, когда Джеффри Данер ест плоть своих жертв, они напоминают фигуры демонов в подземном мире, изображенных в христианском, тибетском и японском искусстве. Возможно, они воплощают попытку найти выход из изгнания в пустоту, найти дорогу назад, к обычной гуманности. Сексуальный компонент в преступлении не причина, а симптом, пытающийся воспламенить мертвый огонь, возродить жизненную силу, коснуться соединения, совокупиться с человеческой плотью.

8. Демонический зов

Существует особое призвание, которое неизбежно связано с вами. Понимание того, каким образом оно входило в предыдущие жизни, настоящее тело или соответствовало духу времени на протяжении истории мира, находится за пределами знания и наших теоретических построений. Зов предлагает трансцендентность, становящуюся необходимостью для жизни личности на земле, такой, какой стало представление для Гарланд, битва для Паттона, живопись для Пикассо. Как потенциал для искусства присутствовал в желуде, так и потенциал для демонического преступления присутствует в нем.

«… Люди не понимают …люди в жизни не ищут дом и траву во дворе и подобную ерунду. Мы — люди шоу, представлений. Мы люди гламура. Покажите представление с лучшими автомобилями, красавицами, лучшими винами. Слушайте людей, говорящих о вас. Смотрите, как бар затихает, когда вы входите в его двери. Вы делаете нечто из ничего» (34).

Трансгрессия как трансцендентность; подняться над обстоятельствами, наполненными властью «гламура» и вступить в соприкосновение с трансцендентной природой, зовущей необходимости.

В последней сцене трагедии Отелло, когда Яго открывает, что он является злобной причиной убийств и разрушения благородного и доверчивого характера Отелло, Отелло спрашивает его: «Нельзя ль задать вопрос, с какой он целью моей душой и телом завладел»» (пер. Б. Пастернака, прим. пер.) На это Яго отвечает:

«Не требуй от меня ничего: ты знаешь то, что ты знаешь» (пер. переводчика) Это последние слова Яго, и интерпретаторы могут только гадать о его мотивах. Но это заявление одного из главных шекспировских злодеев вовсе не является загадочным. Яго в сущности говорит: «Ты уже все знаешь, Отелло, в предыдущих строках ты уже дважды называл меня дьяволом». Яго создал трагедию просто так, как если бы это был для него спорт или игра.

Плохое Cемя находит удовольствие в злобе, наслаждается разрушением. Мэри Белл говорила интервьюирующей её женщине — психиатру об убийстве Брайана:

«В этот день я была наполнена смехом». Единственный свидетель, девочка

тринадцати лет, заявляла: «Она говорила, что она наслаждается этим» (35). Существует удовлетворение просто от выполнения демонического действия, удовлетворение, которое может сопровождаться сексуальным удовольствием у половозрелых мужчин, но едва ли это было основным фактором в случае Мэри Белл.

Материализм не может объяснить эту потребность. Гитлер не создал свою основанную на убийстве нацию для экономических целей. В реальности отвлечение инфраструктуры и усилий на лагеря смерти в период, когда он проигрывал войну, стоило ему намного больше, чем выгода от конфискованной собственности и захваченного золота. Материальная бедность не может быть причиной Плохого Семени или того, что социолог Джек Кац называет

«стремлением к отклонению», возникающем, когда подавляющие условия могут являться главным определяющим фактором.

Подход Каца опирался на философские концепции (некоторая их часть взята из работы французского мыслителя Поля Рикёра «Символизм зла»), утверждающие, что «бессмысленные» акты могут приобретать некоторое значение, а не просто являться безумными. Они закрывают расселину между земным и божественным. Нарушение всех заповедей освобождает тебя от гуманистического бремени, открывает дверь к сверхчеловеческим возможностям, в которых дьявол и бог неразличимы.

В радикальном мистицизме при праздновании Чёрной Мессы, еврейском франкизме, христианском антиномианизме, в сатанинских культах и тантрических практиках ритуально нарушаются табу, которые удерживают священное в моральных границах. Возвеличивание профанного посредством наиболее профанных действий увеличивает его мощь до такого уровня, что оно становится неотличимым от священного.

Психопатические убийства называются бессмысленными не только потому, что они не рациональны, произвольны и их мотивация не ясна. Они бессмысленны из-за «головокружения от аномальности», радикального опускания или подъёма посредством преступления, которое становится трансформацией, «апофеозом» (36). Кац указывает, что бессмысленность приобретает смысл со стороны иного мира не от того, кем вы были или являетесь, но от того, кем вы могли бы стать.

Немецкий мучитель и убийца маленьких мальчиков Jurgen Bartsch заявлял: «С определенного возраста (около тринадцати или четырнадцати лет) я постоянно имел чувство, что я совершенно не контролирую то, что я делаю. … Я молился и надеялся, что по крайней мере, это будет чем-то хорошим, но это оказалось не так» (38). Он обратился к божественному вмешательству, поскольку он чувствовал, что причина находилась вне человеческой сферы. Джефри Дамер, который бил и расчленял молодых мужчин, а также ел их плоть, не мог объяснить,

что на него находило. Он выбрал судебное разбирательство вместо того, чтобы признать вину, поскольку он «хотел выяснить, что являлось тем, что заставляло меня быть таким плохим и злым» (39).

Во время суда в 1992 году его отец Лайонел Дамер был потрясён воспоминаниями о случаях и обстоятельствах в период его собственной молодости, которые были похожими на случаи из жизни его сына: «вкус» к контролю и желание власти; эксперименты с разрушающими материалами; дистанцирование и холодность чувств; попытка совращения маленькой девочки

— и появление снов о совершении страшных убийств в возрасте от восьми до двенадцати лет. При пробуждении преступления казались реальными: «Я буквально разрывался между фантазией и реальностью, я был в ужасе от того, что мог бы сделать. Я чувствовал себя потерянным, как, если бы я вышел из-под контроля, и в это мгновение случилось что-то страшное».

Лайонел Дамер не считал себя ответственным за то, что он был неподходящим отцом, «агрессивным и непроницаемым». Однако, он преодолел заблуждение о роли родителей, продемонстрированное Элис Миллер и другими, которые обвиняли родителей за формирование ребенка-преступника. Он привносит сверхъестественный компонент. Этот отец предполагает наличие participation mystique (мистическое соучастие, фр., прим. пер.) демонического потенциала, разделяемого со своим сыном. Он также познал сверхмощную реальность демонического вмешательства. Это Плохое Семя уже демонстрировало свою ярость в Джерри, когда ему было четыре года.

Семья делала прорези в тыквах для Хэллоуина (ночь, посвященная деланию видимым невидимого присутствия демонов, дьяволов, ведьм и мертвых в нашем окружении). Они собирались вырезать улыбку на тыквенном лице. Внезапно Джеффри закричал: «Я хочу злое лицо». В то время, как они пытались убедить его в пользу улыбки, он начал бить по столу, его голос стал высоким и страстным:

«Нет, я хочу злое лицо!»

Предположительно, самый страшный из всех серийных убийц, Андрей Чикатило, которого выследили в Южной Украине после совершения около пятидесяти убийств подростков, главным образом девушек, сказал во время расследования: «Это было, как если бы что-то направляло меня, что-то вне меня, что-то сверхъестественное. Когда я совершал эти убийства, когда я протыкал людей, когда я был грубым, я абсолютно не контролировал себя». В своем признании он повторял такие фразы, как: «Я находился в животной лихорадке и только очень смутно помню некоторые свои действия … В момент преступления я хотел все разорвать … Я не знаю, что со мной случилось …Охваченный непреодолимым побуждением … непреодолимо влекомый … я начал дрожать … Я дрожал диким образом … Я буквально начал дрожать …» (40)

Желудь проявляется только как ведущий ангел, который предупреждает, защищает, консультирует, предупреждает и призывает. Он также использует смертоносную силу, как было в случае, когда он пугал Гитлера и заставлял его дрожать в ночи; при этом в других обстоятельствах о страхе не сообщалось: в траншеях, в период после попытки покушения в июле 1944 года, на протяжении последних дней в бункере. Единственными сопоставимыми с этой дрожью были припадки, которые овладевали им, когда он был на подиуме, корчась в ярости и очаровывая толпу, а также истерики, происходившие, когда ему противоречили.

ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ

В конце возникает неизбежный практический вопрос: если Гитлер демоническим образом представляет Плохое Семя, то можно ли предотвратить появление будущих Гитлеров?

То, что семя участвовало в формировании детства Гитлера, кажется достаточно ясным. Неясность происхождения и апокрифические истории о его ранних годах усиливают эффект даймонического вмешательства. В возрасте двенадцати лет, будучи австрийцем, он демонстрировал пылкий про-германизм, предрекший будущее. Даже в возрасте десяти лет он командовал школьными товарищами, имитирующими буров в битвах против англичан. В возрасте одиннадцати лет Гитлер был доминирующим мальчиком, управляющим младшими, и отличался склонностью к индивидуализму и фанатизму. Его романтизм в подростковом возрасте опирался на зрелищность мифа, оперы и Вагнера.

Даже в еще более раннем возрасте (в семь лет) он наматывал фартук на свои плечи, «взбирался на кухонный стул и произносил длинные и пылкие проповеди». К четырнадцати или пятнадцати годам он мог давать необычайные представления в области риторики, как если бы он говорил с ветром, превосходящим его личность и видимую форму, при этом он выглядел «почти зловеще», как будто он говорил голосом другого человека. «Он просто должен был говорить», — говорил его товарищ из детства (41).

Книга Mein Kampf, которую он написал в тюрьме в свои тридцать с небольшим лет, раскрывает визионерский проект, который он намеревался выполнить. Каждый читатель увидит в ней полную катастрофу, изложенную вкратце. При этом евреи, западные государственные деятели, интеллектуалы, демократы и церковь не смогли разглядеть в ней демоническое. Темный глаз, способный увидеть зло, был ослеплен надеждами на человеческий прогресс и верой в добрую волю и мир.

Без обладания живой чувствительностью к психопатии и убеждения в том, что демоническое всегда присутствует среди нас, — а не только в его крайних

преступных формах, — мы прячемся в отрицании и невинности с ее широко раскрытыми глазами; это открытость, которая также широко раскрывает ворота худшему. Здесь снова нужно обратить внимание на то, как политические тирании используют доверительный популизм и как доверительный популизм превращается в тиранию. Невинность, кажется, ищет зло.

Биографии Гитлера дают нам некоторые диагностические указания, на что следует обращать внимание в его детстве и в ранние годы его взрывной жизни: холодные глаза и ледяное сердце; отсутствие юмора; уверенность, высокомерие, негибкость, чистота; фанатическая проекция тени; несовпадение со временем; мистическое ощущение удачи; гнев при блокировке, противоречии или унижении; параноидальное требование доверия и лояльности; приверженность мифам и символам «зла» (волк, огонь, апокалипсис); разрывы, припадки, моменты отчужденности и/или зова к трансцендентному; страх безвластия, как проявление обыденности, игнорирования, беспомощности.

Касаясь последнего, страха безвластия. Нам необходимо совершенно четко проводить различие между неадекватностью и беспомощностью. Сведение психопатии Гитлера к его предположительному монорхизму (врожденное отсутствие одного яичка, прим. пер.), — подобно сведению преступлений Чикатило, Гилмора и Нильсена к сексуальной дисфункции, — ставит повозку впереди лошади. Ведущая лошадь — это ужасный страх быть неадекватным требовательному призванию даймона. Страх охватывает всех обычных людей, когда они вступают в контакт с экстраординарными требованиями даймона. Демонизм пробуждается не вследствие предполагаемой реальной сексуальной дисфункции, а вследствие дисфункциональных отношений с даймоном. Мы стремимся полностью выполнить его видение, отказываемся подчиняться нашим человеческим ограничениям, — одним словом, развиваем мегаломанию.

Это несоответствие между тем, чем обладает личность и требованиями даймона рождает ощущение неадекватности. Это инфериорное чувство сужают до сексуальной неадекватности с целью следования базовому конкретизму психопатологии в целом (психопатологию можно в целом определить одним ключевым словом: конкретизм, воспринимающий такие психологические события, как иллюзии, галлюцинации, фанатизм, проекции, чувства и желания, как актуальные, буквальные, конкретно реальные. Например, желаемые фантазии об усилении нации посредством преодоления слабости, последовавшей за поражением в Первой Мировой войне, Гитлер воспринял буквально, уничтожив

«слабость» конкретными мерами перевооружения и созданием лагерей смерти. Такое же конкретистическое мышление убеждает педофилов и насильников- рецидивистов в том, что кастрация является лекарством, поскольку они полагают, что то, что проявилось, как сексуальное, буквально является исключительно сексуальным).

Только в наших западных психологических теориях хвост управляет собакой. Это является следствием того, что наши теории имеют тенденцию разделять то же конкретистичесое воображение, при помощи которого они объясняют патологии. Наши теории также зациклены на сексуальных фантазиях, которые распространялись в нашей культуре еще до Фрейда, возможно, со времён Святого Павла. Поскольку наши теории психологии являются порнографическими (отсюда вуайеризм и похоть рассматриваемых нами историй), они должны быть просто разрушительными для души и её даймонов подобно коммерческой порнографии, которую пуритане обвиняют во всех грехах.

Сведение Плохого Семени к неадекватно наполненной семенем монорхизмической мошонке — что само по себе является спорным фактом, поскольку Гитлер не позволял докторам исследовать его ниже поясницы — упускает глубочайшее ощущение неадекватности, ощущение неудачи даймона; того, что я не соответствую его зову, его безграничному видению и маниакальному импульсу. Лекарство состоит не в восстановлении сексуальной потенции т. е. добавлении

«яиц» — а в избавлении от конкретизма, который тривиально сводит потенцию жёлудя к «маленькому мешочку и его содержанию», как Фрейд называл мошонку.

Трудно сопротивляться зову, как трудно было Джуди Гарланд сопротивляться пению даже тогда, когда её голос не поспевал за нотами, или её мозг не запоминал слова песни, как трудно было Манолете не выйти на ринг в тот момент, когда у него было плохое предчувствие. Как потенциал Гарланд и Манолете был дан вместе с жёлудем, так же происходит и с психопатическим потенциалом для демонического преступления. Преступления являются во многом не выбором, а неизбежностью, хотя они могут быть перенаправлены, заморожены, сорваны, сублимированы в соответствии с тем, во что с надеждой верит психиатрия и криминология.

Для психопата зов означает возможность поупражняться во власти своими глазами, своим голосом, своим очарованием, своей ложью и расчётливой устойчивостью, своим физическим телом, которое маскирует фундаментальную слабость его личности. Поскольку сила находится скорее в семени, а не в личности, то личность подобно Гитлеру часто является бездельником, неудачником, полуобразованными приверженным тривиальным занятиям типом, даже, если он одарен в некоторой степени артистическим талантом и возвышенным воображением (как Капоте, Мейлер и Сартр подчеркивали в своих выступлениях по поводу их криминальных психопатических субъектов).

Разрыв между человеческой личностью и даймоническим семенем так велик, как если бы человеческий мир был обезвожен с целью напоить семя. Человеческое бытие всё более зажатое и «негуманное» устремлено к крови подобно фигурам в греческом подземном мире, просящим кровь у тех, кто к ним спускался (Улисс).

Плохое Семя, а может в меньшей степени, любой жёлудь, ведут себя как паразит, паразитирующий на жизни личности, в которой он выбрал поселиться, часто оставляя личность дезорганизованной, отягощенной симптомами, скучающей, опустошенной от эроса и неспособной устанавливать связи. Мы можем назвать таких людей одиночками.

Но одиночка не один. Он или она находятся в обществе даймона, он или она оторваны от человеческого чем-то неведомым нечеловеческим и пытаются сотворить мир по модели грандиозного и гламурного мира невидимого, но представляемого. Одиночка соединяется с одиноким трансцендентным Богом (мономания и монотеизм неразличимы), превращая последнего в пародию в соответствии с известным пассажем из Эннеид Плотина: «Такова жизнь богов и богоподобных и благословенных людей … жизнь, которая не находит радости в вещах этого мира, идущая от одного одиночества к другому» (42).

Наибольшей страстью Гитлера был не Германский Рейх, не война, не даже его собственная личность. Этой страстью была архитектурная конструкция. Императоры — мегаломаны от Навуходоносора, египетских фараонов и римских правителей до Наполеона и Гитлера сооружали в бетоне то, что представлял себе даймон. По этой причине мегаломания преследует реальных архитекторов — подобно истории о Вавилонской Башне в Библии, которая рассказывает не только историю происхождении языков, но также о мегаломании, присутствующей во всех попытках воплотить в бетоне грандиозные образы фантазии, особенно архитектуре. Люди, живущие племенами, обычно предпочитают передвижные святые алтари, их архитектура местная, но их видение не от мира сего.

ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ И РИТУАЛ

Таким образом предотвращение будет фокусироваться на восстановлении баланса между слабостью психэ и потенциалом даймона, между трансцендентным зовом и личностью, к которой этот зов обращен. Построение личности — это психологическая задача, превосходящая «усиление эго». Созидание психэ также превосходит построение, немецкую идею культурного и морального образования. Йозеф Менгеле, худший из докторов концентрационных лагерей, который зверским образом проводил эксперименты на заключенных, был хорошо образован, любил музыку и изучал Данте (43). Чикатило был учителем, Гитлер рисовал и делал архитектурные проекты до своих последних дней; Мэнсон пишет в тюрьме поп — музыку и стихи; Мэри Белл писала стихотворения; Гари Гилмор хорошо рисовал, а его брат Гейлен, у которого была длинная социопатическая история преступлений и заключений, читал известных авторов и писал поэзию (44). Как мы выяснили, психологической задачей является «рост вниз».

Рост вниз меняет фокус личности от одностороннего эгоцентризма даймона к общему гуманизму, заменяя зов к трансцендентному, расширением в мир с его требованиями, как мы видели на примере жизни Джозефины Бейкер, а также Канетти, Эйнштейна, Менухина и Бернстайна.

Однако рост вниз не может быть навязан молодежи. Гитлер гневался, когда ему предлагали овладеть обычными профессиями и стать гражданским служащим. Французский математик Эварист Галуа не мог подчиняться школьной рутине. Его высокомерие и его гениальность росли вместе с его отчуждённостью от общества, которое как будто впрягало его в сбрую, до тех пор, пока он не умер в возрасте двадцати лет.

Прежде, чем рост вниз может быть рассмотрен; для того, чтобы он состоялся требуется безусловное признание гения. Это означает принятие факта того, что жёлудь, даже в качестве Плохого Семени, является наиболее глубоко проникающей мотивацией в жизни, особенно в молодой жизни. Часто это признание идет от одинокого друга (подобно Кубезику Гитлера, который терпеливо слушал годами его тирады; или Изанбару, который сопровождал и восхищался Рембо), от внимательного учителя (подобно мисс Шэнк Казина) или от тренера (подобно Камара в случае Манолете). Признание приходит от тех, кто видит даймона и платит ему дань уважения. В этом случае даймон может вступить на свой путь более охотно.

То, что ощущали эти наставники, должна также признать и теория. Предотвращение Плохого Семени начинается с теории, которая полностью признаёт его. Это является темой этой главы, этой книги. До тех пор, пока наши теории отрицают даймона как вдохновителя человеческой личности и, вместо этого, настаивают на важности устройства мозга, общественных условий, механизмов поведения и генетического фонда, даймон не уйдёт тихо в темноту. Он стремится к свету, он будет виден; он требует своё место под солнцем.

«Слушайте людей, говорящих о вас. … Мы люди шоу — бизнеса». Дик Хикок, который хладнокровно убил семью Клаттер, говорил: «Я думал, что личность может достичь много славы в результате убийства. Мир славы, казалось, возникал в моём мозгу. … Когда ты убиваешь кого-то, то для тебя это действительно великий момент» (45). Телевидение предлагает даймона, который является светом, праздником. Если можно винить телевидение за создание серьёзной преступности, то это меньше связано с тем, что оно показывает, а больше с тем, что оно вообще показывает передачи, позволяя достигать мгновенного признания в мировом масштабе, полного отражения. При этом семя, которое желает войти в мир, остается инкапсулированным в иллюзии, парящей над миром как сверхзвезда. Телевидение просто обеспечивает быстрый симулякр прорастания вниз.

Некоторых из своих пациентов, которые обладают сходными чертами, определенными М. Скотт Пеком как «зло», он помещает над миром. Он использует этот термин как «диагноз»: зло изначально представляет собой высокомерный, эгоистичный нарцисизм или высшее своенравие.

Такое понимание зла вряд ли является удивительным открытием — высшее своенравие было известно Грекам, как hubris и появляется в христианской традиции как superbia или высокомерная гордость. Идея, согласно которой злые люди выбирают свой собственный путь посредством своей собственной воли, сопровождает объяснение Хернстайна (см. модель номер 4, рассмотренную выше) преступного поведения в моральной среде. Пек, являющийся психиатром,

— определенно моралист.

Преступность стремится к трансцендентности и обращению к невидимым силам наподобие Судьбы и Фортуны («Мы — люди шоу — бизнеса. Гламурные люди»). Это полное противоречие позиции Пека, который считает, что зло делает людей уродливыми, дешёвыми, безвкусными, беспомощными и мелкими, при этом наделяя их романтическим превосходством. В результате его собственное видение современного ада — это Лас-Вегас, напоминающий образ Данте, «наполненный людьми со скучными глазами … зевающими роботами, бредущими в вечность» (46).

Ригидные рамки, ограничивающие его видение, не позволяют Пеку увидеть даймона в демоническом. Глубоко укоренившееся манихейство разделяет мир на святых и грешников, спасённых и проклятых, здоровых и больных. «Зло

— это смертельная болезнь … зло — это самая безумная из всех болезней». Посредством психиатрического диагноза моралист может найти пациенту месту среди проклятых.

Логика, которая так радикально разделяет добро и зло, может предложить только ту же стандартную рекомендацию, которую мы слышали на протяжении столетий на христианском Западе: Бейся за добро. Пек называет это

«сражением». «Наша наиболее фундаментальная информация о природе зла будет получена в результате победы в ходе рукопашного сражения с самим злом». Психотерапевты будут в передних рядах этого сражения в силу их способности к любви и тренированности в ней. «Я полагаю, что мы можем безопасно изучать и лечить зло только посредством любви».

«Любовь» — это, конечно, наиболее всемогущее слово в современном словаре, поскольку Христианский Бог сам определяет себя как любовь. Она может творить всё, что угодно. Однако я настаиваю на том, что она может очень мало влиять на «зло» до тех пор, пока эта любовь не признает зов души, присутствующий в плохом семени. Любовь, как я пытаюсь аргументировать в этой главе, может быть менее усилием воли в акте сражения и более усилием

интеллектуального понимания той даймонической необходимости, которая обращается к грешнику из другого мира как к святому. Является достаточно странным, что как мученичество для некоторых святых может стать их способом спускания в мир, так и атавистические действия могут быть способом спускания для личности, призванной плохим семенем, — хотя, давайте сделаем ясным, что зов не оправдывает преступление и не освобождает преступные действия от их порицания. Я заявляю, что теория жёлудя позволяет лучше понять Плохое Семя, чем это делает диагностика зла.

Предотвращение, как я его понимаю, может не ограничивать и не наставлять. Оно должно быть адресовано тому же зову и пробуждать те же невидимые параметры, которые определяют цену самой жизни. Наиболее опасным из всех невидимых параметров является взрывчатый заряд в семени, его обсессивная, убедительная сила, подобная негодующему упрямству Гитлера. Прежде, чем разбирать бомбу или поместить её в отдельное закрытое помещение, нам, возможно, понадобится удлинить её зажигательный шнур. Нам нужно поощрять медлительность, которую «отбывание срока» и «отсидка в тюрьме» подразумевают.

Поэтому эффективные ритуалы действуют как антидепрессанты по типу траурного плача. Даже, если нет раскаяния по поводу ужасных поступков, можно больше узнать о демоне, который содействовал их совершению. Гитлер только следовал за демоном, никогда не спрашивал его; его мозг был порабощен воображением и не мог анализировать себя.

Когда используются депрессанты подавление не маскируется под конверсию и заново рожденную реформу, а происходит поворот в сторону социальной службы, работу которой мы можем наблюдать каждый день, когда бывшие заключённые приходят в школы и произрастают вниз в детские миры, демонстрируя, как Плохое Семя работает, чего оно хочет, чего оно стоит и как быть сообразительным. Менторство молодёжи как постоянный, преданный идее вид помощи также представляет собой вид ритуала.

Таким образом, предотвращение демонического должно базироваться на невидимом основании, находящемся «над миром» и превосходящем саму идею предотвращения. Предотвращение требует не сражения, а соблазнения, приглашающего даймон в жёлудь для того, чтобы выйти из твёрдой скорлупы ограничений исключительно плохого семени, для того, чтобы приобрести более полный образ триумфа. Поскольку то, что делает семя демоническим, это его односторонняя обсессия, его монотеистический либерализм, который служит только одной цели — сведению широкого воображения семени к сериальному повторению одного и того же действия. (Воспроизведение одного и того же действия — это одна из характеристик, описывающих ритуал).

Моё знание ритуала предполагает знание способов выражения уважения силе зова. Эти способы предполагают использование дисциплин, наполненных сверхчеловеческими ценностями; эти ритуалы будут затронуты красотой, трансцендентностью, приключением и смертью. «Подобное лечится подобным»,

— говорит древнее изречение. Мы должны двигаться туда, откуда происходит семя, и пытаться следовать его глубочайшим интенциям.

Общество должно иметь ритуалы экзорцизма для своей защиты от Плохого Семени. Оно должно также обладать ритуалами признания, которые дают место демоническому (отличному от тюрьмы) подобно тому, как Афина нашла уважаемое место для сокрушающих свирепых Фурий посреди цивилизованных Афин.

Эти ритуалы общественной защиты помогают принять демонов. Они видят даймона в демоне. Эти ритуалы также резко контрастируют с современными идеями предотвращения, которые следуют в русле методов, предпочитаемых самим Гитлером, по очищению общества, и они могли бы искоренить Плохое Семя. Предлагаются общественные программы для тестирования школьников на «генетическое предрасположение» с целью обнаружения потенциала для совершения преступления и насилия, основанные на чертах характера и параметрах личности, и «выпалывание» тех, кто демонстрирует такие показатели, как «ранняя раздражительность и отказ от сотрудничества» (47).

Эти черты, как мы видели на примерах этой книги, указывают главным образом не на саму склонность к преступлению, а на исключительность гения, при которой целое общество зависит от лидерства, изобретательности и культуры. Кроме того, что будет с отсортированными семенами, в какую компостную кучу их бросят? Или они просто будут «улучшены» и станут послушными из- за лекарств, от которых нельзя отказаться, или станут содержаться в частных, заинтересованных в прибыли, местах заключения, в которых не действуют законы трудового законодательства и не выплачивается минимальная разрешенная заработная плата?

Для создания адекватных ритуалов мы отходим от ригидности и стереотипных исправительных методов, подобных «законам трех преступлений» (законы, на основании которых суды штатов должны приговаривать тех, кто совершил три серьезных преступления, к длительным срокам заключения, прим. пер.) Такая попытка разделить дьявола и даймона без использования экзорцизма, приводит к уничтожению и избавлению от них обоих. Ритуалы не только защищают общество от демонического; они также защищают его от собственной паранойи, от становления жертвой своей собственной обсессии и ужасных методов очищения, вечного американского мифа: возвращения невинности в пуританском рае.

Невинность представляет собой как таинственное облако неизвестного. Мы прощены просто в силу добродетели незнания того, что мы творим. Закутать себя в Боге — это американская мечта, позволяющая видеть злой ночной кошмар только в «другом», где он может быть диагностирован, может получить лечение, предотвращен, и по поводу которого можно проповедовать. Параметры этой рутины были продемонстрированы Elaine Pagels (в ее важном исследовании Происхождение Сатаны (48)), как ужасное, злое начало, изначальное Плохое Семя в Западной религиозной деноминации, делая обязательным в качестве контрмеры безжалостный и настойчивый упор на «любовь».

Общество, которое упрямо настаивает на невинности, как благороднейшей добродетели, и поклоняется невинности на ее алтарях в Орландо и Анахайме (города, в которых находятся парки Диснейленда, прим. пер.) и на улице Сезам (детская телевизионная программа, прим. пер.), будет неспособно увидеть семя любого свойства до тех пор, пока он не будет покрыто шоколадной глазурью. Подобно Форресту Гампу, едящему шоколад и предлагающему конфеты незнакомцам еще до того, как посмотрит в их глаза, дурак действительно поступает, как дурак. Идея Плохого Семени, идея, согласно которой существует демонический зов, должна поразить наше национальное сознание, пробудить его от невинности наших американских теорий с тем, чтобы мы, как нация, смогли увидеть, что зло тянется к невинности и связано с ней. Тогда мы, возможно, наконец осознаем, что в Америке природные убийцы являются тайными спутниками форрестов гампов и даже поощряются ими.

ССЫЛКИ

1. Plotinus, Эннеады, том 3, пер. A. H. Armstrong, Loeb ред. (Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 1967), 1.6.

2. Arthur Koestler, Призрак в машине (New York: Viking Penguin, 1990), 384.

3. Robert G. Waite, Психопатический бог: Адольф Гитлер (New York: Basic Books, 1977), 412, 379.

4. James Hillman, Сновидение и подземный мир (New York: Harper and Row, 1979), 168–171.

5. Waite, Психопатический бог, 14.

6. Ada Petrova и Peter Watson, Смерть Гитлера: Полная история с новым свидетельством из секретных русских архивов (New York: W. W. Norton, 1995), 16.

7. Hermann Rauschning, Голос разрушения (New York: Putnam, 1940), 5.

8. Waite, Психопатический бог, 26–27.

9. Petrova Watson, Смерть Гитлера, 9 — 13.

10. Edgar Herzog, Психе и смерть: Демоны смерти в фольклоре, мифах и современных сновидениях (Dallas: Spring Publications, 1983), 46–54.

11. Waite, Психопатический бог, стр. 237 и далее.

12. Werner Maser, Гитлер: Легенда, миф и реальность, пер. Peter и Betty Ross (New York: Harper and Row, 1973), 198.

13. Waite, Психопатический бог, 44–45.

14. Там же, 13, 201, 14.

15. Там же, 7, 114, 92–95.

16. Joachim Fest, Гитлер, пер. Clara Winston (New York: Harcourt Brace and Company, 1974), 4.

17. Rauschning, Голос разрушения, 257–258.

18. Charles Bracelen Flood, Гитлер: Путь к власти (Boston: Houghton Mifflin, 1989), 25.

19. Waite, Психопатический бог, 202.

20. John Toland, Адольф Гитлер (New York: Doubleday, 1976), 170.

21. Waite, Психопатический бог, 176, 155.

22. Rauschning, Голос разрушения, 256.

23. Alice Miller, Для вашей собственной пользы: Скрытая грубость в детском воспитании и корни насилия (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1983).

24. Joel Norris, Серийные убийцы: Причины роста опасности (New York: Doubleday, 1988), 157–158.

25. Gitta Sereny, Случай Мэри Белл (New York: McGraw — Hill, 1973), xv. 26. Там же, 74, 197.

27. Там же, 195, 130.

28. Miller, Для вашей собственной пользы, 132, 161.

29. Lonnie H. Athens, Формирование опасных криминальных насильников (Urbana: Univ. of Illinois Press, 1992).

30. Cesare Lombroso, Гений человека (London: Walter Scott, 1891); Richard von Kraft-Ebing, Psychopathia Sexualis: Судебно — медицинское исследование (New York: Pioner Publications, 1946).

31. John Kobler, Капоне: Жизнь и мир Аль Капоне (New York: Putnam, 1071), 27

— 28.

32. James Q. Wilson и Richard J. Herrnstein, Преступление и человеческая природа

(New York: Simon and Schuster, 1985).

33. Adolf Guggenbuhl-Craig, Опустошенная душа: Психопат в жизни каждого

(Woodstock, Conn.: Spring Publications, 1996).

34. Jack Katz, Искушение преступлением: Моральная и чувственная привлекательность сотворения зла (New York: Basic Books, 1988), 315.

35. Sereny, Случай Мэри Белл, 66, 41.

36. Katz, Искушение преступлением, 289 и далее, 301.

37. Brian Masters, Убийство ради коллектива: История человека пристрастившегося к убийству (New York: Random House, 1993), 238.

38. Miller, Ради вашей собственной пользы, 225.

39. Lionel Dahmer, Отцовская история (New York: Avon, 1995), ix, 175, 204, 190.

40. Robert Cullen, Отдел убийств: Восемь лет охоты за самым страшным убийцей современности (New York: Pantheon, 1993), 209, 194–203.

41. Quotes re Hitler как ребенка взяты из Toland, Адольф Гитлер, 12, 22 и Waite,

Психопатический бог, 147.

42. Plotinus, Эннеады, том 6, 9, 11.

43. Gerald Astor, «Последний» нацист: Жизнь и время доктора Йозефа Менгеле

(New York: Donald I. Fine, 1985).

44. Mikal Gilmore, «Семейный альбом», Granta 37 (осень 1991): 11–52.

45. Katz, Искушение преступлением, 301.

46. M. Scott Peck, Люди жизни: Надежда на излечение человеческого зла (New York: Simon and Schuster, 1983), 261–265.

47. Peter R. Breggin и Ginger R. Breggin, Война против детей: Вмешательство государства в школы, семьи и сообщества в поисках медицинского «лекарства» для противодействия насилию (New York: St. Martin`s Press, 1994), 15.

48. Elaine Pagels, Происхождение Сатаны (New York: Random House, 1995).

Глава 11. ЗАУРЯДНОСТЬ

Существует ли ангел в заурядности? Призвание к заурядности? В конце концов, большинство из нас проводят время, находясь под центральной выпуклостью кривой нормального распределения. Скапливаясь там, посредине, мы смотрим с завистью и страхом на исключительных личностей, раздвигающих границы. Большинство заурядностей, применительно к таланту, возможностям, среде обитания, везению, яркости и красоте, не рождаются великими и не обладают дарованным им величием. Так это видится.

Давайте вначале предположим, что снобистские предубеждения можно подогнать под определение «заурядный». Чтобы применить это слово, мы должны дистанцироваться от него. Я остаюсь отдаленным, отличным от других, не принадлежащим окружению, и поэтому могу избежать приговора, на который я обречен, получив дефиницию заурядного.

Слово «заурядный» означает невыдающийся, при этом снобы наслаждаются своими выдающимися характеристиками стиля, — тем, как они носят одежду, используют слова, куда они ходят, где собираются и сплетничают. Литература Западной цивилизации, начиная с восемнадцатого века, главным образом зациклена на снобистском отношении к заурядности, и эта традиция может настигнуть любого, пытающегося разобраться с этой темой. В какие бы обстоятельства гений ни вводил вас, факт индивидуальности защищает душу от коллективных исков. Душа не является заурядной, какой бы ни была ваша личная привязанность к конвенциональному, какой бы ни была ваша личная история достижений в области посредственного.

Употребляемые в жизни выражения делают это совершенно ясным. Принято говорить, что душа старая, мудрая или нежная. Мы говорим, что кто-то обладает прекрасной душой, раненой душой, глубокой душой, широкой душой, или же называем ее пустой, детской, наивной. Мы можем сказать: «она — добрая душа», однако, такие термины, как «средний класс», «средний», «обычный»,

«регулярный», «заурядный» не подходят к слову «душа». Не существует стандартных критериев для даймона, нет обычных ангелов, нет стандартных гениев.

Давайте попытаемся вообразить заурядную душу. Как она выглядит? Невыразительная, невнятная, подобная хамелеону; можно ли описать ее полностью посредством какого-либо внешнего клише? Даже такой конформист,

как Эйхман, не был ординарен! Мы не можем идентифицировать заурядность души только на основании выполнения человеком работы рабочего по ремонту, аптекаря или дорожного рабочего, поскольку вид их работ может быть заурядным, но не их выполнение. Миллионы могут есть кукурузные хлопья на завтрак и попкорн в кинотеатрах, но это не дает основания для признания заурядности их души. Каждый индивид уникален в силу его или ее стиля. Единственно возможная заурядная душа не должна быть отмечена каким-либо особенным знаком, быть крайне наивной, не обладающей образом и потому невообразимой, а также быть проклятой на существование без даймона.

Бездушные индивидуумы появляются в литературе западной цивилизации, но даже они обладают образами. Они изображаются, как Голем, Зомби, Робот, экзистенциальный Странник. Быть — это в любом случае обладать формой, стилем. Вы никогда не теряете образ, в котором ваша душа формируется, паттерны вашей судьбы! Каждый человек отмечен, каждый из нас индивидуален. Для души идея заурядности бессмысленна.

Давайте не путать особую одарённость типа той, что была у Менухина в отношении к скрипке или у Теллера в отношении к физике или у Форда к механике, с призванием. Талант — это только часть образа, многие рождаются с музыкальными, математическими и инженерными талантами, но только в том случае, когда талант служит созданию более полного образа и направляется его характером мы действительно признаём исключительность. Много званых, но мало призванных; многие обладают талантом, но мало тех, у которых характер может реализовать талант. Характер — это тайна и он индивидуален.

Некоторые обладают небольшим особым талантом. Талантом Омара Брэдли был спорт, особенно бейсбол. Его даймон был его характером. Брэдли прошагал по просёлочным фермерским дорогам Миссури зимой в школу, в которой была одна классная комната, вместе со своим отцом, школьным учителем, семнадцать миль, чтобы успеть к началу соревнований по стрельбе (у него было своё пневматическое ружье с шести лет) с едой в качестве приза. Он продемонстрировал усердие, способность к обучению, дисциплину, физическую координацию. Судьба Брэдли заключалась в его характере. Его будущее не предполагало Вест-Пойнт и должность начальника штаба армии, однако военное дело было карьерой, которая позволила его характеру реализовать его цельный образ. (Не было ли в этих совместных маршах посреди миссурийской зимы прндчувствия испытаний будущей битвы в замерзших Арденнах?)

То, что определяет исключительность, является не столько призывом к величию, сколько призванием характера, который не способен быть чем-то иным, чем вы являетесь в желуде, верно следуя за ним или будучи безоглядно ведомым его мечтой. Многие герои и героини этого века, такие как Брэдли, появлялись

в заурядных обстоятельствах с едва различимым намеком на их восходящую звезду. Никсон, Рейган, Картер, Трумен, Эйзенхауэр, — многие из тех, за кого мы голосовали, кого видели по телевизору, могли прожить жизни, похожие на наши, не будучи благословенными солнцем, их ноги могли остаться прикованными к теневой стороне улицы. Однако, они выделились из остальных.

Теория желудя утверждает, что каждый из нас выделен, является индивидуальностью. Сам факт исключительности предполагает существование уникального желудя, который характеризует каждую личность. Солнце или тень, каждый обладает своим характером. В редких случаях желудь громко и ясно заявляет о себе еще в раннем возрасте. Музыканты часто слышат этот зов первыми: в возрасте шести лет Пабло Казальс уже был знаком с фортепианной и органной музыкой, Мариан Андерсон давала свое первое оплаченное представление (она заработала пятьдесят центов) в восемь лет; конечно же, нужно вспомнить о Моцарте, а также о Мендельсоне; «даже прежде, чем Малер научился стоять, он напевал мелодии, которые он слышал»; отец Верди для того, чтобы покончить с мольбами своего сына, купил для Джузеппе, которому было семь лет, спинет; Чайковский умолял об инструменте уже в возрасте четырех лет (1).

Эти примеры демонстрируют призвание, — шоу бизнес демонстрирует это наилучшим образом. Однако, в большинстве случаев ангел не кричит о себе, а вместо этого занят медленным и тихим раскрытием характера. Это происходит не просто посредством обозначенного призвания, определяющего вид деятельности, который позволит личности достичь высот (Джуди Гарланд, Ингрид Бергман, Леонард Бернстайн), а посредством характера, при помощи которого каждый индивид раскрывает призвание.

Таким образом, давайте отбросим типичную ошибку: соответствие призвания только определенному виду работы, а не качеству исполнения работы. Эта ошибка, к несчастью, задана самим мифом Платона, который связывает души с видами работ: Аякс — воин, Одиссей — усталый путешественник и возвращающийся домой муж. В мифе души выбирают свою судьбу посредством вида профессиональной деятельности. Скажем, деятельность и душа мясника в мифе четко не разделены. Вы являетесь тем, что вы делаете, и поэтому, если у вас заурядная работа, типа нарезки мяса в супермаркете, то вы не являетесь призванным.

Здесь снова проявляется ошибка, поскольку характер — это не то, что вы делаете, а то, как вы это делаете. Каждый мясник особенный, поскольку обладает индивидуальным даймоном. Марти, персонаж из фильма с таким же названием, играемый Эрнестом Боргнайном, был «хорошим мясником», обладавшим всеми чертами заурядности, представленной кривой нормального распределения; однако характер Марти сделал его запоминающимся и уникальным.

Уникальность посреди общественной заурядности является предметом

интервью Стадса Теркеля. Кто не помнит свой местный типаж из детства — почтальон, учитель, женщина, владеющая магазином сладостей, алкогольных напитков или зоомагазином. Попытка спасти уникальную индивидуальность беспорядочных, унылых историй является серьезным вызовом для социальных работников и психотерапевтов. Психотерапевты описывают случаи; они не просто записывают факты. Они хотят достичь инсайта, видения, которое сводит все факты в определенный паттерн. Нормативная диагностика и статистика Mary Doe и Joe Average покоится на идиоматическом, идиосинкразическом образе, сформулированном в сердце индивида в каждом единичном случае. Внутри каждого случая находится личность; внутри каждой личности присутствует характер, который, согласно Гераклиту, есть судьба.

Скоро мы еще вернемся к известному изречению Гераклита: «Характер — это судьба». Но в начале мы должны ответить на вопрос, поставленный в начале этой главы: Существует ли ангел заурядности? Существует ли призвание к заурядности? Ниже приводятся четыре ответа на эти вопросы.

1. Нет; только звёзды обладают желудями. Остальные из нас бредут по жизни, ориентируясь при помощи рекламных объявлений.

2. Да; мы в своём большинстве также призваны, но мы упускаем призвание по многим причинам: его блокируют родители, врачи его диагностируют, бедность его разрушает, никто его не признает. Вера ослабевает, происходят неожиданные события. Мы приспосабливаемся и ограничиваемся тем, что доступно. Заурядность старого ботинка.

3. Да; но старый ботинок в действительности не годится; жёлудь превращается в попкорн. Двигаясь по среднему пути, я постоянно чувствую, что нечто недосказано. Я мог бы, я должен был … Я желаю и жду чего-то, что заставит мои ноги перейти на солнечную сторону улицы, которой в действительности принадлежит моя истинная самость. О похожем ощущении писал Шекспир:

«Мы, несчастные, кому судьба дала одни желанья» («Всё хорошо, что хорошо кончается», I, i, 198); в этом случае начинаешь верить, что заурядность нашей судьбы является ошибкой богов. С горечью я принимаю, что я заперт в неаутентичной самости.

4. Да, но. Для многих призвание — это содержание светоча под спудом, служение пути заурядности, присоединение к большинству. Это призыв к человеческой гармонии. Такой подход отличает индивидуальность от эксцентричности. Призвание сопровождает жизнь и ведет её скрытыми путями и в менее драматической форме, которую мы наблюдали на примере фигур, представленных в этой книге. Все призваны; неважно, что избраны лишь немногие.

Первый ответ — только звёзды обладают желудями — главным образом можно найти в исследованиях творчества, теориях гениальности и в биографиях

знаменитостей. Первый ответ также разделяет человечество на богатых и бедных; подход, противоречащий интенции данной книги. Кроме того, августианско

— кальвинистское разделение между спасёнными и проклятыми размывается, поскольку каждый был индивидуально выбран своей или своим даймоном — выборщиком.

Второй ответ — большинство людей пропускают своё призвание и довольствуются чем-то иным — что соответствует социологическим отчётам.

Третий ответ даёт пример терапевтического идеализма, который старается обнаружить истинную самость или внутреннего ребёнка и направляет пациента на творческий путь, освобождая гений от мешающих развитию злоупотреблений.

Четвёртый ответ интересен для меня в связи с содержанием данной главы, и он помогает продолжить наше исследование. Это связано с тем, что такой ответ признаёт призвание заурядности и даёт ему совершенно другое определение, отличное от социальных и статистических норм.

Такая позиция находит своих главных защитников в современных феминистских подходах к биографии (и к самой жизни), которые разрабатываются с целью демонстрации того, что сила характера также важна как восторженное признание. Новые работы, посвящённые истории и историческим фигурам, внимательно изучают обычные жизни, а не жизни видных политиков и одарённых личностей. Роберт Норт (1653–1734) в «Общем предисловии» к своей работе Жизни» (написанной около 1720 года) демонстрировал этот

«новый» антигероический и антииерархический подход к изучению биографий ещё много лет тому назад (2). Эти работы рассматривают типы отношений, социальные обычаи, малое ежедневное усиление решимости, которые изменяют культурные ценности, моральные характеристики, привычные идеалы для того, чтобы продемонстрировать остроту ума индивидуальности, отличную от того, что происходит вокруг императорского трона (3). Для изучения характера мы обращаемся к письму солдата накануне битвы и положению семей, находящихся вдали от сражений, в дополнение к изучению планов, разработанных в палатке генерала.

Такие ревизии биографических и исторических работ имеют цель продемонстрировать значимость индивидуальных душ среди беспорядочных событий. В их основах лежит та же теория, которую я здесь предлагаю: Характер формирует жизнь независимо от того, насколько тускло эта жизнь проживается, и как мало света со звёзд падает на неё.

Призвание становится призывом к жизни, а не образом, представляемым в результате конфликта с жизнью. Призвание к честности, а не к успеху, к заботе и созданию семьи, к службе и борьбе ради жизни. Такой подход предлагает ревизию предназначения не только в жизни женщин или в отношении к этому со стороны

женщин; он предлагает совершенно другую идею призвания, в которой жизнь является работой.

В результате старые вопросы отпадают, уходят вопросы «почему некоторые становятся великими, а другие нет?», «почему игрок низшей лиги никогда не достигнет высшей; почему заурядный менеджер никогда не получит угловой кабинет с широким окном; почему торговый агент, на двери которого нет таблички, не продвигается по службе, продолжает работать, будучи на пенсии, продолжает заурядное представление непримечательной личности с минимальным талантом?»

Нет, они не были обречены на такую судьбу даймоном заурядности, их гении также не были середнячками: в действительности мы совершенно не способны оценить их. До тех пор, пока мы оцениваем людей согласно их способности зарабатывать деньги или других их специфических способностей, мы не можем понять их характер. Наши линзы ограничены предписаниями заурядности, которые лучше всего подходят законченным уродам.

На каком основании мы полагаем, что ангелы предпочитают ангелоподобных личностей? Почемумысчитаем, чтогенийхочетбытьтолькосгениями? Можетбыть, невидимые создания интересуются нашими жизнями с целью своей собственной реализации и, таким образом, являются изначально демократичными: каждый может преуспеть. Может быть, они не признают концепцию «заурядности». Даймон придает важность каждому, а не только Важному. Более того, они и мы связаны в одном и том же мифе. Мы являемся божественными и смертными близнецами, и потому они служат тем же социальным реалиям. Из-за этой связи ангел не может спуститься на улицы к людям другим способом, как посредством их жизней. В фильме «Крылья желания» ангелы влюбляются в жизнь, уличную жизнь, полную обычных человеческих трудностей.

Наша социология, психология и экономика, то есть сама наша цивилизация, кажется неспособной оценить человека, если он не является выдающейся личностью. Такие люди низводятся к заурядности среднего интеллекта в средней Америке. Это является причиной того, что «успех», приобретает такую преувеличенную важность: он представляется единственным выходом из чистилища заурядности. Средства массовой информации обращают на тебя внимание только в том случае, если ты плачешь после трагедии, публично бушуешь в ярости, позируешь при высказывании мнения; затем они снова погружают тебя в кипящий котел недифференцированной заурядности. Средства массовой информации могут льстить, прославлять, преувеличивать, но они не могут воображать и потому не могут правильно информировать.

Выражаясь кратко и ясно: заурядности души не существует. Эти два понятия не совместимы. Они приходят с различных территорий: «душа» сингулярна и

особенна, «заурядность» измеряет вас в соответствии с социальной статистикой,

— нормами, кривыми, данными, сравнениями. Вы можете быть отнесены к заурядности в каждой социологической категории, даже в ваших личных аспирациях и достижениях, но способ, посредством которого эта социальная заурядность проявляется, будет создавать уникальный пик в любой кривой нормального распределения. Универсального подхода не существует.

ETHOS ANTHROPOI DAIMON

В древности, еще до Сократа и Платона, жил Гераклит. Его три незначительных слова «Ethos anthropoi daimon», часто переводимые, как «Характер это судьба», цитировались снова и снова на протяжении двадцати пяти веков. Никто не знает в точности, что он имел в виду, хотя не было недостатка в тех, кто предлагал свои интерпретации:

«Характер человека — это его гений».

«Характер человека — это его даймон».

«Характер человека — это его оберегающая божественность».

«Характер человека — это бессмертная и потенциально божественная его часть».

«Собственный характер человека — это его даймон».

«Характер человека — это его судьба».

«Характер — это судьба».

«Характер для человека — это его предназначение».

«Человеческие обычаи устанавливаются Богом» (14).

Роль даймона достаточно легко понять, поскольку мы ранее уже приняли перевод даймона (daimon), как гения (genius, лат.) и затем перевели его в более современные термины, такие как «ангел», «душа», «парадигма», «образ»,

«внутренний близнец», «желудь», «жизненный спутник», «хранитель»,

«зов сердца». Эта множественность и двусмысленность присутствует в самом даймоне, как персонифицированном имагинальном духе, который в греческой философии был также твоей личностной судьбой. Вы несли свою судьбу с собой, это был ваш особый сопровождающий гений. Поэтому переводчики переводят иногда daimon как «судьба», а иногда как «гений». Но никогда как «самость» («self»).

Среди коренных народов на Северо — Американском континенте мы находим разнообразие терминов для жёлудя как независимого/й духа — души: yega (Сoyucon); сова (Kwakiutl); «агатовый человек» (Навахо); nagual (Центральная Америка/Южная Мексика); tsayotyeni (Пуэбло Санта Аны); sicom (Дакота) … эти существа сопровождают, ведут, защищают, предупреждают. Они даже могут

присоединяться к личности, но они не сливаются с вашей личностной самостью. В реальности этот природный жёлудь принадлежит предкам, обществу, животным, живущим в окружении, так же, как он принадлежит «вам», и его власть может использоваться для выращивания зерна и охоты, для вдохновения общества и для лечения — в реальном мире. Жёлудь отделен от раздутой самости современной субъективности, такой отчуждённой, личностной и одинокой. Поэтому ваш жёлудь не является вами, и он не ваш.

Самость (self), которая пропитывает наш ежедневный язык, разрослась до гигантских размеров. Новый Оксфордский Словарь Английского Языка в своём «кратком» издании посвящает десять колонок, напечатанных мелким шрифтом, производным от слова “self ”: “self — satisfaction” (самоудовлетворение), “self — control” (самоконтроль), “self — defeating” (саморазрушительный), “self

— approval” (самодовольный), “ self — contempt” (самоуничижение), “self — satisfied» (самоудовлетворённый) … и, возможно, есть ещё пятьсот других слов. Большинство из этих производных, которые создают психологический феномен посредством добавки «self», начали использоваться в английском языке вместе с подъемом рационализма и просвещения, которые закрыли современному глазу доступ к невидимым фигурам и, следовательно, к независимости гения и даймона от самости.

Даймон в древнем мире был фигурой из другого мира, не из человеческого и не из божественного, а из какой-то промежуточной «средней области» (metaxu), которой душа также принадлежала. Даймон был более интимной психической реальностью, чем бог; это была фигура, которая могла посещать во время сна или посылать сигналы в виде предзнаменований, чувств и эротических побуждений. Эрос также принадлежал к срединной области, которая не была полностью божественной, но никогда не была и полностью человеческой. Таким образом, грекам было понятно, почему эротические события всегда тяжело определить в силу их принадлежности божественной и безжалостно нечеловеческой сфере. Перевод фрагмента Гераклита в варианте «Характер — это судьба» жестко связывает ваш жизненный путь с тем, что вы делаете. Наиболее простое толкование будет таким: если вы выполняете заурядную работу, то у вас будет заурядная судьба.

Конечно, существуют и другие толкования этой фразы. Некоторые хотят, чтобы Гераклит был ответственен за популярные суеверия, которые даруют даймонам все виды власти, определяющей судьбу. Они трактуют Гераклита, как моралиста, атакующего фатализм, который оправдывает личную безответственность, как если бы Гераклит спорил с Шекспиром, говорящим:

«Это звезды, /звезды над нами управляют нашими жизнями» («Король Лир», IV, iii, 35). Нет, говорит Гераклит, это не звезды, это ваш характер. Но в другом

месте Шекспир говорит также нечто похожее: «Изъян, дорогой Брут, не в наших звездах, / Но в нас самих» («Юлий Цезарь», I, ii, 139).

Другим производным этого фрагмента является трансцедентальное эго, древний наставляющий дух, который присматривает за отдельными личностями, заботится об их поведении, подобно демону Сократа, которого он защищал от неправильных поступков. Таким образом, это высказывание утверждает, что следование за даймоном создает характер или формирует правильные поведенческие привычки. Даймон создаёт глубоко укореняющиеся черты характера, которые смягчают эксцессы, предотвращают раздутую гордость и заставляют вас придерживаться паттернов вашего образа (гения). Эти паттерны проявляются в вашем поведении. Таким образом, вы находите вашего гения, всматриваясь в зеркало вашей жизни. Ваш видимый образ демонстрирует вашу внутреннюю правду так, что когда вы оцениваете других, вы видите то, что есть у вас. Поэтому становится критически важно видеть в широкой перспективе, иначе вы получите только то, что вы видите; необходимо быть внимательными при этом рассмотрении для того, чтобы различать набор характеристик от обобщенного комка; нужно глубоко всматриваться в темные тени, иначе вы будете обмануты.

ХАРАКТЕР

Как обстоят дела с ethos, образующим первой слово во фрагменте Гераклита? Нашим ушам это слово напоминает слово «этика». Это нагружает греческое слово ethos, свободное от груза набожности, морализмом еврейской, римской и христианской религиозности. Если мы попытаемся отделить этику от ethos, то обнаружим, что ему больше соответствует слово «привычка» («habit»). Возможно, Гераклит имел в виду, что ethos — это привычное поведение. То и как вы проводите свою жизнь, формирует вас и делает вас теми, кем вы должны быть. Это полная иллюзия полагать, что можно продолжать держаться за частную, скрытую, истинную самость независимо от того, как вы фактически сформированы, даже если терапия поощряет эту большую иллюзию и имеет от нее выгоду. В отличие от этой иллюзии имеется реализм Гераклита. Вы есть то, как вы сформированы. «Как» — это важнейший термин, который связывает жизнь, то, как она «проживается», с призванием вашего образа.

Является ли Гераклит в этом случае первым бихейвиористом?

Утверждает ли он: «Измените свои привычки, и вы измените свой характер и таким образом, вашу судьбу?», «Неважно какие привычки лежат в основе; измените ваши привычки, и ваша судьба изменится»?

Я думаю, что Гераклит подразумевает намного больше. Такой бихейворизм звучит слишком своенравным, слишком по-протестански, слишком по-

американски и в целом слишком гуманистически. Хотя Гераклит соединяет характер (ethos) и человеческую этику непосредственно с даймоном, именно судьба даймона становится нашей заботой. Эгоцентрический фокус гуманизма заставляет нас верить в то, что даймон выбирает нас для своего проживания, связывает себя с нашей судьбой. Но, что происходит с его судьбой? Возможно задачей человека является привести наше поведение в соответствие с намерениями даймона, делать вещи правильные с его точки зрения, действовать ради него. То, что вы совершаете в вашей жизни, воздействует на ваше сердце, изменяет вашу душу и заботит даймона. Своим поведением мы формируем нашу душу, поскольку душа не приходит уже созданной на небесах. Она только представляется там, невоплощенный проект, пытающийся прорасти вниз.

Теперь даймон становится источником человеческой этики и счастливой жизни — того, что древние греки называли eudaimonia (эвдемонией прим. пер.)

— жизни, которая хороша для даймона. Не только он благословляет нас своим зовом, мы также благословляем его нашим путём следования за ним.

Поскольку «спина» даймона невидима, этика, которая удовлетворяет даймона, не может быть очевидной и стандартной. Для создания хорошего характера необходимы хорошие привычки, следовательно, хорошая жизнь не может основываться на бойскаутских принципах. Этика будет даймонической и загадочной и будет включать в себя характер Элиаса Канетти, бегающего за своей сестрой с топором ради слов, и Ингмара Бергмана, желающего убить ножом предавшего его школьного товарища ради тайны очарования. Она даже будет включать в себя Плохие Семена. Требования даймона не всегда находятся в соответствии с разумом, а следуют своей собственной иррациональной необходимости. Трагические изъяны и расстройства характера обладают нечеловеческим качеством, как будто они следовали невидимым приказам.

Невидимый источник личностного постоянства, для описания которого я использую слово «привычка», современная психология называет характером (5). Характер относится к глубоким структурам личности, которые особенно сопротивляются изменению. Когда они становятся социально вредными, их называют неврозами характера (Фрейд) и расстройствами характера. Эти трудноизменяемые линии судьбы напоминают отпечатки пальцев даймона, каждый завиток отличен от другого. Само слово «характер» первоначально означало маркирующий инструмент, который вырезал нестираемые линии и оставлял следы. Также слово «стиль» происходит от латинского слова stilus, обозначавшего острый инструмент для процарапывания характеров (например, букв). Не удивительно, что стиль раскрывает характер, и его так трудно изменить; не удивительно, что расстройства характера составляют основу диагностированных психопатов и социопатов.

Что-то глубоко неправильно в их структуре и характере, или что-то упущено, если они способны улыбаться и мучить, убивать, не испытывая раскаяния, предавать, обманывать, отвергать и никогда не содрогаться. Сериальные убийцы, мошенники, растратчики, обсессивные педофилы предают постоянство стиля. Их привычки имеют тенденцию к повторению; как правило, они ретируются, а не реформируются, запрограммированные характером своих связей.

Вместо того, чтобы диагностировать психопатов и их даймонов, мы теперь обратимся за примерами характера к трём выдающимся свидетелям американской мечты. Каждый из этих трёх личностей демонстрирует неизменную твёрдость привычек и отмечен постоянным следованием своему характеру. Эти трое также действовали в стандартном диапазоне обстоятельств и в годы, которые составили историю двадцатого века: Америка, начиная с 1902 года, когда Томас Э.Дьюи родился В Овоссо, Мичиган до 1995 года, когда Билли Грэм ещё функционировал как национальный религиозный монумент, и Оливер Норт был выдающимся народным героем среднего класса.

Задачей этого рассмотрения является выделение центрального параметра, даймона в этосе каждого, которые удивительно схожи у всех троих, и на основании которого мы сможем понять, что именно в их характерах затрагивало струны американской публики. Через них мы сможем рассмотреть даймона, который так важен для американского этоса.

АМЕРИКАНСКИЙ ХАРАКТЕР

На первый взгляд эти трое кажутся разными: губернатор Дьюи, подстриженные усы, рост пять футов, шесть дюймов, упакованный в свои тёмные костюмы, чрезмерно осторожный («Когда он посещал тюрьму штата, он не касался сам дверной ручки, а ждал пока кто-нибудь другой открывал её. Если никто не понимал его намёк, то он вытаскивал из кармана пиджака платок, накрывал им свою ладонь и слегка касался металла, которого заключенные ежедневно касались»). Грэм, свежий выпусник средней школы в возрасте восемнадцати лет «одетый в габардиновый костюм бутылочно-зелёного цвета со светло- жёлтым кантом и носящий галстук павлиньих цветов»; Норт, «прибывающий во Вьетнам в потрёпанной камуфляжной форме, готовый к бою. Он носил пуленепробиваемый жилет и чёрный грим под глазами, а на поле боя он всегда носил застёгнутую каску. Он был готов к бою. Вдобавок к пистолету калибра 0.45 дюйма, бывшему у каждого офицера, Олли предпочитал носить винтовку 12-го калибра для увеличения мощности огня. Для дополнительной защиты он носил крест» (6).

Каждый мог перечислить длинный перечень их отличий, — различия поколений, различия в образовании, карьере, профессиях; различия темпераментов в молодости (Грэм был наивным и ярким, Норт — настойчивым и благопристойным; Дьюи — умным и высокомерным). Мы, однако, сосредоточимся на их схожести.

Первым, что делало их похожими, был дар неутомимой энергии Дьюи: целеустремленный, прямой; исполнитель, которому тяжело угодить, первый

«охотник на гангстеров», как его называли, никогда не пропустивший и дня занятий и посетивший все футбольные тренировки за всю свою школьную жизнь. Норт: любимый окружающими и «всегда старающийся сделать все, о чем его просили», включая его миссии во Вьетнаме, за которые он был награжден

«Бронзовой звездой с литерой V», «Серебряной звездой», двумя «пурпурными сердцами» и «Военно-морской похвальной медалью»; ведущий в атаку и игнорирующий боль. Грэм: «в свои ранние подростковые годы проявлял такую щедрость, что родители водили его на обследование к врачу … Один из его родственников рассказывает, что как только он научился ездить на трехколесном велосипеде, … он начал быстро ездить вперед и назад, при этом его ноги крутили педали так быстро, что их не было видно». Их схожая твердость веры позволяла им держать энергию под контролем.

Вторым их сходством была самодисциплина. Выбор Норта вступить в Морскую пехоту воплотил его желание вести дисциплинированную жизнь. Будучи маленьким мальчиком, он уже слушался приказов. Норт «не гулял долго на улице … Его мать свистела ему в свисток, когда наступало время идти домой.

… Он больше, чем мы, старался аккуратно одеваться». Грэм вырос в атмосфере прилежного благочестия в своем доме; к возрасту десяти лет он помнил все 107 статей Краткого Катехизиса». Что касается Дьюи, то его судьба поместила прямо и непосредственно в строгую дисциплинированную жизнь: «Когда Томми было три года, он получил велосипед вместе со строгим предупреждением, что если он будет падать при езде, то ему придется вернуть велосипед назад. Мальчик быстро оседлал его … и так же быстро был лишён его на целый год своей неумолимой матерью».

В колледже Дьюи «воздерживался от сексуальных контактов. Грэм часто влюблялся и был без ума от девушек, ходил «на местные танцплощадки»,

«целовался с девушками до тех пор, пока губы не трескались». Но «каким-то образом я никогда не впадал в сексуальную аморальность. По какой-то причине Бог удерживал меня быть чистым. … Я никогда даже не дотрагивался до девичьей груди». В старших классах Норт «редко ходил на свидания». Когда ему было десять лет, он и его приятель по ошибке попали на фильм с Бриджид Бардо.

«Глаза Олли буквально вылезли из орбит, когда она двигалась по экрану. «Это неправильно, что нам приходится видеть это», — повторял Олли своему приятелю.

… В результате они поднялись со своих мест и вместо кино пошли в кафе- мороженое».

Я считаю, что важнейшим общим знаменателем для этих трех фигур является их вера, чистая, убеждающая сила веры.

«Когда Томми (Дьюи) было семь лет, он прикатил тележку к соседскому дому и спросил у соседки, может ли он забрать ее старые газеты для продажи. … Его целеустремленность иногда приводила к любопытным крайностям. … Том казался одержимым, когда он бегал, продавая Saturday Evening Post. Покупатель вспоминает: «Я говорил ему, что не хочу журнал, но он только смотрел на меня своими темными пронизывающими глазами и клал его на мой стол. Он перечислил дюжину причин, почему я должен купить его. Я не мог сердиться на него, легче было стать его постоянным клиентом».

Во время засухи и депрессии южного лета 1936 года Билли Грэм, закончивший среднюю школу, продавал изделия фирмы «Fuller Brushes» («Щетки Фуллера»), передвигаясь от двери к двери в обоих Каролинах.

«Районный менеджер по продажам «Fuller Brushes» был в восторге от того, сколько изделий Билли продал за эти несколько недель. … Он совершенно не мог понять, как одно человеческое существо могло продать так много щёток за такой промежуток времени. Билли сам заявлял: «Я верил в продукт. Продажа этих маленьких щёток стала моей целью. Я чувствовал, что каждая семья должна иметь щётку Фуллера, это было делом принципа». … Как я обнаружил: «Искренность является важнейшей частью продажи чего — либо, на этом же покоится спасение души».

Он приносил щётки Фуллера своей девушке в качестве подарка и чистил свои зубы этими щётками так часто и интенсивно, что «его десна стали отступать».

ПродуктомНортабыласамаАмерика, анееёсимволическоепредставительство в виде щёток Фуллера и Saturday Evening Post, и он был также убеждён в ценности своей деятельности и был настойчив в своей страсти. Задолго до того, как он открыто продал её Сенату Соединённых Штатов и стал торговать на телевидении, Америка уже была его верой. Его товарищ по старшим классам вспоминает:

«Один из парней в школе рассказывал что-то об армейской глупости. Затем он сказал, что мы, подразумевая США, не должны участвовать ни в каких войнах за океаном. Тут Ларри (Олли) просто обезумел. Он оказал парню: «Если тебе не нравится жить в Америке, то ты можешь просто катиться к чёрту».

Хотя продукт может представлять собой коллективную заурядность — щётки, журналы, однозначный патриотизм — в самом процессе продажи нет ничего заурядного. Привычка является характером и становится судьбой. Этот инцидент в школе уже раскрывает веру жёлудя в будущие военные операции, которые Норт впоследствии осуществил.

Амбиции, высокие идеалы, чистая жизнь, напряжённая работа: признаки альфа — самцов усмирялись рабочей этикой, позволявшей преодолеть тяжесть исполнения реформ. Их ценности и практики, их вкусы и коллеги возможно не были выше среднего уровня, но тем не менее, они пробились к вершинам. К своим тридцати с небольшим лет Грэм уже мог захватывать народное евангелическое воображение, привлекая огромные толпы потерянных и ищущих, включая богатых, — в свою палатку. В возрасте тридцати пяти лет Дьюи давал присягу в качестве районного прокурора Манхэттена, став самым молодым чиновником, получившим эту должность. В тридцать восемь лет он был близок к тому, чтобы выиграть республиканскую номинацию на кандидата от партии против Рузвельта, которую он получил через четыре года в возрасте сорока двух лет. В этом возрасте он уже сражался с боссами мафии и бутлеггерами, рэкетирами и убийцами. Один за другим они были пойманы благодаря его безжалостным преследованиям — Вакси Гордон, Голландец Шульц, Джозеф Касталадо (Артишоковый Король), банду «Ребята Гориллы» («The Gorilla Boys»), Чёрную Руку, Лаки Лючано, Джими Хайнса и Луиса Ланке из «Корпорации убийств».

Прежде, чем ему исполнилось сорок лет, Норт научился легко вращаться в кругах вашингтонской властной элиты. Конгрессмен Майкл Барнес сообщает:

«Он проводил время с Генри (Киссинджером). … Олли обладал замечательной способностью располагать к себе важных людей. …

Он был дружен с членами Верховного Суда…генералами и сенаторами, при этом он был совершенно расслаблен. … Олли больше походил на их ровню. Он появлялся с разрешения Белого Дома и чаще всего был рядом с Генри».

Несколько лет спустя Норт стал ответственным за значительную часть международной политики США в районе Карибских островов (Гренада), Центральной Америки и Ближнего Востока (Иран, Ливия и Израиль).

Деятельность Грэма также велась в мировом масштабе. Будучи духовником для Эйзенхауэра, Джонсона, Никсона, Форда и Рейгана, он также принадлежал к властным кадрам. Дьюи, возможно, общался с меньшим количеством людей, но в современной Республиканской партии именно он бы ответственен за номинацию Эйзенхауэра и Никсона, двух личностей, которые доминировали в Америке в середине двадцатого столетия. Вряд ли можно представить себе жизнь на планете, на которую бы не повлияли активные действия этих трёх людей, обладающих эффективной заурядностью. Они придерживались выбранного курса, держались за принципы, не транжирили деньги. В возрасте тридцати двух лет Дьюи все ещё «продолжал записывать в маленьком блокноте каждую трату в пятнадцать центов на чистку ботинок и восемьдесят пять центов на обед». Когда он уже ушёл с должности губернатора Нью-Йорка, налоги в штате были на 10 процентов ниже, чем, когда он в первый раз занял эту должность.

Грэм, чьё предприятие получало огромные пожертвования, и который играл в гольф с богатыми «проводил часы, часы, пытаясь придумать, как не зарабатывать деньги», рассказывала его жена Рут. Каждый из этих трёх женился на правильной девушке, воспитывал своих детей и был сторонником честного образа жизни, превыше всего, ставил самоконтроль, качества, представляющие собой идеализированные срединные традиции Великого Американского Белого Пути. Возможно, высшей ценностью, составляющей общий знаменатель, является здесь самоконтроль. Но не собственно самоконтроль, а скорее его тень, контроль в процессе веры, в особенности, веры, которая требует контроля за тенью.

Это хорошо видно из заявлений Норта перед Конгрессом. Существовал враг, с которым надо было бороться и политика компромиссов, которая ослабляла патриотическую составляющую Америки. Необходимо было расставить вещи по своим местам. Целью Дьюи была преступность, гангстеры в тёмных переулках Манхэттена, ирландский Таммани-Холл, еврейские рэкетиры и итальянские бандиты и вымогатели. Дьюи очищал Америку, переделывал её по модели своей собственной скрупулёзности. Задачей Грэма было очищение духа во всём мире; его предприятие называли крестовым походом.

Контроль за слабостью и злом в себе и контроль за злом в других идут вместе: для Дьюи это осуществлялось посредством осуждения преступников к наказанию; для Норта путём бомбардировок плохих парней в Сальвадоре, Гренаде и Ливии; для Грэма путём победы над грехом и Сатаной через обращение грешников к Христу. В целом, вера оправдывает контроль и furor agenda (лат. гнев действия прим. пер.), которым противостоит тень независимо от того, является ли тенью Таммани-Холл, муллы Тегерана или сам дьявол.

Эта вера в определённую цель или вера в саму веру? На обвинение в

«интеллектуальном самоубийстве» Грэм ответил: «Я знаю, что я просто верю. Просто я знаю, что вера без вопросов, без условий, даёт возможность Богу действовать в моей жизни. … Я решил верить.» Норт обратился к Конгрессу в защиту своей лжи, стоя на скале веры в Америку и в её главнокомандующего. Вера, которая передвигает горы, становится своей собственной тенью.

Благородство идеалов мельчает с усилением веры. Что говорил Сантаяна о фанатизме? Он утверждал, что со временем фанатизм теряет свою цель и удваивает усилия.

После своего неожиданного проигрыша Трумену на выборах 1948 год, Дьюи не стал расстраиваться. «Этот вопрос закрыт, я собираюсь двигаться вперёд», — сказал он, и действительно, он сделал это, преодолевая при помощи махинаций со властью, глубокое недоверие электората. Норт во время пребывания в Аннаполисе удвоил усилия ради своей веры и ради плана внести изменения (или совершить кражу вне учебного времени из запертого офиса) в медицинские

отчеты о ранениях его ног, которые могли препятствовать его пребыванию в морской пехоте.

В своей преданности идеалам каждый из трех пытался уничтожить то, что могло свернуть его с выбранного пути. Это называется отрицанием. Относительно Грэма его жена говорила: «Конечно, у него были сомнения, но они не продолжались долго потому, что он никогда не потакал им». Его главное отрицание имело место в результате отстранения Никсона от власти, — и от лишения Никсона милости Грэма. Его вера была так крепка, он до такой степени не потакал своим сомнениям, что никогда не видел тень Никсона. Когда после скандала с уотергейтскими лентами она стала явной, Грэм впал в самую глубокую в своей жизни депрессию и начал страдать от кризиса веры. Он продолжал работать, однако ногти на его руках были изгрызены, и он не мог спать. Он временно был загнан в угол из-за противоречия, вызванного его верой, до такой степени, что это потребовало некого подобия самоубийства: интеллектуального, морального, чувственного. «Ядействительноверил(вНиксона), какввеличайшую возможность из когда-либо существовавших, для продвижения этой страны к ее величайшим и лучшим дням. Он обладал для этого подходящим характером. Я никогда не слышал, чтобы он лгал». «Эти записи раскрыли человека, которого я никогда не знал; я никогда не видел его с этой стороны».

От слепоты к отречению. Со временем Грэм оправился от этого судебного разбирательства; вера вновь была обретена, он вернулся к невинности и продолжил свое дело.

Общим знаменателем для всех трех фигур была непобедимость веры. Хотя каждый из них заслуживает морального осуждения: Грэм за свое отречение, Норт за свою ложь, Дьюи за свои манипуляции, — вера позволяла им двигаться вперед не коррумпированными посреди грязных махинаций, незатронутыми своими тенями и оставаться невинными. Я считаю, что именно эта американская привычка веры так привлекательна для нашей заурядности, марширующей по главному проспекту. Поэтому один и тот же компонент, — невинность, как его называют литературные критики, отрицание, как его называют психологи, или вера, как ее определяют верующие, — должны быть сущностью американского характера, который является причиной того, что Дьюи, Грэм и Норт стали такими выдающимися представителями стиля.

Мы должны также допустить, несмотря на наше предыдущее утверждение о заурядности, как психологически важном параметре, что мы открыли психологический фактор, который порождает американскую заурядность. Им является способность отрицать, оставаться невинным, использовать веру, как защиту против усложненности любого рода, — интеллектуальной, эстетической, моральной, психологической; эта способность удерживает американский

характер от пробуждения. Американский характер остается слепым к тому факту, что параметры заурядности, включающие в себя такие качества, как дисциплинированная энергия, порядок, самоконтроль, честность и вера, — сами по себе являются посланниками дьявола, которого они должны были победить.

Нам необходимо делать акцент на исключительном в обществе, которое в настоящее время, благодаря реверсивному снобизму, очаровано заурядностью нового, возведенного в рыцарское звание тяжело работающего, платящего налоги, морального и достойного среднего класса. Если общество страдает от потери души, потери даймонического вдохновения, ангела и гения, то тогда прежде, чем начинать их поиск, почему бы не спросить, что уводит их от этих параметров? Может быть, приглашая войти заурядность, мы просто выполняем сносную, обычную работу игрока в команде, не перегружая излишним грузом корабль, держащий курс на «фамильные ценности»; мы делаем это, присоединяясь к сообществу Уолл — Марта (американская розничная сеть, прим. пер.), оставаясь холодными, боящимися экстремистов и отталкивающими беспочвенные подрывные идеи, — это именно то, что отпугивает невидимые фигуры.

Почему исключительное кажется подозрительным? Должны ли мы сопротивляться ему, поскольку мы боимся вдохновения, считаем, что оно является элитарным состоянием разума индивида, привилегированным способом общения с духами поверх сообщества равных? А что насчет культуры, которая считает, что вдохновение является чем-то асоциальным, — не будет ли она даже более упорно цепляться за невдохновлённую заурядность?

Давайте не забывать, что общество возвышается и награждается теми, кто вдохновлён: медсестра в службе скорой помощи, учитель года, баскетбольный защитник сделавший трёх очковый бросок. Вдохновляющий момент не лишает силы команду, а сплачивает команду и поддерживающую её широкую публику из родного города. Забросить мяч на последней секунде, и таким образом, спасти важнейшую игру — это не просто изолированный героический акт. Этот акт переформатирует самого героя внутри архетипического контекста: Герой — это личность, которая осуществляет вдохновенные деяния ради величия города и его богов. Эгоцентрическое, соревновательное понимание нашей цивилизацией вдохновенных действий приводит к тому, что мы упускаем их общественное служение. «Вдохновение» означает просто «вдыхание духа», а не «экзальтацию духовным».

Некоторые общества требуют от своих членов приобретать вдохновение для пользы общества. Например, у коренных американских народов это поиск обретения видения, индейские парные, пейотные сессии и танцы; встречи квакеров, на которых проявляется присутствие святого духа. Социальная философия здесь заключается в том, что вы можете служить наилучшим образом, когда вы служите Другим.

Я не льщу знаменитости только ради её самой, а с целью продемонстрировать даймона в увеличительном зеркале. Я использую выдающуюся личность, как пример идеи, которую нельзя буквализировать, как относящуюся исключительно к выдающимся людям. Личности, приведённые в этой книге, являются персонификациями влияния невидимого даймона. Они являются форсированным проявлением даймонического феномена. Эти выдающиеся фигуры воплощают распространенную человеческую идею, согласно которой все жизни обладают исключительным компонентом, которая не принималась во внимание обычными психологическими и биографическими теориями.

Манолете и Ингмар Бергман, например, являются возможностями. Их невозможно имитировать или клонировать, они используются для демонстрации даймона. Их благословенный дар, проявившийся так исключительно ярко в их жизнях, является вселенским феноменом. Он присутствует в вас также. Эти фигуры являются более полными свидетельствами возможности дара благословения.

Старый метод увеличения изображения имеет целью вдохновить слабых и усталых заново почувствовать величие, скрытое в жёлуде каждого мужчины и каждой женщины, независимо от их статистической заурядности. Но только после того как мы покончим с заурядностью как психологическим понятием, мы сможем законным образом и с энтузиазмом преодолеть исключительность. В противном случае игнорирование обычных людей, представление читателю такого количества личностей будет выглядеть как снобистское заискивание перед знаменитостями. Поэтому мы вообще отбрасываем такие понятия, как обычный

«средний», «срединный» и «заурядный» из психологии и возвращаем их туда, где они лучше служат (в экономике, эпидемиологии, социологии, маркетинге); таким образом, читатели могут представлять себя больше в терминах экстраординарного, которому служат модели, приведённые в этой главе и книге.

Норт, Грэм и Дьюи — каждый по-своему исключительный, независимо от снобистских усмешек над заурядностью габардиновых костюмов Грэма, нервных взглядов Дьюи или детской старательностью Норта быть хорошим мальчиком. Иначе мы упускаем факт, что каждый из них верен своему жёлудю и демонстрирует особенный характер, включающий свои недостатки в каждый акт своего поведения.

В таком обществе и в такое время, когда эксцентрики разложены по полкам в надёжных приютах, погружённые при помощи лекарств в серотониновое спокойствие и выздоровевшие при помощи групповой терапии от демонстрации индивидуальных характеристик, когда всё, что слишком отличается от среднего становится маргинальным, активное утверждение экстраординарности является особенно важным для сознания нации. Если исключительное зависит от судьбы,

а судьба зависит от характера, то можно перевернуть рассмотренное выражение, состоящее из трёх слов: чтобы улучшить характер недостаточно моральных инструкций. Мы можем игнорировать наставления Уильяма Беннета и Алана Блума и предпочитать изучать судьбу, в особенности судьбу знаменитых людей. Их образы, их храбрость, их амбиция и их риск являются нашими инструкторами. Рассмотренные три выдающихся представителя среднего американца, зажигавшие веру и политические устремления миллионов американцев, сами не обладали средними характерами.

Образы выдающихся людей, вышедших из заурядности, демонстрирует, что заурядность также является путём. Это позволяет нам ухватить неотъемлемую ценность срединного, а не глумиться над ней за её мелкобуржуазную ограниченность или отступить в область срединного из-за страха оказаться на краю. Несмотря на то, что в этой главе всё ещё может ощущаться снобизм, эта глава написана с позиции идеализма, поскольку я пытался изменить значение

«заурядности» от критического термина в сторону целостного понятия, в котором может найтись место даймону. Слово остаётся социальным упрёком до тех пор, пока мы не раскроем внутри каждого примера заурядности особый характер, который она несёт в себе, эту особую уникальность жёлудя.

ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ПЛАТОНИЗМ

В основе этой главы лежит противоречие, которое я пытался разрешить на протяжении долгого времени. Двадцать пять лет тому назад, а может быть даже раньше, Gilles Quispel, голландский исследователь раннего христианского гнозиса и сект того времени, и я сидели на берегу озера Лаго Маджоре; он пускал дым из своей трубки и светился каким-то ехидным весельем подобно старому голландскому морскому капитану из романа Конрада, когда он спросил меня:

«Как ты можешь, Хиллман, быть одновременно платоником и демократом?»

Quispel увидел даймона моей судьбы, поэтому мне потребовалось несколько лет, чтобы найти ответ на этот вопрос. Конечно заданный вопрос подразумевал известную позицию Платона и платонизма, которая является тоталитарной, элитарной, патриархальной и создающей авторитарный фундамент для авторитарного государства. Вопрос, который задал Quispel, предполагает также понимание демократии как популистской, секулярной и не укоренённой в трансцендентности системы. Демократия может иметь Отцов Основателей, но не ангелов. Отсюда заданный вопрос означает: как может один человек принять элитарность и популизм, вечные принципы и непостоянные мнения или, на классическом языке философии, с которым Quispel был знаком лучше меня, как можно объединить область Истины и Мнения? Эта дилемма беспокоила западных мыслителей еще со времен Парменида.

В нашей нации различие между истиной и мнением утверждалось в виде создания стены между церковью и государством, между истиной откровения и опросами общественного мнения. Еще Декларация Независимости утверждала, что американское демократическое государство основано на трансцендентной

«Истине»: «Все люди сотворены равными».

Что является базисом этого утверждения? Неравенство существует еще до первого вдоха ребёнка. Любая медсестра из родильного отделения может подтвердить, что неравенство существует с самого начала. Новорожденные отличаются один от другого. Генетические исследования демонстрируют изначальные различия в способностях, темпераментах, развитии. Что касается обстоятельств, в которых мы рождаемся, то что может быть более неравным, чем наше окружение? Одни появляются на свет в неблагоприятных условиях, другие имеют привилегии в окружающих условиях и природных данных, и это происходит с самого начала.

Если ни окружение, ни природные данные не являются равными, то откуда к нам приходит идея о равенстве? Она не может возникнуть на основе жизненных фактов; равенство не может быть также сведено к фактору, общему для всех человеческих существ, такому, как прямохождение, язык символов или обращение с огнем, поскольку индивидуальные различия детализируют общий фактор на миллиарды вариантов. Равенство можно вывести только из уникальности, из того, что в схоластической философии называлось «принципом индивидуальности». Я представляю эту уникальность, как haeccitas (средневековый латинский термин для обозначения особенности, присущей данной вещи) в гении, который представляет собой формирующий фактор, даруемый при каждом рождении личности, так что он или она становятся особой личностью, а не кем-то другим, любым, никем.

Таким образом, равенство должно быть аксиоматичным, данным; как говорит Декларация Независимости, то, что мы равны, является самоочевидной истиной. Мы равны, следуя логике уникальности. Каждый по определению отличается от всякого другого и поэтому является равным, как таковым. Мы равны, поскольку каждый из нас приносит в мир особое призвание, и мы не равны в любом другом аспекте, не равны незаслуженно, несправедливо, совершенно не равны во всем, за исключением того факта, что каждый из нас обладает уникальным гением. Таким образом, желудь лежит в основании демократии.

Желудь выталкивает за край обыденного, его главная страсть — реализация. Это призвание требует беспрепятственной свободы исполнения, свободы проживания жизни «после спуска», и эта свобода не может гарантироваться обществом. (Если обществом декларируются возможности для свободы, то общество обладает высшей властью, и свобода становится предметом приложения

усилий со стороны общественного руководства). Как демократическое равенство не может найти другого логического основания, кроме уникальности каждого индивидуального призвания, так и свобода основана на независимости призвания. Когда составители Декларации Независимости заявляли, что все рождаются равными, они считали, что это утверждение обязательно сопровождается еще одним: «Все рождаются свободными». Факт существования призвания делает нас равными, также и акт призвания требует, чтобы мы были свободными. Главным гарантом в обоих случаях является невидимый индивидуальный гений.

Давайте откажемся от прочтения Платона, как грязного фашиста с нереальными идеалами, и от представления о демократии, как беспорядочном собрании упрямых жертв. Тогда мы сможем обнаружить, что платонизм и демократия не должны отталкиваться друг от друга, как одинаковые полюса двух магнитов. Они оба построены на общем основании: важности индивидуальной души. Государство Платона существует ради этой души, а не ради самого государства или какой-либо особенной группы внутри него. В реальности главной аналогией, проходящей через его «Республику» («Государство» в русской традиции, прим. пер.), является параллель между структурой души и строением государства. То, что мы делаем в государстве, отражается в нашей душе, а то, что мы совершаем в душе, воздействует на государство: так действует платонизм, если заранее не отрекаться от его принципов. Более того, как мы видели в этой главе, единственным теоретическим гарантом индивидуальности, требуемой демократией, и ради которой американской демократии была дана возможность осуществиться, является душа, называемая здесь ангелом, жёлудем, гением или любым другим красивым именем. Как платонизм, так и демократия придают особую важность индивидуальной душе.

Этадушаилидаймонилигений, кстати, такженеявляетсятолькоплатонической в силу своего происхождения в мифе Платона, но также ещё и демократической, поскольку она входит в мир взаимодействий; она демонстрирует себя в географии, входя в этот мир в одеждах, присущих конкретному месту, как если бы, она хотела пребывать в мире и жить в его теле. Только теологи и шаманы смеют говорить о невидимом в отдельности от видимого мира. Смерть и область иного, конечно, не являются целью устремления жёлудя; такой целью, по-видимому, является видимый мир, в котором он ведёт себя как проводник. Потеря даймона превращает демократическое общество в толпу покупателей, бродящих по торговому центру

— лабиринту в поисках выхода. Однако не существует выхода без проводника, ведущего в индивидуальном направлении.

Итак, прфессор Quispel, если бы мы снова встретились под густой кроной деревьев, то я бы сказал, что платонизм и демократия могут отлично сочетаться друг с другом. Оба базируются на душе. Оба похожим образом озабочены тем,

как душа может существовать в мире и быть реализована наилучшим образом. Концентрация на лучшем и на реализации не усиливает элитарность. Она также не способствует отказу от демократии.

ССЫЛКИ

1. George R. Marek, Тосканини (New York: Atheneum, 1975), 22.

2. William H. Epstein, Раскрытая биография (Philadelphia: Univ. of Pennsylvania Press, 1987), 71–73.

3. Theodore Zeldin, Интимная история человечества (New York: HarperCollns, 1995).

4. Переводы Гераклита заимствованы из следующих источников: M. Marcovich, Heraclitus: Editio Maior (Merida, Venezuela: Los Andes Univ., 1967); G.

S. Kirk и J. E. Raven, Доисторические философы: критическая история с подборкой текстов (Cambridge, England: Cambridge Univ. Press, 1957); Philip Wheelwright, Heraclitus (New York: Atheneum, 1968); W. K. C. Guthrie, История греческой философии, том 1 (Cambridge, England: Cambridge Univ. Press, 1962); Werner Jaeger, Paideia: Идеалы греческой культуры, том 1, пер. Gilbert Highet (Oxford: Oxford Univ. Press, 1965); John Burnet, Ранняя греческая философия (London: Adam and Charles Black, 1948); Herakleitos и Diogenes, пер. Guy Davenport (San Francisco: Grey Fox Press, 1979); Kathleen Freeman, Пособие по изучению досократических философов: Полный перевод фрагментов Дильса, Fragmente der Vorsokratier (Oxford: Blackwell, 1948); Albert Cook, «Heraclitus и состояния речи», Arion 2(4) (без даты).

5. Thomas L. Pangle, «Законы» Платона (New York: Basic Books, 1980), 792e.

6. Цитаты Томаса Дьюи заимствованы из Richard Norton Smith, Томас Э. Дьюи и его время (New York: Simon and Schuster, 1982); цитаты Билли Грэма заимствованы из Marshall Frady, Билли Грэм: Парабола американской праведности (Boston: Little, Brown, 1979, 1979); цитаты Оливера Нортона из Ben Bradlee, Jr., Мужество и слава: Подъём и падение Оливера Норта (New York: Donald I. Fine, 1988).

КОД А: ЗАМЕТКА О МЕТОДОЛОГИИ

Является ли ошибкой выбор органической метафоры для этой теории? Не вводит ли нас термин «желудь» сразу в органическую модель естественного роста и не привязывает ли нашу теорию во временном аспекте к генетическому детерминизму и эволюции, — двум идеям, которых наша теория намеревается избежать и даже преуменьшить их значение? Не будет ли теория непреднамеренно обесценена своим названием?

Названия видов животных, небесных тел и болезней всегда попадают в ловушку имени, которое выбрано в качестве корневой метафоры, представляющей их на рассмотрение миру, как это, например, происходило с названием гор и островов в период колониальных исследований. Имена европейских правителей и смелых учёных захватили все виды естественных феноменов, планет, растений, процессов. Освободительные движения отбрасывают прочь гнёт слов, представляющих старый порядок. Не должны ли мы были удалить эту выжимку эволюционного органицизма, представленную словом «жёлудь», и назвать данную теорию теорией сущности, теорией образа, теорией гения или даже посметь назвать её теорией ангелической психологии?

Я предпочитаю термин «жёлудь», поскольку он демонстрирует, как надо использовать органические образы, не становясь жертвой органицизма. Если мы способны использовать природный образ вне природного контекста, то тогда мы продемонстрируем посредством термина «жёлудь» самую сущность нашей точки зрения, целью которой является изменение органического, ограниченного временем и развитием, видения человеческой жизни, в сторону прочтения жизни против потока времени.

Если мы хотим пересмотреть модель человеческой природы в её развитии, то мы можем выбрать один из образов семени для нового подхода.

Мы продолжим пользоваться этим термином, но исключим его из наших обычных паттернов мышления. Это не жёлудь, который должен быть исключён из использования, а нужно покончить с привычкой отношения к жёлудю натуралистическим и временным образом.

Однако, если представить себе жёлудь архетипически, представить его как архетипическую идею, то он не будет ограничен законами природы или временными процессами. Узкое, натуралистическое определение «жёлудя» как семени или плода дерева дуба, устанавливает только один уровень значения, устанавливая ему только буквальное, ботаническое место в мозгу. Этот первый уровень может блокировать другие от понимания того, что жёлудь обладает также мифологическим, морфологическим и этимологическим значениями.

Жёлудь — это также мифический символ, это форма; а также это — слово, обладающее генеалогией, производными и импликациями, а также суггестивной силой. Амплифицируя слово «жёлудь» в этих различных направлениях, как мы собираемся это далее проделать, мы сможем преодолеть натуралистические ограничения стандартного значения термина. Изменяя смысл термина «жёлудь» и расширяя его потенциал, мы будем демонстрировать, как можно изменить биологию человека, выходя за пределы органической установки.

Давайте для начала рассмотрим мифологический символизм дуба и жёлудя. В древнем средиземноморском регионе и в северо- германской и кельтской Европе дуб был магическим деревом предков. Всё, что было тесно связано с дубом, приобщалось к его силе — птицы, гнездящиеся на нём, насекомые, живущие в его дуплах, пчёлы и их мёд, лозы омелы и, конечно, желуди дуба. Дубы были отцовскими деревьями, которые притягивали огненные разряды с неба и принадлежали таким верховным богам, как Зевс, Донар, Юпитер и Вотан. Они также были материнскими деревьями (proterai materes — первоматерями по- гречески), дающими рождение людям в различных мифах, рассказывающих о том, как люди впервые появились на земле. Мы рождаемся из желудей, а жёлуди рождаются от дубов. Поскольку слова «дерево» (tree) и «истина» (truth) родственные, то дерево в своей форме в виде жёлудя несёт истину также in nuce (лат. вкратце прим. пер.) Таким будет рапсодическое прочтение маленьких, покрытых шапочками цилиндров, лежащих в лесной траве (1).

Мифологический язык облекает в образы то, что концептуальный язык выражает в предложениях. Причина того, что жёлуди являются образами первобытной личности, заключается в том, что дубы населены фигурами духов

— оракулов. Дубы представляют собой особые духовные деревья, поскольку они дают убежище пчёлам и являются местом хранения мёда, который в средиземноморской античности и во многих других частях мира рассматривался как божественный нектар, как первобытная, пришедшая из другого мира «пища души». Но более важной причиной того, что дубы представляют собой деревья души, является то, что нимфы, прорицатели и жрицы жили в них или около них и могли делать предсказания и трактовать события посредством своих намёков и высказываний. Согласно учителю из Восточной Африки Малидаме Соме, все высокие деревья обладают мудростью поскольку их движения не воспринимаемы, связь между верхом и низом крепка, а их физическое присутствие приносит столь щедрую пользу. Дуб с его возрастом, его величиной, красотой и прочностью, будет, следовательно, особенно мудрым, и его желуди будут содержать всё знание дерева, сжатое в маленьком ядре, подобно бесконечному количеству ангелов, обладающих огромным знанием, способных танцевать на острие булавки. Невидимы фигуры требуют минимального места, однако с некоторыми они

могут говорить громко и ясно, и делают они это с дубов.

Если этот разговор был услышан в шуме ветра в листьях, скрипе отдельных частей дерева, шуршании веток или без всяких внешних проявлений, которые могут быть зарегистрированы органами чувств, то его смысл мог быть объяснен особо одаренными жрицами, как это было, например, в Додоне в северо- западной Греции, упоминавшейся еще у Гомера. Люди приходили вопрошать у дерева-оракула о своей судьбе. Внутреннее знание дуба было знанием судьбы, и вопрошающий мог спросить: «Гернотон спрашивает Зевса насчет жены, стоит ли ему жениться на ней». «Калликрат спрашивает бога, будет ли у меня потомство от жены Nike, если я останусь с ней, и какому богу я при этом должен молиться».

«Cleotas спрашивает Зевса и Dione, будет ли ему лучше и выгоднее держать для себя овец». Или для того, чтобы раскрыть более простые, но также и более напряжённые тайны жизни: «Украл ли Доркилос одежды?» (2)

При рассмотрении этих оракульских практик, связанных с дубами в Додоне и других местах, для нашего тезиса важны два факта. Во-первых, дуб знает, что он скрыт от обычных глаз; во-вторых, это знание может быть открыто людям, в большинстве случаев, женщинам, которые могут «слышать» и позволяют дубу говорить внутри них. Роберт Грейвс пишет, что жрицы Додона и галльские друиды буквально жевали желуди для того, чтобы вызвать провидческий транс (3). Парке, который собирал свидетельства, не сообщает, какие ответы давали интерпретаторы. Что они слышали от деревьев, могло быть чрезвычайно важно для вопрошающих, но для нашего исследования важным является то, что они вообще что-то слышали.

Ботанический желудь выглядит, как покрыто семенное, полностью автономное, эмбриональное растение. Сущностью дуба является то, что все в нем присутствует сразу, Теологически желудь подобен одному из августианских rationes seminales или семенных причин. Во времена стоиков, гностиков и таких платоников, как Филон, существовало мнение, что мир наполнен spermatokoi logoi,

— семенными словами или зародышевыми идеями. Они присутствуют в мире с его самого начала как первобытное a priori (знание, полученное до опыта, прим. пер.), которое придает форму каждой вещи. Эти семенные слова делают возможным для каждой вещи говорить, согласно ее собственной природе, тем ушам, которые могут слышать. Идея, утверждающая, что природа может говорить, особенно посредством голоса говорящего дуба, напоминает яркую фантазию, проходящую через века и бывшую предметом живописи еще сто лет назад (4).

Пробуждение к начальному семени души индивида и прослушивание её речи могут быть нелёгкими. Как мы можем распознать её голос; какие сигналы она подает? Прежде, чем мы рассмотрим эти вопросы, нам нужно исключить нашу собственную глухоту, препятствия, которые затрудняют нам слушание: редукционизм, буквализм, сайентизм нашего так называемого здравого смысла.

Поскольку нашему разуму трудно принять, что могут быть сообщения из какого- то другого источника, которые влияют на наши жизни больше, чем приходящие из Centel (американская телекоммуникационная компания прим. пер.) и интернета, значения, которые не проскакивают быстро и легко, не требуя вложений, а приходят закодированными особым образом в болезненные патологические события, которые, возможно, являются единственным способом, при помощи которого боги могут пробудить нас.

Скандинавская легенда, приведённая в «Тевтонской мифологии» Якоба Гримма, выражает эту идею языком мифа.

Старый великан Скримир улегся спать под большим древним дубом. Явился Тор и ударил его по голове своим молотом. Скримир проснулся и решил, что на него упал лист. Он опять уснул и громко захрапел. Тор ударил его снова, сильнее, чем в прошлый раз; великан опять проснулся и решил, что, видимо, на его голову упал желудь. Он снова уснул, Тор ударил по его голове с ещё большей силой своим божественным молотком, тогда великан, проснувшись, сказал: «Должно быть на дереве сидят птицы; должно быть они нагадили на мою голову» (5). Теория желудя — это птичий помёт для великана. Великаны — крайние тугодумы, проклятые физическим мышлением, близорукие и всегда голодные (поскольку они такие пустые?). Скримир — это наш буквалист, наш редукционист, который никогда не может вполне понять происходящее. В волшебных сказках великану противостоит умное животное, эльф или гном, смышлёная девушка или маленький портняжка. Эти создания никогда не спутают жёлудь с упавшим листом или с упавшими сверху экскрементами. Они способны понять метафору, когда они сталкиваются с ней, в то время, как великан может думать только рутинным образом, сводя всё к наименьшему общему знаменателю; в результате он никогда не сможет выйти из пещеры или пробудиться от громоподобного, ступорного храпа. Неудивительно, что, когда мы были очень маленькими, мы все боялись великанов и трепетали от историй про тех, кто мог убить их, подобно Давиду и Джеку, или мог перехитрить их подобно Улиссу. Великан с его взрослой глупостью угрожает детскому воображению, детским экологическим связям с чудесным миром. Глупость — это великан, который упускает мелкие детали. В конце концов, Джека спасает боб, а камень спасает Давида от Голиафа. Великан в психэ — это другое в платоновской пещере заблуждений, именно в пещере Улисс встречает Циклопа, одноглазого великана, который принимает буквально хитрые слова Улисса и, таким образом, становится обманутым.

Хотя говорящий дуб провидчески говорил через женщин, а все деревья были определены как символически женские в силу их питаюшего, циклического, дающего укрытие поведения и в связи с тем, что они обеспечивали базисную hyle или материю для столь многих человеческих поступков, дуб и жёлудь

представлялись исключительно мужскими. Дополнительным подтверждением того, что дуб был деревом Великого Бога Отца (Юпитер в римской Европе и Донар на Севере), было то (теперь мы движемся от мифического к морфологическому), что жёлудь назывался juglans или головкой полового члена Юпитера.

Английский язык скрывает от нас то, что многие другие языки раскрывают: гладкая головка пениса и закатываемая назад, чашеобразная крайняя плоть, демонстрируют форму жёлудя. В немецком языке Eicel означает как жёлудь, так и головку пениса. Во французском языке для обоих значений служит слово gland, в латинском языке — glans, в греческом — balanos, в испанском — bellota. Древние медики, такие, как Celsus, и натуралисты, подобные Плинию и Аристотелю, отмечали эту схожести головки пениса и желудя и увязывали обряды плодородия, основанные на мифологическом понимании дуба, с морфологическим строением его плода.

Этимологически на третьем уровне наших исследований слово «желудь» («acorn») связано со словами «акр», «акт» и «агент». Слово «acorn» происходит от древнего высокого немецкого «akern» (плод, производить), означающего не просто семя, а плодотворное завершение. Слово «actus» (акция, активность, агентство) связано со словом «acorn», поэтому желудь должен пониматься, как законченный результат, а не просто, как начало (в смысле развития) нового дерева. Весь порядок мышления переворачивается.

Если рассматривать более древние времена, то выяснится, что слово «acorn» происходит от санскрита и далее через греческие «ago», «agein» и их различные формы и производные, которые в своей основе означают толкать, направлять к чему-то, вести или водить (вождь у Гомера — agos). Императив age, agete означает: двигайся, шевелись, иди. От этого же древнего ствола происходят наши «агенда» и «агония», обыденное присутствие напористого «желудя» в каждой нашей жизни (6).

Не является ли удивительным обнаружение рога изобилия вербальных богатств, заключенных в желуде? А мы ведь еще не закончили рассмотрение, поскольку греческое слово для головки пениса и желудя (balanos) происходит от ballos и bal, означающих то, что брошено или упало, подобно падению ореху с дерева или броску игральной кости. Это слово означает также глагол «бросать». Существует параллель между корнем ballos, используемым для обозначения падения или бросания, которое может разрешить вашу ситуацию (case), и собственно источником слова «case», которое происходит от латинского

«caere», — падать. Ваша ситуация — это просто жребий, выпавший вам, а история вашей ситуации рассказывает о том, как был брошен этот жребий. Судьбоносный элемент находится сконденсированным в самом слове «желудь», и ваша жизнь — это его проект.

Родственным словом к слову balanos (желудь) является слово ballizon (иметь секс) и balletus, бросание, от которого происходит наше слово «баллистический» и через романские языки наш «балет» и «бал» (большое танцевальное событие). Первобытная красота пребывает в этимологическом желуде; она танцует с жизнью и полна проекций; она чувствительна как кончик пениса, Более того, она имеет баллистическую связь с действием.

Родственным словом к слову balanos (желудь) является слово ballizon (иметь секс) и balletus, бросание, от которого происходят наши слова «баллистический» и, через романские языки, «балет» и «бал» (большое танцевальное событие). Первобытная красота пребывает в этимологическом желуде, она танцует с жизнью и полна проекций, она чувствительна, как кончик пениса. Более того, она имеет баллистическую связь с действием. Все сказанное выше мы получили, базируясь на мифах, связанных с желудем, его форме и связанных с ним словах. Таким образом, мы получили довольно точный образ для изучаемой нами теории.

Складывается впечатление, что теория желудя при рассмотрении биографий происходит от puer eternus (пуэр этернус — вечный ребенок, лат., прим. пер.), который является архетипом вечной молодости, воплощающемся во вневременной, вечно продолжающейся и хрупкой связи с невидимым иным миром (7) и творит его языком. В человеческих жизнях он является источником одаренности ребенка и непререкаемого зова судьбы, подобно тому, как мы видели это на примере Менухина и Гарланд. Он особенно проявляется, как доминантный архетип, в тех визионерских фигурах, которые рано делают свой выбор, приводя в беспокойство обычную публику, и исчезают, превращаясь в легенду, подобно Джеймсу Дину, Клайду Барроу и Курту Кобейну, Моцарту, Китсу и Шелли, подобно Чаттертону, Рембо и Шуберту, подобно Александру Великому (умершему в тридцать лет) и Иисусу (умершему в тридцать три года), подобно замечательному парню Александру Гамильтону, который в восемнадцать лет был уже Отцом Основателем революции и идеалом новой нации. Чарли Паркер умер в тридцать пять лет, Банни Бериган— в тридцать три, Джимми Блэнтон — в двадцать три, Бадди Холли — в двадцать два; а вспомните об умерших молодыми художниках, подобных Jean-Michel Basquiant и Киту Харрингу. Любой из нас мог бы составить свой список, включающий не только знаменитостей и звезд, но и тех простых молодых мужчин и женщин, которые затронули ваши жизни своим даром и ушли навсегда.

Конечно, puer eternus как архетип, не связан с полом: Jean Harlow умерла в двадцать шесть, Кэрол Ломбард в тридцать три, Пэтси Клайн в тридцать, Дженис Джоплин, Эва Хессе, Мойра Дуайер, Амелия Эрлхарт …

Эти фигуры славы находят поддержку в мифологических фигурах: Икар и Гор, которые летали выше, чем их отцы; быстрая Аталанта; молодой Ланселот и

Гавейн; великолепный Тезей; Святой Себастьян с пронзённой грудью; юноша Давид, сладкоголосый певец псалмов; Ганимед, приносящий амброзию в чаше на Олимп; а также все замечательные любовники: Адонис, Парис и Нарцисс.

В разговорной речи ярких молодых звёзд называют «гениями». Особенно релевантна этой связи гения с пуэром, пениса с желудем, римская первоначальная идентичность гения с творческой фаллической силой, так, что спонтанность пениса представляет purs pro toto (часть вместо целого лат. прим. пер.) самого гения (8). По этой причине мужчина может говорить о своем члене, как об имеющем свой собственный глаз, свою собственную волю и чувство, которые играют главную роль в его судьбе. Мужчины могут фетишизировать этот орган, наделяя его таинственными качествами невидимой божественности. Это иллюзорная, нарциссическая, обсессивная, переоцененная идея пениса (в терминах общепринятой терапии) может наилучшим образом подойти при замене мифологического основания на подход пуэр-фаллицизма.

Фигура пуэра — Бальдер, Таммуз, Иисус, Кришна, — привносит миф в реальность. Мифическое послание, утверждающее, что он, миф, так легко раним, его так легко погубить, но он всегда возрождается, является основополагающей субструктурой всякого имагинального предприятия. Эти фигуры, подобно самим мифам, кажутся «нереальными». Они воспринимаются, как бестелесные; истории о них рассказывают, что у этих фигур часто идет кровь, они падают, чахнут, исчезают. Но их преданность другому миру (а они являются миссионерами трансцендентности) никогда не прекращается. «La lune c`est mon pays» («Луна — моя страна», фр., прим. Пер.), — говорит белолицый клоун в фильме

«Les Enfants du Paradise» («Дети рая», фр., прим. пер.) Странный и одинокий, милый и бледный, — это пуэр, неуверенно касающийся земли, неразборчивый в употреблении головки пениса, желающий утвердиться на земле.

Преданность измененному состоянию ума толкает пуэр-фантазию в сторону изменения духа государства посредством разжигания пожаров восстания. Призыв из вечного мира требует, чтобы здешний мир был переверну верх ногами, чтобы была восстановлена его близость с луной, лунатизмом любовью и поэзией. Власть цветов, Вудсток, Беркли, девиз студентов Парижа 68-го года

«Imagination au pouvoir» («Вся власть воображению!», фр., прим. пер.). Нет постепенному развитию, нет компромиссу, поскольку вечность не заключает сделок со временем. Вдохновение и видение сами по себе являются результатами. Но что происходит потом? Бессмертные идеалы отступают перед смертностью: Кентский университет, затем поколение беби-бумеров и бизнес. «Все золотые девушки и парни должны обратиться в прах, также, как и трубочисты». Манолете, истекающий кровью на песке.

Не только биография может быть затронута архетипическими фигурами. Существуют также архетипические стили теорий. Любая теория, которая подвергается воздействию пуэра, будет демонстрировать стильное исполнение, обращение к экстраординарному и показной эстетизм. Она будет утверждать безвременность и универсальную ценность, но воздержится от трудностей доказательства. Она будет содержать в себе пуэр-танец, будет амбициозно воображать и восставать против обыденности. Вдохновенная пуэром теория будет также хромать среди фактов, даже рассыпаться при столкновении с расследованием со стороны так называемой реальности, которая является позицией, занимаемой классическим оппонентом пуэра, серолицым королем или фигурой Сатурна, агрессивного, неподатливого, реакционного. Он хочет статистики, примеров, исследований, а не образов, видений, историй. Знание об этих констелляциях и о том, как они воздействуют на то, что мы читаем и как мы реагируем на то, что читаем, помогает читателям понять, где они находятся на архетипической карте, — в один момент завороженные революцией, а в другой, — абсолютно скептические к этой чепухе.

Этот вид саморефлексии принадлежит психологическому методу. В отличии от методов, используемых другими дисциплинами при позиционировании своих идей, архетипическая психология привержена демонстрации своего собственного мифического строения, как оно представлялось в первом вопросе при рассмотрении мифа о желуде. Теории не просто варятся в голове или рождаются на основании холодных фактов; они являются мифологическими драмами в концептуальных терминах, и драма разыгрывается в аргументах посреди сменяющихся парадигм.

Имея неприкрытого пуэра в нашем методе, давайте продолжим наше рассмотрение желудя. Гален, учёный и плодовитый врач — писатель (129–199 годы нашей эры) подтверждает древнюю веру в то, что желудь — это первобытная пища; это высказывание является мифическим способом утверждения того, что вы питаетесь от вашего внутреннего ядра. Ваше призвание состоит в обеспечении первичного питания для вашей психэ. Гален говорит, что жители Аркадии поедали желуди даже после того, как греки научились возделывать зерновые. Это другой способ сказать, что поддержка желудя предшествует практическим цивилизационным результатам вашей природной матери, материнского мира Деметры — Цереры, питающей цивилизующей богини, в честь которой названы зерновые (англ. cereal прим. пер.). Желудь — это дар природы, данный до начала влияния окружения; природа здесь мифическая и девственная (то есть никогда не познанная, незрячая); поэтому желуди согласно компиляциям сэра Джеймса Джорджа Фрэзера принадлежали области Артемиды, которая отвечала за деторождение.

С тех пор и до нашего времени во французской и английской поэзии и живописи эта Аркадия древнего желудя была воображаемым ландшафтом первобытной природы, подобной Эдему или Раю, где непотревоженные, природные души жили в согласии с природой. Терапия перенесла Аркадию в детство, в естественное существование, кормление желудями, терапия крестила внутреннего ребёнка. Замена эдемского сада, наполненного животными и змеями, грехом и знанием, и замена Аркадии с её грубыми едоками желудей, с обиженным и идеализированным внутренним ребёнком, — это само по себе оскорбление. Для языческого разума вы не «возвращаетесь в детство», вы не создаете из невинности идола для того, чтобы восстановить идиллию свободного существования; вы удаляетесь в Аркадию, воображаемую землю, где о нас заботятся наши гении.

В желуде заключена полнота жизни прежде, чем она прожита, но также и разочаровывающая фрустрация непрожитой жизни. Желудь видит, он знает, он требует — но, что он может сделать? Это несоответствие между семенем и деревом, между веретеном, установленным возле коленей богов на небесах, и существованием семьи на земле, наполняет желудь яростью неспособности достижения задуманного; желудь подобен маленькому ребенку, впадающему в гнев оттого, что он не может достичь то, что он представляет себе.

Хотя внутренний вкус желудя может быть насыщающим, а союз с ангелом может быть сладким, желудь также и горек. Он обладает вяжущим и терпким вкусом. Он ретируеися, говорит подобно даймону Сократа, предостерегавшего при помощи отрицаний. Может быть из-за этого реальные желуди должны быть вымочены и выщелочены, прокипячены и протушены снова и снова, должны пройти долгую процедуру смягчения прежде, чем их плоть может быть перемолота в пригодную для потребления муку. Как пишут в рецептах: «Вы поймёте, что они готовы, когда у них больше не будет горького вкуса». Внутри красивого пуэра находится ужасная, даже токсичная горечь. Её видно в жестах Баския, звуках Кобейна, Хендрикса, Джоплин; суицидальное отчаяние, которое не может продолжаться на протяжении интервалов времени, присущих дубу. Теории также зависимы от тени. Теория желудя и необычайный прилив жизни, который она предлагает — видение, красота, судьба — это также твёрдый орешек для понимания.

Кода была необходима и является последним экскурсом относительно метода. Она связала теорию желудя с его базисным образом и связала базисный образ с ещё более глубокой мифической конфигурацией, получившей название puer eternus (вечный ребёнок лат. прим. пер.). Посредством этого экскурса я смог показать, как можно пересадить органическую метафору из её обычного горшка в философию организма, которая ограничит нашу теорию желудя в модели развития человеческой жизни.

Жизнь представляет собой не только природный процесс, она также, и даже скорее, является тайной. Связывать спрятанные в жизни откровения с аналогиями, встречающимися в природе, является «натуралистическим заблуждением», её примером является предположение, согласно которому психическая жизнь подчиняется только природным законам, описываемым, например, теорией эволюции и генетикой. Человечество постоянно пытается вновь и вновь разгадать код души, раскрыть секреты её природы. Но, что, если её начало не природное и не человеческое? Предположим, что то, что мы ищем, это не только что-то еще, но и где-то ещё; фактически, вообще «нигде», несмотря на зов, который манит нас к поиску.

Следовательно, за пределами самого факта зова нет нужды продолжать поиск. Кажется более мудрым прислушаться к самому зову, а не избегать его, производя поиск его источника.

Неразличимость в сердце вещей традиционно называлась deus absconditus

«скрытый бог», о котором можно говорить образами, метафорами и парадоксальными головоломками, жемчужинами огромной ценноcти, спрятанными в гигантских горах, искрами, обладающими силой воспламенить огромный пожар. Эта традиция утверждает, что наиболее важным всегда является наименее заметный персонаж. Желудь является одной из таких метафор, а теория желудя продолжает традицию, которая восходит к Блейку и Вордсворту, к немецким романтикам, к Марсилио Фичино и Николаю Кузанскому из Ренессанса.

Как желудь является одной из таких метафор малости, так и даймон и душа — это тоже метафоры. Они даже меньше самого малого, поскольку они принадлежат к невидимым фигурам. Поскольку душа не является измеряемой сущностью, не субстанцией и не силой — даже, если нас зовёт сила её претензий. Ничего материального, говорит Фичино, и, следовательно, природа даймона и код души не могут быть ограничены физическими условиями, а только пытливой мыслью, преданным чувством, суггестивной интуицией и смелым воображением, всеми способами познания пуэра.

Вводя в рассмотрение специфическую архетипическую фигуру пуэра, мы хотим, чтобы эта теория вдохновляла и революционизировала. А также возбуждала свежее эротическое влечение к своему предмету: к вашей субъективной и личной автобиографии, к способу, которым вы представляете свою жизнь. Поскольку то, как вы представляете свою жизнь, сильно влияет на воспитание детей; отношение к симптомам и проблемам подросткового возраста; к вашей индивидуальности в системе демократии; к странностям старого возраста и необходимости умирания — фактически к проблемам обучения, психотерапии, написания биографии и жизни гражданина.

ССЫЛКИ

1. Alexander Porteous, Лесной фольклор, мифология и романс (London: Geoge

Allen and Unwin, 1928); Dr. Aigremont, Volkserotik und Pflanzenwelt (Halle, Germany: Gebr. Tensinger, без даты); Angelo de Gubernatis, La Mythologie des plantes, том 2 (Paris: C. Reinwald, 1878), 68–69.

2. H.W.Parke, Оракулы Зевса: Додона, Олимпия, Аммон (Oxford: Basil Blackwell, 1967) 265–273.

3. Robert Graves, Белая Богиня: историческая грамматика поэтического мифа

(London: Faber and Faber, 1948), 386.

4. Относительно говорящих деревьев в современных Соединенных Штатах см. Michael Perlman, Cила деревьев: лессовосстановление души (Dallas: Spring Publications, 1994); о связи языка с ландшафтом см. David Abram, Очарование чувственным: Восприятие и язык в нечеловеческом мире (New York: Pantheon, 1996).

5. Jacob Grimm, Тевтонская мифология, 4 — изд., пер. James S. Stallybrass (London: George Bell, 1882–1888).

6. Переводы терминов заимствованы из следующих источников: Julius Pokorny, Indogermanisches etymologisches Worterbuch (Bern: Fraancke Verlag, 1959); Pierre Chantrfine, Dictionnarire etymologique de la langue grecque (Paris: Klincksieck, 1968); Henry George Liddell и Robert Scott, Греко- английский лексикон, 7-е изд. (Oxford: Clarendon Press, 1890); Оксфордский латинский словарь, P.G.W. Glare, ред. (Oxford: Clarendon Press, 1982); Новый Оксфордский Английский Словарь, исправленное изд., Leslie Brown, ред. (Oxford: Clarendon Press, 1993).

7. James Hillman, ред., Работы о пуэре (Dallas: Spring Publications, 1980).

8. Jane Chance Nitzsche, Фигура гения в античности и в средние века (New York: Columbia Univ. Press, 1975), 7 — 12.

Content

Хиллман Джеймс КОД ДУШИ. В поиске характера и призвания

ЭПИГРАФЫ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Глава 1. КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ: ТЕОРИЯ ЖЕЛУД Я И СПАСЕНИЕ ПСИХОЛОГИИ

ВНУТРЕННИЕ ГОЛОСА

ТЕОРИЯ КОМПЕНСАЦИИ

ТЕОРИЯ МОТИВАЦИИ

ДЕТСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

ВЫДАЮЩИЕСЯ И ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ

КРАСОТА

ССЫЛКИ

Глава 2. РОСТ ВНИЗ

ЗВЕЗДНАЯ ЖИЗНЬ I: ДЖУДИ ГАРЛАНД

ОДИНОЧЕСТВО И ИЗГНАНИЕ

ЖИЗНЬ ЗВЕЗД II: ДЖОЗЕФИН БЕЙКЕР

ССЫЛКИ

Глава 3. ЗАБЛУЖДЕНИЕ О РОЛИ РОДИТЕЛЕЙ

ДЕКОНСТРУКЦИЯ РОДИТЕЛЕЙ

ОТСУТСТВУЮЩИЙ ОТЕЦ

ПРЕДКИ

ССЫЛКИ

Глава 4. НАЗАД К НЕВИДИМОМУ

МИФИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ

ИНТУИЦИЯ

ШКОЛЬНАЯ ПОРА И КОШМАРЫ

ПРЕОДОЛЕНИЕ РАЗРЫВА

ССЫЛКИ

Глава 5. «ESSE IS PERCIPI»: СУЩЕСТВОВАТЬ — ЗНАЧИТ БЫТЬ ВОСПРИНИМАЕМЫМ

Ссылки

Глава 6. НЕ ПРИРОД А, НЕ ВОСПИТАНИЕ — ЧТО-ТО ДРУГОЕ

БЛИЗНЕЦЫ

ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ

ЛЮБОВЬ

ОКРУЖЕНИЕ

ССЫЛКИ

Глава 7. ГРОШОВЫЕ УЖАСТИКИ И ЧИСТАЯ ФАНТАЗИЯ

РОДИТЕЛЬСКАЯ ФАНТАЗИЯ

ССЫЛКИ

Глава 8. СОКРЫТИЕ

БИОГРАФИЯ

ИМЕНА И ПРОЗВИЩА

ИМЕНА И ПРОЗВИЩА

ССЫЛКИ

Глава 9. СУДЬБА

TELOS И ТЕЛЕОЛОГИЯ

ИНЦИДЕНТЫ

НЕОБХОДИМОСТЬ

ССЫЛКИ

Глава 10. ПЛОХИЕ СЕМЕНА ПРИЗВАННЫЕ УБИВАТЬ?

ГИТЛЕР

ОБЩИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ДЕМОНИЧЕСКОГО

ВОСЕМЬ ОБЪЯСНЕНИЙ

ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ

ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ И РИТУАЛ

ССЫЛКИ

Глава 11. ЗАУРЯДНОСТЬ

ETHOS ANTHROPOI DAIMON

ХАРАКТЕР

АМЕРИКАНСКИЙ ХАРАКТЕР

ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ПЛАТОНИЗМ

ССЫЛКИ

КОД А: ЗАМЕТКА О МЕТОДОЛОГИИ

ССЫЛКИ