Джек Кетчам

Мертвый сезон. Мертвая река

Jack Ketchum

OFF SEASON OFFSPRING

© Dallas Mayr, 1980, 1989

© Перевод. Г. Шокин, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Мертвый сезон

Два писателя на протяжении многих лет заботились о том, чтобы я ненароком не сделал карьеру в сфере продаж пиломатериалов и не застрял на этом поприще, – это покойный Роберт Блох (мэтр, мне вас не хватает, недаром я посвятил «Кто не спрятался…» вам) и Стивен Кинг. Так вот, эту книгу я посвящаю Стиву – с большой благодарностью: тому, кто еще давным-давно прочел эту историю в оригинальном виде, без всяких купюр.

Боже мой! Боже мой! Неужто меня ждет такая смерть?

Джек Слэйд

Содом и Гоморра, а тут у нас ресторанчик…

Джон Кугар

Часть I

12 сентября 1981 года

0:26

Они видели, как женщина пробежала через луг и перемахнула за низкую каменную стену. Лес поглотил ее фигуру. Она казалась такой неуклюжей. Легкая добыча.

Они не торопились. Наломали белых березовых прутьев, начистили коры. Им было слышно, как она ломится сквозь валежник. Они обменялись взглядами, улыбнулись, но ни словом не обмолвились. Навострив все ветки, они пустились в погоню.

Она поблагодарила Бога за лунный свет. Чуть не провалилась в жерло брошенного погреба – а там явно глубоко было. Осторожно обогнув препятствие, она продолжила бег кошачьей трусцой сквозь высокую траву – мимо белых и черных сосен, берез и тополей. Под ногами – мох и лишайник; ноздри щекочет запах гнили и хвои. Она слышала, как они движутся где-то позади, оглашая ночной лес негромкими, нежными, почти музыкальными голосами; так – ребятишки, резвящиеся в темноте. Она вспомнила касания их рук – грубых, шероховатых, сильных мелких рук с длинными острыми грязными ногтями, царапавшими кожу при всякой попытке ухватить. Она вздрогнула, заслышав их смех из-за спины. Перед ней чаща будто смыкалась плотнее.

Ей пришлось сбавить темп. Видимость упала почти до нуля.

Длинные ветки тянули ее за волосы и жестоко тыкали чуть ли не прямо в глаза. Она скрестила перед собой обнаженные руки, чтобы защитить лицо; ветки исполосовали их, и из порезов брызнула кровь. Позади нее дети остановились и прислушались.

Услышав их, она заплакала.

«Глупо, – подумала она, – глупо плакать сейчас». Она услышала, как они снова двинулись за ней. Будто бы совсем рядом – видна ли она им? Женщина двинулась вперед сквозь густой кустарник. Старые хрупкие ветки пронзили ее тонкое хлопчатобумажное платье – конечно, эта тряпица никак не могла защитить ее. Новые порезы явили себя: на руках, ногах и животе – но боль не остановила ее, только подтолкнула. Она отказалась от попыток защитить лицо и отбивала ветки руками, пробираясь через кустарник к поляне.

Она глубоко вздохнула и сразу почувствовала запах моря. Наверняка оно близко. Там могли быть дома, рыбацкие дачи. Хоть кто-нибудь там найдется. Луг впереди стелился длинный и широкий. Вскоре она услышала впереди шум прибоя, сбросила туфли и босиком побежала на звук. Одиннадцать маленьких бледных фигурок пробрались сквозь последние заросли кустарника – и стали наблюдать за ней в лунном свете.

Она ничего не видела впереди себя – ни домов, ни огней. Только широкая равнина с высокой травой. Что, если впереди – одно только море? Если так – значит все, конец. Но об этом она предпочитала не думать. Быстрее, говорила она себе, быстрее. Легкие болели от холодного воздуха, глотаемого рывками. Звук стал громче. Море – совсем рядом, где-то сразу за лугом.

Она слышала, как они бегут за ней, и знала, что отрыв стремительно сокращается. Удивительно, откуда только силы бежать находились. Их смех скреб по ушам – ужасный, льдистый, злой. Краем глаза она отмечала – кто-то движется уже почти наравне с ней, без усилий, сверкая глазами, щеря зубы в дикарской ухмылке.

Им-то было прекрасно известно, что она беззащитна. Они просто с ней играли. Все, что она могла сделать, – бежать и надеяться, что когда-нибудь преследователи вымотаются. Поблизости – ни одного жилья; если она умрет – то всеми покинутая. Один из бегунов вдруг затявкал, словно собака, позади нее – и тогда она почувствовала, как что-то ударило ее по ногам.

Боль была острой и сильной, и это чуть не заставило ее упасть. Но она не собиралась падать. Они были повсюду вокруг нее – как такое возможно? Женщина почувствовала, как ее желудок сжался в тугой комок, а сама она вот-вот сдастся под натиском паники.

В тысячный раз она прокляла себя за то, что остановила машину, за то, что разыграла добрую самаритянку. Но ее потряс вид маленькой девочки, бредущей в одиночестве вдоль обочины темной глухой дороги. Стоило ей сделать поворот, как она тотчас же увидела ее: платьице разорвано почти до пупа, высвеченные фарами ручонки прижались к лицу, словно в тщетной попытке унять поток слез. На вид ей было лет шесть, не больше.

Она остановила машину и подошла к ребенку, думая про себя: «Несчастный случай? Изнасилование?» Но вот девочка подняла на нее свои внимательные темные глаза, без малейшего намека на слезы, и вдруг… улыбнулась. И было в ее манерах нечто такое, что заставило женщину резко обернуться, посмотреть в сторону машины – и тогда она увидела их, стоящих за спиной, блокирующих отходной путь.

Тогда она испугалась. Она закричала им:

‒ А ну прочь от моей машины! – зная, что ее не послушают. – Убирайтесь! – добавила она, чувствуя себя беспомощной и глупой, и именно тогда они впервые начали смеяться над ней, впервые начали приближаться. Именно тогда она почувствовала на себе их руки – и поняла, что они ее убьют.

Бегуны мало-помалу настигали ее. Она позволила себе оглянуться и посмотреть на них. Грязные, оборванные. Дикие. Теперь их было четверо: трое слева, одна справа – трое совсем юных сорванцов-мальчишек и девушка-подросток. Она кинулась на эту девушку, с силой толкнула ее – та, вскрикнув, отлетела в сторону. Со стороны троицы послышался очередной взрыв смеха, и в тот же момент она почувствовала обжигающую боль в спине и плечах. А затем ее настигли два последовательных удара по ягодицам.

Ноги подкосились. Она понимала, что силы на исходе. И все же ее страх падения был хуже боли, намного хуже. Если она упадет, ее забьют до смерти. Ее бедра и плечи были мокрыми, и она знала, что это – от крови. А теперь море было так близко, что она могла ощутить его вкус, почувствовать брызги на своем теле. Поэтому она продолжала бежать.

Она увидела, что к бегунам слева от нее присоединился еще один, большой парень, двигавшийся ужасно проворно. «Боже, – подумала она, – во что он одет?» Драная шкура зверя, не пойми какого. Кто, во имя бога, все эти люди? Справа от нее теперь было еще двое. Она не могла сказать, мальчики это или девочки. Они легко передвигались по высокой траве. Хватит со мной играть. Пожалуйста, прекратите. Крупнотелый вырвался вперед, пошел наперерез. Итак, теперь она окружена. Глянув через плечо, в проблеске лунного света она увидела, что лицо догоняющего – жуткое месиво из струпьев и гнойников.

Страх холодным ланцетом выскоблил ее нутро дочиста. Ветки-хлысты врезались ей в спину и ноги, оставив глубокие раны. Но все равно надо бежать дальше. Туда, где ее ждет море. Бег и море – вот и все, что имеет смысл.

Она пристально всматривалась в спину подростка, стараясь сфокусировать на ней взгляд, хотя бы немного восстановить силы и мобилизовать остатки мужества. Неожиданно он резко развернулся – мазнул по воздуху самодельный хлыст, – и ее лицо наискось ожгло болью. Из носа потекла кровь, а щеки заполыхали от нестерпимого жжения. Кровь потекла по губам, в рот, нос заложило. Она знала, что ей скоро придется остановиться. Ей казалось, что внутри ее уже что-то умерло. Она чуть не столкнулась с преследователем, когда тот встал столбом прямо перед ней. Взглядом она стрельнула влево-вправо, ища выход, не в силах смотреть на этого типа прямо. Но ей пришлось-таки посмотреть.

И в тот же миг за его спиной, в отдалении, что-то блеснуло.

Вот оно. Море. Неизвестно откуда на нее навалилась страшная усталость. Бежать дальше – когда вокруг по-прежнему ни домов, ни огней, лишь крутой обрыв гранитного утеса, где за краем сходятся в вечной борьбе суровые волны? Скорее всего, она погибнет, разобьется о лежащие внизу скалы. На что тут надеяться? Да не на что. Остановившись, она неспешно повернулась лицом к собравшимся вокруг нее преследователям.

На короткий миг они снова предстали перед ней самыми обычными детьми, разве что обряженными в какие-то дикарские обноски, в лохмотья и рубище. Она обескураженно переводила взгляд с одного чумазого личика на другое. Маленькие, но очень крепко сбитые, ее преследователи таращились во все глаза, горящие азартом погони.

«Ну что за чушь? Разве могут дети их лет вести себя так… странно? Это какой-то беспросветный дурной сон».

Но потом она увидела, как они пригнулись, напрягли мускулы, зажатые у них в руках прутья затрепетали в воздухе, хищный прищур исказил лица, губы плотно сжались. Больше не в силах противостоять этим зверенышам, она закрыла глаза.

А через мгновение они уже были рядом с ней. Грязные когти рвали на ней одежду, хлысты стали ритмично опускаться ей на голову и плечи. Она кричала. Ее крики их только смешили. Слюнявые рты присосались к ее коже в нескольких местах – а потом зубы стали терзать плоть. Еще никогда в жизни ей не доводилось переживать подобного страха. Новый крик рванулся из груди – но оттуда же вдруг воспрянула некая забытая сила, многократно превосходящая их незрелый натиск. Жертва ощутила себя бьющейся за жизнь великаншей. Открыв глаза, она принялась яростно, с отчаянной отдачей колотить своими маленькими кулаками по их лбам и ртам, жестко отталкивать их грязные, смердящие тела. На какое-то мгновение она даже смогла прорваться сквозь их оцепление и устремиться к подростку, что был постарше. Они тут же сомкнули ряды, но и она не желала сдавать позиции. Отпихнув кого-то от себя, она резко развернулась вокруг своей оси – и вырвалась наружу. Путь был почти свободен, перед ней стоял только тот подросток, но и он, видимо, оценив ее яростный порыв, в последний момент отступил в сторону.

Не о чем было думать, не осталось времени на раздумья или страх. Она промчалась мимо парня и прыгнула навстречу разреженному ночному воздуху. Прыжок унес ее далеко вперед, дальше скал внизу – и, затаив дыхание, она погрузилась в дикие, бурлящие волны, в огромную и холодную тьму.

Ее кровь растворилась в студеной соленой воде.

Море приняло это подношение с присущим ему издревле равнодушием.

1:15

В маленьком синем чемоданчике не отыскалось ничего такого, что могло бы их заинтересовать. Три хлопковые блузки, требующие стирки. Зеленый свитер-пуловер. Все прочее – лифчики, трусики, чулки и твидовая юбка. На переднем сиденье лежал свитер из белого кашемира, с пуговицами спереди. Девушка надела его поверх рваной армейской рубашки и провела грубыми руками по мягкому материалу, втирая грязь в рукава, смутно отвлекаясь на двух десятилетних подростков, атакующих своими перочинными ножиками бардачок. В машине пахло женскими духами и сигаретным дымом.

Если не считать каких-то бумаг – карт, прав и регистрации, – в бардачке было пусто. Мальчик с прыщавым лицом вскрыл лежавшую на переднем сиденье косметичку, принялся длинными костлявыми пальцами перебирать содержимое: пластмассовую расческу, щетку для волос, набор заколок, красный шелковый шарфик, губную помаду, румяна, карандаш для бровей, пузырек с тушью для ресниц, старое и уже помутневшее карманное зеркальце, записную книжку, солнцезащитные очки, паспорт, калькулятор, триллер в мягкой обложке, пилку для ногтей, еще одну губную помаду, мешок-кошелечек. В последнем оказалось в общей сложности восемьдесят пять долларов десятками, пятерками и однодолларовыми монетами; в довесок – кредитки «Блумингдейл», «Мастер Кард» и «Американ Экспресс». Небрежным жестом он откинул фотоснимки в пластиковых «кармашках»: улыбающиеся в камеру мужчина в плавках и женщина в слитном купальнике, маленькая, странноватой наружности собачонка; престарелая дама в бигуди чистит курицу в фарфоровой раковине. Один мусор, ничего полезного.

Извлекши из машины свое угловатое юношеское тело, он махнул поджидавшим у него за спиной маленьким мальчику и девочке. Дети тут же забрались на сиденье. Мальчик выбрал тюбик с губной помадой – той, что была потемнее, – и принялся рисовать круги на лобовом стекле. Девочке явно пришлись по вкусу фотография собачонки, смахивающей на крысу, и карманное зеркальце – их она сунула в висевшую на шее грязную мошну из кусков кожи, сшитых грубой нитью. Тем временем здоровяк обнаружил под сиденьем бутылку с антифризом; потряс ее – почти пустая.

Багажник ему открыть так и не удалось, поскольку под рукой не оказалось ломика, а болтавшиеся на цепочке в замке зажигания ключи абсолютно ничего для него не значили. Он вообще не понимал, зачем они, хотя догадывался – в багажнике могло скрываться нечто интересное.

На обратном пути, идя через лес, они засекли сову, дождались, пока та выследила и напала на свою добычу – здоровенную лягушку-вола, почти неразличимую на ватерлинии. Они наблюдали, как сова вернулась на свое дерево вместе с лягушкой и начала рвать ее на части. Тогда мальчик с больной кожей метнул в нее камень. Снаряд угодил птице в грудь и опрокинул ее в куст ежевики. Маленькие дети вскрикнули от удовольствия. Но мальчик не стал возиться с добычей. Шипы доставляли слишком много хлопот. Пусть придет кто-то, кому эта дичь нужнее.

Ночь – время охоты для всех.

11:30

Кухня начала ей нравиться. Кухня станет отличной, если она окончательно наведет в ней порядок. Длинный раздвижной кухонный стол, просторная мойка, панорамное окно, через которое в избытке проникал свет – что тут может не нравиться? А вид там, на востоке, – просто загляденье: целое поле повядшего золотарника, сбегающее с пригорка, этакий необъятный задний двор. Два окна поменьше, западное и южное, тоже вкладывали свою лепту в освещение. А лучше всего – большая старинная пузатая печь в центре кухни. Достаточно большая, чтобы отапливать и ее и, возможно, обе спальни.

Кухня была самой большой комнатой в доме и, очевидно, предназначалась для того, чтобы стать сердцем дома. Обе двери вели прямо к ней: задняя дверь слева от раковины и входная дверь сразу за столом, рядом с огромным кожаным диваном. Очень удобно. Карла на мгновение отошла от раковины и осмотрелась. Да, красота. Подхватив с пола большой бумажный пакет с тряпьем и золой, Карла отнесла его на крыльцо, к мусорным бакам. «Какой чудесный день!» – подумала она. Солнце светило ярко, но воздух все еще ощущался слегка промозглым – вот и повод растопить печь. Вдалеке она слышала шум волн у береговой линии. Жаль, что не видать океана. Разве что альбатрос, дрейфующий высоко в полумиле отсюда, напоминал о нем.

Она открыла дверь дровяного сарая и обнаружила, что тот завален тополиными и дубовыми поленьями. На полу в ящике лежала растопка. Кто-то основательно подготовил это гнездышко к ее приезду. Грязи, конечно, хватало. Но этого следовало ожидать, и Карла не возражала против небольшой уборки. Спасибо уже за эти дрова – все-таки размахивать топором у нее пока не так чтобы хорошо получается; спасибо за список экстренных номеров – на случай, если ей понадобится врач или (что за глупости) полиция; спасибо за хорошую проводку, подключенный толком холодильник и удлинитель для ее электронной пишущей машинки. Кто-то даже бегло подмел здесь. Учитывая, что агент сказал, что это место не сдавалось уже больше года, не так уж тут и грязно. «Прошлое лето – мертвый сезон, – вот как он выразился. – Слишком много ядовитых медуз на пляжах». Карла рассчитывала на ужасный беспорядок – было приятно ошибиться в ожиданиях. Дом – в хорошей форме, в сарае лежит остро наточенный топор, на случай, если растопки будет мало… но, судя по виду набитого битком сарая, ей не придется пополнять запасы. Разве что если осень выдастся аномально холодной.

Карла совершила несколько ходок от сарая к печке и обратно, запасшись дровами на хороший срок, после чего приготовила чашку кофе и присела к столу – оценить оставшийся объем работы. Ванная вымыта, спальни вычищены, а теперь и кухня приведена в полный порядок. Значит, оставалась одна гостиная и, если ей очень уж того захочется, чердак. В принципе, если бы она на завтра не ожидала приезда Джима, Мардж и остальных, то с уборкой гостиной можно было бы несколько дней повременить, однако появление в доме целых шестерых гостей все же требовало дополнительного свободного пространства.

«Глупая идея, – подумала она, – позвать их всех сюда так скоро, еще до того, как я здесь обустроилась». Но она пригласила их импульсивно – что сделано, то сделано. Съемки Джима уже закончились, и кто мог знать, когда ему придется отчаливать в Лос-Анджелес ради очередной идиотской телерекламы или чего-то в этом роде. По крайней мере, для него визит окажется вполне своевременным. И все же как ее угораздило увлечься актером? Подобная публика вообще никогда не привлекала ее – актеры всегда прямолинейные, эгоцентричные. Но Карла прекрасно знала, почему связалась с ним. Все было просто: она никогда в жизни не видела никого красивее. Это признание самой себе заставило ее улыбнуться.

После Ника ей казалось намного приятнее просто иметь подле себя симпатичного парня. Такого, что будет спать с ней, изредка возить в разные места и при этом не пытаться ничего менять в ее жизни. С Ником все было намного сложнее и требовало от нее гораздо больших душевных сил, нежели она могла себе позволить. Нынче ее интересовали не столько парни, сколько работа – она всегда отдавала слишком большую часть своей жизни отношениям, и те никогда не складывались по-настоящему. Нынче Карла упрощала житье-бытье ради карьерного роста; осознавая достигнутые успехи, чувствовала контроль над собой – и получала огромное удовлетворение. Что до Джима – он был очень красив, и к нему было здорово прижиматься. Этого ей пока хватало с лихвой.

Карла рассеянно потягивала кофе, глазами следя за ярким пятном солнечного света на кухонной стойке. «Даже отношения с Ником теперь стали проще», – подумала она. После всех перипетий они умудрились остаться друзьями. Сейчас она с нетерпением ждала с ним встречи. Карла вспомнила, как он ревновал ее к Джиму на первых порах, – и порадовалась, что этот период уже пройден. Между ними состоялся тот «маленький разговор», на деле растянувшийся до самого рассвета, – но это уже дела минувшие. Если разобраться, то нынче ей от мужчин требовались только две вещи: секс и дружба. Джим давал ей первое, Ник – второе, и жизнь, похоже, сложилась для нее неплохо.

Карла стала продумывать, как разместит гостей на ночь. Ник и Лора, рассудила она, устроятся в одной спальне; Мардж и Дэн – во второй; тогда как они с Джимом, скорее всего, улягутся на старую раздвижную кушетку у окна в гостиной – надо заранее вычистить ее выдвижную часть. Одним махом прикончив остатки кофе, будто виски, она приступила к работе.

Планировка дома казалась довольно чудно́й – складывалось впечатление, будто при постройке только в последний момент вспомнили, что надо куда-то впихнуть и гостиную. Комната протянулась вдоль стены первой и самой большой спальни, словно ей также было суждено стать еще одной спальней, и в итоге получалось, что с одной стороны дома – кухня, непомерно огромная, а с другой – целых три спальни примерно одинакового размера плюс ванная. Еще в гостиной имелся небольшой камин, и Карла решила заранее приготовить для него запас дров, ибо предвидела, что, с учетом расположения основного очага в кухне, тепла не хватит на «дальний» обогрев. Кроме того, в этой комнате, в отличие от остальных помещений дома, ощущался специфический, хотя и несильный запах плесени, что никак не радовало новую хозяйку. Вся мебель была довольно старой, хотя, судя по ее виду, даже и в лучшие времена не отличалась добротностью. Один за другим Карла выносила стулья на улицу, чтобы они хорошенько проветрились, и вытряхивала пыль с подушек.

Одной из отличительных особенностей этой комнаты были проходившие под самым потолком массивные, вручную отесанные деревянные балки. Если верить словам агента по недвижимости, дом этот был построен не менее ста лет назад, и догадаться об этом можно было в первую очередь именно по этим стропилам – крепким, из красивого темного дерева. На них так и подмывало вырезать собственные инициалы, на добрую столетнюю (ну, или сколько еще просуществует этот дом) память, но это уже форменный вандализм. «Особенно атмосферным этот потолок станет в каминных отсветах, – подумала Карла, – когда сверху на меня заберется один красивый молодой киноактер». Мысли и пришедшие за ними на ум образы пробудили приятное волнение внизу живота.

«Стыд и срам, дорогуша».

И все же она надеялась, что камин в рабочем состоянии. В противном случае они с Джимом замерзнут тут к чертям. Конечно, можно оставить чердачную дверь открытой, и накопившееся за день тепло несколько смягчило бы стылость. Но… что-то не хочется. Что-то в этом старом чердаке было жуткое – пусть себе стоит закрытым. Нужно просто уже, в конце-то концов, прибраться – и сесть за растопку.

К двум часам в гостиной стало достаточно чисто, и Карла вернула большую часть мебели обратно. Она устала. Но день, по ее ощущениям, вполне себе удался, и она была рада, что решила покинуть мотель достаточно рано, чтобы закончить с уборкой сегодня. В противном случае гости застали бы ее за этим делом.

Где-то в глубине души Карле хотелось, чтобы гости уже уехали обратно, ибо сейчас, спася дом от наслоений пыли и грязи, она почувствовала его почти что своим. Нахлынуло приятное предчувствие того, что и правка рукописи пройдет как по маслу. Кухонный стол станет прекрасным рабочим местом. Более того, если раздвинуть его на полную длину, он окажется самым большим рабочим столом за всю ее карьеру. Всяко не та фанерная дощечка в три четверти дюйма толщиной из ее нью-йоркской квартиры и не офисный стол, извечно заваленный корреспонденцией и договорами. На этот – хоть ноги закидывай. За таким-то столом за месяц можно достигнуть большего, чем за два – в прежней домашней обстановке. Еще и тишь такая волшебная кругом, и мысли сами рвутся в долгий полет. Никаких баров, отвлекающих внимание по вечерам, никаких похмелий с утра, а с отъездом Джима – еще и никаких мужчин, только усложняющих ее жизнь.

Впрочем, временами ей будет все же не хватать крепкой мужской ласки, и на секунду она даже представила себе, какие парни могут водиться в этой местности. Скорее всего, самые обычные фермеры и рыбаки. А что, это может оказаться даже занятным. Интересно, а нормальный культурный бар в этой глуши тоже имеется? Надо как-нибудь забраться во взятый напрокат «Пинто», лично все обследовать. Но не более чем один-единственный раз. И никаких увлечений – ради бога, ничего даже отдаленно похожего на романы. Она здесь, чтобы продолжить работу над книгой о рок-н-ролле пятидесятых годов; у нее – контракт, и должна получиться хорошая книга, которая сделает Карлу известной… или хотя бы ее кто-нибудь да рассмотрит на должность полноправного редактора. Большие деньги и радужные перспективы, вот что ей нужно. Вот что ей важно.

Через пять дней гости съедут, и она сможет приступить к работе. Долгие одинокие прогулки по морю и восемь часов в день за машинкой. Звучало как рай. Книга получится солидной, полностью профессиональной и захватывающей. Мечта редактора. Ее начальник предоставил ей две дополнительные недели к отпуску при том понимании, что, когда она вернется в город, рукопись будет завершена. Конечно, будет! Вот только закончит она ее уже через неделю, причем работая не на износ, в свободном графике, а все остальное время посвятит отдыху, побудет немножко одна. Карла понимала, что слегка жульничает, получая полный оклад на таких условиях, но она очень усердно работала – значит, заслужила этот отгул, эту прибавку к отпуску.

Но, раз уж хочется нормально отдохнуть, надо сперва разобраться с чердаком.

Она туда уже поднималась. Довольно грязное оказалось местечко. Старая привычка к чистоте и порядку вынуждала ее провести там хотя бы поверхностную уборку. Ну что ж, раз надо, значит надо, но первым делом следовало завершить наиболее неотложные дела. Сначала надо проверить, можно ли вообще пользоваться печкой.

Карла вышла наружу, заглянула в сарай, набрала там немного щепы для растопки и взяла несколько увесистых поленьев. Затем вынула из лежащей неподалеку газеты листы со спортивной сводкой, сделала из них крупный ком, посыпала его сверху мелкой щепой и в это «гнездо» уложила три полена. Проверила, открыта ли заслонка вытяжки, запалила спичку и бросила ее в бумагу. Ввысь потянулась струйка густого белого дыма, и скоро на ее глазах уже плясало веселое и яркое пламя.

Рядом с ней на подставке лежали кочерга, щипцы и лопатка; она подправила дрова кочергой, доложила сверху еще два полена. Присев на корточки, она какое-то время просто наслаждалась игрой огня. Вскоре, почувствовав на себе волны приятного тепла, она занесла с крыльца последнее кресло и поняла, что дальше тянуть просто нет смысла: либо чердак будет почищен сейчас, либо вообще никогда. Карла решительно распахнула дверь и стала взбираться по лестнице.

Разумеется, ступени отчаянно скрипели, хотя казались вполне надежными. Наверху имелась еще одна дверь – Карла открыла ее, ступила за порог и потянулась к выключателю.

Убирать особого смысла не было. Здесь царил беспорядок. Пол свидетельствовал о наличии целых колоний мышей, построивших здесь самый настоящий город из дерьма. Может, мыши были тут не только обычные, но и летучие – в сельских домах такое сплошь и рядом. Надо будет ночью посмотреть, оправдаются ее догадки или она все же ошибалась. Короче говоря, о генеральной уборке Карла сразу решила забыть напрочь. Собравшаяся на чердаке грязь лежала буквально слоями – не хватило бы никаких сил вычистить помещение целиком. Из имущества там не было ровным счетом ничего полезного и тем более ценного – несколько вешалок для одежды на полу, старый, насквозь промокший от воды, а потом задубевший на жаре матрас, не менее древний тяжеленный комод почти без ящиков, ржавая коса.

Вот и все. Окно было только одно, и то – маленькое и полностью затянутое пылью и грязью. Рядом с дымоходом лежала стопка старых журналов – «Литературный альманах» 1967 года, «Детективные комиксы» и «Пластичный Парень[1]». Комиксы выглядели хорошо. Она собрала их, и запах старой затхлой бумаги понравился ей – уютный, пробуждающий подростковые воспоминания о букинистическом магазине в северной части штата Нью-Йорк, где-то на Шестой улице. Хорошие были времена, и пахли приятно – скошенное сено летом, солодка…

Карла перенесла комиксы на лестничную площадку и, чуть пригнувшись, подошла к окну. «Надо хоть немного здесь проветрить», – подумала она. Нащупав рукой задвижку, она потянула оконную створку на себя и, чуть отступив назад, распахнула ее, одновременно с этим чувствуя, что что-то оттолкнула ногой. На полутемном чердаке трудно разглядеть, что именно отлетело в дальний угол, но у нее возникло ощущение, что она что-то разбросала, и частички этого «чего-то» прокатились по половицам. Когда оконце оказалось открыто, на чердаке стало чуть светлее – и все равно Карле пришлось встать на колени, чтобы увидеть, чей покой она потревожила.

Кости.

Карла смотрела на горстку костей – меленькую, некогда аккуратную кучку. Она не взялась бы с уверенностью судить, чьи именно это останки, хотя интуиция подсказывала, что птичьи. Ну да, конечно – вот длинные хвостовые перья, вот другие, короче, беленькие, сложенные крошечной горкой. Она также опознала несколько тонких палочек – крохотные плечевые кости и отдельные позвонки. Не ускользнуло от внимания и то, что все они были начисто обглоданы. Скорее всего, жуки поработали. А на вид – довольно старые… Вопрос один: как они здесь оказались?

Отступая от окна, Карла столкнула лишь часть их – остальные так и лежали себе на полу аккуратной пирамидкой диаметром около фута. Как если бы их специально смели в одно место, а потом так и оставили, позабыв. Может, кто-то принялся подметать пол, да так и не закончил. Поленился, возможно. Оно и немудрено.

Но почему только кости и перья? Пол был весь покрыт пометом. Однако каким-то образом ни один его сухой комок не попал в эту маленькую кучку. Могло ли ее собрать какое-нибудь хищное животное? Может быть, сова?

Карла принялась припоминать, чему ее учили на уроках биологии, хотя ей трудно было вообразить себе какую-то птицу или, боже упаси, крысу, вот так вот «прибирающую» за собой. Больше походило на дело рук человека. Не ребенка ли? Она вспомнила комиксы у камина, представила, как какой-то бедный, одинокий, полусумасшедший ребенок сидит здесь и складывает куриные кости в горку, пока родители ссорятся внизу. Карла невольно задалась вопросом, кем же были предыдущие жильцы.

Она вернулась на лестничную площадку и взяла комиксы. «Надеюсь, я не разграбила твой тайник, малыш», – подумала она, спускаясь вниз за совком и метлой. Что-то в той кучке костей ей не понравилось.

16:35

Джордж Питерс взглянул на старые часы с эмблемой «Пабст Блю Риббон» на стене и заказал второй «Будвайзер». Если не считать его самого и сыновей Пинкуса, посетителей у «Карибу» не было. Обстановка спокойная, столы чистые, в меру темно, в меру светло – что еще нужно?

Хэнк поднес ему кружку и поставил рядом с тарелкой, где лежал наполовину съеденный сэндвич с индюшатиной. У столь запоздалого обеда, считал Питерс, были и свои преимущества, хотя регулярно так пренебрегать распорядком не следует. По крайней мере, к этому часу всегда можно основательно проголодаться – хотя нельзя было сказать, чтобы он когда-либо жаловался на отсутствие аппетита. Да и потом, за едой следовало как следует расслабиться, а разве в обеденное время такое возможно? В этом заключалась одна из уймы проблем жизни городского полицейского – вечно кругом какие-то люди. А там, где толчея, всегда найдутся те, кому палец в рот не клади – лишь бы поделиться с тобой проблемами, пожаловаться, вытянуть заодно какую-нибудь сплетню из тебя.

Ну просто никак не удается посидеть спокойно, в тишине. В маленьком городке все всегда обо всех и обо всем знают, а полицейскому приходится за этим зорко присматривать. Такова уж работа – именно такой она представлялась этим людям. Питерс смотрел на нее несколько иначе. Он поддерживал мир и порядок, в первую очередь – ради собственного быта; старался избегать сплетен и слухов – но не всегда удавалось. В небольшом городке слишком мало выдающихся личностей, и народец норовил подолгу обсасывать каждую всплывшую на поверхность косточку.

Взять хотя бы сегодняшний несчастный случай. Что и говорить, переполох поднялся нешуточный. А все потому, что в нем оказались замешаны люди из Бостона. Впрочем, в районе Дэд-Ривер всегда что-нибудь случается. Еще в июне, когда они только приехали, Питерс готов был поспорить, что эта дамочка Лэндерс рано или поздно обязательно угодит в какую-нибудь передрягу. Так оно и вышло, но ей все же удалось продержаться почти до самого отъезда назад, в Бостон. Ну, лучше поздно, чем в первый же день. В глубине души он был даже рад тому, что сегодняшний несчастный случай произошел именно по ее вине и что это именно она врубилась в заднее крыло машины сына Уильямса, а не наоборот; сын Уильямса всегда был толковым парнем. А вот эта самая миссис Лэндерс – не дамочка, а какое-то недоразумение на ножках. Как выяснилось, и от нее тоже можно было выгадать хоть какую-никакую, а пользу – благодаря ей он сегодня обедает в это спокойное, нешумное время.

По привычке откусив слишком большой кусок бургера, Питерс столкнулся с новой проблемой – как бы его прожевать. Зубов толком нет, спина болит – не человек, а развалина какая-то. Слишком большой вес нагулял, слишком много лет прожил. Пора уступать свой пост Шерингу, благо парень сам рвется. С другой стороны, пенсия – не оклад, а кроме того, он не расстался бы со своей работой, даже если бы его стали сильно упрашивать. Наверное, слишком много лет жизни ей отдал, а может, просто нравилось стоять на страже порядка; приятное дело – работать с людьми, быть среди них, время от времени протягивать им руку помощи. Думая так, он не раз ловил себя на мысли о том, что стоит на страже общества, будучи одной ногой в могиле, – но и это не казалось ему чем-то совсем безнадежным.

Сделав приличный глоток «Будвайзера», Питерс услышал, как в дальнем углу бара засуетились и зашумели парни Пинкуса. Обернувшись, он увидел, как в бар вплыла Лидия Дэвис. Позади маячила фигура Шеринга, услужливо придерживавшего дверь. По длинному и узкому лицу помощника гуляла глуповатая улыбка, однако Питерс понимал, что скрыть ее парень был просто не в силах. Что и говорить, Лидия Дэвис была штучка что надо.

– Ну что, мальчики, – проворковала она, – кто угощает?

Это было у нее вместо приветствия. Она прошла мимо Питерса, не удостоив его даже взглядом: женатый полицейский, какой с него прок? Тем не менее, когда она проплыла мимо него, он внимательно рассмотрел эти прелестные молодые груди под голубым лифчиком, и снова, как обычно случалось при взгляде на Лидию, Питерсу захотелось стать на двадцать лет моложе и немножко более холостым. А потом парни Пинкуса завлекли Лидию в тусклое лоно бара – а Шеринг приземлился на соседний с Питерсом стул.

– Ты только посмотри на нее, – пробормотал он, встряхивая головой, как намокший под дождем палевый пес.

– Каждый год она такая, – спокойно заметил Питерс. – Туристы разъезжаются по домам, и Лидия начинает задирать нос. С ней можно без календаря жить. Ну, оно-то дело ясное – кто бы на ее месте не зазнавался. При таких-то данных…

– Вот и я о том же.

– Главная достопримечательность здешней дыры, – проговорил Питерс и улыбнулся, сам в это время думая о том, что, когда он служил в армии, в каждом городе, который он видел, находились такие девушки, как Лидия Дэвис, по-настоящему чувствовавшие себя живыми лишь с какими-нибудь проходимцами-гастролерами, готовыми чуть-чуть посорить в их сторону деньгами. Они могли быть застенчивыми в жизни или даже несчастными – вопреки всей своей красоте – и очень часто вступали в крайне неудачные браки сугубо из страха состариться в одиночестве. Интересно, понимал ли что-нибудь о Лидии Дэвис этот парнишка Шеринг, никогда не выбиравшийся за пределы Дэд-Ривер? Едва ли. Нужно было уехать на какое-то время – и услышать одни и те же глупые разговоры в баре, одно и то же напыщенное поведение красующихся девиц… снова и снова, в каждом городе. Только тогда понимаешь, как это печально – что здесь, что в Портленде.

Мгновение они с Шерингом вглядывались в унылый искусственный полумрак бара, в то время как Лидия и юный Джейми Пинкус подошли к музыкальному автомату, чтобы накормить его четвертаками и нажать знакомую серию кнопок – ведь музыкальный автомат в «Карибу» почти никогда не менял репертуар. Разве что Хэнку под хмельком тот или иной трек надоест – тогда он, конечно, вытащит из погреба потрепанный саквояж с пластинками и подберет замену. Две недели назад он разозлился на шлягер Марти Роббинса, и теперь за кнопкой A41 была «застолблена» песенка Элвиса «Are You Lonesome Tonight?». Пластинка оказалась немного заезженной, хотя, с другой стороны, кроме Хэнка, ее и слушать-то было больше некому.

Я в поисках нашего старого чувства, Того, что до боли привычно…

Песня Уэйлона Дженнингса – значит, выбор Пинкуса. Лидия поставила бы что-либо гораздо более хриплое – Джерри Ли Льюиса, например. Что ж, молодой проныра Пинкус в этот вечерочек куда более романтично настроен, чем она. Случается так, что мужчины себя показывают подчас натурами не менее трепетными, чем женщины.

– Интересно, парни уже сильно пьяны? – задал риторический вопрос Шеринг, и ведь с языка снял, шельма. Стоит ли удивляться? Когда работаешь с человеком бок о бок шесть лет, невольно наловчишься мысли читать.

– Думаю, пока терпимо.

– Что-то крутоватых типчиков Лидия выбрала сегодня себе в компанию.

– А ты видишь здесь еще кого-нибудь?

– Ну, взять хотя бы нас с тобой.

– Мы, Сэм, копы при исполнении. Хочешь приключений – подавайся в сантехники.

– Ну ты чего, Джордж, – насупился помощник. Принял совет всерьез, видать, хотя Питерс, очевидно, шутил. Дубовость этого парня – тоже явление вполне привычное. – Ты же знаешь, я никогда…

Питерс одарил его широкой улыбкой, делая лицо попроще.

– Не волнуйся, Сэм, – сказал он. – Элен прекрасно известно, как ты развлекаешься по вечерам. Пинбол, шаффлборд, боулинг и пивко. Такой вот ты у нас… ловелас.

Шеринг осклабился. С Элен ему явно повезло, и он был бы последним идиотом, если бы стал рисковать потерей такой женщины. В подобных вещах всегда трудно загадывать наперед, однако пока что Шеринг со своей ролью верного муженька справлялся довольно успешно. «В тот день, когда у него перестанет это получаться, – подумал Питерс, – устроим поминки по Сэму Шерингу, ибо в такой дыре, как Дэд-Ривер, великовозрастный холостяк – это либо мертвец, либо запойный алкоголик».

– Лэндерсы уже укатили в свой Бостон? – поинтересовался Питерс.

Шеринг кивнул Хэнку, чтобы тот принес ему пива.

– Ну конечно, – ответил он. – И, кстати, они несказанно рады этому.

– А уж я-то как рад. Знаешь, каждый раз, когда на горизонте маячат вот такие вот проблемные «гастролеры», так и хочется подкинуть им на решение еще штук семнадцать проблемок. – Он махнул рукой, будто отбрасывая от себя что-то неприятное.

Оба потягивали пиво. На музыкальном автомате уже никто не забавлялся, и в баре воцарилась тишина. Стоявший неподалеку Хэнк с удрученным видом смотрел куда-то за окно; заметить грустный взгляд на лице человека его комплекции было явно неординарным событием. Зажатая с обеих сторон Джейми и Джоуи Пинкусами, Лидия стояла, опершись о стойку бара, – рука второго брата была небрежно перекинута через плечо девушки. Как-то так этот парень проявлял романтические чувства, надо думать. Уловив в голове давление второй кружки пива, Питерс решительным жестом отодвинул ее от себя. Снова давала знать о себе старая боль в спине. Врачи в унисон винили его работу грузчиком в пору молодости; такую хворь алкоголь не мог облегчить, но и усугубить, если подумать, – тоже.

– Тихо нынче в городе, – сказал он, повернувшись к Шерингу. – Все разъехались.

Его напарник кивнул.

– У меня какое-то странное предчувствие, – продолжал Питерс. – Не к добру это.

– Что за предчувствие?

– Старею, наверное, Сэм. А может, наскучило однообразие жизни.

Шеринг кивнул еще раз. Ни убавить, ни прибавить.

– Да ну, к черту все это, – сказал Питерс. – Всего две кружки пива, а я уже поплыл. Даже пить когда-то умел, и то – разучился. Ну так как, Сэм, когда ты заберешь у меня эту работенку и разнообразишь мне жизнь?

– Когда в аду холодно станет, – ответил Шеринг. – Или когда ты сам мне ее отдашь.

Питерс улыбнулся:

– Значит, немножко времени у меня все еще остается, так понимаю?

Дверь бара распахнулась, на пороге появился Уиллис. Несколько секунд он, щурясь, присматривался к обстановке, а затем, заприметив сидевших в полном молчании Питерса и Шеринга, широкими неуклюжими шагами направился прямо к ним. «Явно спешит парень, – подумал Питерс. – Значит, какое-то дело к нам есть».

Уиллису, как и Шерингу, было под тридцать, но если Шеринг был немногословен и медлителен, из Уиллиса энергия била ключом, как из мальчишки, выбившего в тире самый главный приз. «Этот парень всегда спешит», – подумал Питерс. Хотя следовало признать, что разыскивать их ему приходилось не то чтобы часто. Да и кое-что еще указывало на деловой характер визита Уиллиса – он даже не глянул в сторону Лидии, хотя обычно-то, неженатый и вечно возбужденный, реагировал на нее как пес на сахарную косточку.

– С чем пожаловал? – спросил Питерс.

– С тем, что вам нужно немедленно вернуться в контору, – сказал Уиллис. – Обоим.

– А что стряслось хоть? У миссис Лэндерс колесо лопнуло по дороге в Бостон?

Уиллис улыбнулся.

– Нет, на сей раз кое-что посерьезнее, – сказал он, полыхая румянцем. – Какую-то женщину выловили из океана.

– Живую?

– Живую, но всю израненную. Знаешь, Джордж, боюсь, что даже тебе еще никогда не доводилось видеть ничего подобного.

– Может, и пари заключим, сынок? – ухмыльнулся Питерс.

– Можно и пари, – в тон ему осклабился парень.

– Ну что ж, договорились, – сказал Питерс, слезая со стула у стойки. – Выиграешь – и я тебе десятку буду должен, а если я тебя обскачу, ты до конца года на пушечный выстрел не подойдешь к Лидии.

– По рукам.

Питерс открыл входную дверь, на прощание кивнул Хэнку, и вся троица выступила наружу. Уиллис на мгновение остановился в дверях, и яркий свет с улицы залил бледно-желтый мрак бара. Он повернулся и помахал рукой.

– Привет, Лидия, – сказал он.

Братцы Пинкусы оба нахмурились. Девушка ненадолго повернулась, улыбнулась и ответила на приветствие, подняв руку и растопырив два изящных пальчика «викторией».

– Привет, сладенький!

Когда Уиллис вышел за дверь, бокал с пивом уже парил у ее губ, Хэнк налил ей еще, и два брата, сидевшие рядом с ней, снова были счастливы.

17:17

«Ничего, кроме расточительства и потакания своим прихотям», – подумала Карла. На улице было не так уж и холодно. Но ей хотелось поддерживать огонь в печи. Это заставляло ее чувствовать себя ленивой, расслабленной и какой-то особенно чувственной – сам запах пламени будто слегка возбуждал. Она позволила огню в гостиной погаснуть. Сырость так никуда и не делась из комнаты, затхлость все еще можно было учуять. Вероятно, когда ее гости отчалят, она здесь подолгу торчать не станет. Лучше уж в кухне. Она сложила свой номер «Пресс Герольд» и убрала вазочку с фруктами в холодильник.

Солнце почти скрылось за линией горизонта, и, если она намеревалась поддерживать огонь всю ночь, стоило сходить в сарай за дровами. Как и всякой городской жительнице, ей не особенно улыбалась перспектива с наступлением темноты таскаться в сарай, и все же, несмотря на усталость, этим лучше было заняться именно сейчас. Помимо всего прочего, она основательно проголодалась – фрукты ее ничуть не насытили.

Итак, решено: она принесет дрова, примет душ, а потом приготовит себе легкий ужин, тем более что в холодильнике лежали цыпленок и свежие овощи. К счастью, в Дэд-Ривер в магазинах все свежее. Она вспомнила, что с самого утра ничего не ела – очень полезно для фигуры, да вот только скверно отыгрывается на самочувствии и настроении. Ну что ж, она хотя бы привела дом в относительный порядок.

Она открыла заднюю дверь и вышла на крыльцо. Поднялся ветер. Опавшие листья носились по двору и скребли по выцветшим серым половицам под ее ногами. Она открыла сарай и стала класть бревна на сгиб руки. Полешки были легкими и сухими. Карла принесла одну партию, отправилась за другой. Когда эта ноша показалась ей тяжелее, она поняла, что вообще-то изрядно устала. Что ж, зато душ воспримется сущим вознаграждением свыше. Совершив третью ходку за дровами и прихватив заодно щепы, она наконец закрыла дверь в сарай – и в этот момент заметила его.

Точнее, она заметила его рубашку – ярко-красную, из тех, какие обычно надевают охотники, чтобы не попасть под «братский огонь» своих же коллег. Карла увидела, как эта одежка стала удаляться от нее по полю, и даже как-то не сразу поняла, что на самом деле это не какая-то алая птица и не кучка красных листьев, а самый настоящий человек, мужчина, идущий вдоль русла ручья, текущего у самого подножия холма. Милостивый бог, до чего она утомилась! Не будь на нем этой красной рубахи – и не увидела бы вовсе. А вот у него глаз, судя по всему, оказался зорок: на секунду незнакомец остановился и обернулся в ее сторону. На таком расстоянии было невозможно определить, как он выглядел, но что-то в его манере двигаться подсказывало ей, что он молод и силен. Он помахал ей рукой. «Еще и общительный», – подумала Карла. Она улыбнулась и помахала в ответ.

Непохоже, что мужчина улыбнулся ей в ответ.

Он постоял впереди секунду-другую, затем продолжил движение вверх по течению, низко присев, будто что-то ища. Раков он там, что ли, ловит? Агент по недвижимости что-то о раках ей говорил – будто их тут кишмя кишит, голыми руками можно хватать.

Мужчина скрылся из виду, зайдя за деревья.

Она решила, что было бы неплохо затащить внутрь весь ящик с растопкой. Так ей не придется совершать уйму ходок. Она подперла заднюю дверь домика мусорным баком и приступила к работе. «Интересно, где живет этот человек?» – пронеслось у нее в мозгу. Если верить словам того же агента, ближайший сосед живет не ближе чем в двух милях по старой и довольно ухабистой дороге. Не просто так она выбрала этот дом – ее выбор определила не только умеренная арендная плата и милый ландшафт, но и уединенность, позволяющая отгородиться от целого мира. Что ж, дом вполне соответствовал всем этим требованиям.

К тому моменту, когда Карла перенесла в кухню коробку со щепой и поставила ее рядом с печкой, силы ее были почти на исходе. Заболело буквально все тело. При этом она понимала, что если рухнет на кровать прямо сейчас, то встать сможет только на следующее утро, причем не с ранними пташками.

В последние годы она довольно редко и очень нерегулярно выбиралась в сельскую местность. Был у нее один приятель, прозябавший в Нью-Хэмпшире, а потом еще один, из северного Вермонта, – и раз в два-три года она навещала их. Для нее подобные поездки всегда были сопряжены с массой мелких открытий, и она, наблюдательная по природе, все их старалась запомнить получше. В этих поездках они с Мардж чудесно проводили время – на самом деле именно визиты в Нью-Хэмпшир и Вермонт побудили ее к этой поездке, хотя штат Мэн оказался для нее совершенно новым. Им обоим всегда нравилась эта страна. Да любые края хороши…

Карла на секунду присела за кухонный стол. Мысли о сестре заняли ее ум. Мардж – тоже особа наблюдательная, порой даже слишком. Иногда Карла думала, что она только и делала, что что-то подмечала. Она была лучшим иллюстратором из всех, каких Карла когда-либо встречала, и довольно приличным художником-портретистом вдобавок. Но при этом Мардж никогда не давала своему таланту «зеленый свет», предпочтя унылейшую череду подработок: наборщица текста, сотрудница регистратуры, продавщица в отделе игрушек «Блумингдейл» в рождественский сезон… Последнее – особенно нелепо: Мардж продавала бейсбольные биты и электронные игрушки парнишкам из Ист-Сайда, чьи матери носили меха, таскали под боком дизайнерские сумки и, судя по выражению глаз, собственных отпрысков ненавидели лютейшей ненавистью. Доля этой агрессии неизменно смещалась в сторону Мардж. Да, «Блумингдейл» явно был хуже всего… Ну, возможно, только в личной жизни дела у сестры обстояли хуже. Это вообще была даже не жизнь, а черт-те что. То Мардж по уши, без преамбул, втрескается в какого-нибудь типа, с которым и полчаса невозможно провести в одной компании (ей удавалось протаскаться с ним месяцами), а то на несколько недель засядет у себя в комнате, словно медведь в берлоге, и никого не желает видеть – будто раненый зверь, уповающий, что время залечит раны до первых теплых дней.

К счастью, хоть в личной жизни у сестры в последнее время стали отмечаться сдвиги к лучшему. Ее нынешний бойфренд, Дэн, любил ее и не скрывал данного факта. И, хотя сама Мардж питала к Дэну несколько более сдержанные чувства, она тоже не имела ничего против него. Хотя бы ради разнообразия… а может, и чтобы посмотреть, что из всего этого выйдет. Ну, хоть от людей перестала прятаться.

Но Карле хотелось бы видеть свою сестру более решительной и целеустремленной – возможно, потому что во многом благодаря именно этим качествам ей самой удавалось нормально жить последние несколько лет. Задумавшись о себе самой, Карла поняла, что, борясь за собственное благополучие, все же избрала слишком жесткую тактику – и между волей и чувствами слишком многое поставила именно на волю. Иногда Карла даже задавалась вопросом, сможет ли она вообще – когда придет время и появится на то желание – влюбиться снова.

Свою судьбу она все же оценивала несколько более позитивно, нежели сестринскую. Мардж, на ее взгляд, так и осталась недорослем – и, хотя Карла всегда чувствовала в своей сестре скрытую жесткость, за все эти годы ей так и не удалось увидеть ее в действии.

Карла отворила решетку топки и подбросила в огонь еще два полена. «Пришло время принять душ», – подумала она. Душ, чашка кофе и еда – это оживит ее. И сегодня вечером ей все еще хотелось что-нибудь почитать.

Она разделась у себя в спальне, голой прошла в ванную. Зная, что воде нужно время нагреться, она включила душ и подождала, пока поднимется пар. В зеркале она оглядела всю себя – и рассмеялась невольно. Могло показаться, будто она видит перед собой двух разных людей – руки грязные, все лицо в полосках и мазках копоти, на голове не волосы, а пыльная пакля. Будто взяли страшную маску и перчатки из резины с хэллоуинской ярмарки и напялили на аккуратное чистое тело. В свои тридцать два года Карла выглядела почти так же хорошо, как в двадцать. Попа, правда, немножечко отвисла, зато в остальном кожа была очень даже ничего. Она повернулась боком – маленькие груди слегка колыхнулись.

Душ возымел тот самый эффект, на какой она и рассчитывала, – успокоил и придал заряд бодрости. Только когда она была чистой, ей по-настоящему нравилось трахаться. Она никогда не могла понять людей, любивших делать это первым делом с утра. Очевидно, утро – самое «грязное» время дня: тело могло вспотеть под одеялом, изо рта – запашок, волосы свалялись и загрязнились. Ну что за дикарство…

Другое дело – после душа… вся кожа покалывает, и так жаль, что Джима нет рядом. Что заставляет ее быть такой преданной этому парню – неужто осознание того, что никого лучше она до сих пор не завоевала и вряд ли завоюет? Как же давно у них было в последний раз… «Ну да ладно, – подумала она, – до завтрашней ночи не так уж долго».

Карла насухо вытерла тело и замотала длинные темные волосы во влажное махровое полотенце. Затем набросила банный халат и приготовила себе на кухне чашку кофе. С едой решила особо не мудрствовать, ограничиться чем-то простым: поджарить грудку цыпленка и сделать овощной салат. И к черту весь этот холестерин – можно ограничиться грибами, луком и перцем, ну разве что добавить еще чеснока и соевого соуса. Но все же насколько лучше она себя чувствует после душа – впору хоть снова уборку затевать. Слава богу, что можно обойтись и без этого. Карла с наслаждением пригубила из чашки кофе.

Она мыла перец, когда мышонок пробежал по ее босой ноге.

Тело против воли чуть ли не под потолок от такой наглости взвилось.

«Дерзкий маленький ублюдок!» Карла наблюдала, как он на мгновение остановился, дрожа, в нескольких футах от нее, и рассмеялась. Ее теплая нога для зверька, вероятно, оказалась таким же большим сюрпризом, как он сам – для нее. В два счета мышонок одолел расстояние до шкафчика с хлебом, мукой и сахаром, и где-то, в какой-то еле заметной щели, скрылся. Ох, значит, война! Очень жаль – зверек показался ей довольно милым с виду. Но если не предпринимать никаких действий, он ей тут загадит все. Сразу вспомнилось состояние чердака. Карла заметила груду ловушек под раковиной. Сегодня вечером она разложит их по ящикам и шкафам. Жалко, что в хозяйстве не было кота. Она ненавидела мышеловки, но в иных делах о щепетильности приходилось позабыть. Такова жизнь – ей нужны мука и сахар.

Если немного повезет, к утру для грызуна все будет кончено.

21:30

Он долго смотрел через кухонное окно. Она сидела за столом спиной к нему, перед ней лежала открытая книга. Она почти не двигалась, но ему все равно нравилось наблюдать, зная, что в темноте она не сможет заподозрить его присутствие. Он был терпелив. Ему нравилось смотреть, как она ерзает в кресле. Как двигаются ее бедра. Он уже почти мог сказать, когда она была готова перевернуть страницу. Ему нравилось, когда она снимала полотенце с головы и трясла длинными влажными волосами. Она была хорошенькой. Как бы ему хотелось издать какой-нибудь звук, испугать ее, заставить подпрыгнуть. Но нет, не стоит.

Его широкая рука скользнула по рукоятке топора и снова поднялась вверх.

Внутри дома Карла услышала легкий щелкающий звук и решила, что ее мышеловка сработала-таки. Она отложила книгу, подошла к шкафу, открыла его и заглянула внутрь. Но ловушка не захлопнулась. Она закрыла шкаф и открыла ящик. И не там. Она открыла ящик, соседствующий с первым.

Ага, вот. Слава богу, крови не натекло. Маленькому серому негоднику перешибло хребет. Он выпучил глаза, раззявил пасть, набитую сыром «Гауда», одну переднюю лапу выпростал вперед, другую спрятал под телом. Под задними лапками – крохотная лужица мочи. Охваченная некоторым смятением, Карла несколько секунд как зачарованная стояла у окна и смотрела на мертвое тельце. Если она сейчас дотронется до него – уловит его тепло.

Но она не стала дотрагиваться – взяла мышеловку и понесла ее к задней двери. Она открыла дверь и выглянула в безлунную темноту снаружи. «Ужасно глубокая тьма стоит за городом», – подумалось ей. Она не могла видеть даже конца крыльца или двери дровяного сарая. Хорошо хоть, что бревна перенесла.

Она на мгновение остановилась, наслаждаясь ночью, кваканьем лягушек вдалеке, стрекотом сверчков поблизости, лаской прохладного влажного воздуха. «Сегодня пасмурно», – вспомнила она. Она забросила ловушку как можно дальше в поле золотарника, гадая, какое животное найдет ее там. Енот, наверное. Типичный американский вредитель.

Карла вошла внутрь и закрыла дверь…

* * *

…Он присел в поле и ждал, пока она соберется спать. Теперь это не займет много времени. Она не вернулась к книге. Она мыла посуду прямо перед его окном. Он улыбнулся. Он был не дальше десяти футов от нее, и все же она не могла его видеть. Ночь окрасила красную рубашку в черный цвет. Как можно быть такой смехотворно беспомощной и тупой – не очистить мышеловку, но просто выкинуть ее? Его разбирал смех, но он хорошо себя контролировал и не издал ни звука. Держа руку на пульсе ситуации, он лишь улыбался ей в темноте.

* * *

Карла помыла посуду, прошла в спальню и взяла с ночного столика расческу. Она наклонилась, откинула волосы вперед и начала их расчесывать. Воротник махрового халата немного мешал ей, поэтому она выпрямилась, сбросила с себя одежду – и продолжила. Печь достаточно прогрела дом, так что нагота не доставляла дискомфорта. Можно даже прямо так, голой, и завалиться спать.

Карла закрыла глаза и продолжала с силой водить щеткой, чувствуя, как приятно скребут зубчики по чистой коже головы. За окном снова поднялся ветер – она услышала, как снаружи что-то даже слегка сдвинулось навстречу дому под его мощным натиском.

Покончив с расчесыванием, она снова выпрямилась, откинула волосы назад, руками разделила их на прямой пробор. Прошла на кухню и налила себе стакан воды, выключила свет. Вернулась в спальню, отхлебнула из стакана, поставила его на стол рядом с кроватью и улеглась в постель. Для чтения сил уже не оставалось, и Карла сразу выключила лампу. Прохладные простыни приятно льнули к ее нагому телу. Снаружи снова повторился тот же звук. «Может, дождь начался?» – задалась она вопросом.

Минуту спустя она уже крепко спала.

23:20

Над Манхэттеном шел дождь. Из окна своей квартиры на втором этаже Марджори видела, как косые струи прорезают конус света от уличного фонаря в половине квартала от нее, слышала, как капли барабанят по крыше припаркованного внизу такси «Чекер». Она знала, даже не чувствуя этого, насколько холоден этот дождь. Мужчина в слишком тонкой куртке стоял в подъезде напротив, ожидая хотя бы небольшого ослабления ливня. На какой-то миг улица снова показалась Мардж чистой и свежей, и мысль о предстоящей поездке за город заставила сердце сладко заныть в предчувствии.

Мать еще давным-давно научила ее искусству упаковывать чемодан, и она с тех пор неотступно следовала этим рекомендациям: начинать надо с обуви и, поднимаясь все выше, закончить шляпкой. Правда, шляпок она никогда не носила, но правило все равно почитала неукоснительно. Туфли, две пары: «понаряднее» и «поудобнее». Тенниски, носки и чулки. Пять пар трусов. Тампоны – к концу недели должно начаться, и как же некстати. Лифчик, юбка, две пары джинсов. Простое платье из хлопка. Блузки, майки, свитер, кардиган. Ну и ночная рубашка, куда же без нее. Бритва для ног и подмышек. Кожа у нее была нежная, чувствительная к загару даже в позднее время года – она не забыла положить смягчающий крем и ту специальную мазь, прописанную дерматологом. Утром бросит в чемодан зубную щетку, банную шапочку и расческу – ну вот, пожалуй, и все.

Закрыв чемодан, Мардж поставила его в изножье кровати, после чего села за стол и самой же себе написала записку, чтобы не забыть поутру полить цветы. Потом подошла к окну и выглянула наружу. Такси уже отъехало; пропал и мужчина из подъезда напротив. Дождь несколько поумерил пыл и теперь больше походил на сочащийся влагой туман. Если верить прогнозу погоды, гроза должна была разразиться утром, так что если им повезет, то день для путешествия будет что надо. Раздевшись в ванной, она вымыла руки и умылась, надела через голову одну из старых ночнушек – с дыркой на плече. В общем-то, Мардж даже нравилась эта дырка, ведь плечи у нее были на загляденье.

Ну как, ничего не забыла? Она медленно прошлась по квартире, хотя в голове царила пустота. Да, вот – еще одну записку надо написать. Она подошла к письменному столу и черканула на листке бумаги: «Отключи все приборы от розеток». Именно это она сделает в самую последнюю очередь. Мардж прошла на кухню и налила себе стакан воды, выпила – и снова наполнила его. Все так же, со стаканом в руке, она вернулась в спальню, по пути гася свет в холле и гостиной, и наконец забралась в кровать, рядом с которой на тумбочке лежали вечерняя «Пост» и путеводитель по штату Мэн, одолженный Карлой.

Так, сначала газета. Мардж пригубила воду и поморщилась: ну надо же, зачем она купила такой паршивый «желтый» листок? Интересно, наверное, узнать, о чем же «никогда не пишет «Таймс». Ну да, сплошь скандалы и убийства.

Убийства всегда действовали на нее угнетающе. Разумеется, она читала и про них, но с большой неохотой. Отрава для мозгов. Вот и сейчас заголовок на первой полосе гласил: «БУНТ В ТЮРЬМЕ. ПЯТЕРО ПОГИБШИХ». Кроме того, немало сообщений и о событиях международной обстановки, хотя гвоздем первой полосы, несомненно, являлся репортаж из тюрьмы. В содержимое статей она почти не вчитывалась – хватало и беглого взгляда на названия. Мардж листала страницу за страницей: «ЗВЕРСКАЯ КАЗНЬ ЗАЛОЖНИКОВ»… «В МЕТРО УБИТ ПАССАЖИР»… «ДЕВУШКА СЕМНАДЦАТИ ЛЕТ ИЗНАСИЛОВАНА И УБИТА ПАРНЕМ НА ДВА ГОДА МЛАДШЕ»… «В ИРАНЕ – ЕЩЕ СЕМЬ ЖЕРТВ»…

Две статьи она все же прочла – они оказались настолько чудного содержания, что, вопреки неприязни Мардж к подобной тематике, привлекли ее внимание. В одной писали о том, как пьяный сорокапятилетний рабочий из Парамуса после очередной ссоры с женой вздумал заживо сжечь ее. Для этого он со стаканом в руке вбежал в гараж, налил в него керосина, вернулся в дом, выплеснул горючее на супругу – но, как сообщил представитель полиции, оказался настолько пьян, что не смог даже зажечь спичку. В другой сообщалось о том, как житель Вирджинии повесил щенка корги на заднем дворе дома за то, что тот его якобы «не слушался».

Мардж с мрачным изумлением прочитала обе заметки, в очередной раз поймав себя на мысли о том, что, поистине, нет пределов человеческой жестокости. Обе статьи казались до того гротескными, что производили почти комичное впечатление. Однако, вспомнив, что это были отнюдь не выдуманные истории, а нечто, произошедшее в реальности, Мардж содрогнулась. Да, это не репортаж из жизни инопланетян – добро пожаловать на Землю, у нас тут своя атмосфера… На какое-то мгновение ее сознанием завладели самые грустные и мрачные мысли. Она швырнула газету на пол почти что с отвращением, будто сбрасывая с себя какое-то мерзкое насекомое.

Ну ничего, в Мэне ей не придется читать «Пост».

Она открыла книгу, которую дала ей почитать Карла – порядком затасканный томик в порванном переплете, купленный сестрой на какой-то гаражной распродаже, «Краткая история мэнских лесов». Мардж прочитала несколько легенд про форель и лосей, а также байку про то, как Франклин Делано Рузвельт достроил себе дом на острове Кампобелло, по другую сторону моста напротив Лаббока, очень близко к домику Карлы в Дэд-Ривер. Сестра даже пометила красным карандашом наиболее интересные, на ее взгляд, россказни. Мардж отпила из стакана воды и принялась ждать дрему. Стиль книги был причудливым, слегка душноватым – от такой уснешь и не заметишь.

«Обдуваемый ураганной силы ветрами и омываемый яростно ревущим морем, маяк «Первоцвет» на Кэтберд-Айленде – один из самых уединенных на атлантическом побережье. Он застыл на голой и острой скале – с видом на Дэд-Ривер через залив…»

Слова «Дэд-Ривер» были жирно подчеркнуты красным. Мардж стало вдруг приятно от мысли, что до нее сестра уже скользила взглядом по этим строкам. Можно подумать, что они и сейчас, лежа рядышком, вместе читают – как в старые времена.

«…Кэтберд-Айленд, в наши дни – национальный заповедник, нечасто посещают как туристы, так и сами жители этих краев из-за поистине неукротимого нрава тамошнего моря. По этой же причине, начиная с 1892 года, когда был построен новый маяк на мысу Вест-Куодди, маяк на Кэтберд-Айленде бездействует, и за ним никто не приглядывает. Однако же ранняя история острова весьма любопытна и достойна более подробного рассказа. Маяк был возведен в 1827 году на южном побережье и изначально представлял собой простую деревянную вышку рядом с каменной сторожкой смотрителя, где только при более-менее теплой погоде жилье представлялось сносным. Луч проходил на высоте 84 фута над гладью воды. В 1855 году, когда судоходный департамент уведомили, что видимость «Первоцвета» значительно меньше заявленных четырнадцати миль – на деле, порядка тридцати процентов времени луч утопал в густой непроницаемой мгле, – была сооружена новая башня, высотой девяносто пять футов. Она уже больше напоминала классический маяк, располагала хорошо отапливаемыми помещениями для проживания смотрителя.

В том же году ответственным за маяк назначили Дэйна Дж. Кука. Вместе со всей семьей: женой Кэтрин, двенадцатилетним сыном Берджессом и парой дочерей, Агнессой десяти лет от роду и тринадцатилетней Оливией, – он прожил на маяке три спокойных года.

Но потом начались странности. Как можно догадаться по косвенным уликам, утром 29 или 30 января Кук и Берджесс покинули жилые помещения маяка из-за надвигающегося штормового фронта. С того дня никто о них более не слышал. Затяжная непогода на море не позволила миссис Кук, оставшейся с дочерями, пополнить запасы продовольствия, и им, согласно записям в обнаруженном дневнике, пришлось перейти на скудный рацион – одно куриное яйцо и чашка кукурузной похлебки в день. Очевидно, вскоре и этот минимум для них вскоре стал казаться благословением. Когда двадцать третьего февраля к каменистому берегу все же пристало судно капитана Уоррена из Бут-Бэя, живой нашли только Оливию – к тому моменту пребывавшую в состоянии истерики и крайнего физического истощения. Как потом подсчитали, семейство смотрителя маяка целых тридцать три дня морило себя голодом.

Увы, сама миссис Кук скончалась за день до прибытия капитана. Оливия похоронила мать в неглубокой могиле, которую сама вырыла в нескольких ярдах к северу от маяка; ей пришлось заниматься этим в одиночку, так как ее сестра Агнесса за несколько дней до этого бесследно исчезла. Все попытки Оливии отыскать пропавшую ни к чему не привели; усилия поисковой команды под началом капитана Уоррена также прошли втуне. Очевидно, если с Агнессой и могло что-то случиться на уединенном Кэтберд-Айленде, то лишь утопление.

Тело миссис Кук было извлечено из земли и несколькими днями позже похоронено на кладбище церкви Христа в Лаббоке. Оливию Кук приютила у себя ее двоюродная бабка, миссис Уайт, также жительница Лаббока. С ней девочка и прожила вплоть до самой смерти старухи в 1864 году. Стоит отметить, она до конца жизни не оправилась от последствий пережитой трагедии. Оливия пребывала в твердой уверенности относительно того, что ее сестра жива и до сих пор находится где-то на острове. Однако никаких следов Агнессы так и не было обнаружено.

Через месяц после трагедии на маяк был назначен новый сторож – Джеймс Ричардс, житель одного из поселков близ Дэд-Ривер. Он прожил там до лета следующего, 1859 года. На смену ему пришел Лоуренс Доу. Подобно предшественнику Дэйну, Лоуренс перевез на Кэтберд-Айленд всех домочадцев – жену, дочь и младенца-сына. Вновь остров постигла трагедия – в 1865-м, на седьмом году жизни, без вести пропал сынишка смотрителя. По общепринятой версии, его уволокло крупной волной, когда он играл на каменистом пляже. Тело мальчика так и не смогли найти.

После повторной трагедии место смотрителя оставалось вакантным двадцать семь долгих лет. Впоследствии от использования «Первоцвета» отказались окончательно – в пользу нового электрифицированного маяка на Ивентайд-пойнт.

Любопытно послушать версии местного населения по поводу произошедших вблизи несчастий; но жители штата Мэн – признанные на национальном, кажется, уровне чудаки, выдумщики и оригиналы. Некоторые из них склонились на сторону Оливии Кук, приняв на веру версию о том, что Агнесса все же спаслась, хоть и лишилась рассудка, одичав на почве сильнейшего голода. Более того, поговаривали, что девочка якобы поселилась в одной из многочисленных гранитных пещер, коими испещрены северные скалы и утесы острова.

В схожем ключе объясняется и исчезновение сына Лоуренса Доу: Агнесса похитила мальчика, подобным образом понадеявшись скрасить свой безотрадный быт. Мифоплеты охотно расскажут вам, что неупокоенные души этих двоих по сей день бродят и резвятся у обветшавшего «Первоцвета» и их вопли иногда можно принять за крики чаек. Живущие в тех краях суровые мамаши горазды стращать непослушных чад призраком Агнессы Кук…»

«Что может быть лучше, – подумала Мардж, – чем отложить на ночь книгу, дочитав до появления в истории привидений». Она щелкнула кнопкой лампы на тумбочке у кровати и вскоре уснула. Во сне уголок ее губ слегка приподнялся – будто в намеке на улыбочку. На улице наконец-то перестал идти дождь, с реки наползли клубы тумана. Стрелки часов, будто никуда особо не торопясь, фиксировали приход утра.

Часть II

13 сентября 1981 года

14:15

Ник пересел на переднее сиденье и взялся за руль. Его черный «Додж» шестьдесят девятого года выпуска вздрогнул, когда машины быстро пронеслись по шоссе. Был яркий солнечный день, и никто не обращал ни малейшего внимания на ограничение скорости. Он полез в карман и достал очки; услышал, как со стороны Джима закрылась дверь машины.

– Ты носишь очки? – удивился Джим.

– Это дешевле, чем покупать собаку-поводыря, – огрызнулся Ник.

Он повернул ключ зажигания и вывел машину с обочины. «Добрая старая кляча», – подумал он, проведя ладонью по ободку руля. С «Доджем» у него никогда не было проблем и заминок. Осталось уповать, что так оно будет и впредь.

Сидевшая у него за спиной Лора, казалось, с головой ушла в чтение самого свежего выпуска журнала «Мастера детектива». Рядом с ней на сиденье валялся не столь свежий – можно сказать, уже винтажный – комикс «Зэп»[2]. «Да, скучать не придется, – подумал Ник, изучая кричащие передовицы детективного журнала: «СКРОМНЫЙ ПАРЕНЬ-СОСЕД – СЕКСУАЛЬНЫЙ МАНЬЯК», «УБИЙЦА-ПЕДЕРАСТ ОТКРЫВАЕТ СЕЗОН ОХОТЫ». Но самое интригующее приберегли напоследок: «СПРОСИТЕ У СЛЕДОВАТЕЛЕЙ ШТАТА КЕНТУККИ: КУДА ДЕЛИСЬ РУКИ И НОГИ МЕДСЕСТРЫ?»

И впрямь заинтриговали – куда? Этот заголовок иллюстрировало постановочное фото брюнетки, распластавшейся на дешевом ковровом покрытии и пытающейся отбиться от какого-то парня с большущей пилой. «Боже правый, вкусы у Лоры специфические. Надо потом самому почитать». Ник улыбнулся ей:

– Как тебе журнальчик?

– Пустышка.

– Что сейчас читаешь?

– «Кто спугнул психованного убийцу блондинки?»

– Ого, про это на обложке ничего не сказано.

– Это в секции «Письма читателей». – Она лопнула пузырь из жевательной резинки «Базука» и поморщилась.

Ник снова улыбнулся, на сей раз – с определенной грустинкой. Что и говорить, порой подобные вещи его раздражали. Иногда ему казалось, что Лоре вообще лет двенадцать, не более того. Он давно понял, что ей даже нравится косить под малолетку. Но в свои тридцать три года Ник чувствовал себя слишком старым для подобного дерьма. Она была милой, она ему нравилась, но постоянное паясничанье не входило в его понятия о девушке мечты. Она нравилась ему и в постели, но секс – это не все, что ему хотелось. Ник задавался вопросом, а чего он действительно хочет, и не нашел готового ответа. Когда-то он хотел Карлу. Он задавался вопросом, чем эти отношения закончатся для Лоры, и подумал, что, вероятно, ничем хорошим.

Ник закурил. Старый черный «Додж» тяжко пробуксовал на дороге.

Они решили поехать по 95-й трассе прямо и вообще пропустить Массачусетс-Пайк. Это была идея Марджори, и теперь она была рада, что настояла на этом. Очевидно, это был более приятный маршрут: он пролегал вдоль побережья Коннектикута до Нью-Лондона, затем направлялся на север, огибая Провиденс и Бостон, а затем по новой возвращался к береговой линии вокруг Брансуика, штат Мэн. После этого шоссе № 1 проведет их мимо Бар-Харбора почти до Дэд-Ривер. Там их будут ждать уже более-менее приличные шоссе – такие, чтобы по ним спокойно ехала дальнобойщицкая фура. Можно будет спокойно вести и наслаждаться зрелищем лесов, окрашивающихся в ярко-красные и золотые цвета – хоть открывай мольберт и рисуй.

Впрочем, Мардж серьезно недооценила продолжительность поездки. Прикидки по карте обещали девять часов, а на деле стоило рассчитывать на все двенадцать; и Дэд-Ривер будто и не делается ближе. Вероятно, они прибудут незадолго до наступления темноты. «Ну что ж, – подумала Марджори, – и так сойдет. Все равно мы там целую неделю проторчим».

Она начинала нервничать. Ей никогда не нравились тесные помещения или близость к другим людям, длящаяся дольше отпущенного на формальную вежливость времени. Она была из той породы людей, что предпочитают в кинотеатре место у прохода, в автобусе – сиденье у окна, в ресторане – стол в самом дальнем углу. Карла называла ее чудачкой. Сама Мардж считала, что нет ничего эксцентричного в том, чтобы жить с комфортом.

Хотя пока все хорошо. Настроение у нее было вполне хорошее, и Карла была бы ею довольна. Сестра всегда говорила, что Мардж – попутчица хуже некуда: стоит хоть немного выйти за скоростной лимит, тут же паникует. Но, опять же, Мардж была твердо убеждена, что не тот шофер, кто любит скорость, а тот шофер, кто любит жизнь. В этом смысле она считала себя гораздо разумнее Карлы. Но сегодня – да, сегодня все идет путем. Мардж даже не стала возмущаться, когда Дэн достал «косяк» с травкой и предложил затянуться Нику – ну не за рулем же! Видимо, ранняя осень позитивно сказывалась на ее самочувствии; день казался слишком прекрасным, чтобы печься всерьез хоть о чем-нибудь.

Однако несерьезные жалобы, тихие, но гнетущие, она не могла не отринуть. Честь по чести, не самая положительная компания ей досталась. Ник, как всегда, вел себя отлично – мило, несуетливо, заботливо. Он даже не стал пробовать то предложенное Дэном курево. Но эта его девушка, Лора… это, конечно, что-то с чем-то. Или реально у нее что-то не то с головой, или прикидывается. Или просто дура – все три опции неутешительны. Марджори всерьез задавалась вопросом, что Ник – мужчина, не так давно клявшийся, что любит ее сестру больше жизни, – мог найти в насквозь фальшивой вертихвостке из лос-анджелесской звукозаписывающей компании. Девица с подстриженными «под пажа» волосами, дующая пузыри из жвачки и щеголявшая потертой кожанкой, вела себя так, будто ей лет на десять меньше, чем есть. Выбор Ника попросту ставил в тупик. Что и говорить, душа мужчины – потемки.

Хотя, если разобраться, с Лорой еще можно ужиться. Иного выхода у нее не имелось. Эта неделя затянется, как вечность, если они не уживутся. Броским нарядом и манерами девица почти наверняка маскирует неуверенность, неудовлетворенность собой. Расхожий случай. Тут же Мардж поймала себя на мысли, что судит Лору слишком поспешно, даже не сведя еще должного знакомства. М-да, ситуация…

Но с Джимом дела обстояли даже хуже. Было в этом парне что-то такое, что Мардж определенно не нравилось. Карла не раз рассказывала ей о нем, особо подчеркивая: кроме секса их ничего особо не связывает. Это Мардж очень даже могла понять, поскольку Джим был, что и греха таить, парень хоть куда. Но какое же у него было самомнение! Везде только «Я», «Я» и «Я». «Я пришел к ним на съемочную площадку и сказал – так-то и так-то…», «Они, конечно, согласились – ведь я был чертовски прав…»

Ей еще ни разу не доводилось встречать актеров, в жизни не оказывавшихся очень скучными людьми, и Джим Харни в этом отношении не был исключением. Он мог долго и упоительно рассказывать о всяких киношных уловках и премудростях, но заинтересовать это могло только повернутого синефила, каковым Мардж не являлась. Да и уровень Джима в этих разговорах сразу вскрывался – не выше легких ромкомов и сериалов по кабельному, до одури похожих один на другой. Ну и, конечно, рекламные ролики. Как, наверное, несправедливо отношение в этой профессии к людям с идеальной внешностью – самоуверенные мужики в хлопьях пены для бритья и дамочки, повадками похожие на кукол для секса. Мардж даже нашла повод порадоваться тому, что сама красавицей не была – так, всего лишь миловидной.

Она знала, что ведет себя как сноб, но трудно было избежать подобной участи. Тут ведь разговор о парне ее сестры. А Мардж сестру всегда оберегала – и знала, что это взаимно. Будь ситуация обратной, Карла реагировала бы так же.

Интересно, стоит ли рассказать сестре, что этот Джим довольно усердно «окучивал» Мардж весь день? То касался ее при любой оказии, то рассыпался в любезностях, улыбках и флирте. Наверное, ни к чему мутить воду… Но для Мардж это все имело значение. Ей не нравились такие ветреные мужчины. С неформалкой Лорой она еще могла как-то ужиться. Но Джим Харни ей, хоть ты тресни, не нравился.

И все же в глубине души она не могла не признать, что ей было бы гораздо удобнее и приятнее, будь у Карлы роман с таким мужчиной, как, скажем, Ник. Печально, конечно, что у них так все разладилось, хотя хорошо уже то, что им все же удалось остаться добрыми друзьями. Интересно, думала Мардж, как у них это получилось? Она частенько задавалась вопросами насчет их взаимоотношений, хотя напрямую спрашивать все же не решалась. В последнее время в Карле вообще чувствовалось какое-то странное самодовольство, иногда даже пугавшее Мардж, отчуждавшее ее от общества сестры. Могло показаться, будто она не хотела, чтобы ее кто-либо беспокоил, вся из себя «слишком занятая делами», чтобы отвлекаться на всякое личное. Если бы они смогли, как раньше, поговорить обо всем по душам, Мардж и самой стало бы легче разобраться в своих весьма неуверенных отношениях с Дэном – ей бы пригодилась эта помощь.

Мардж скользнула взглядом в его сторону. Увидела низкие густые брови, высокий лоб, широкие плечи и уверенно очерченный подбородок. По всему этому легко угадывался человек, выпадающий за расхожий образ городского неженки. Он был красивым мужчиной и приятным человеком – и были времена, когда она действительно чувствовала, что хочет удержать его, взять на себя настоящие обязательства, о коих он просил. Но ей было тяжело. Ей нужен был кто-то, с кем можно было бы поговорить. Ей хотелось бы, чтобы ее сестра в эти дни была чуть менее молчаливой и менее склонной к суровости. Хотя и у нее, скорее всего, имелись на то свои собственные причины.

Если проблема Карлы заключалась в чрезмерной уверенности в своих силах, то ее, как Мардж догадалась, заключалась в том, что она в себя почти не верила. Ни веры в себя, ни навыка к серьезной и трудной работе, ни чувства уравновешенности – вот и получалось так, что она бултыхалась в волнах современной жизни, выводящих ее на курс пустякового заработка и отсутствия прочных связей с кем-либо. За каждым шагом вперед в отношениях с Дэном следовали два шага назад. И сам он, похоже, уже смирился с этим.

И теперь Мардж задавалась вопросом: «Кто я, черт возьми, такая, чтоб судить кого-то из этих людей?»

Она подсела поближе к Дэну и стала задумчиво смотреть на летящую мимо дорогу.

– Кто-нибудь еще голоден? – чуть позже спросил Дэн.

– Я, – отозвался Джим. – Уже третий час, а мы после завтрака еще ни разу не брали привал. Давай подыщи нам какую-нибудь кафешку.

– У меня в сумке фрукты, – подала голос Мардж.

– Тут повсюду – те еще фрукты, – бросила Лора, переворачивая страницу журнала.

– Совсем как в твоем криминальном чтиве? – Ник хмыкнул. – Сплошь насильники и убийцы?

– Так точно, – ответила Лора без тени улыбки.

Дэн щелчком отправил за окно косячный окурок и сказал:

– Мне бы хотелось чего-нибудь посущественнее. Может, пока еще не очень поздно, остановимся у какой-нибудь харчевни?

– Я за, – сказал Ник. – Раз уж мы в Мэне, нужно наесться омаров по дешевке. Смысл тратить калории на дешевый фаст-фуд после стольких часов пути?

– Твоих омаров – пока сготовят да подадут…

– Не припомню, чтобы Карла просила нас явиться точно к какому-то времени.

– Слушай, это отличная идея, – тут же поддержал Ника Дэн.

Ник миновал одну развилку, затем другую – и наконец выхватил взглядом дорожный знак с нарисованными на нем скрещенными вилкой и ножом. У указателя на Кеннебанк он съехал с шоссе и стал молить Бога, чтобы впереди не оказался какой-нибудь стандартный «Говард Джонсон»[3] с набившим оскомину ассортиментом блюд. На его счастье, этого не произошло: с обеих сторон от дороги друг за другом стояли морские ресторанчики. Сбросив скорость, Ник медленно повел машину вдоль обочины.

– Ну, выбирайте.

– Кажется, «Капитанский стол» выглядит очень заманчиво.

– А как насчет «Золотого якоря»?

– Да мне хоть «Ржавого», только бы поскорее, – взмолился Дэн.

Ник указал куда-то вправо.

– А как вам вон тот нравится? «Викинг Лофт».

– Официантки в звериных шкурах на голое тело и в рогатых шлемах, – протянула Лора. – Напитки подают в кубках из черепов.

Мардж против воли рассмеялась.

– Ну нет, такого здесь не встретишь:

– Вот-вот, – согласился Дэн, – подобной херней чаще маются на Манхэттене.

– Ну да, я совсем забыла, мы же уже в провинции. – Лора фыркнула.

– Нормальное цивилизованное место, – осадил ее Ник, глуша мотор у обочины.

14:55

– Как она? – спросил Питерс.

Ему почти пришлось кричать. Как обычно, на станции было шумно, как в псарне. Он проехал по комнате на офисном кресле с колесиками, посмотрел на Сэма Шеринга, насупил брови.

– Дверь затвори, – бросил он.

– В больнице ответили, что она все еще лежит под наркозом, – сказал Шеринг. Он вошел в кабинет и высморкался в носовой платок.

– Простудился, Сэм? – участливо спросил Питерс.

– Слегонца, – Шеринг пожал плечами.

– Что еще сказали в больнице?

– Дают в целом положительный прогноз. Оправится, мол, девчонка. Она в основном от переохлаждения пострадала. Ну и крабы эти… нормально так ее потрепали.

Питерс поморщился. При одном лишь упоминании крабов его даже слегка замутило. К тому моменту, когда женщину заметили с рыбацкой лодки, морские падальщики прямо-таки клубились у ее ног. «Крепкая оказалась дамочка, – подумал он. – В бреду, еле-еле живая, а гляди-ка как уцепилась за камни, так и не отпускала».

– Есть какие-нибудь предположения насчет ран на лице и спине?

– Похоже на то, что ей пришлось чертовски долго бежать по лесу, – ответил Шеринг. – У нее из-под кожи достали уйму заноз. Есть такие, что на целый дюйм загнались.

– От чего или от кого, интересно знать, она так подорвалась?

– Может, злого мишку повстречала.

– Ты еще пошути мне тут, Сэм! Хочешь сказать, она развернулась лицом к твоему «злому мишке» и бежала спиной вперед – так, что ли? Отсюда и раны на спине, правильно?

– Да, что-то не очень стыкуется…

– Ничего тут не стыкуется, Сэмми. Я лично вижу дело так: пока она бежала, за ней кто-то тоже гнался – и при этом охаживал прутьями по спине. Мне эти раны с самого начала показались похожими на следы от порки.

Шеринг пошмыгал носом.

– Ну, так можно долго судить да рядить. Надо дождаться, когда она придет в себя и сама что-нибудь расскажет.

– Но машину-то ее мы должны были отыскать, а? Где-то в наших местах стоит пустая машина. И в ней, вполне возможно, лежат документы. Она явно не из местных, это мы уже знаем. Свяжись по рации с Майерсом и Уиллисом и скажи им, чтобы поискали как следует. Когда мы сможем поговорить с ней?

– Врачи говорят, надо еще несколько часов подождать.

– Попроси их позвонить нам сразу, как только она откроет глаза.

– Заметано.

– Да, и вот еще что…

– Что, шеф?

– Сходи пообедай, черт возьми, а? Государство же платит тебе зарплату, я полагаю. Вчера я подсчитал, что ты выпил одно пиво. Этого мало, мальчик. Тебе нужно поберечься от этой простуды, а ты выглядишь тощим, как кедр. Хочешь пересесть в мое кресло? Тогда придется потолстеть – чтобы было чем его наполнить, сынок.

– Кто сказал, что мне нужно это вонючее кресло, Джордж?

– Кто сказал, что Никсон был мошенником? Я сказал. Давай, ступай.

Питерс снова заворочался в кресле, одновременно отталкивая от себя лежавший на столе канцелярский скарб. Потом он вырвал листок из блокнота и принялся рисовать на нем следы, каковые все же успел увидеть на спине у этой самой несчастной Джейн Доу. Память у него была отменная, оттого и рисунки вышли весьма убедительные. Определенно, такие следы получаются, если человека безжалостно отхлестать. Основная часть ран находилась примерно на уровне поясницы. Он поднялся и подошел к настенной карте.

Нашли ее к северу от Дэд-Ривер. В «мертвый сезон» это было довольно безлюдное место. Примерно в миле от берега находится Кэтберд-Айленд, где позапрошлым летом – это он запомнил точно – пропала без вести группа рыбаков-любителей. Случай, чего греха таить, таинственный. Ребята прибыли из Куперстауна, штат Нью-Йорк, и все вместе на лето поселились в Лаббоке. Как-то раз они взяли напрокат лодку у какого-то парня из местных по фамилии Шорт – и больше их никто не видел.

Лодку потом, правда, нашли – она стояла на якоре недалеко от северной оконечности острова. И нигде – ни малейших следов злого умысла или какого-то насилия. Потом десять здоровенных мужиков из поисково-спасательного отряда неделю кряду бродили по острову – тщетно. Разве что – и, кстати, совершенно неожиданно – обнаружили чьи-то землянки для жилья. На Кэтберд-Айленде не осталось абсолютно никаких толковых построек, если не считать заброшенного маяка, где уже не первое поколение вили гнезда морские птицы. Но и там не нашлось ничего подозрительного. Решили, что те землянки вырыли какие-нибудь школьники с шилом в одном месте, а насчет рыбаков выдвинули следующую версию: они накачались пивом, решили искупаться, спрыгнули с лодки, а там уж и течение их всех на дно сволокло.

Версию эту, правда, не поддержал как минимум один человек – тот самый Шорт, что сдал им лодку.

Было с островом связано что-то еще нехорошее… да вот только что именно – ему и не упомнить уже. Несколько лет назад… может, Шеринг в курсе? А так, за все время во всей округе – ни одного по-настоящему тревожного случая. Тишь да гладь.

Питерс вздохнул. Кто бы ни сотворил подобное с несчастной женщиной, он сейчас, скорее всего, уже где-то в Канаде. Хорошо бы хоть дамочка эта поскорее заговорила. А нет, так пусть уж вообще молчит – все равно виновника не сыскать.

На память снова пришли те самые треклятые крабы, одна из древнейших форм жизни на земле – как акулы и тараканы. За века существования у них не возникло потребности как-то видоизменяться, подстраиваясь к переменам в окружающей среде. Жрут все, что под ноги им опускается, и в клешню не дуют. Простая, прямолинейная, жестокая форма жизни. Как только люди могут готовить крабов? А туристы только и талдычат: раз мясо краба свежее, значит, полезное, и т. д., и т. п. Что взять с этих туристов – тупы как грязь, вот и весь сказ. Но Питерс в этих краях вырос, он-то посметливее был.

Крабы – простые неприхотливые падальщики, трупоеды. Едят мертвых – или, как в случае с женщиной, умирающих. Страшное, казалось бы, дело творят – вон и Питерса аж пробрало. Но он был не из робкого десятка – скорее от него можно было ожидать, что он просто пожмет плечами и скажет: «Жизнь такова, какова она есть». И как подумаешь об этом, так легче становится – ведь и краб попросту нашел себе хоть и жутковатую, но все же свою экологическую нишу…

17:20

Наконец они пересекли границу округа Вашингтон (самого, пожалуй, депрессивного во всей стране, как рассказывала ей Карла, «хуже, пожалуй, чем даже Аппалачи», – и Мардж готова была с ней согласиться). С Первого шоссе они свернули на Восемьдесят девятое. Дальше предстояло проехать мимо острова, свернуть влево на Палермо-роуд и прокатиться по неухоженной, проходящей через трейлерный парк и промзону трассе без номера. Она-то и должна привести их в Дэд-Ривер. Там уже все будет попроще: первый поворот направо – и езжать прямо к дому Карлы, первому на пути. Мардж тихо радовалась тому, что они доберутся относительно засветло – не придется отыскивать этот самый правый поворот на старой дороге, где на несколько миль в округе и спросить-то некого. Если Ник и Джим не слишком задержатся, выбирая пиво, все так и получится, и на месте они окажутся еще до сгущения сумерек.

«Универмаг “Хармона”» (о чем гордо сообщала вывеска на фасаде) оказался весьма скромным утлым магазинчиком. Белая краска на его стенах давно иссохла, потрескалась и местами облупилась. Через дверь Мардж видела Ника – тот застыл перед стойкой рядом с башней, сложенной из противомоскитных средств и дезодорантов, и болтал с краснолицей толстой женщиной в выцветшем хлопчатобумажном платье. Джим тем временем наверняка искал пиво где-то на задворках магазина.

За последние час или два сельский ландшафт сильно изменился. Все стало казаться каким-то мелким – дома, амбары, бензозаправки, – что вполне соответствовало убогости штата. Отчасти это ощущение усиливалось и тем, что им крайне редко попадались местные жители. Подчас они проезжали целые мили, не повстречав по пути ни единой живой души, вообще не замечая жилых домов или следов цивилизации. Конечно, стоило сделать скидку на «мертвый сезон» – в летнее время наплыв людей заметнее. Но, если бы не окружавшие их холмы, Мардж вполне могла поверить, что они едут где-то по Среднему Западу – настолько здесь пустынно. От шоссе то и дело ответвлялись узенькие, вконец разбитые проселочные дороги, то там, то здесь попадались крохотные ручейки и мшистые болота. Измельчали уже не только дома, но и кусты с деревьями – как будто морские ветры, гулявшие по равнине, вжали их в землю своими суровыми порывами.

Но отмечалась в окружающем ландшафте и своя ненавязчивая прелесть. Длинные пологие холмы, меж которых так умело вел машину Ник; парящий высоко в небе одинокий орлан; приземистые кедры и сосны; плотные кущи папоротника; явно недавно высаженные березовые рощицы. Здесь, на северной оконечности Америки, деревья по большей части уже нарядились в осенний багрянец, да и воздух отчетливо пах дыханием зимы. Возможно, на первую же неделю их проживания здесь выпадут первые заморозки. Лора, похоже, раздумывала о том же – и уже канючила из-за того, что не запаслась теплой одеждой.

Пиво было идеей Дэна. Он и Ник слыли единственными любителями выпивки среди них, хотя Мардж тоже думала, что это поможет расслабиться после долгой поездки. После обеда Дэн мало что говорил, кроме как стонал о том, сколько пароходов лежало у него в животе. Что ж, они наелись по полной – и, по ее мнению, обед вышел потрясающий. Омары были большими и сладкими, и в пароварке их довели до идеальной консистенции; подержи хоть на секунду дольше – выйдут жилистыми и жесткими. Когда на тарелке не осталось ни кусочка, Мардж откинулась на своем не слишком прочном кресле с плетеной спинкой, зная, что перестаралась, но это явно того стоило. Стол, заваленный очистками и раскрошенными панцирями, напоминал поле боя, а она сама себе – героиню иллюстраций Гюстава Доре к «Гаргантюа и Пантагрюэлю», или какую-нибудь корпулентную женщину с картины Георга Гросса[4]. Гросс всегда умел доходчиво показывать – что на «Трех фигурах», что в «Ночном клубе Берлина», – в какого лютого дикаря может превратиться человек перед перспективой большого количества хорошей еды.

Или хорошего секса. Раз уж на то пошло.

Интересно, а что приготовила им на ужин Карла? Ей даже подумалось, а не пойти ли вместе с Ником и Джимом в магазин, чтобы купить полдюжины омаров на завтра, – но затем она быстро отбросила эту мысль. Нет, гораздо лучше их есть свежими, да и Карла наверняка придумала что-нибудь особенное. Так что пусть все будет так, как будет. А насчет пива они неплохо придумали, тем более что дорога ее и впрямь основательно утомила. Причем чем больше она задумывалась на эту тему, тем симпатичнее и заманчивее вставал в голове образ пивной кружки с шапкой из добротной белой пены.

Скорее бы уже доехать.

Когда братцы Пинкусы подкатили к универмагу, первое, что они увидели, был старый черный «Додж» с нью-йоркскими номерами. Внутри сидели две женщины. На сидящего на заднем сиденье и, судя по всему, дремавшего мужчину они не обратили внимания. Джоуи подкатил к ним почти впритирку, и «шеви», закряхтев, встал. Улыбнувшись брату, он вытер ладони о фланелевую рубаху и бросил:

– Смотри-ка, кого ветерком надуло.

Выбравшись из своего фургона, братья направились к «Доджу». Оба стекла с правой стороны были опущены. Джоуи просунул голову в окно и по-волчьи осклабился сидевшей сзади коротко остриженной блондинке.

– Дамы, добрый денечек, – сказал он.

Джейми уставился на худенькую брюнетку и тоже улыбнулся. Та поморщилась.

Марджори они очень даже не понравились. Она сразу поняла – от народца подобного сорта ничего хорошего лучше не ждать. Одно их присутствие поблизости напрягало. Ей не нравились их улыбки – скорее, гримасы, – их близко посаженные глаза, впалые небритые щеки, загорелые и шелушащиеся низкие лбы. Одного взгляда хватало, чтобы понять – они друг другу братья; обе физиономии так и просили кирпича. Как и местные дома и посадки, эти двое тоже казались недоразвитыми, дефектными, будто века социальной инертности иссушили и выхолостили породившее их семя. Что-то подобное она подмечала и у других местных по пути – взять ту же толстуху из универмага. Глаза, привычные к разнообразию на улицах большого города, натурально мозолила однотипность облика всех этих людей, и от этого становилось тревожно. От людей в такой изолированной глуши попросту не всегда знаешь, чего ждать.

– Пожалуйста, оставьте нас в покое, – сказала Мардж.

Братья продолжали улыбаться, но с места не сдвинулись ни на шажок.

Сидевший на заднем сиденье Дэн распахнул дверцу машины, вышел, захлопнул ее за собой и осторожно направился в сторону магазина.

Джейми Пинкус расхохотался и посмотрел на брата.

– Эге! – воскликнул он. – Вот, девчата, вы и лишились своего защитничка!

– Деру дал ваш дружок! – добавил Джоуи. Оба братца дружно загоготали, и Мардж закрыла свое окно. Лора собиралась было сделать то же самое, но Джоуи внезапно перестал смеяться и резко опустил руку на край стекла. Свободной рукой он принялся по-хозяйски постукивать по крыше машины.

– Ну что вы, – с улыбкой проговорил он, – мы же не сделаем вам ничего дурного. Мы просто хотим свести знакомство с новенькими.

– Мы самые обычные местные ребята, – добавил Джейми, – и к гостям очень даже хорошо относимся. А вы, барышни, откуда?

– Из Н-Нью-Йорка, – с запинкой, хотя и предельно спокойно произнесла Лора.

Джоуи щелкнул пальцами:

– О-па, а мы так и подумали. По номерам догадались. Мы с братишкой Джейми вечно подмечаем такие вещи. И то, что вы симпатичные девчата, тоже сразу поняли. У нас чувство прекрасного – о-го-го какое развитое!

При этих словах оба аж зашлись в очередном приступе хохота. Джоуи продолжал барабанить ладонью по крыше автомобиля, и Лора, воспользовавшись моментом, проворно подняла стекло со своей стороны. Братья заметили это и как-то насупились. Подойдя ближе, Джоуи хлопнул ладонью по стеклу и бросил с досадой:

– Да на фига?

– А вам, ребята, что здесь надо?

В дверях магазина, почти закрывая телом весь проем, стояла его толстая хозяйка в выгоревшем платье. Рядом с ней на крыльце выстроились Джим, Ник и Дэн. Для женщины ее комплекции голос у нее оказался на редкость тонким, писклявым. Тем не менее при его звуках оба Пинкуса замерли. Явно сдерживая гнев, женщина продолжала стоять, упершись мясистыми руками в бока, и Мардж отчетливо увидела проступившие у нее на подмышках белые пятна высохшего пота.

– Да вот, сигареты хотели купить, – смиренно проговорил Джоуи.

– Ну так покупайте, – сказала хозяйка. Казалось, наступило временное перемирие. – И оставьте этих людей в покое.

Глянув напоследок на сидящих в машине девушек, парни последовали ее совету.

– Что-то долго вас не было, – бросила Мардж, открывая окно и смотря на Дэна.

Улыбнувшись вслед братьям, он сел в машину и сказал:

– За пиво надо было расплатиться.

Мардж с силой хлопнула его по спине, и тут расхохотались уже обе девушки. Ник с Джимом снесли по ступеням крыльца две коробки с пивом.

– Похоже на то, что наши мальчики задумали организовать грандиозную вечеринку, – заметила Мардж, высовываясь из окна.

– На неделю деревенской жизни этого даже мало, – с улыбкой ответил Джим. Мардж поймала себя на мысли о том, что улыбка делала его просто неприлично красивым.

– Я и не знала, что ты до этого дела так охоч, – сказала она.

– Только в обществе твоей сестры, – парировал он.

– Кинь мне ключи, – сказал Ник, обращаясь к Дэну. – Надо поставить это в багажник.

Тот потянулся к замку зажигания и через окно протянул ключи Нику. Мужчины втиснули коробки между запасным колесом и своими сумками. Старые модели «Доджей» всегда оснащали такими багажниками, что туда и крокодил помещался.

Джим опустил руку на плечо Ника и, приблизив к нему свое лицо, сказал:

– Смотри-ка, что у меня есть.

Вынув синюю сумку – с виду в точности такую, какие берут с собой на борт военные летчики, – он расстегнул на ней молнию и извлек наружу объемистую деревянную коробку, заполнявшую едва ли не все ее нутро. Щелкнув замочком, он распахнул ее. Внутри лежало что-то, плотно завернутое в полотняный, тоже застегнутый на молнию куль. По очертаниям предмета Ник сразу сообразил, что перед ним револьвер.

– Ну, как тебе? – спросил Джим.

– Боже правый… – только и смог проговорить Ник.

– Хорошо, что эти парни не слишком долго действовали нам на нервы. А то мне очень не хотелось бы пускать в ход эту штуку.

Джим вынул револьвер из коробки и отложил сумку в сторону.

– Нехило, – пробормотал Ник. – Для чего он тебе понадобился-то? – Такого большого пистолета ему еще не доводилось видеть даже в кино – тяжеленного, солидного.

– «Магнум», сорок четвертого калибра, – пояснил Джим. – Пару лет назад купил его в здешних местах – мы тогда в Портленде съемку проводили. Кстати, единственный штат, где продажа «магнумов» официально разрешена законом. Так, небольшой сувенир.

– Ничего себе сувенирчик.

– А потом взял с собой в Нью-Йорк – ведь никогда нельзя сказать заранее, что тебя ждет в Нью-Йорке. Хотя, по правде говоря, так пока ни разу им и не воспользовался. Вот и подумал, что если дом Карлы взаправду находится в такой глуши, как она нам его описала, можно будет от нечего делать пострелять по какой-нибудь мишени. Авось пару перепелок подстрелим.

– Из револьвера?

– Ну, вдруг подвернется случай?

Ник повертел оружие в руке.

– «Магнум», говоришь?

– Точно. Прямо как в «Грязном Гарри» с Клинтом Иствудом. Когда стреляет, рядом с тобой будто граната взрывается. Зацени. – Покопавшись в синей сумке, он вынул коробку с патронами и еще одну – поменьше, пластмассовую. – Тут беруши лежат, – пояснил Джим. – Стрельнешь разок без них – и на неделю оглохнешь. Приедем на место, можно будет пару раз пальнуть для пробы.

– А что, мне нравится. Карла в курсе, что у тебя есть такая игрушка?

– Нет, конечно. Я тебе первому показал. Неужели ты думаешь, что нашим дамочкам пришлась бы по душе мысль о том, что я через пять штатов нелегально перевожу подобную вещь? Пускай даже здесь его продают совершенно официально. О таком лучше молчать в тряпочку. Потом покажу, когда уже поздно будет бояться.

– Меня бы хоть просветил, – заметил Ник. – Как-никак, моя машина, и все такое.

– И ты бы разрешил мне взять его с собой?

– Нет, наверное.

– Ну вот и я о чем, – улыбаясь, резюмировал Джим, и Ник не смог сдержать ответной улыбки. Не такой уж плохой парень этот актер. В самом деле, почему бы не повеселиться – тем более что тебе за это ничего не будет. Интересно, а Джим тоже так же думал? Судя по всему, он собирался рассказать остальным о револьвере лишь незадолго до их отъезда, что нисколько не меняло сути вопроса: обратный провоз оружия оставался так же вне закона. Вот уж когда крик поднимется – в самый раз пробки в уши совать.

Оба услышали нетерпеливое «уф-ф-ф» Лоры, призывавшей их поторапливаться. Ник захлопнул крышку багажника, и оба мужчины направились к передним дверцам.

– Запаску надо было проверить, – пояснил Джим. – Карла говорила, очень ухабистые здесь дороги. А по мне – ничего такие. – Он глянул на Ника и улыбнулся.

– А что за пиво ты взял? – спросил Дэн.

– «Будвайзер», – ответил Ник.

– Не в жестянке, надеюсь?

– Нет, в стекле.

– Наш человек! – одобрил Джим. – Ну, погнали уже на поиски Карлы. Провинция, держись!

17:45

Карла провела день одна, и по большей части – дома. Около полудня она отправилась на короткую прогулку к ручью, поддавшись непреодолимому желанию устроить пикник у воды. Сэндвич она несла в коричневом бумажном пакете, совсем как школьница.

Она перелезла через камни, двигаясь вверх по течению в поисках удобного места. Вдоль илистых берегов она заметила отпечатки лап какого-то животного – наверное, енота, – идущие к кромке воды, а также несколько больших следов ботинок с рифленой подошвой. Она задалась вопросом, не тот ли их оставил человек, которого она увидела накануне?

Она нашла небольшую полянку, где ручей расширился и вода текла медленнее. По гальке ей удалось пробраться к единственному огромному камню в центре ручья. Камень лежал под ярким солнечным светом, а остальная часть поляны была погружена в тень. Она могла сидеть там, есть сэндвич, слушать, как журчит вода и смотреть на резвых водомерок, пробегающих по умиротворенной глади. Примерно полчаса, проведенные ею там, прошли безмятежно, но бодряще. Лес обступил ее со всех сторон, сумев сроднить в себе радикально противоположные начала – тишину и оживленность. Все эти деревья, рыбы, насекомые и птицы, чье пение неслось буквально отовсюду, представлялись ее зрению и слуху красивым средоточием жизни, звука и движения. И все же наиболее сильное впечатление производила тишина – спокойная, дремотная даже, но каким-то чудом трепещущая от переполнявшей ее энергии.

Это ее глубоко успокоило. Если бы она могла чувствовать себя так все время, многие вещи сделались бы намного проще, намного яснее, чем они были на самом деле. Чудесные здесь все-таки места. Завтра ее друзья соберутся здесь, и Карла была уверена – им тут все понравится точно так же, как ей.

Тяжело было возвращаться домой. Дом был по-своему хорош и очарователен, но на самом-то деле Карла приехала сюда именно за этим – за голосами природы и первозданным покоем чащ, за прохладой и тенью лесного полога. «Ну что ж, – подумалось ей, – как гости отъедут – у меня будет предостаточно времени на такой вот релакс. А интересно все же – после всей здешней прелести какой покажется жизнь на Манхэттене?»

Она скомкала бумажный пакет, бросила его в воду и проследила взглядом за тем, как течение, не торопясь, уносит его незнамо куда. В нескольких ярдах от нее ручей мелел, и потому поток там проносился гораздо медленнее. Вскоре бумажный комок превратился в крохотную коричневую точку на блестящей поверхности воды, а потом и вовсе исчез. Карла слезла с валуна, снова перебралась на берег и медленно побрела в сторону дома.

Остаток дня она посвятила работе над рукописью. «Неплохо будет, – подумала она, – еще до приезда гостей провести кое-какую подготовительную работу. А там уж покатится».

Обе двери дома она оставила открытыми настежь, чтобы издалека услышать мотор любой проезжающей машины. За весь день, правда, проехали мимо нее лишь раз: по грязи пробуксовал, тарахтя, серый пикап, – и был таков.

И снова – тишь да гладь.

Карла улыбнулась. Да, местечко и впрямь захолустное, и она тут – совсем одна. Ну, хорошо хоть, что в прокате догадалась взять машину поновее – такая, глядишь, и не встанет посреди дороги. Ей не улыбалась перспектива голосовать у обочины, чтобы добраться до города, а в этакой местности ждать попутку можно хоть целый день. Одно хорошо – она точно не пропустит прибытие гостей. Их приближение она услышит еще минут за пять до того, как они сами увидят ее дом со стороны дороги.

Дело клонилось к сумеркам. На улице снова усилился ветер. Листья кружились у окна. Карла надеялась, что они скоро прибудут. Час назад она поставила жаркое в духовку, думая, что такое блюдо она сможет «реанимировать», даже если они припозднятся к столу. Однако было бы намного лучше, если бы они подъехали в ближайший час. Тем более в ней самой проснулся голод. Насыщенный мясной аромат, плывший по комнате, кружил голову.

Карла уложила рукопись в папку и отнесла ее к себе в спальню. Этот вечер выдался гораздо более теплым, чем минувший, и она решила немного подождать снаружи. Натянув свитер, она открыла переднюю дверь и ступила за порог.

Что-то заставило ее опустить глаза, прежде чем она сделала второй шаг, – и, что бы это ни было, она была чертовски этому рада. Она не могла поверить своим глазам. «О боже, – подумалось ей, – какая гадость!»

И ведь надо же – ступи она хоть на полшага правее, обязательно вляпалась бы. Чуть согнув ноги в коленях, Карла уставилась на пол, испытывая сильное омерзение и какую-то тупую досаду – как кто-то, с кем по-свински обошлись в Хэллоуин, подстроив реальную гадость.

Похоже, где-то рядом была очень большая собака.

Очень упитанная собака.

Собака, повадившаяся гадить на чужие пороги.

Господи…

Затем она присмотрелась немного внимательнее. «Тут побывали две собаки, – решила Карла, – или, может быть, одна, но очень странная». Один стул был намного темнее другого. «Как мило с их стороны, – подумала она, – навалить одну кучку поверх второй, приятельской. Исключительный подход. Интересно, куда эти сруны сдымили?»

Карла оглянулась. Обошла дом. Ничего. Попадись они ей – она была готова содрать с них шкуру живьем!.. Откуда они пришли и куда пропали? Нигде – и никого.

«Тоже мне, мастера маскировки».

Она зашла внутрь и стала искать, чем бы убрать бардак. Возле раковины валялось полотенце, оставшееся после вчерашней уборки. Сложив его в несколько слоев, Карла взяла целую пригоршню экскрементов и выбросила их в мусорный бак за домом. Почти сразу ей стало ясно, что одной ходкой дело не ограничится. Пришлось топать в дом за ведром. Налив воды и разболтав в ней хлорки, она стала щеткой оттирать остатки пятна – сначала стоя, а потом и вовсе опустившись на колени.

Так она и стояла на четвереньках, когда к дому подкатила машина. Очень вовремя – ибо к тому времени Карла уже успела справиться со своими негодованием и отвращением. Вся эта история начала казаться ей даже в чем-то смешной.

Первым из машины вышел Джим. Карла встала, а он подошел к ней, улыбнулся и заключил ее в объятия. По-прежнему стоя с щеткой в руке, она тоже постаралась обнять его в ответ.

– Мне тут собака навалила на коврик, – сказала она. – Добро пожаловать в глушь.

18:40

Питерс похлопал Шеринга по плечу и пригласил пройти в кабинет. Он снял шляпу и солнцезащитные очки, положил их на стол и уселся поудобнее.

– Дверь затвори, – напомнил он помощнику.

Шеринг сделал то, что ему сказали, и встал столбом, ожидая. Питерс тяжко вздохнул. Вид у шефа был усталый, потрепанный. Шеринг по собственному опыту знал, чем это, как правило, грозит, и не ждал от рабочего дня поблажек. За дверями кабинета у него на столе лежал очередной незавершенный рапорт – о столкновении трех машин на Первом шоссе. Глядя на Питерса, он понял, что дописывать бумажку придется сверхурочно, а сдавать – не в срок.

– Ну что ж, – сказал Питерс, – похоже, кое-что у нас уже есть. Я поговорил с нашей Джейн Доу. На самом деле это у нас миссис Морин Вайнштейн из Ньюпорта, Род-Айленд, сорока двух лет, и, если я правильно запомнил, приехала она сюда, чтобы навестить сына и невестку в Сент-Эндрюсе. Машину она бросила где-то между Лаббоком и Уайтингом – она не может сказать, где именно.

– У нее был «Шевроле Нова» семьдесят восьмого года, черный?

– Он самый.

– Уиллис недавно отчитался, что такие колеса нашли полчаса назад, в трех милях на север от Дэд-Ривер.

– Значит, эта потеряшка нам и нужна. Документы нашлись?

– Один момент. – Шеринг вышел за дверь, вернулся к своему столу и перебрал какие-то бумаги. Он быстрым шагом вернулся на ковер к Питерсу:

– Проверил. Автомобиль зарегистрирован на Альберта Вайнштейна, Ньюпорт, Род-Айленд. Уиллис не обнаружил никаких доказательств кражи, хотя машина была взломана. Вещи разбросаны по переднему сиденью, кошелек пуст. В бумажнике восемьдесят пять долларов и пачка кредитных карт. Странно, не правда ли?

– Странно. И мы до сих пор точно не знаем, с чем имеем дело.

– Это почему же?

– Миссис Вайнштейн говорит, что за ней гнались агрессивно настроенные дети.

– Подростки, в смысле? Шпана?

– Нет. Именно что дети. Недоросли, семь-восемь лет, максимум десять. Да, сказала она, что там и пара подростков была в деле, но в основном – лица сильно моложе. И да, вот еще что – это были, как она заявила, дикие дети. Выряженные в шкуры, как дикари. Звучит знакомо, Сэмми?

Челюсть у Шеринга отвисла.

– Джордж, надеюсь, ты не шутишь, – пробурчал он.

– Я серьезнее некуда. То же самое сказал нам наш друг, копатель моллюсков, около шести месяцев назад. Старый джентльмен с пустой литровой бутылкой сивухи. Послушать его – так по береговой линии бродила «дикарствующая молодежь» в шкурах. Только еще он сказал, что там были и люди постарше – взрослые, возможно. Мы вообще записали его показания?

– Нет, Джордж, мы кинули его в вытрезвитель.

– Ага, припоминаю. Так вот, наша миссис Вайнштейн утверждает, что их было не меньше дюжины. Машину она остановила из-за того, что увидела маленькую девочку на обочине. Полуголую маленькую девочку. Как она к ней вышла – тут на нее и накинулись. Ее били прутьями по спине, Сэмми, – так и гнали, как пастух телку, с дороги до побережья. Миссис Вайнштейн считает, что конечной целью их действий был насильственный отъем у нее жизни – мокруха, по-простому, – и знаешь, Сэмми, я почему-то склонен ей верить. Вот почему миссис Вайнштейн решила, что, даже если прыгнет с обрыва на скалы, шанс выжить у нее еще худо-бедно сохранится.

– И как она сейчас? Получше?

Питерс нахмурился:

– Как сказать. Врачи все спорят, обе ноги ей нужно ампутировать или все-таки одну. – Он встал из-за стола, прошел к настенной карте и принялся водить по ней пальцем. – Я тут подумал… Помнишь, как мы месяц назад с тобой сидели в «Карибу» и болтали насчет статистики пропаж людей? Если ей верить, за последние несколько лет процент пропаж людей в северной части побережья – больше, чем между Джонспортом и всем, что ниже. Ну, не то чтобы сильно больше, но что-то здесь все равно не бьется – к югу-то плотность населения намного выше, чем у нас, города крупнее.

– Я помню про этот разговор, – подтвердил Шеринг.

– А теперь, – продолжал Питерс, – обрати внимание на тот факт, что в подавляющем большинстве случаев исчезали рыбаки, ловцы омаров и всякая молодежь. Мы тогда заявили в ответ на это, что океан к северу гораздо более неспокойный – и это вполне объясняет факт исчезновения первых двух категорий лиц. А поскольку работы в наших местах почти нет и процент безработицы среди молодежи особенно высок, сюда же можно присовокупить и третью категорию. Правильно? Ну, в общем, отбрехались мы тогда. А вдруг, Сэм, мы все же ошиблись? Что, если причина другая – как быть тогда, а?

Шеринг поднял на начальство недоумевающий взгляд:

– Но тут о детях разговор, Джордж.

– Джентльмен с сивухой упоминал и взрослых. Ну хорошо, посмотри-ка сюда. Вот Дэд-Ривер. А вот примерно в миле, если вдаваться в море, – тот самый Кэтберд-Айленд. Где у нас не далее как год назад пропала компашка рыбаков. В каком районе, говоришь, тот чудик видел малышню?

– Южнее Катлера.

– То есть разброс у нас – от силы три мили. А теперь вообрази, что на этом отрезке побережья творится что-то нехорошее.

– Что?

– Если б я знал. Я сегодня весь день мозги себе перетряхиваю – пытаюсь вспомнить, с чем еще ассоциируется этот Кэтберд-Айленд, да и весь райончик. И вот вспомнил-таки. Трехлетней давности дело, июль – парнишка по фамилии Фрейзер… сечешь, к чему я?

– Конечно. Он вздумал в шторм покататься на лодке.

– Не в шторм. Просто в ветреную погоду. Но ты вспомни, что тогда говорил его отец. Лодка была большая и прочная, а сам парень – сколько ему тогда было? Восемнадцать или девятнадцать лет. И с лодкой он мог управляться как никто другой. Так что непогода была ему нипочем.

– Джордж, ты же знаешь, наше море удальцов не любит. Одна ошибка – и заказывай поминки.

– Так мы тогда отцу и сказали. Может, так и случилось. Может, я гоняюсь за тенями при свете луны. Но подумай, сколько этих статистических данных о пропавших без вести за все годы связано с рыбалкой или катанием на лодках. Заставляет призадуматься – в Бар-Харборе тоже ведь полно ценителей водных прогулок, но у нас показатели выше. Так вот, возвращаясь из больницы после разговора с миссис Вайнштейн, я прикинул: а может, у нас такой высокий процент пропаж людей на общую численность населения именно потому, что народу тут немного живет? Возьми что само побережье, что этот поганый остров – туда вообще никто не лезет. А там, куда никто не лезет, легко и спрятаться… так схорониться, что на много лет ни одна живая душа про тебя не вспомнит. Если вести себя тише воды и ниже травы, конечно.

– Как подпольщики, да?

– Ага, что-то в этом роде.

Шеринг подумал об этом. В словах Питерса был определенный смысл – правда, чтобы свести все воедино, нужно было придерживаться довольно гибкого подхода. В общем-то, ничего невозможного здесь не было. Уйма людей прячется от здешних слабых намеков на цивилизацию… в основном дети, но есть и взрослые… какая-нибудь ветхозаветная секта, возможно. Хотя… секта здесь… в штате Мэн? Да все бы уже давно на ушах стояли.

С другой стороны, в разгар туристского сезона на побережье появляется столько лодок, что исчезновения пары-тройки никто не заметит. И еще – через штат Мэн в Канаду в обоих направлениях вдоль побережья курсирует целая кавалькада машин (впомнить хотя бы случай миссис Вайнштейн); многие из них совершают весьма дальние рейды. И если на столь большом отрезке пути кто-то вдруг потеряется, потом будет непросто определить, где именно пропажа произошла. Особенно если вовремя припрятать саму машину. По дорогам бродит масса местных оболтусов. Их совсем нетрудно подловить – а полиция потом скажет: ну ничего, молодежь перебесится да возвратится…

Значит, странное прибрежное сообщество подпольщиков состоит из «потеряшек»?

Или оно в ответе за все исчезновения?

Что так, что этак – слишком много вопросов остается.

Кроме того, Шеринг давно научился доверять интуиции Питерса. Несмотря на все разговоры шефа о том, что он, Сэм, дескать, домогается его места, на самом деле Шерингу хотелось совсем другого, а именно – и дальше работать с этим усталым тучным мужиком и еще многому научиться у него, а отнюдь не сидеть в его кресле. Если в штате и имелся лучший, чем Питерс, полицейский, то Шерингу о таком пока не доложили. Разумеется, ему хотелось получить повышение по службе – возможно, очень даже хотелось, – однако он был вполне готов ждать того момента, когда Питерс сам дозреет до этого.

– То есть проблема в том, чтобы определить, где именно нам искать, – пробормотал Шеринг. – Я бы прочесал пять квадратных миль, двигаясь от Катлера к Дэд-Ривер. Как бы изнутри, от внутренней части округа, к побережью.

Питерс кивнул.

– Только людей надо будет побольше взять, – добавил помощник.

– Обязательно. И знаешь что, Сэм? Начни-ка собирать их сию секунду.

– Добро. Когда выдвигаемся? Сегодня вечером?

– Конечно. Ночь должна быть хорошей, ясной. Можно пойти, пока у нас еще светлое небо над головой. И прежде, чем нам придется вылавливать кого-нибудь из воды.

– Хорошо. Я позвоню жене.

– Да, и постарайся заручиться помощью того джентльмена с сивухой. Как, говоришь, его зовут?

– То ли Дамер, то ли Доннер… как-то так. Я найду его.

– Только давай с этим делом в темпе, Сэм.

– Темп – это то, что помогает мне оставаться худым, – Шеринг ухмыльнулся.

– Следи за языком, сынок, – отмахнулся Питерс.

19:30

Мардж была на кухне и мыла посуду. «В ее духе, – подумала Карла, – не провести в доме и двух часов, но уже взвалить на себя половину грязной работенки. – Она посмотрела на то, что осталось от жаркого. – Даже на сэндвич не наскребется, – вынесла она вердикт, счистила все объедки в мусорное ведро и взяла полотенце.

– Давай я буду хотя бы вытирать, – сказала она.

– Давай, – разрешила Мардж.

«У меня крутая сестра», – признала Карла. Ей было приятно, что Мардж сейчас рядом. Ей было трудно понять семьи, где братья или сестры вечно цапались друг с другом или не ладили в принципе. У них вот все проходило отлично. Более того, Мардж была, пожалуй, единственным на земле человеком, с кем Карла могла по-настоящему ужиться. Ссорились они крайне редко, а если такое и случалось, то длилось совсем недолго, и потом никто ни на кого не держал зла. Скорее всего, так получалось потому, что они ни в чем никогда не соперничали. В этом-то все чудо. А на чудеса, даже такие маленькие, редко кому везет.

Выглянув в окно, Карла увидела, что остальные стоят на крыльце, курят и о чем-то болтают. «Пусть они побудут там еще немного», – пожелала она.

– Карла, мы могли бы с тобой как-нибудь поговорить? – вдруг спросила Мардж.

– Конечно. О чем?

– Да так… о всяком. Давно мы по душам не общались. Целую вечность, сдается мне.

– По поводу Дэна?

– Да, и о нем тоже. – Мардж прополоскала стакан от мыльной пены, явно будучи в мыслях где-то очень далеко отсюда. – Знаешь, на что я потратила всю последнюю неделю?

– На что?

– На походы к психотерапевтам. К трем разным, чтоб ты понимала.

– И как оно?

– Ну, не сказать, что безнадежно, – ответила Мардж таким голосом, будто этот факт ей самой показался откровением. – Эта самая первая, женщина, полчаса слушала меня, ну и сказала, что выпишет мне рецепт.

– На что?

– На антидепрессанты, наверное. Но я сказала, мне не нужно. Потом был мужчина. И он тоже предложил медикаментозное решение. Правда, после того, как я немного полежу в стационаре.

– Боже… В больнице?

– Ага. Он выявил у меня клиническую депрессию.

– И он, по-твоему, прав?

– Ну, сейчас мне получше. Если сравнивать с ситуацией трехмесячной давности. В ту пору да с такой хандрой… у меня бы сил не хватило сходить к врачу. И это заставляет меня задуматься… о том, что я все-таки как-то пережила эти три месяца.

– Значит, этот твой врач ни черта не смыслит.

Мардж оторвала взгляд от посуды и улыбнулась.

– Мне понравился третий. Он не стал предлагать подсаживаться на таблетки или лечь в больницу. Мы с ним целый час проболтали о том о сем, и под конец он заявил, что, как ему кажется, мы с тобой просто конкурентки по жизни.

– Конкурентки? Ты… ты думаешь, он прав?

– Не исключено.

– Но за что нам с тобой конкурировать, господи?

– Знаешь, я постоянно ощущаю такую давящую бесцельность. Вся моя жизнь пустая до одури.

Карла не удержалась от смешка.

– Ты такого никогда не испытывала? – понимающе уточнила Мардж. – Ну и хорошо. Это когда все, что ты делаешь, ни к чему не ведет и ничего не стоит.

– Если что-то, чем ты занимаешься, доставляет тебе удовольствие, значит, не нужно думать о том, насколько это полезно. Смысл жизни в том, чтобы жить. Ты зря тратишь свои нервы и время на то, чтобы решить, насколько ты хороша в том-то или полезна в чем-то. Это тупо и скучно. Достаточно просто быть хорошим человеком.

– Дэн говорит, что я хороший человек.

– Он прав.

– Он постоянно привирает.

– Но не в этом случае.

– Мне и в самом деле кажется, что я постоянно конкурирую с тобой и при этом почти всегда проигрываю. – Мардж вздохнула. – Как, черт побери, тебе удалось остаться цельной личностью? Я на протяжении всех этих лет была просто ничтожеством. – Впихнув на полку последнюю вымытую тарелку, она повернулась к сестре. – Как так вышло?

– Никакое ты не ничтожество, – возразила Карла.

– Мне никогда не встать во главе «Дженерал Моторс».

– А ты что, хотела бы? Вот так новости.

В этот момент распахнулась задняя дверь и в кухню вошли Ник, Дэн, Лора и Джим.

– Ну что, в червы[5]? – потирая ладони, спросил Ник. «Ну конечно, «в червы» – это единственная карточная игра, в которой у тебя есть шансы», – про себя усмехнулась Карла. Она повернулась к сестре и одними губами выговорила: «Позже потолкуем». Мардж кивнула, и сестры заняли свои места за столом вместе с друзьями. Карла подала кофе, и начался первый раунд, хотя Лора поначалу не хотела играть со всеми, желчно распинаясь о том, как глупо торчать дома в свою первую ночь в сельской местности. Но она устала так же, как и остальные, – слишком устала, чтобы «навести тут шороху», как она сначала предложила. Лора, подумала Карла, любила быть у всех на виду. Она взглянула на грудь блондинки под футболкой и подумала: «Во многих отношениях, хо-хо».

* * *

Снаружи женщины наблюдали за карточной игрой – и ничего не понимали. Одна из них была пухлой, бледной, с ничего не выражающим взглядом, кривой, вислой челюстью и острым подбородком. На ней болталось что-то, что было платьем давным-давно, а теперь больше походило на простой хлопчатобумажный мешок. Другая была моложе, стройнее и могла бы считаться привлекательной, если бы не нездоровый цвет ее кожи, длинные волосы цвета крысиного меха и потухший взгляд. На ней была старая клетчатая рубашка, слишком тесная для груди, и мешковатые брюки цвета хаки. Этим скудным гардеробом она безмерно гордилась – хотя, если бы ее спросили, она бы не смогла вспомнить почему.

Они смотрели молча, бледные, как опарыши, в лунном свете. Они видели, как один человек тасовал карты и раздавал их, видели, как каждый из игроков раскладывал кусочки картона веером и медленно выбрасывал по одному. Все, что женщины видели, они почти сразу забывали. Они будто ждали чего-то, что не произошло; ждали, пока не кончилось терпение, а затем единодушно развернулись и пошли прочь, направляясь к ручью.

В высокой траве стрекотали сверчки, но они замолчали, стоило женщинам пройти мимо. На мгновение глубокая тишина окружила дом, а затем прошла – как рука через пламя свечи. Изнутри донесся смех.

Снаружи легкий холодок говорил о том, что зима не за горами. Вскоре голоса в траве утихнут, уступив темные часы зову ночных птиц и ветру.

19:50

Женщины прошли полмили до берега. Их путь был освещен луной. Этот путь они хорошо знали. Уже больше года дом пустовал, и они стали считать его практически своим, хотя по-прежнему старались, чтобы их там не увидели. В двух милях к северу был еще один дом, но там круглый год жила семья. Они видели острый топор мужчины у поленницы и трех высоких сильных сыновей, возившихся с автомобилем во дворе. Примерно в трех с половиной милях к юго-востоку стоял второй дом, но рядом проходило шоссе, и там было небезопасно.

Однако этот дом уже давно пуст. Здесь играли дети, творя детское волшебство на чердаке во тьме. Молодая женщина кивнула сама себе, провела грязной мозолистой рукой по груди. Вскоре они, возможно, снова сыграют здесь.

Они шли по тропе, пока перед ними не открылся огромный небесный купол, и они не увидели море. Перед ними лежала широкая полоса пляжа, неподвижная и кипенно-белая на фоне изменчивого движения волн. Само море представляло собой дикий союз света и движения под спокойным, не особо чутким надзором неба, луны и звезд.

Если другие женщины знали друзей, книги, игры, мужей, эти две знали песок, небо и море. Больше – практически ничего.

Там, где тропа уходила в песчаные дюны, они на мгновение остановились, тупо глядя на воду. Там был остров, на чьей земле незапамятные колена породили женщин. И хотя остров был слишком далеко, чтобы его можно было увидеть, их глаза нашли местечко на горизонте, где он должен был находиться. Они не питали никаких чувств к этому месту, кроме чувства связи, – но связь была сильной. На глазах женщин маленькие ночные птицы клевали песок у береговой линии. Поодаль лесные жабы охотились на мотыльков и улиток. Женщины пошли дальше. Их пещера находилась всего в нескольких ярдах от пляжа.

Ночная сырость вывела на свет крабов-призраков. Излюбленной игрой женщин было давить их. Быстрого шага вправо или влево было достаточно, чтобы краб расплескался на шесть-семь футов вокруг. Женщинам нравилось наблюдать за их быстрыми и пугливыми движениями бочком. Но одни только пугалки – это скучно. Давить кого-то – куда веселее.

Дышали крабы жабрами, постоянно требующими увлажнения, поэтому днем рыли во влажном песке глубокие норы, а ночью или в особо смурную, дождливую погоду шли на охоту. Ночью их бледные тела так плотно сливались с песком, что их можно было увидеть только в момент движения. Тогда казалось, будто сам пляж ожил и шевелится под ногами. Женщины смеялись и гонялись за крабами, воображая, будто даже песок боится их, спешит поскорее убраться с дороги.

20:05

Мужчина был обнажен, когда женщины вернулись в пещеру. Его красная рубашка, рваные джинсы и тяжелые ботинки висели на стойке над огнем. Костер они разжигали из хвойных пород дерева – те давали хороший густой дым. Ему и в голову не приходило, что на протяжении нескольких последних месяцев здесь воцарилась стойкая вонь мочи, дерьма, сырости и гниющего мяса – мерзостное амбре буквально пропитало все его тело. Впрочем, ничего этого он даже не замечал, думая сейчас только о том, что жившая в доме женщина тоже развела костер. Запах ее костра вскоре позволит ему подкрасться к ней так, что она и не заметит.

Две женщины засмеялись, входя.

– Мы обосрали ступеньки, – сказала младшая. Она подалась вперед и ухватила его за пенис. Она знала, что ее шутка может его разозлить. Но в прошлом это всегда держало его в узде. Пенис мужчины сразу начал опухать. Он ухмыльнулся ей, запустил левую руку в ее длинные грязные волосы. Притянул ее к себе – и женщина снова начала смеяться.

Средний и безымянный пальцы на правой руке мужчины отсутствовали чуть выше сустава. Протянув уродливую клешню, он грубо сдавил ее груди под клетчатой тканью. Большой и указательный зашарили взад-вперед, дразня сильно выступающие, набухшие соски. Глаза женщины по-прежнему ничего не выражали, хотя между зубами просунулся кончик языка. Им она стала водить из стороны в сторону, дразня.

Мужчина скривился. Отпустив волосы женщины, он с размаху ударил ее ладонью по щеке. Та упала, заскулила и тут же сплюнула на грязный пол пещеры кровавый сгусток. Заметив это, старуха предусмотрительно отодвинулась в сторону – теперь приближаться к нему было опасно. Несколько мгновений противоборствующие стороны гневно смотрели друг на друга. Потом обе женщины проворно убрались подальше, в прохладную глубину пещеры, оставив агрессора в полном одиночестве.

В наполнявшем каменное помещение тусклом свете пламени они разглядели третью женщину, готовившую к зажарке нечто вроде кустарно слепленного мясного рулета. Она была беременна, и срок явно подходил к концу. Из-за вздувшегося живота она еще больше напоминала ленивую, тугодумную корову. Как и остальные, она была ужасно бледной, так как редко бывала на солнце. Как и у товарок, ее волосы отличались длиной и отсутствием ухода, а медвежья шкура, служившая ей одеждой, местами вставала дыбом от слипшихся воедино грязи, крови и жира.

– Мы обосрали ступеньки, – повторила молодая. Словно позабыв про гнев мужчины, женщины снова засмеялись. Неестественная отвислость рта толстой старухи объяснялась, как оказалось, тем, что у нее совершенно не было зубов. Огрубевшие десны непрестанно пребывали в движении – как у жабы, тщащейся проглотить муху покрупнее да пожирнее. Она присела на колени рядом с беременной. Ворот ее платья-мешка расхристался, оголив худые бурдюки отвисших грудей, качавшиеся, будто пара маятников.

– Есть и другие, – сказала молодая женщина, прислонившись спиной к сырой стене пещеры. – Две женщины, трое мужчин. Мы всех увидели в окно.

Беременная женщина кивнула. Все это не касалось ее в настоящий момент. Колбаски почти готовы. Она взялась делать их с час назад, нарезав кишки на восемнадцатидюймовые полоски, вывернув их наизнанку и отнеся в ручей для промывания. Когда она вернулась в пещеру, она вскрыла позвоночник, плечо и бедренные кости, чтобы добраться до костного мозга. Затем острым ножом измельчила отборную плоть поясницы вместе с частью печени и мозга, двумя почками и несколькими фунтами задних четвертин, соскобленными прямо с берцовых костей. Она подошла к огню и растопила костный мозг и немного почечного жира, а затем добавила мясо. Теперь она набивала смесью кишки и завязывала концы. Когда мужчина заканчивал разжигать костер из хвойных деревьев, она ждала, пока дым утихнет, добавляла немного лиственной щепы и затем поджаривала колбаски на ужин.

Остаток добычи не пропадет даром. Из поясницы можно накромсать стейки на ужин. Не стоит забывать про окорока и лопатки. Они складывали ломтики мяса стопкой, резали их на полоски шириной два-три дюйма и длиной четыре-шесть дюймов, затем вымачивали полоски в морской воде и сушили их на деревянных стеллажах над огнем, отпугивавшим мух. Через несколько дней мясцо сделается черным и сухим. Оно будет храниться почти бесконечно.

Над ее головой задребезжала клетка. Она не обратила на нее внимания. Две другие женщины засмеялись и указали пальцем. Клетка была сделана из металлической решетки и подвешена на тяжелой веревке, пропущенной через кольцо, крепящееся к своду пещеры на высоте двадцати футов над ними. Веревка сходила по стене, ее конец был обвязан вокруг большой планки. Весь этот материал они нашли на свалках в нескольких милях отсюда. В клетке сейчас находился мальчик лет пятнадцати. Он был обнажен и лежал, растянувшись на полу, давно уже неподвижный от страха. Время от времени дрожь проходила по его телу, как злой ветер, и сотрясала узилище. Это хорошо. Это смягчит плоть мальчика, если он чуть подольше проживет в страхе. Женщина умерла слишком быстро, и мясо у нее на лодыжках и заднице стало слишком жестким.

Она наблюдала, как мужчина сдернул одежду с вешалки. «Пришла пора», – подумалось ей. Не обращая внимания на товарок, она собрала еду и подошла к огню.

– Они говорят, что теперь их стало больше, – сообщила она мужчине.

– Скока? – рыкнул он.

– Трое самцов, еще две самки.

Он посмотрел на мальчика, лежащего в клетке в собственной рвоте, и улыбнулся. Скоро они наполнят клетку и плотно упакуют ее. Парнишке придется потесниться. Ну, или умереть. Они были удачливыми охотниками. Жизнь у них шла в гору.

Он не мог похвастаться хорошей памятью. Совершенно не осознавал ход времени. Но он помнил их холодную, скупую жизнь на острове – до того как люди с оружием пошли искать тех, кого они забрали из лодки. Мужчина не разбирался в оружии, но знал, что оно приносит быструю смерть. Оно пугало. До появления людей с ружьями они по большей части жили за счет моря, как учили их старики; в неурожайные дни – за счет моллюсков и водорослей, крабов и омаров, рыб, попадавшихся на грубо сработанные удила с наживкой. Ловушки эти они ставили каждую ночь.

Ему и сейчас нравилось ходить на рыбалку. Опустишь, бывало, длинный и гладкий крючок на веревке, а сверху над ним укрепишь кусочки отшлифованных костей, чтобы сверкали и играли в лучах солнца, привлекая тем самым рыбу. И вот, когда какая-нибудь рыбеха-дуреха подплывет достаточно близко к берегу, надо резко рвануть веревку на себя, и, если крючок вопьется ей в тело, тащить на берег. Только орудовать надо быстро и ловко. Или еще можно было заточить с обоих концов маленькую косточку и спрятать ее внутри наживки – рыба глотала ее, а вместе с ней и кость. Резкий рывок, и острые концы пронзают рыбине внутренности. Гарантированная смерть.

При мысли об этом он даже улыбнулся.

Но то были голодные дни. Ему вспомнились худые, костлявые лица старцев – теперь давно умерших, – особенно одного старика и одной старухи, когда-то звавших его по имени. Теперь он и имени-то этого не помнил. Но старуху точно звали Аг Нэсс, а старик как-то раз пошел к маяку, чтобы зажечь Большой Свет. Впрочем, оба они умерли задолго до того, как ему взбрело в голову спросить их, что значило его имя и чем старик занимался на маяке.

Глядя, как женщина складывает в огонь дрова, он накинул на плечи красную рубаху. Теперь запах стал приятнее. Ему нравился запах гари.

Когда пришли мужчины с оружием, им пришлось надежно спрятаться. Много дней они постились. Почти умерли от голода. Мужчины возвращались каждый день в течение долгого срока. Остров перестал быть безопасным, и в конце концов они сбежали.

Поначалу жизнь на материке давалась еще тяжелее. Он вспомнил, что какое-то время они питались личинками, мотыльками, лягушками и кузнечиками. Кузнечики получились неплохими после того, как им отколупали все твердые части, крылья и ноги. Летом они ловили ящериц и змей, собирали вкусных муравьев с медовым брюшком. Найдя на реке плотину, они какое-то время били бобров. Мясо на вкус напоминало птичье. Жир зверьков служил отменной растопкой.

Жили они под самодельными навесами, а спали на подстилках из молодых побегов сосны и пихты. И при этом никогда подолгу не засиживались на одном месте.

Покуда им не попалась пещера.

Пещера находилась в каменной стене, обращенной к морю, где-то в тридцати футах ниже уровня почвы. От воды ее отделяло футов пятьдесят, и пройти к ней можно было лишь по узкой «козлиной» тропке, сбегающей с пляжа. Мужчина наткнулся на нее совершенно случайно, когда однажды искал гнезда с яйцами чаек. Практически со всех других сторон проход внутрь, по форме схожий с буквой «А», обрамляли торчащие вперед острые кромки скал. Они же надежно оберегали ее от сильных ветров. За дымоотвод сходило второе, более мелкое отверстие в скале – над головами в нескольких футах от жерла. Огонь они зажигали нечасто, опасаясь, что дым выдаст их присутствие.

Главнейшим достоинством пещеры казался ее размер. Очень просторно – и довольно сухо даже во время штормов. Основное ее помещение имело размеры примерно двадцать пять на двадцать футов, и к нему примыкало ответвление где-то вполовину меньше. В иных местах высота от пола до потолка достигала тех же двадцати пяти футов.

Они спали на шкурах или на кроватях, скрючившись у огня в очень холодную погоду, или во второй «комнате», когда температура была выше. Ответвление они использовали в основном как склад. Они рано нашли городскую свалку, и теперь пещеру украшали всякие находки – небольшой плуг со сломанной ручкой, мотыги, грабли и вилы с растопыренными или сломанными зубьями. В одном углу до середины стены доходила куча металлолома: старая сбруя, лопаты, кочерги, ведра с гвоздями и ключами, утюги, дверные ручки, оконная фурнитура, замки, кастрюли и сковородки, куски битого фарфора, кукла, ложа, колеса без ободков, монтировки, кнуты, пряжки, ремни, ножи, топоры. Они почти ничего из этого не использовали, но зачем-то собрали эту кучу и оберегали ее как зеницу ока.

За ней была еще одна куча – вся одежда, снятая ими с трупов, – тоже практически до середины стены. Они подбирали предмет из вороха, носили его, покуда он не терял всякий вид, а затем брали что-нибудь новое, рванье запихивая в самый низ. Тряпки в основании кучи заплесневели и вскоре предоставили приют ордам насекомых, плодя расползавшиеся по каменному дому полчища тараканов, клопов и слепней, быстро наглевших и жиревших на подножном корму из пещерных отбросов и свежего человеческого кала.

Была там и еще одна горка – сложенная из костей, начисто обглоданных и тускло желтевших в сырой, затхлой, удушливой атмосфере; и еще – куча шкур и инструментов для скобления и дубления. Шкуры сильно различались по форме и размеру. Но многие из них были длинными, тонкими и тускло-желтоватыми.

Мужчина обдумал все это с большим удовлетворением. Он надел рваные джинсы и вспомнил, что сказала женщина. Теперь их было трое плюс трое. Эти люди заполнят клетку и восполнят потери, нанесенные двумя ночами ранее. Он нахмурился при мысли о том, что натворили дети. Никогда мелким не разрешалось убивать без присмотра и в одиночку. С их стороны было неправильно даже пытаться.

Ну ничего, за свою провинность они понесли заслуженное наказание, так что сегодня подобное уже не повторится. Одного за другим, от старшего к младшему, основательно поколотили на глазах у остальных; присутствовавшие при экзекуции восхищенно следили за страданиями своих братьев и сестер, хотя при этом с ужасом предвкушали собственные мучения. В итоге все оказались в кровь избитыми.

К тому моменту, когда мужчина натянул на ноги ботинки, давно снятые им с одного жирного краснорожего рыбака, из внутренней пещеры вышли братья, а следом – четверка детей. Он крякнул им в знак приветствия, а затем закончил натягивать ботинки на лодыжки. Теперь у него был от них секрет. Ему нравилось ждать, а потом – огорошивать всех.

Первый из вышедших оказался громадным мужчиной ростом более шести футов. Он был совершенно лыс; под высоким куполообразным лбом не было даже бровей. В равной степени были лишены растительности его лицо и голая грудь. У него были покатые могучие плечи – мышцы на них вздулись и будто пульсировали при каждом движении. Шея лысого вся состояла из сплетенных жил. Глаза у него были странного водянисто-синего оттенка.

Лысый подобрал себе в заднем помещении подходящее оружие и сейчас опоясывал свою тушу толстым, позеленевшим от плесени кожаным кушаком. Покончив с этой процедурой, он заткнул за пояс по бокам по длинному охотничьему ножу и хлопнул себя по пузу – мол, готов.

Шедший следом за ним мужчина оказался поменьше габаритами – худой, поджарый, с ввалившимися щеками и редкой бороденкой. Его внешне довольно хлипкое телосложение словно пыталось компенсировать мясистые, отвислые губы, придающие ему вид человека с постоянно открытым ртом. Как и у брата, сидящего рядом с костром, волосы у него были длинные, нечесаные и сальные, намного более жидкие. Взгляд поджарого казался пустым и каким-то безотрадным. Его мелкие поросячьи глазки обретали выражение только тогда, когда кто-нибудь неподалеку истекал кровью или отдавал концы. В своих серых линялых портках поджарый носил бритвенно-острый складной нож, привязанный высоко к ноге, да так, что при ходьбе болтающийся конец мужчины задевал рукоятку. Но ему нравилось этим местом ощущать бодряще-прохладную сталь. На шее этого типа под грязной рубашкой цвета хаки болталось тонкое серебряное распятие. Мужчина не знал, в чем его смысл, но только оно и отличало его от других, не носивших ничего лишнего.

Он тоже выбрал себе пару ножей из кучи, как до него – лысый. Юркнув к сидевшему у костра брату, он протянул ему один. Мясистые губы сложились в некое подобие улыбки, но все лицо от нее будто перекосилось; показались гнилые, в скверном налете зубы.

За спиной у взрослых суетились дети. В их ограниченных умишках всплывали то и дело смутные воспоминания о том, как они прятались в придорожных кустах и наблюдали за тем, как большие дяди выслеживают и убивают дичь.

Краснорубашечник наконец покончил со шнуровкой ботинок.

– Теперь у нас есть трое самцов, – бросил он остальным. – И три самки.

На звук его голоса, гулко разнесшийся в тишине пещеры, прибежали женщины и стали водить кругом него хоровод. Оба брата зашлись возбужденным, счастливым смехом.

Он кивнул и повернулся к женщинам.

– Зовите детей, – велел он. – Сперва надо поесть.

Толстяк улыбнулся. Сняв с огня одну из недожаренных колбасок, он подул на нее и сунул в рот. Кожица лопнула. Жир потек по подбородку, закапал на лоснящуюся грудь.

Толстуха, одетая в платье-мешок, откинула закрывавшую проход в пещеру оленью шкуру и ступила наружу. Бриз ночи мягко овеял ее покрытое шрамами желтоватое лицо. У своих ног она увидела небольшую кучку крошечных костей и перьев, сложенную в форме пирамидки.

Дети.

Она топнула по конструкции ногой, поднесла руки ко рту, и по пещере пронесся ее зов. Для любого уха, кроме здешних, это был бы лишь грай чайки на ветру.

Несколько мгновений спустя семеро детей взобрались на склон горы. Самые юные ползли, как лисы, на четвереньках. Как и мать, старшая девочка была беременна от одного из мужчин или от старших мальчиков. Она сама не знала от кого. Она шла не так резво, как остальные, и одышливо пыхтела на ходу.

Сейчас было темно, и луна горела высоко и ярко. Они все сразу учуяли запах еды, и их изголодавшиеся желудки заурчали в предвкушении пиршества. Значит, сегодня будет настоящий праздник. Они слышали, как взрослые называли этот сезон «сытым» – то есть у них были все шансы в преддверии грядущих недель основательно набить животы. Все они прытко карабкались по камням, не обращая внимания на ссадины и ушибы. Они взбирались туда, где в ночном воздухе стоял густой запах зажаренной плоти.

Туда, где их ждала добыча.

23:30

Впервые за долгое время Ник приревновал. Ощущение походило на старого друга, уже позабывшегося и одним своим присутствием насаждавшего дискомфорт. Прежде он ревновал только Карлу к другим, после расставания – ничего особо не чувствовал долгое время, но теперь, когда их спальни разделяла тонкая стенка, душа снова начала саднить. Он слышал, как они с Джимом раздвигают кушетку, как о чем-то переговариваются и смеются; потом до него донесся звук удара о пол пряжки ремня брюк. Что-то похожее доносилось из спальни Дэна и Мардж, но уж до этой парочки ему точно не было дела. Сейчас все внимание он обратил туда, где ему хотелось быть, – на гостиную.

Ник снял очки и положил их на столик рядом с кроватью. Лежа в постели, он смотрел на раздевающуюся Лору. Одежду она аккуратной стопкой складывала на стул. Он ощутил приятное шевеление в паху, когда из-под лифчика – столь же заботливо сложенного ею и бережно пристроенного поверх всего остального, – показались ее полные груди. Его иной раз удивляло, до чего вызывающе Лора способна вести себя в обществе и до чего скромно и даже стыдливо – дома. Иногда ее зажатость всерьез его беспокоила.

Лора скользнула под одеяло и неуверенно улыбнулась. Ник расплылся в улыбке в ответ, отчетливо различая голос Карлы за стенкой. «Прекрати о ней думать, – мысленно дал он себе приказ, – она тебя больше не касается». И все равно не получалось отвлечься. По легкому трепету, исходящему от тела Лоры, Ник понимал, что ей хочется близости с ним, но из-за того, что он сейчас так до одури отчетливо слышит бывшую, у него едва ли что-то получится.

«Не понимаю, – думал он, – на что я вообще рассчитывал, соглашаясь на поездку? На что я рассчитывал?»

Конечно, вопросы с Карлой давно улажены.

Конечно, он уже даже забыл, как звали парня, заведенного ею сразу после разрыва с ним, – в памяти остались лишь эмоции по поводу.

Лора повернулась на бок и поцеловала его.

– Спорю на десять долларов, сегодня ты и десяти минут не продержишься – после такой-то утомительной дороги, – сказала она.

Ник сухо чмокнул ее в лоб.

– Мне нужно сначала сходить отлить, – ответил он.

Отодвинувшись от теплого женского тела, он подцепил халат, набросил его на плечи и через кухню пошел в сторону ванной. За дверью спальни Дэна и Мардж горел яркий свет. В сторону гостиной Ник умышленно старался не глядеть. Войдя в ванную, он распахнул полы халата и нацелился на унитаз.

В какое-то мгновение ему показалось, что он услышал донесшийся снаружи слабый скребущийся звук и вспомнил слова Карлы насчет поселившейся на кухне мыши. Правда, у него создалось впечатление, что так шуршать должен зверь покрупнее. Хотя бы енот.

Он услышал, как Мардж рассмеялась за стенкой.

Мардж…

Именно на совести Мардж – то, что эти чувства никак не остынут. Если быть с собой до конца честным, именно за нее он держался прочнее, чем за ее сестру. Между ними ничего не было за все это время – Мардж и Карла были слишком близки друг другу, одна из сестер ни за что не стала бы спать с мужчиной другой. Слишком уж подло. Мардж была красива – особо остро Ник стал это подмечать уже после разрыва с Карлой. Но к тому времени фундамент их взаимоотношений уже окончательно сложился. Они с Марджори во многом разделяли отношение к различным людям и вещам, часто вместе ходили в бары, но потом, расставаясь, спокойно шли каждый своей дорогой. И в кино на фильмы ужасов они тоже часто ходили на пару – никто больше не соглашался составить им компанию.

Ник замечал, как на особо жутких сценах она судорожно сжимала его руку.

Но ничего по-настоящему серьезного между ними так ни разу и не случилось. Ник допускал, что кое-какие из «странностей» Мардж – вроде ее боязни темноты, замкнутого пространства и больших скоростей, ее неприязни к фастфуду, склонности к беспричинной хандре и одиночеству – довольно сильно раздражали бы его в Мардж-любовнице, тогда как в Мардж-подруге они всего лишь удивляли и даже веселили его. Как знать, возможно, именно поэтому он за все это время так ни разу и не сделал попытки пойти на дальнейшее сближение. Может, они оба понимали, что именно такие отношения им больше подходят. Конечно, нельзя было сбрасывать со счетов и то, что над обоими постоянно висела смутная тень Карлы.

«Как дела у Карлы?

Чем Карла занимается?»

Это был тяжелый разрыв. В чем, как и во многом другом, была и его вина.

Их любовь постепенно переросла в самую настоящую войну. Карла находилась на подъеме карьеры, работала на интерес и получала хорошие деньги, пока Ник перебивался с пятого на десятое. Желая податься в писатели, он вдруг взял и ушел с насиженного местечка – но творить так по итогу ничего и не начал. Сейчас, по прошествии года с небольшим после ухода от Карлы, он зарабатывал намного больше, чем в ту пору – за полный рабочий день. Но тогда его самолюбие всячески уязвляла ее самодостаточность.

Однажды, ближе к развязке, она сказала:

– Если ты будешь жить без меня, все у тебя наладится. Вот увидишь.

Слова оказались пророческими: на пятый день после расставания Ник задержался у пишущей машинки… сел за нее… и его пальцы пустились в пляс.

Он стряхнул последнюю каплю, выключил свет и вышел на кухню. У Мардж все еще горел свет, и в гостиной – не выходило это не подметить – тоже. Меж этих двух помещений притулилась его спальня.

Спальня, где его ждала Лора.

Ник нахмурился. С Лорой ему было сложновато. Что-то постоянно не клеилось. Она эпатировала публику решительными выходками, но на деле не уступала Мардж в зажатости и неуверенности в себе. Она не могла найти в себе душевных сил отвезти кошку к ветврачу, так как боялась, что на нее там «неправильно посмотрят». Она не пила на вечеринках и как огня боялась дури. Ник понимал, что эта девчонка по уши влюблена в него, – сдержанность в проявлении чувств в ее случае ровным счетом ничего не значила. Стоило ему отдалиться от нее немного, как она буквально сделалась сама не своя. Паршивая ситуация – он сам никак не рассчитывал на что-либо серьезное с ней. У Ника в ту пору не было на примете никого более стоящего, вот он и не решился дать ей от ворот поворот. А все-таки стоило – он ведь попросту водит ее за нос, кормит пустыми обещаниями.

Даже сейчас, когда она ждет его там, разгоряченная и готовая отдаться, он думает о Карле за стенкой.

Видимо, этой ночью снова придется говорить «дорогая, у меня болит голова после всех этих колдобин на дороге». Лишь бы не представлять во время секса с ней, что вместо нее под ним – Карла, как раньше. Кто бы мог подумать, что старые привязанности до того сильны. Он и не подозревал – до тех пор, пока прошлое не начало нашептывать ему через стену, зовя вернуться – и вместе с тем предостерегая: соблюдай дистанцию, дружок.

Ник подошел к двери спальни и заглянул внутрь. Лора уснула, пока ждала его.

Он выдохнул с искренним облегчением.

* * *

В соседней комнате Мардж встала и закрыла окно. Какое-то время она смотрела в темноту.

– Жуткая холодрыга тут, – сказала она.

– У тебя есть два одеяла, – резонно заметил Дэн.

– Этого мало. – Она юркнула назад в кровать.

– А как насчет хорошего, чистого деревенского воздуха? – Он сел рядом с ней и снял туфли и носки.

– Хороший чистый деревенский воздух слишком холодный, – парировала она.

– Подбирайся поближе и покрутись на моем члене, – сказал он. – Так и согреешься.

Ей нравилось, когда Дэн вульгарничал. Хотя он почти всегда держался грубовато. Он лег в постель уже голым, в полной боевой готовности. Его тело было гладкокожим и подтянутым – и это ей тоже нравилось.

– Сними эту тряпку, – приказал он, дергая за подол ее ночной рубашки.

– Мне холодно.

– Я понял, что тебе холодно. Раздевайся.

– Ну уж нет, ночнушка останется на мне.

– А если я попрошу по-хорошему? – Он забрался на нее сверху.

– Фигушки!

Он нырнул под простыни, под подол ее ночной рубашки. Она засмеялась. Дэн нежно укусил ее за живот.

– Через что приходится проходить ради того, чтобы пристроить ненадолго шишку, – сказал он приглушенным голосом.

– Ты мудозвон! – бросила она. До Дэна она бы никогда не сказала мужчине подобное. Он что-то в ней изменил, сделал более открытой. С Дэном было весело. Он припал губами к ее животу и громко выдохнул, породив неприличный звук. Мардж захихикала от щекотки.

– Перестань, – попросила она. – Это не смешно.

– А с чего должно быть смешно? Я тут, вообще-то, потрахаться пытаюсь. – Он встал из-под одеяла и начал расстегивать ее ночную рубашку. Как обычно, его пальцы двигались жутко неуклюже.

– Нет, подожди, – осадила его она. – Да погоди же! Я хочу, чтобы ты сделал для меня только одну вещь. Одну-единственную!

– Гос-с-споди. И какую же?

– Всего одну, прежде чем ляжем.

– Я уже лежу на тебе, если не заметила.

– Я в курсе. Я не об этом.

– А о чем тогда?

– До того как мы приступим, не мог бы ты сперва подложить в огонь немножко дров? Иначе я здесь околею. Прошу! – Она состроила ему жалобные глазки. Обычно это помогало – сработало и сейчас.

– Ладно-ладно. Устроим. Где тут вся эта фигня для растопки хранится?

– Кажется, прямо перед печкой. – Потом она как можно более застенчиво добавила: – Спасибо, Дэн.

– «Спасибо, Дэн», – передразнил он. – Какая же ты фальшивка, ты бы знала.

Она шлепнула его по заднице. Не утруждая себя процедурой надевания халата, Дэн подошел к двери и выглянул в темную кухню. Дверь Ника была закрыта, а в самой гостиной свет погас. Кажется, никого. В струившемся из спальни слабом свечении Дэн на цыпочках подошел к печке и отворил дверцу. Внутри почти все прогорело – золы накопилась гора, а из всех поленьев уцелело одно-единственное жалкое бревнышко. Мардж была права: к утру они основательно продрогнут с таким запасом.

Он протянул руку, поднял с пола кедровое полено и просунул его в топку. В доме не было слышно ни звука. Даже жутковато как-то. Дэн решил подбросить в огонь еще полено и раздраженно поморщился, когда нечаянно зацепил его краем угол дверцы топки – та на весь дом лязгнула. Нет, тут быстро вопрос не решить. Очень осторожно он извлек из ящика самую крупную чурку и плавно погрузил ее в горнило.

Лишь сделав это, он заметил, что поленья легли вплотную друг к другу – разумеется, так они гореть не будут. «Вот дерьмо», – раздраженно подумал Дэн и заозирался, ища кочергу. Та лежала у стены, рядом с буфетом. Орудуя ею как можно деликатнее, Дэн стал ворочать поленья, образуя меж них зазор, достаточный для прохождения потоков воздуха. Наконец он отложил кочергу, глубоко вздохнул и глянул внутрь печки, чтобы проверить, насколько весь этот труд окупился.

Из-за ночной тишины ему показалось, будто своими манипуляциями он всех здесь перебудил. Тут уж ничего не попишешь – в провинции почти всегда тихо. Он поймал себя на мысли о том, что тишь да гладь непременно начали бы действовать на нервы, вздумай он задержаться тут подольше.

Ага, кора уже загорелась, а значит, вскоре займутся и сами поленья. Ну что ж, самое время возвращаться к Мардж, бурить влажные месторождения. Он затворил дверцу топки, накинул защелку – и в тот же миг услышал, как совсем рядом скрипнула половица.

Отчетливо осознавая, что кто-то стоит прямо за спиной, Дэн сглотнул слюну. Его бросило в холод. Прилив адреналина подсказывал, что в такой ситуации только и остается, что обернуться, и он это сделал.

– Неплохая у тебя задница, – с улыбкой заметила Карла, подходя к холодильнику. – Ищешь, чем горлышко смочить?

– А… да нет, нет, – забормотал Дэн, чувствуя, как колошматит в груди сердце. Карла открыла дверцу холодильника. Вырвавшийся изнутри поток света сделал ткань ее халатика почти прозрачной. Дэн наблюдал за ней, подбирая слюнки. Грудь у Карлы была полнее, чем у сестры, а бедра немного шире. Стоя там, она выглядела потрясающе.

– Ты сама не так уж и плоха, – наконец нашелся он с ответом.

Карла налила себе яблочного сока, опустила взгляд вниз, к груди.

– Спасибо, – откликнулась она и закрыла дверцу.

Дэну запоздало стало неловко.

– Ну, мне пора идти, – сказал он. – Хотел вот подбросить несколько поленьев в топку. Но как же ты меня напугала! Ладно, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – эхом повторила Карла.

Закрыв за собой дверь, Дэн выдохнул и сообщил:

– Сиськи у твоей сестры, конечно, огонь.

Мардж стянула с себя одеяло. Дэн порадовался тому, что она наконец-то избавилась от дурацкой ночной рубашки.

– Лучше, чем эти? – спросила она.

– Просто другие, – ответил он и залез на нее сверху.

* * *

Карла смотрела, как за дверью погас свет. «Дэн симпатичный парень», – подумала она. Она ничуть не покривила душой, отзываясь о его заднице. Ей нравилось, что у Мардж есть чутье на физически привлекательных мужчин. Интересно вот только, этот красавчик хоть чего-нибудь добьется по жизни?

Она тут же одернула себя: «Брюзжишь совсем как мать».

Да, мать определенно не потерпела бы в доме ни одного из всех собравшихся здесь мужчин. Писатель, актер… и кем там был этот Дэн – дизайнером? Сплошь всякая богема и творческие личности, люди с непостоянным заработком – горе в будущей семье. Ей самой казалось, что из всех них один только Джим смог бы поладить с ее родительницей. Беда-то в другом – Карле не очень-то хотелось полагаться на этого парня, точно на пуп земли. Если он уже сейчас завзятый мегаломаньяк (на что указывало слишком многое), до чего высоко задерется его нос, когда он сколько-нибудь прославится и разбогатеет!

Но уж в трудолюбии Джиму точно нельзя было отказать.

Кино было всей его жизнью. Даже в постели он обожал отыгрывать вздорные роли. Карла не возражала. Более того, это ей даже нравилось. Нравилось побыть кем-то, кроме сильной независимой женщины, выпестованной в себе за долгие годы.

Во всем, кроме сексуальных утех, Джим стремился произвести положительное на все сто процентов впечатление. Если где-то предоставлялся шанс угодить или понравиться другим – он угождал и, как следствие, нравился. Нет, попадались, конечно, люди, кому вся эта сладость стояла поперек горла. Такой тип и воды не замутит, выносили они вердикт – и ведь ее это его качество тоже подчас раздражало.

В постели же Джим вел себя агрессивно или даже жестоко. Карла давно привыкла к царапинам, ссадинам и укусам – кожу, конечно, портит, но, будь она проклята, если это не заводило. Чувство того, что ею помыкает кто-то более сильный и властный, будоражило ее до мелкой дрожи.

Внезапно она почувствовала, что пора возвращаться в постель.

Выпив еще немного сока, она решила все-таки не торопиться. Чем дольше ждешь, тем больше хочется. Она мысленно представила себе, как он, голый, лежит поверх одеял на раздвижном диване и тихо скрипит зубами: ну где ты там шляешься! Зато, когда она всей своей кожей почувствует его кожу, такую шелковистую и ухоженную на шее и плечах, чуть более грубую на мускулистом прессе, это вознесет ее до небес.

«Если так – почему я до сих пор здесь, а не с ним? Чего я жду?»

Она закрыла дверцу холодильника и постояла несколько секунд, позволяя глазам привыкнуть к темноте. В стороне, где в гостиной стояла печка, сейчас различалось только слабое свечение. Дрова, похоже, прогорели почти до конца.

И снова настал отличный момент насладиться невероятной теменью сельских ночей – когда мрак сгущался так, что все ориентиры пропадали напрочь. Даже луна не спасала от этого – каждый угол, каждый геометрический наклон стен и мебели растворялись в единой непрозрачной, неделимой тени. «Мир глубоких черных вод, – припомнила вдруг Карла. Ей эта строфа нравилась еще с колледжа. – Стигийскую пучину миновав, покинув тьму, где долго я блуждал, на смелых крыльях возвращаюсь вновь – к тебе, летя сквозь мрак и полумрак…

Она двинулась в сторону источника света. Где-то снаружи протяжно крикнула чайка. Оказавшись в дверях гостиной, Карла снова обрела способность видеть. Джим лежал на постели в той самой позе, какую она вообразила – обнаженный, ищущий ее взглядом.

Улыбается? Трудно сказать наверняка. В такие моменты он обычно серьезен.

Карла заметила, как он повернул голову, когда она наклонилась перед печкой, чтобы доложить последнее оставшееся в доме полено. Из топки вырвался язык пламени, тотчас же лизнул сухую кору и окутал ее живородящим теплом.

Она повернулась и посмотрела на Джима. Его силуэт, выбеленный луной, выделялся на фоне окна. Карла медленно сдвинула с плеч бретельки ночной рубашки и позволила ей соскользнуть на пол; несколько мгновений постояла так на фоне топки, прекрасно понимая, что ему это нравится – и что она взаправду прекрасно смотрится, освещенная желтоватыми отблесками. Ей даже показалось, что жар собственного нарциссизма по-особому расцветил ее кожу. И не только у нее – у него тоже.

Карла медленно двинулась к ложу. Они оба молчали. Протянув руку, она нашарила его член и сдавила в пальцах, чувствуя, как тот наливается теплой, пульсирующей кровью. Разжав руку, она всем телом подалась вперед и оседлала его, одновременно помогая ему протиснуться внутрь себя.

– Нет, – услышала она хриплый шепот Джима. – Не так.

Чуть приподняв ее тело, он вышел из нее и, опершись на локоть, повернулся на бок. Пару секунд оба смотрели друг на друга, после чего он довольно грубо завалил ее на спину, улыбнулся и прижал ладонями оба ее запястья к постели. От сосредоточенной гримасы на его лице Карла чуть не рассмеялась. Нельзя сказать, что каждый раз повторялась одна и та же сцена, однако определенное сходство все же просматривалось.

Настал потехи час.

Часть III

14 сентября 1981 года

0:02

За исключением той комнаты, где мужчина и женщина развели огонь, в доме царил мрак. Они знали, как луна осветит их, если кто-нибудь выглянет в окно. Поэтому они держались поближе к дому, чтобы не выдать свое присутствие. Бесшумно обходя дом по кругу, они пересчитали всех людей внутри – подметили двоих спящих в одной комнате (Дэна и Мардж) и мужчину (Ника), все еще бодрствующего в соседней спальне. В комнате с огнем занимались блудом еще двое – мужчина и женщина, совершенно слепые к тихому присутствию снаружи. Прирученный огонь заливал комнату слишком яркими отблесками, вычерняя заоконье и надежно пряча наблюдателей. Так что они задержались посмотреть. Хорошее зрелище.

Они видели, как мужчина зажал ее соски между большим и указательным пальцами и выкрутил их, а затем надавил на них большими – так, чтобы они провалились в бледную плоть. Мужчина был с ней груб. Сквозь стекло они услышали ее стон и увидели, как она надвинулась на него, чтобы оседлать его, вложить в себя и прильнуть к его телу плотнее. Он приподнялся, сомкнул руки в захват у нее на спине и зарылся ртом в ее грудь.

В какой-то момент его блестящий, увлажненный конец выскользнул из нее, и тогда мужчина перевернул ее на спину, широко раздвинул ноги и принялся обеими ладонями не столько ласкать, сколько массировать, сжимать и разминать внутреннюю поверхность ее бедер. Вот один его палец канул в щель – тело женщины изогнулось дугой, – и добавились к нему второй, третий, четвертый, и вот она вся прямо-таки зияет под его напором, пока он, будто что-то в ней ища, двигал мускулистой рукой взад-вперед. Запрокинув голову, самка этого человека мертвой хваткой вцепилась в спинку кровати. Руки самца поднялись, зажали ее запястья над головой, когда он снова вошел в нее. Тела блестели от пота, извиваясь в свете огня.

Снаружи худой мужчина с распятием на шее скривил мясистые губы в ухмылке. Не отводя взгляда от случки, он выпростал член из штанов и стал тереться им о стену дома. Вскоре он кончил. Семя потекло по белой краске, и стоящий близ него Краснорубашечник усмехнулся.

Они были готовы к атаке.

В доме Карла купалась в трижды изведанном омуте дискомфорта и удовольствия. В первый раз он довел ее до оргазма одними пальцами, больно давя большим на клитор. И, кажется, теперь дело уверенно шло ко второму. Ее тело балансировало на грани, трепеща и предвкушая каждый новый толчок внутрь себя. Окно и прохладная ночь за ним были так далеки от ее крошечного мира немых ощущений.

То же самое можно было сказать и про Джима. Он сдерживался сколько мог – или сколько хотел – и вот сейчас был готов извергнуться, накончать полную вульву теплого семени. По сути, все это время он только к этому и стремился, лишь этого домогался и, добившись, готовился сполна вкусить триумф – то сладкое чувство, когда игра стоила свеч.

Их тела напряглись почти одновременно. Карла начала дрожать, ее ноги затряслись в лихорадке. Он опустил голову и подцепил ее сосок зубами. Укусил. Его партнерша сразу же кончила снова, и он дал себе выход. Пульсируя в ней, он смежил веки, чувствуя, как опустошает себя в нее.

И тут вся комната будто взорвалась. Разбилась.

Внезапно повсюду появилось стекло. Карла почувствовала, как осколки посыпались ей на грудь и живот, оцарапали лицо, застряли в волосах. В тот же миг раззявленный рот Джима уткнулся ей в основание шеи. Перед глазами промелькнула пара чьих-то рук, блики огня отразились на каком-то блестящем предмете. Затем откуда-то появились еще руки, тут же крепко вцепившиеся ей в запястья.

Карла закричала со всей дури.

Потом она увидела, как голова Джима резко отдернулась в сторону. Ее буквально выдернули из-под его тела. Блестящий предмет, свистя, рассек воздух; взмыл и опустился, взмыл и опустился. Первый удар, насколько Карла могла видеть, пришелся ее любовнику в висок, лезвие наискось пробило кость и вышло из глазницы Джима. Тут же глазное яблоко лопнуло и стекло по серебристому острию мучнистой слезой, частично оставшись в виде каких-то ошметков на слегка небритой щеке. Джим закричал, но крик быстро оборвался. Она увидела темно-красную рану, в мгновение ока появившуюся у него на шее, чуть ниже линии волос, и тут же ей на голый живот выплеснулась тугая, яростная струя крови. Ее проволокли спиной по краю оконной рамы – торчащие клинья стекла больно рассекли кожу, заскребли прямо по позвонкам, – и уже в следующее мгновение Карла оказалась снаружи, вне дома. Ночной воздух остудил чужую кровь на ее теле. Она продолжала истошно, вне себя от ужаса, голосить, одновременно пытаясь встать на ноги, но вместо этого лишь возила голым задом по грязи и влажной траве и ловила от маячивших в темноте перед ней двух мужских фигур затычины и оплеухи – злые, резкие. Каким-то краем сознания она отмечала, что удары у этих двоих поставлены на славу: чуть больше усердия, еще немного вложенной силы – и ей что-нибудь отобьют или сломают ко всем чертям шею. В какой-то момент боли для нее стало так много, что она перестала вовсе ее чувствовать.

Ник первым выбежал из комнаты. Он не спал и все это время слышал, как Джим и Карла трахаются, – слышал абсолютно всё. Потом зазвенело бьющееся стекло, и с мыслью «Что за черт?» Ник вскочил с кровати и распахнул дверь. Увиденное огорошило его: Джим слабо трепыхался на кровати, руками без особого успеха зажимая дыры в шее и виске, а чьи-то голые ноги – сплошь в потеках крови – мелькнули, исчезая, за окном. Какое-то время он ничего не мог понять. Он как будто угодил в общество совершенно незнакомых людей, в странную комнату, никогда прежде не виденную, и комедия, перед ним разыгранная, была ужасна, гротескна и непостижима. Но затем Ник что-то все-таки понял – и выкрикнул имя Карлы, и помчался к окну, и… добрался до него как раз вовремя, чтобы увидеть: мужчина ударил ее под дых – и она без сознания обвисла в его руках. Ник уже наполовину высунулся за ней из окна, когда какое-то тощее, скользкое существо – наверное, все-таки человек – бросилось на него с ножом и полоснуло наотмашь.

Он упал на бьющегося в конвульсиях на кровати Джима и окунулся лицом прямо в натекшую на простыни лужу крови и спермы – ничего не понимая, чувствуя себя всецело опустошенным. Затем где-то рядом с ним внезапно закричала Мардж. Следом он услышал, как Лора в своей комнате проснулась и зовет их: «Что такое? Что происходит? Что там?»

Никогда еще ему не приходилось слышать столько паники в чьем-то голосе.

Дэн метнулся к входной двери с кочергой в руке.

Он распахнул ее. Порыв прохладного ветра пронесся по дому, от двери к открытому окну, и он почувствовал его, будто холодную руку на своем обнаженном теле. Затем дверь широко распахнулась, и он увидел перед собой что-то огромное и рычащее; потребовалось время, чтобы понять – перед ним некий раздетый до пояса мужчина с высоко поднятыми над головой руками, вооруженный, похоже, не одним, а аж двумя ножами. Дэн на чистом инстинкте самосохранения шарахнулся назад, захлопнул дверь и запер ее.

Он выбежал на кухню, выглянул из окна. На крыльце стояли еще три человека – и близко не такие огромные и дикие, как мужик за дверью, но все еще угрожающие с виду. Прилив ужаса захлестнул Дэна. «Мы тут окружены, по ходу, – подумал он, – мы в ловушке, и нам крышка. Вот дерьмо!» Потом, почти сразу, пришла другая мысль: «А может, и нет, еще пока нет». Он кинулся к окну и наглухо закрыл все задвижки. Потом подошел к телефону – линия, как следовало ожидать, мертво молчала – и снова побежал в гостиную.

По пути он увидел Лору, сидевшую в своей спальне у изголовья кровати и все так же судорожно прижимавшую к груди одеяло.

– Вставай! – крикнул он ей. – Вылезай оттуда! – Он подошел к окну в ее спальне и кинул быстрый взгляд наружу. «Глаза ведь меня не обманывают», – подумалось ему. Вот один, два, три… шестеро… шестеро детей. Нет, он еще пока не сошел с ума, это и в самом деле были дети. С шестерыми сопляками он справится и так, с одной кочергой в руках, но, боже всемогущий, сколько их еще там может быть? И сколько с ними взрослых? Он запер и это окно. Лора наблюдала за его действиями, но, когда он взял ее за руку, даже не шелохнулась. «Она все уже поняла, – догадался Дэн. – Кровью воняет – хоть святых выноси».

Он прошел в гостиную. Ник сидел на полу, прижавшись спиной к борту раздвижного дивана – смертельно бледный там, где размазанная по лицу кровь не скрыла естественный цвет кожи. Джим распластался на матрасе позади него. Красавчик-киноактер не производил более никаких конвульсивных движений. Он умер, вот и лежал теперь тихо и спокойно – вокруг его головы росло потихоньку алое болотце. «Как же много в человеке жидкости… – Дэн почувствовал, как живот сводит судорогой. – Я хоть раз видел СТОЛЬКО кровищи? Я будто во Вьетнам угодил, черт!»

Мардж неподвижно стояла у лестницы на чердак, прижав руки ко рту, и в дичайшем ужасе смотрела в открытое окно. От выражения ее лица у Дэна пошли мурашки по коже. На что можно смотреть с такой затравленной миной? Он осторожно шагнул ей навстречу, чтобы разделить с ней точку обзора. Шторы развевались на ветру.

Они включили фары в «Пинто» Карлы. Он увидел их в тридцати ярдах впереди – эта компания, или банда, собралась под раскидистым деревом. Рядом с худосочным утырком в клетчатой рубашке и выцветших серых брюках стоял крупный мужчина в красном, держа на руках обмякшую Карлу – будто все еще без сознания. Давешнего великана, увиденного им у двери, среди них не было. Да и эти пятеро детишек – явно не те, что торчали у окна в спальне Лоры. Значит, всего одиннадцать… нет, позвольте, трое на крыльце и великан… ну да, шесть взрослых, одиннадцать детей. Семнадцать гребаных душ. Тут без шансов.

Какое-то мгновение он стоял ошеломленный, крепко сжимая в руке кочергу и тяжело дыша, оглядываясь во всех направлениях – и не находя ни отхода в безопасное место, ни какой-нибудь защищенной позиции, ни (на случай, если жизнь уж совсем крепко прижмет) какой-то годной идеи, заполнившей звенящую обескураженную пустоту в голове. Мотнув резко головой, Дэн заставил взгляд сфокусироваться. «Давай, давай. Думай!»

Итак, нужно немедленно укрепить дом, забаррикадировать двери, найти себе какую-то защиту. О том, чтобы выходить и пытаться отбить Карлу, не стоит и думать – это верная смерть. Возможно, это еще не все атакующие.

Чувствуя, что разум снова работает как надо, Дэн молча отошел от окна, опустился на колени перед Ником, сидевшим на полу, и спросил:

– Ты как?

– В норме, – ответил тот без особой уверенности. Дэн увидел, как пелена на его глазах начала проясняться, и подумал, что, возможно, с Ником взаправду все в порядке. Но его насторожила прижатая к предплечью рука:

– Тебя что, ножом ударили?

– Чепуха. Так, по касательной. Я назад залезть успел. Кровь почти не идет.

– Ну и славно, – сказал Дэн, думая о том, что еще славнее будет, если Ник встанет и начнет помогать ему. Все-таки расколоченное окно – не шуточки; в любой момент кто-то в него да полезет. – Ник, ты знаешь, где инструменты?

– Где Карла? – спросил Ник хрипло и неуверенно.

– Снаружи, друг. Карла – снаружи. Она у них, и нам придется биться с ними. А теперь скажи, где чертовы инструменты?

Ник медленно поднял руку и указал куда-то перед собой:

– Под раковиной… наверное.

– Встать сможешь?

– Я… я думаю, да.

– Попробуй. – Дэн повернулся к Мардж. – Помоги мне с ним, – бросил он ей, но она не среагировала. Пришлось повторить погромче. «Отлично, – подумал он, – кажется, мне все это дерьмо расхлебывать в одиночку придется». Мардж по-прежнему не отводила взгляда от окна. Слезы прочертили по ее щекам две кривые дорожки, но сейчас она уже не плакала. Выражение ее лица изменилось – в глазах застыла решимость пополам с расклеенностью. Ему еще не доводилось замечать ничего подобного на лицах женщин. «Разве что у парней такое бывает, да и то лишь на войне», – подумал он.

– Смотри, – спокойно произнесла она. – Смотри, что они с ней делают.

Дэн подошел к окну. В свете автомобильных фар едва курились зыбкие, восходящие от стылой земли облачка мглы, но он вполне отчетливо различал всех собравшихся. Люди снаружи перекинули через сук дерева веревку. Ноги Карлы были обвязаны одним концом. Мужик в красном тянул за другой, поднимая тело в воздух. «Ну хорошо хоть она в себя так и не пришла», – отметил Дэн. Вокруг нее роились дети, и он увидел, как один из них плюнул в лицо девушке, когда ее ноги стали вздыматься ввысь, тогда как другой сунул ей меж ягодиц длинную палку и принялся «бурить», покуда худой тип не отогнал его прочь.

– Мардж, отойди, – бросил Дэн приказным тоном. Не стоило ей на все это смотреть. Да никому, в общем-то, не стоило.

– Нет, – отозвалась Мардж все тем же неестественно спокойным тоном, скрывающим недалекую истерику, совсем как облачный фронт скрывал бы вспышки молний. – Это ведь моя сестра, Дэн.

Ник успел подняться на ноги и теперь стоял рядом с ними.

– Мои очки, – пробормотал он. – Я… я ничего не вижу. Что они вытворяют?

Снаружи здоровяк тянул веревку, а другой обматывал ею ствол дерева.

– Найди окуляры, – сказал Нику Дэн, – а потом постарайся расшевелить Лору. А ты, – он повернулся к Мардж, – оставайся здесь и не двигайся. Я скоро вернусь. Если хоть что-то приблизится к этому окну, позови меня – и беги, черт возьми!

Ник затопал в сторону спальни. Дэн услышал, как он заговорил с Лорой, а когда шел мимо их комнаты к мойке, увидел, что тот склонился над девушкой, пытаясь приподнять ее с кровати. Слава богу, хоть с этим парнем все о’кей. Инструменты в самом деле оказались под раковиной – два молотка и коробка с длинными гвоздями. Дэн перенес их в спальню, положил на кровать, быстро натянул джинсы и сунул молотки за пояс.

Он вернулся на кухню и высыпал коробку с гвоздями на стол. Снова оглянулся назад, в гостиную. Мардж не сходила с места. Он подошел к ящику, достал оттуда самый лучший и острый нож, какой только смог найти, и тоже засунул его за пояс. Лезвие было восемь дюймов в длину – добрый фунт нержавеющей стали.

В конце концов им придется уйти отсюда. Но сначала нужно было обезопасить дом. Если бы им удалось продержать их снаружи достаточно долго, чтобы отвлечь внимание на заднюю часть здания, тогда, возможно, удалось бы и выскользнуть через переднюю дверь к одной из машин и уехать. Если сделать это как можно скорее, они, возможно, даже смогли бы помочь Карле. Но та часть его, что должна была быть безжалостно честной, сомневалась в этом. Он снова взглянул на Мардж, все еще глядящую за окно. Надо как-то ее отвлечь уже – в таком состоянии она не могла оказать ему никакой помощи, а он в ней очень нуждался.

– Прекрати смотреть туда, – сказал Дэн, подходя к ней ближе. – Прошу тебя, просто отойди от этого проклятущего окна, Марджори.

– Отвали, – откликнулась она.

Руки Карлы безвольно болтались где-то в трех футах над землей. Ее тело медленно поворачивалось вокруг оси, волосы яркой паклей провисли к земле. Мардж лишь теперь, изрядно испугавшись при этом, заметила, что Карла успела в какой-то момент очнуться. Она неотрывно и твердо уставилась на сестру, будто желая спасти ее одним напряженным взглядом; увидела, как бесполезно трясутся ее руки – и будто услышала ее хныканье и их смех.

Потом у нее на глазах тощий палач подался вперед, намотал на кулак волосы Карлы и потянул их назад, одновременно отходя в том же направлении. Так продолжалось до тех пор, пока она не закричала от боли. Дальше тянуть ее было уже невозможно. Тогда тощий отпустил ее, и все тело по дуге устремилось в сторону дома. Мардж представляла, сколь болезненно должна сейчас впиваться в ноги Карлы туго завязанная веревка. Когда этот жуткий человеческий маятник завершил ход и вернулся к нему, тощий поймал Карлу уже за шею, остановив ее в воздухе, и она поперхнулась новым криком.

Мардж была готова порубить садиста на куски.

Дэн тоже наблюдал эту сцену, понимая, что слабеет в коленях, не может с места стронуться. Симптом сквернее некуда. Разбитый зев окна – все еще самая серьезная угроза их безопасности. Он заставил себя встряхнуться, робко тронул Мардж за плечо. Она тут же резко повернулась к нему:

– Чего ты встал? Пошли к ним! Ублюдки! Грязные твари! – Дэна прошиб морозец – Мардж стояла на кровати и, казалось, готова была вот-вот сигануть из окна. Он схватил ее за плечи уже решительнее, с усилием потянул на себя, круто развернул ее к себе лицом. Мардж все еще кричала, и он залепил ей пощечину, а за ней тут же еще одну. От неожиданности Мардж смолкла. В следующий миг она, осев на пол, тихо заплакала, спрятав лицо в ладонях.

– Извини, – прошептал Дэн, и в воцарившейся тиши услышал – снаружи, прямо за дверью, кто-то засмеялся. Видимо, тот полуголый верзила. Он никуда не ушел. Если бы Мардж высунулась-таки, он бы в два счета метнулся к окну и выволок бы ее наружу вслед за сестрой.

Что-то будто щелкнуло у него в голове, побудив к действиям.

Как ни странно, Дэн почувствовал себя как никогда спокойно.

– Ей ты пока все равно ничем не поможешь, – сказал он, поворачиваясь к Мардж. – И никто не поможет. Но ты можешь помочь нам. Иначе нам крышка.

Она подняла на него взгляд, услышав ровный, твердый голос, и кивнула.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – сказал он.

Ник и Лора показались из спальни. Лора выглядела плохо, ее мертвенно-бледные губы дрожали. Она плотно запахнула белую мантию из простыни на себе; ее глаза блеснули, настороженные и неуверенные. С другой стороны, Ник, казалось, стал держаться молодцом. Он был одет, при очках. Медленно он повел Лору через кухню туда, где все собрались – у двери в гостиную.

Сначала Лора, казалось, никого не заметила. В следующее мгновение ее взгляд остановился на фигуре, растянувшейся на кровати. Ее рот раскрылся. На миг тишина задержалась, а потом ее прорезал истошный крик – пронзительный и визгливый. Она вырвалась из рук Ника и побежала обратно в спальню. Дверь захлопнулась. Ник повернулся было следом, но Дэн осадил его:

– Пускай. Пока что она там более-менее в безопасности, я полагаю. Разве что дверь открой. Так, на всякий случай.

Ник приоткрыл дверь, и они заглянули внутрь. Лора выпрямилась в углу за дверью, подальше от окна. Ее глаза были пустыми и смотрели прямо перед собой, на стену.

– Достаточно, – сказал Дэн.

Он знал, что стоит ему повернуться и посмотреть на Мардж, как ее тут же вырвет. Ник тоже это понял и попытался было подоспеть к ней, но все же опоздал. Отвернувшись от них, она рухнула на колени – бледная как смерть, с отчаянно колотящимся сердцем, – и ее стошнило прямо на тоненькую ночнушку, прикрывавшую ее колени. Она почувствовала, как Дэн прикоснулся к ней, но не могла даже шевельнуться. Затем чьи-то руки подняли ее с пола и отнесли в спальню. Дэн стащил с нее заляпанную ночную рубашку и отшвырнул в угол. Приходилось спешить: теперь их оставалось только двое, а работы было невпроворот. Он протянул Нику один из молотков.

– Нет ли где-нибудь здесь топора? – спросил он.

– Если только в сарае. А он, мать его, снаружи.

– Тогда бери из ящика еще один нож. Вдруг эти мудаки решатся на штурм. А я пока сниму дверь спальни. – Дэн, приноровившись, вмазал молотком по хлипким с виду петлям – те отошли без особого труда, и он поволок снятое полотно двери в гостиную, прихватив по пути коробок с гвоздями. – Подойди-ка сюда! – позвал он Ника.

Ник бросился ему на помощь – уже вооруженный ножом. В его глазах горел суровый огонь – он явно приноровился к ситуации.

– Где вещи Джима? – спросил он.

– Здесь, наверное. Хотя не знаю. А почему ты спрашиваешь?

– У него была синяя сумка пилота. В ней лежит револьвер.

– Револьвер?

– Ну да. Огромная пушка. В синей сумке пилота.

– Черт побери, ее надо обязательно найти, – пробормотал Дэн.

Они принялись обыскивать комнату, нашли чемодан рядом с печкой, но – ни следа синей сумки.

– Дерьмо, – ругнулся Ник. – Ну как же он не принес ее в дом! Она в багажнике.

– Может, она на кухне. Мы еще найдем ее. А пока что я не хочу, чтобы это окно было открыто. Подсоби мне немного.

Ник прижимал дверь к оконному стеклу, пока Дэн заколачивал ее, все время думая о человеке снаружи. О здоровяке с ножами и злым смехом. Каждую секунду он думал: «Вот сейчас он придет. Но теперь я готов к этому. Сколько бы фунтов в этом парне ни было – я готов». Ему показалось, что однажды он услышал его смех, тихое злое хихиканье, но он не мог быть уверен, что всему виной не только его воображение. Ничто не ударилось об окно. Снаружи ничего не шевелилось. «Почему они не нападают? – гадал Дэн. – Что им мешает? Здоровяк без особого труда смел бы меня с пути еще тогда, когда я в первый раз открыл дверь. Что эти люди задумали, черт возьми?»

Он забил последний гвоздь.

Пришла пора позаботиться о других окнах. И об оружии.

Снаружи Карла медленно раскачивалась на тяжелой веревке, погруженная в кошмар. Она неудержимо дрожала, ее тело было в поту, кровь Джима все еще хранила липкость на ее животе и бедрах. Прохладный ночной бриз обернулся злым ветром, глубоко впившимся в ее пылающую плоть. Рана на позвоночнике саднила. Боль ощущалась в ногах, в опухших лодыжках. Язык стал толстым, губы потрескались и сохли. С большим трудом заставила она сфокусироваться блуждающий взгляд.

Группа оборванных детей что-то строила из листьев, палок и старого гнилого дерева в нескольких ярдах впереди. Тощий головорез с гнусной улыбкой ткнул ее указательным пальцем в ребра и поставил под нее большое металлическое ведро – настоящую лохань, в такой и искупаться можно. Рядом с ним мужчина в ярко-красной рубашке вбил деревянным молотком в землю два колышка, по одному по обе стороны от нее на расстоянии примерно четырех футов. В этой рубашке было что-то знакомое. Она заметила, что на его правой руке не хватает двух пальцев. Затем она вспомнила типа в красной рубашке, помахавшего ей рукой из чащи.

Это было вчера?

Карла непонимающе наблюдала, как мужчина привязал длинные кожаные ремни к каждому колышку, а затем вбил их глубже в твердую землю. Он встал, провел линию по ее левому запястью и выкрутил кожу. Женщина попыталась отстраниться от него, но это было бесполезно. Ее силы иссякли. Душегуб смеялся над ней. Теперь она чувствовала давление в кончиках его пальцев и знала – через несколько минут они причинят ей боль. Он протянул второй ремешок к ее правому запястью и завязал его. Теперь она даже не сможет больше качаться на веревке вперед-назад. Она посмотрела в ведро. Тьма, наполненная крошечными точками света, начала приближаться к ней.

Карла смутно слышала стук молотка внутри дома, но не могла понять, что означает этот звук, не могла ни с чем его связать. Звук собственных рыданий коснулся ее ушей, по лбу покатились слезы. Но даже это все казалось очень далеким. Карла чувствовала, что с каждой секундой все больше слабеет, и потому отчаянно удерживала остатки сознания, не допуская победы шока. Ей казалось, что если ей удастся не забыться, не лишиться чувств, то что-то непременно, обязательно ее спасет. Только тогда у нее сохранится какой-то шанс. Она затрясла головой и тут же увидела, как тощий полез в карман штанов, вынул складной нож и открыл его. Изо всех сил дернувшись, она испытала мгновенную боль – и тут же к ней стремительно вернулась былая чистота мыслей.

Она вспомнила тело Джима, распростертое рядом с ней, жар его яркой крови, точный угол наклона его головы, когда он падал. Ее ужаснуло осознание того, что она не заботится о нем, что ее волнует только то, что происходит с ней сейчас: «Я жива, я не умру, как умер он, я видела его смерть, но своей не допущу». Да, погибать вот так очень не хотелось. Так что она будет бороться с этой чернотой, давящей на мозг, склоняющей к отрешенности и забытью. Карла наклонила голову вперед и недоверчиво осмотрела свое беспомощное тело.

В свете фар она увидела себя бледной и дрожащей, со сдвинутыми вместе ногами и широко раскинутыми руками – будто в какой-то перевернутой пародии на распятие. Плоть, знавшая прикосновения стольких мужчин и ее собственные ласки, теперь была выставлена, будто в ходе нечестивого языческого ритуала, на обозрение мирному звездному небу. Карла вдруг отчетливо поняла, что ее собираются по какой-то непонятной причине убить – и она ничего не сможет сделать, никакие мольбы не переломят ситуацию. Ее зарежут, и она будет мертва, и кровь будет литься в это ведро, пока разум будет угасать, наполненный ужасом и запоздалым желанием жить, жить еще целую вечность, еще много-много лет.

Это ее удивило.

Она все еще смотрела вверх, когда лезвие опустилось, а затем снова двинулось вверх, обожгло ее клитор и медленно и осторожно двинулось по животу, между грудями – и, после всего, прямо к шее. Рука, направлявшая острое железо, ловким жестом мясника рассекла переднюю яремную вену – и несколько мгновений спустя это прикончило Карлу.

Ведро начало наполняться. Дети разожгли огонь. Жилистый тип подошел поближе, всматриваясь в ее тело. Медленным, целенаправленным движением он потянулся прямо к вспоротой груди женщины и коснулся сердца. Оно было еще теплым, все еще билось. Он перерезал ножом вены и артерии и поднял мышцу на свет – но она все еще билась, дымясь на прохладном воздухе. Для мужчины этот момент был средоточием всех тайн и чудес: из всего, что он знал, – чем-то наиболее достойным поклонения. Он смотрел до тех пор, пока, наконец, сердце не унялось в его руке. Его глаза, обычно тусклые, наполнились прекрасным прохладным светом. Он припал губами к обрубку аорты и довольно заурчал.

* * *

– Я здесь все обыскал, – сказал Ник. – Дохлое дело.

Дэн стоял на коленях и поочередно отламывал ножки кухонных стульев – сиденья должны были пойти как заслоны на окна. Подняв взгляд на Ника, он заметил, что того снова начинают охватывать страх и отчаяние. «Этот взрослый мужик вот-вот в слезы ударится», – подумал он.

– Ладно, пока рано отчаиваться. Если даже его здесь нет, это не значит, что мы трупы. Я, кажется, придумал, как пробиться назад к машине. Вскипяти пока воду. Залей полные кастрюли и поставь на плиту – все, какие отыщешь.

– Это еще зачем? – Ник нахмурился.

Дэн холодно усмехнулся:

– Что, ни разу не приходилось проливать на себя кипяток?

На лице Ника мало-помалу проступило понимание.

– Могу предложить кое-что получше, – сказал он. – В холодильнике есть масло. Две бутылки, каждая – где-то по галлону.

– Верняк. Это гораздо лучше, чем вода. Тащи его сюда.

Дэн открыл пузатую печку и принялся загружать в нее ножки от стульев – оставив при этом дверцу открытой, чтобы можно было наблюдать за горением пламени. Мебель тут была лакированная – значит, займется быстро. А там уж и кочергу накалить будет проще простого. Стульев было шесть, по одному – на каждое оставшееся окно, за исключением большого на кухне. Дэн принялся за последний; Ник тем временем поднес спичку к каждой конфорке плиты, наполнил три кастрюли водой, а четвертую – маслом из холодильника.

Затем он поднял горелки на максимум и стал ждать.

– Ту тоже снимай, – сказал ему Дэн, кивая на дверь. За ней, сжавшись в комок, сидела Лора. Едва Ник вошел, она резко вздрогнула.

– Извини, надо ее снять, – пояснил он, однако она никак не отреагировала на его слова. Какого черта на нее нашло? Взгляд у Лоры был совсем потухший, почти мертвый, дыхание мелкими толчками вырывалось из груди. Но почему-то Ник не испытывал к ней ни капли жалости сейчас. Зато перед глазами всплыл последний образ свисавшей с дерева Карлы. С тех пор он не осмеливался смотреть на то дерево – не хотел знать, что ее убили. Слишком уж больно будет осознавать, что над ней учинили нечто… необратимое, что-то такое, что не пожелаешь ни врагу, ни, в первую очередь, себе. «Ну ладно, хватит уже треволнений за собственную шкуру», – подумал Ник почти со злостью и обрушил молоток на петли. Дверь упала в проход, и Лора, вздрогнув, скрестила руки на груди.

– Порядок! Волоки ее сюда! – донесся до Ника голос Дэна. – Только скорее!

Он повернулся к Лоре и произнес, стараясь звучать как можно мягче и заботливее:

– С тобой все будет в порядке. Обещаю.

Она посмотрела на него, но говорить ничего не стала.

Ник поднял дверное полотно. Проходя мимо комнаты Мардж, он увидел, что та стоит в дверном проеме – совершенно голая, но, похоже, не осознающая этого, – и следит за тем, как Дэн приколачивает поперечную планку раскуроченного стула к кухонному окну. От нее все еще тянуло сладковатым рвотным душком.

Внезапно Ника запоздало поразил абсурд ситуации. Ему нравилась Мардж – как друг и, возможно, как женщина, – и вот она стоит перед ним, бледная и обнаженная; позади нее – Лора, а справа на кровати – восходящая звезда американского кинематографа с пробитой головой и вспоротой шеей. Снаружи, у холма, – сборище каких-то полоумных, мучающих или уже убивших Карлу, его самую крепкую любовь на протяжении всех этих лет. И вот он сам – ломает двери, кипятит воду и масло, печется о собственной сохранности. Каких-то полчаса назад он мирно спал – или, по крайней мере, пытался уснуть – в маленьком уютном домике среди заповедных лесов штата Мэн. С постели его подняли звон бьющегося стекла и человеческие вопли – и вот теперь они с Дэном баррикадируются, ко всем чертям. Все это пронеслось у него в голове примерно за четверть секунды, когда он подтащил дверь к тому большому кухонному окну над раковиной – испытывая при этом глубокое чувство абсурда и печали. И вместе со всем этим – мысль о смерти, насильственной смерти. Его собственной.

И он задавался вопросом: «Как такое может быть? Почему мы? Почему я?»

– Позволь мне помочь, – сказала Мардж.

Дэн взглянул на нее и улыбнулся.

– Тебе понадобится кое-какая одежда, – сказал он.

Мардж сразу исчезла в спальне. Мгновение спустя она вернулась уже в рубашке и джинсах и помогала Нику удерживать дверь, пока Дэн забивал гвозди в стену и подоконник. Она понюхала воздух и нахмурилась:

– Что-то горит.

– Выключи кастрюлю с маслом, – коротко распорядился Дэн.

Они сработались быстро, и Дэн возблагодарил Бога за то, что в этом доме хватало длинных и крепких гвоздей. Вскоре они покончили со всеми окнами. Дэн проверил пламя в печке и, с удовлетворением обнаружив, что оно полыхает вовсю, сунул в него кочергу.

– Нам понадобятся полотенца или что-то похожее, – сказал он Мардж. – Желательно потолще. Когда кастрюли и кочерга основательно раскалятся, за них не возьмешься голыми руками.

– Не проблема, – кивнула она. – Принесу.

Дэн не смог сдержать улыбки, поняв, что Мардж вернулась в нормальное состояние. Нормальное? Пожалуй, даже лучше, чем прежде. Сейчас она еще больше походила на свою сестру – такая же бесстрашная и деятельная. Он даже испытал нечто вроде гордости за нее. Вот если бы только подружка Ника хоть немного очухалась. С последним сиденьем от стула и гвоздями в руке он прошел в ее комнату и обнаружил, что Лора по-прежнему неподвижно сидит на полу.

Тем временем к детям снаружи присоединились те самые три фигуры, недавно виденные им на крыльце. Чуть прищурившись, он пытался как можно лучше разглядеть их – света автомобильных фар вполне хватало. Боже праведный! Женщины! А вот стала видна и вся троица – одна явно беременная, укутанная в какое-то подобие толстой тяжелой шкуры. Что не так с этими людьми?

Долго думать на эту тему Дэну не пришлось – по характерному звону бьющегося стекла, донесшемуся откуда-то с противоположной стороны дома, он понял, что в окно запустили тяжелым снарядом. От неожиданности он вздрогнул – но вместе с тем он даже обрадовался. Кинули явно тяжелую вещь – и она послужила испытанием укреплений дома на прочность. А что гвозди? Гвозди не подались ни на долю дюйма! Отменные, значит.

Дэн уже проверил замки на обеих дверях и убедился в том, что они, как и сами двери, достаточно надежные и прочные. Что и говорить, в старину дома строили на совесть. Кем бы ни были эти налетчики – теперь, чтобы пробраться внутрь, им понадобится смекалочка.

Ника Дэн застал на кухне – тот вывалил на стол все из буфета и копался в столовом серебре. Большая часть предметов оказалась абсолютно бесполезной, но он нашел большую вилку для мяса и приличный разделочный нож. И то и другое вполне может понадобиться. Безумно хотелось достать топор из дровяного сарая, но, конечно, нечего о таком и думать – при насущных-то обстоятельствах. На данный момент они были полностью отрезаны от внешнего мира, и им следовало как следует оценить сложившуюся обстановку, установить, что происходит там, снаружи, причем провернуть это безотлагательно.

– Помнишь про окно на чердаке? – спросил Дэн у Ника.

– То, что аккурат над спальней Лоры?

Дэн на мгновение задумался:

– Оно самое.

– Какая-то их часть собралась сейчас прямо под ним, верно?

– Верно, – протянул Ник. Он догадывался, что на уме у Дэна. Что ж, справедливо.

– Итак, как мне представляется, если с такой высоты мы выльем на них кипяток, то, пока он долетит до их голов, он станет чем-то вроде теплой водички для умывания, верно? Ну, пошумят там, побегают немного – и все. А вот масло…

– Остывает куда медленнее и ошпарит их как надо. Они поднимут вой, сбегутся все остальные – и у нас, таким образом, появится время, чтобы добежать до машин.

– И до «магнума», – добавил Дэн.

Оба посмотрели друг на друга и улыбнулись. Ника вовсе не удивило то, что мысль о предстоящем злодеянии вдруг показалась ему столь привлекательной.

– У нас будет только одна попытка, – сказал Дэн. – Мне лично кажется, что тактика у нас правильная. Особого вреда масло им не причинит – зато заставит подумать, стоит ли вообще к нам лезть. Ты примерно представляешь, где Карла хранила ключи от машины?

– Нет. Но я готов поспорить, что их нет на приборной панели. Это не похоже на нее – оставлять их в замке.

– Тогда давай осмотримся.

– Или мы могли бы взять «Додж», – предложил Ник.

Дэн нахмурился:

– Понимаю, понимаю. Не самый надежный отход. Но в «Додже» – оружие.

– Я помню. – Чтобы провернуть затею Ника, им пришлось бы разделиться. Идея не очень-то импонировала Дэну. С другой стороны, есть ли варианты? Без револьвера убитого актера им будет просто небезопасно. – Вот как мы тогда поступим, – сказал Дэн. – Ступай к «Доджу» и возьми эту пушку Я бы сделал это сам, но ты, в отличие от меня, знаешь, где она и как выглядит сумка. Если мы найдем ключи Карлы, я заведу ее машину, усажу туда Мардж и Лору…

– С Лорой будут проблемы.

– Ничего. Я все утрясу. – Дэн на мгновение замолчал, прикидывая шансы. А реально ли – утрясти такое? Он не знал. Выходить из дома с женщиной в истерике под боком – значило оказаться в более чем затруднительном положении. Но, с другой стороны, если они оставят Лору в доме, ей крышка. Шайка чокнутых снаружи не оставит ей шанса.

Им нужно было как можно дольше оставаться вместе.

– Давайте найдем чертовы ключи, – подвел черту Дэн.

– Мардж, возможно, знает, где они, – предположил Ник.

– Ее лучше не спрашивать. Чем меньше она сейчас будет думать о Карле, тем лучше, правильно? Давай сначала соберем все вещи Карлы и обыщем их.

Много времени дело не заняло. Ключи нашлись в связке, лежащей в правом кармане джинсов. Дэн повернулся к Нику.

– Ключи от багажника «Доджа» при тебе?

– Тут, – ответил Ник и похлопал себя по нагрудному карману рубашки. – А пока не мешало бы все же попытаться растормошить Лору…

Он подошел к двери спальни в тот самый момент, когда из ванной выходила Мардж с кипой полотенец. Дэн отобрал из них четыре штуки, а остальные бросил в угол.

– Думаю, нам лучше забыть о Лоре на минутку, – сказал он. – Мы должны обсудить план втроем, скоренько. – Лицо его выглядело напряженным и озабоченным. – Я поднимусь наверх и вылью на уродов масло, – сказал он. – В окне на фасаде между досками и рамой осталось небольшое отверстие – через него сможете засечь тот момент, когда забегают эти черти. Как только они скроются из виду, откройте дверь, и ты, Мардж, побежишь к машине сестры. Постарайся при этом не шуметь – и, уж конечно, дверями не хлопать. Проверь все окна, чтобы стекла были подняты до упора. Следом за тобой побежим мы с Лорой. Заранее садись на заднее сиденье, заблокируй обе задние двери. А ты, Ник, как достанешь револьвер – сразу беги к правой передней дверце. Запомнил? К правой передней. Я заранее открою ее и еще до того, как ты сядешь, тронусь с места. Нормальный план?

Ник пожал плечами:

– Лучшего, пожалуй, все равно ничего не придумать.

– По части оружия у нас напряженка, так что предлагаю каждому заткнуть за пояс по ножу. Будьте готовы – если засекут, придется биться всем, что под рукой. Если кто-то из нас облажается – можно заказывать поминки сразу всем, что-то мне подсказывает. Так что, если будут заминки – не геройствуем, а отступаем к дому… или прорываемся, тут уж как повезет… и запираемся на все засовы. Усекли, ребятушки?

Мардж кивнула.

– Я усек, – глухо пробормотал Ник.

– Молодцом. Пойдем к Лоре.

Та по-прежнему сидела, съежившись, у себя в спальне. «У нее такой вид, будто она уже забыла, кто мы такие», – подумала Мардж и повернулась к мужчинам.

– Подождите, я ее одену, – сказала она. Те вернулись на кухню, оставив дам наедине.

Мардж порылась в шкафу Лоры и стянула с вешалки старую клетчатую рубашку, а со стула возле кровати подхватила джинсы.

– Давай, – сказала она мягко, – надевай.

Никакой реакции – только слабая дрожь в ее руке, когда Мардж прикоснулась к ней. «Что ж, – подумала она, – мне придется сделать это за нее». Однако прежде она подошла к небольшой щелке, оставшейся в углу окна, выглянула наружу и негромко доложила Дэну и Нику:

– С этой стороны нас до сих пор пасут.

– Принято, – отозвался Дэн.

Задерживаться у окна Мардж не стала. В обличье стоявших снаружи детей было что-то опасное – возможно, их неестественное спокойствие, убийственная серьезность. В этой шайке женщины наверняка не менее опасны, чем мужчины… и все же больше всего Мардж напрягали эти дети. Возможно, это было как-то связано с ее застарелой боязнью замкнутых пространств. У нее было ощущение, что дети будут драться стаей, толпой, и она слишком живо представляла себе, как они окружат ее и потянут вниз, запросто взяв числом.

С трудом Мардж снова переключила внимание на Лору. Она нагнулась, сграбастала девушку за руку и поставила на ноги, а затем, когда Лора встала, сняла с ее плеч халат. Она не смогла не восхититься упругой, полной грудью. Лора была немного полновата, но Марджори серьезно недооценила ее природные данные. Они с Карлой были стройными, и это определенно было в моде в наши дни – но так было не всегда, и бывали времена, когда Мардж отдала бы что угодно, чтобы поменяться местами с такой, как Лора. «Но не сейчас, – подумала Мардж, глядя в ее пустые зеленые глаза. – Уж точно – не сейчас».

В считаные секунды она втиснула девушку в рубашку, застегнула на все пуговицы, натянула джинсы на холодные бледные ляжки Лоры. Когда Мардж управилась со всем, руки ее чуть дрожали.

– Иди за мной, – ласково сказала она, выводя Лору на кухню. Вид девушки ей явно не нравился – в таком состоянии Лора, можно сказать, готовая жертва. Оставалось только надеяться, что Дэн сумеет позаботиться и о ней.

Они встали лицом друг к другу, какое-то время не произнося ни слова. Оставалось лишь одно – приступить к намеченному плану. Ставка в нем была высока – Мардж, Дэн и Ник это понимали и слегка трепетали от напряжения и страха. Они слушали, как трещат дрова в печке, и ждали незнамо чего. Снаружи их вполне могла ждать смерть, и как раз та, что уготована всем не в меру самонадеянным дуракам, решившим, что первая пришедшая на ум идея – самая блестящая. Что угодно могло пойти не так, по любой из тысяч кривых дорожек. Адреналин подхлестывал к действию. Ужас травил душу, обуздывал волю и раз за разом призывал рассудить все еще раз – да получше, поблагоразумнее.

Если страх Мардж и имел физический аспект, то это были лица бесчисленных детей. Она почти почувствовала на себе их руки и вздрогнула. В то же время она думала о Карле. Жива ли еще ее сестра – там, снаружи? Как быть, если Карла заприметит ее и окрикнет? Сможет ли она сохранить хладнокровие в такой ситуации?

Не узнаешь, пока не попробуешь. На войне как на войне…

Мардж взяла полотенце и сложила его в подобие прихватки.

– Приступаем, – коротко бросила она.

– Да, – согласился Дэн. Образы смерти, застилавшие ему внутренний взор, ушли так же быстро, как возникли, оставив его во власти мощного выброса адреналина. Испуг, само собой, никуда не делся – но каким-то образом он дал правильные всходы в виде решимости и азарта. «Солдаты знают об этом все», – подумал Дэн. Борьба за свою жизнь – это чертовски круто. Лишь бы тебя не убили. Сложнее всего было не терять самообладание. Нет его – и жизни тоже не видать: смертельно раненный изумленно таращит глаза в пустоту, где-то в них мелькает самое последнее в жизни удивление… а потом уж дивиться нечему и некому.

Не терять самообладания и помнить, что ты не бессмертен, ты уязвим – это важно.

– Да, – сказал Дэн еще раз. – Я беру масло. Пойду наверх и полью их хорошенько. Как только услышите, как эти ублюдки вопят, открывайте двери. Можете держать наготове кастрюли с кипятком. Только сами не ошпарьтесь, черт подери. И одну оставьте на плите – на случай, если придется отступать назад в дом. Кочерга у меня. С ней, если что, управлюсь. – Дэн свернул полотенце и накинул его на ручку орудия, чтобы, спустившись вниз, сразу же схватить его. – Как только вы меня увидите, сразу же открывайте дверь. Но делайте это только в том случае, если те, на холме, со всех ног побегут к дому. Если они не стронутся с места, мы никуда не пойдем. Однако мне кажется, что в данном случае мы имеем дело с чем-то вроде семейства… и они, скорее всего, кинутся защищать друг друга. Так что все же посматривайте за ними через замочную скважину.

– Ты бери на себя обзор, – сказал Ник, обращаясь к Мардж. – А я займусь дверью и буду присматривать за Дэном.

– А может, давай наоборот, – предложила Мардж, вспомнив о находящейся снаружи Карле. – Боюсь, что, как только увижу ее…

– Не вопрос, – кивнул Ник. – Я тебя понял. Так и поступим. – Он ободряюще хлопнул ее по плечу, и Мардж почувствовала дрожь в его руке.

Дэн схватил со стола полотенце и быстро подошел к печке, снял кастрюлю с маслом и загасил огонь. Масло потемнело и пузырилось. Он пошел к лестнице, но у первой ступени задержался, оглянулся – и увидел: все смотрят ему в спину.

– Все путем? – спросил он нарочито бодро, и, когда никто не ответил, добавил: – Ну, с богом, ребята.

Мардж удалось выдавить из себя улыбку в ответ.

В похоронной тишине Дэн поднялся по лестнице.

Чердак дохнул на него неприятным холодом. Он помедлил, давая глазам привыкнуть к темноте. Маленький квадрат оконца, прорубленного в противоположной стене, взывал к себе, будто маяк. Дэн умышленно не зажигал свет, ибо не исключал – враги, караулившие внизу, могли заметить его, а ему не хотелось, чтобы это произошло раньше времени.

Медленно пройдя к окну, он нащупал задвижку и осторожно повернул ее. Высунул голову и посмотрел вниз. Две женщины и несколько детей находились прямо под ним. Уж очень маленький у окна того был проем – места пропихнуть кастрюлю едва хватало. Но все-таки можно провернуть задумку – ситуация не безнадежная.

И он высунул кастрюлю наружу – умудрился удержать ее в отставленной руке, даже высунуть следом голову. Он медлил, прикидывая и проверяя. Ему вдруг захотелось в голос рассмеяться, пока он наблюдал за ними внизу. «Господи, возьми себя в руки, – сказал он себе. – У тебя одна попытка, так что не запори ее». Через мгновение Дэн снова почувствовал себя хорошо. Он глубоко вздохнул, подвигал рукой туда-сюда, взбалтывая масло, – и крикнул:

– Эй, там, внизу!

Прозвучало достаточно громко – караулящие его услышали. Едва их лица бледными пятнами обратились к нему, Дэн резко вывернул запястье, и масляный поток полетел вниз. Он ощутил момент ликования и триумфа, разжав пальцы – кастрюля угодила в голову самой старшей женщине.

Не успев даже отпрянуть от окна, он уже уловил ее громкий крик.

1:15

Четыре часа блуждания с более чем двадцатью мужчинами – и у них ничего так и не получилось. Питерс ожидал такой расклад. Он направился к кофейнику и налил себе чашку – черный, без сахара. «Мне ведь нельзя кофеин, – вдруг вспомнил он, но махнул рукой: – Чертова диета меня рано или поздно доконает». Еще только начало сентября, а иммунитет – уже ни к черту: каждую зиму, вот уже три года подряд, он простужался и хворал вплоть до февраля. Док Линден сказал ему, что именно лишний вес сделал его таким уязвимым – вес, плохая еда и долгие часы работы. Целая охапка разной ерунды, в общем. Но док знал о хворобах меньше, чем сам Питерс – об этих странных детях, охотящихся на людей.

Кофе, впрочем, немного согрел его. «А в участке зимой опять будет холодно, как на северном полюсе», – подумал Питерс. Надо будет достать со склада воздушный обогреватель и поставить у себя в кабинете – все лучше, чем ничего. Миновав вереницу столов, он вошел в застекленную со всех сторон каморку, служившую ему кабинетом. Шеринг ждал его там на пару со стариком в замызганной синей парке, насквозь провонявшим дешевым виски. Питерс сразу узнал его.

– Дамер или Доннер? – уточнил он с ходу.

– Доннер, – сказал Шеринг. – Пол Майкл Доннер. Возраст – шестьдесят два года. Рост – пять футов два дюйма. Вес – под восемьдесят кило. Род занятий – рыбак. Текущая степень опьянения – удовлетворительная.

Доннер расплылся в улыбке и закивал, явно одобряя такую характеристику.

– Мистер Доннер говорит, что он точно знает, где он их видел, Джордж, – продолжил Шеринг. – Это правда?

– Святая правда, офицер. – Старик взволнованно заморгал, или так на нем сказывался какой-то тик. – Я бы не забыл этих людей слишком быстро. Самая хреновая вещь, какую я когда-либо видел, пьяный или трезвый. И в ту ночь я тоже был довольно трезвым, хотя я не думаю, что вы мне поверите…

– Сегодня мы во многое готовы верить, мистер Доннер, – заявил Питерс. – И если мы в прошлый раз обошлись с вами не по справедливости – нам безумно жаль, верно, Сэм?

– Никто не застрахован от ошибок, – добавил Шеринг, кивая.

– Да я-то понимаю, парни, – сказал Доннер, – и именно поэтому хочу вам помочь. И давайте без фамильярностей, хорошо? Просто «Пол», без ваших этих мистеров…

– Конечно, Пол, – сказал Питерс. – Хочешь чашечку кофе?

– Ух, не откажусь.

– Сэм, приготовь Полу кофе, – распорядился шериф.

– Черный, без сахара, – добавил старый Доннер.

– Тоже диету соблюдаешь, Пол? – Питерс понимающе усмехнулся.

– Черт, нет. У меня просто нутро чувствительное. Молоко и сахар не переваривает. Черный кофе очень похож на виски, так же? Сплошь дьявол, и никаких тебе украшательств. Я свои грешки всегда любил неразбавленными – принимаю в чистом виде, как есть.

Питерс улыбнулся. Доннер казался симпатичной старой развалиной. Забавно бывает с этими алкоголиками: в полутрезвом виде – умнее иных академиков, и уж точно намного дружелюбнее. Он подозревал, что сможет хоть отчасти положиться на рассказ Доннера.

– Так где ты был той ночью, Пол?

– Как я тогда сказал, я и мой приятель немного выпили на берегу, недалеко от Дэд-Ривер. Это была хорошая ночь, летняя пора – сами знаете. Сидели мы там с товарищем, значит, отдыхали, покуда он не свалился и не захрапел. А я… ну, в общем, минут через пять прикончил я ту пинту и, знаете ведь, как оно бывает, стал подумывать, где б еще достать. Вот и решил прогуляться до… как, сынок, называется тот магазин в Дэд-Ривер?

– «Баньян».

– Ну да. Решил я до «Баньяна» швырнуться. Думал, там открыто будет. Итак, иду я по пляжу – с прикидкой, что через несколько ярдов или около того выберусь на дорогу, ведущую к старой свалке, где мы запарковали нашу колымагу… думаю, скатаюсь к этому «Баньяну», закуплюсь и сразу назад. А товарищ-то мой, может, и продрыхнет все это время, и даже не узнает, что я без него доливался. Ну, я иду довольно медленно и все такое, а потом вдруг слышу впереди – весь этот смех, хихиканье, ну, знаете, такой шум издают маленькие девочки. Я останавливаюсь, оглядываюсь вокруг и вижу, как целая стая суетится вдоль дюн впереди справа от меня. И есть в этом что-то, что мне не нравится. Я не знаю, что это такое, но есть что-то во всем этом смехе… ну, не стал бы я доверять людям, если они так смеются, смекаете? Я так тихонько, значит, присел, подождал за камушками несколько минут – ну, думаю, пройдет вся эта шпана, и не мое дело, что у них там за веселуха. А потом смотрю – и понимаю, что они там делают.

– И что же, Пол?

– Вы прикиньте – привязали какую-то псину за кусок веревки и тянут, значит, будто буксируют, да еще и ногами пинают – бедное животное уже даже не сопротивляется. Знай себе ржут при этом, будто умора какая творится… И ведь явно не только-только поймали они ту псину – та ни рыкнет, ни пикнет, ни поскулит. В общем, напрочь замордовали. Псина та выкатила на них свои глазища и пялится – да так, будто готова прямо вот здесь на месте лечь да помереть. Вот только не давали они ей лечь, вот оно как. Ну вот, стало быть, стоял я там – и ни во что не вмешивался. Животина та не щенком была, здоровенная такая, вот я и подумал, что если после нее они и на меня накинутся… господь милуй! – Старик сделал паузу и облизал пересохшие губы. В этот момент в кабинет вошел Шеринг и поставил перед ним чашку с кофе.

– Ты уже все это слышал, Сэм? – спросил Питерс.

– Само собой.

– Продолжай, Пол.

– Ну, я просто присел на корточки, чтобы переждать. И довольно скоро шпана та уже ничего не могла сделать, чтобы заставить свою псину встать. Видать, ноги у нее сломались или ребра. И тогда один из них, покрупнее остальных, просто взвалил тушу себе на плечо, отнес в море поглубже и где-то там кинул. Когда он прошел мимо меня, очень близко, я его неплохо так рассмотрел…

– И как он выглядел?

– Да в дурке краше экземпляры лежат. Дикая рожа, нецивилизованная. И я клянусь вам, шеф, что этот сукин сын был одет во что-то сшитое из енотовых шкур. На них на всех были какие-то шкуры – медвежьи, оленьи, да какие угодно. Помню, один парнишка был в комбинезоне, вроде как у работяг – так и он ему велик был. В жизни не видал такой шпаны. И видеть впредь не хочу, это я гарантирую. Как лыбился тот дикарь, что собаку топить нес – по-взрослому этак, и люто, как волк… Ну, потом показались те бабы…

– Женщины?

– Ага. Аж две. Тоже в лохмотьях. Какие-то отбросы, понимаете же? С миру по нитке снаряжены – у одной даже башмаки на ногах разные, вот те крест.

– Ты очень хороший наблюдатель, Пол.

– Ну а то! Я ж рыбак бывалый, если где идет плес – сразу подмечаю…

– Хорошо. Продолжай. Как себя вели те женщины?

– Согнали шпану в косяк, повели к скалам. Кто вякал, тому затрещины выписывали.

– К скалам, говоришь?

– Я думаю, они там и живут, шеф. Наверное, у них там есть где-то пещера, и ховаются они в ней, будто племя проклятых дикарей.

– С чего ты так решил, Пол?

– Ну, они просто поднялись и исчезли. Смотрю – карабкаются, моргаю раз-другой – нет их уже там. Раз – и все.

– Так они могли перевалить за утес и пойти дальше…

– Шеф, не перевалили они за утес тот. Ни хрена подобного. Они залезли в какую-то дыру меж скал, как стая крыс, и на этом – все!

Питерс откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул.

– Срань господня, – пробормотал он.

– Вот это правильно вы говорите, шеф, – поддакнул старый Доннер.

Желудок Питерса урчал. Он не мог понять, голоден ли он или это снова обострилась язва. В данный момент он делал ставку на язву.

– Хорошо, Пол, – сказал он. – Ты нам очень помог. Если нам понадобится что-нибудь еще – полагаю, сержант Шеринг знает, где тебя найти?

Глаза Доннера сверкнули.

– В этих краях меня всякий знает, – похвастался он.

– Ну, тогда спасибо тебе, – подытожил Питерс. – Значит, говоришь, встретил ты их чуть севернее того места, где начинается отворот на старую свалку, я верно уловил?

– Вернее некуда.

– Готов поручиться, Пол?

– Шеф, я тебе вот что скажу: с того дня поумерил пыл в выпивке. С такими соседями надо держать ухо востро. Так что да, я готов, мать его, поручиться.

Питерс улыбнулся:

– Еще раз спасибо, Поли. Я твой должник.

Доннер кивнул, поднялся и протопал к выходу.

– Ну что ж, – сказал он напоследок, – свои люди – сочтемся.

Дверь за старым рыбаком закрылась.

Питерс уставился на Шеринга. Это была всего лишь отправная точка. Он позволил своему разуму поблуждать, и если вообще что-то сейчас видел, так это береговую линию у съезда с дороги и банду оборванных сумасшедших, рыщущих в ночи. Наконец он откинулся на спинку стула и вздохнул. Шеринг все еще стоял и наблюдал за ним.

– Ты веришь ему, не так ли? – спросил Питерс.

– Думаю, да, Джордж.

– Я тоже в конечном итоге. И это заставляет меня думать, что нам следует немного консолидировать наш грядущий поиск.

– Выбрать отрезок, да?

– Правильно. Конечно, у нас будет та же проблема, что и у Доннера.

– Какая?

– Ночью на этом утесе будет чертовски сложно углядеть что-нибудь.

– Думаешь, дело может подождать до утра?

Питерс поджал губы и нахмурился. Хорошенько подумал.

– Полагаю, что может, – сказал он. – В самом-то деле, спешка только при ловле блох хороша. Но один момент надо проработать безотлагательно.

– Какой?

– Пусть Уиллис составит мне список всех жителей района, постоянных и сезонных. Пусть он проедет, скажем, пять квадратных миль от береговой линии. Пусть он позвонит в риелторское агентство Кинга и проверит, есть ли новые арендаторы. И еще я хочу, чтобы наши машины патрулировали эту территорию всю ночь. Пусть проверят каждый дом, но так, чтоб никого не потревожить и не разбудить среди ночи. Просто для порядка. Снаряди на это дело исключительно местных парней. Они будут знать, кто там есть кто. Вытащите их из постели, если понадобится, но убедитесь, что мы имеем дело со старожилами, а не с гостями из Портленда, Бангора или еще откуда-нибудь. Если заметят что-то необычное – со мной пускай напрямую связываются. А я покамест – домой, попробую чутка поспать. Как на смену заступит Берк, ступай и ты…

– Во сколько мы начнем утром?

– Во сколько восход солнца?

– О, около семи часов, я думаю.

– Тогда сбор в полвосьмого.

Шеринг застонал:

– В такую рань?

– Мне кажется, Сэм, мы уже совершили одну ошибку, не проверив историю Доннера. Хочешь сделать еще одну? Мы понятия не имеем, что задумали эти люди, кто они и откуда они, но мне так представляется: люди, воспитывающие детишек, топящих в море собак и загоняющих палками женщин, не особо-то дружелюбны. Поэтому я бы хотел встретиться с ними рано утром, чтобы никто из местных или приезжих не встретился с ними позже в тот же день… ежели понимаешь, о чем я.

Шеринг кивнул.

– Знаешь, что меня беспокоит, шеф? – спросил он.

– Говори.

– Про мужчин у старика речи не шло.

– Меня это тоже беспокоит, Сэм. И очень сильно.

– Думаешь, дело не ограничивается парой бомжих и выводком шпаны?

– Подозреваю, не ограничивается.

– И на какой численности отряд ты тогда рассчитываешь?

Питерс зевнул. Он встал и надел шляпу и пальто, повернулся к Шерингу – и снова нахмурился.

– Скольких ты сможешь собрать? – спросил он.

1:18

Праздник почти начался. Добыча висела на зеленом деревянном вертеле, аккурат над костром. Губы худощавого стали вялыми и влажными. Он счистил с нее кожу головы своим ножом и отложил печень и почки, в то время как другой мужчина срезал и наточил ветки молодой, гибкой березы. Вместе они проткнули тушу вертелом, связали руки и ноги вместе и повесили ее над огнем. Теперь богатый аромат заставил их улыбаться. Они слушали, как трещат и взрываются кости, как шипит жир, и ждали.

Дети хорошо разожгли огонь. Они отошли от туши, довольные собой, наблюдая, как старшая девочка проворачивает вертел. Ребенок в животе девочки резко шевельнулся, но она того не заметила. Позади нее двое младших, брат и сестра, окунули пальцы в ведро и слизали с них прохладную кровь. Добыча поджаривалась равномерно, когда они услышали крики остальных из-за дома.

Они подняли глаза и увидели, как в доме погас свет. Здоровяк, карауливший все это время у входной двери, вынул ножи из-за пояса и обежал дом по кругу. Крики не стихали. Они не чувствовали ни страха, ни какого-либо реального беспокойства при этих звуках – одно только любопытство. Дети первыми отошли от огня.

Главарь велел им остаться. Они послушались. Тощий мужчина уже шагал впереди всех. Краснорубашечник сунул топор за пояс и двинулся за ним. Он поискал признаки движения у входной двери и окон – и ничего не увидел; побежал в сторону дома.

Повернув за угол, он увидел двух старших мальчиков, стоящих на коленях на земле, закрывая лица руками. Женщины все еще кричали. Самая младшая из них – ее он любил сношать – рвала на себе рубище, отчего-то мокрое и блестящее. Самка обнажила грудь, и он увидел, что плоть каким-то образом обгорела. Он не понял, как так вышло. Да и другие мужчины смотрели на него в поисках ответа, разводили руками. Он пожал плечами.

Краснорубашечник увидел, что окно спальни по-прежнему заколочено. «Значит, они не выбрались, – подумал он, – засели внутри». Но если они не пытались прорваться, то что же тогда случилось? Двое детей, судя по всему, не пострадавших, указывали куда-то наверх. Мужчина посмотрел на распахнутое чердачное окно. Опустил взгляд – и заметил лежащую на земле, рядом с одной из женщин, кастрюлю.

Он нагнулся и провел пальцем по краю. Еще теплая и в какой-то жидкости.

Он сунул палец в рот на пробу. Масло.

Он улыбнулся. Умная дичь попалась.

Но оно и хорошо – на дураков охотиться скучно.

* * *

Ник видел, как двое мужчин исчезли за домом в тот момент, когда Дэн скатился с лестницы. Мгновение спустя Мардж сунула ему в руку полотенце и вслед за ним поднесла ручку кастрюли с кипящей водой. В горле Ника пересохло и пересохло.

– Они все еще там, – доложился он. – Детишки эти.

Он чувствовал, как Дэн рядом с ним колеблется.

– Мы облажались, – наконец сказал Ник.

– Ничего не попишешь, – бросил Дэн. – К черту! Погнали.

Ник взглянул на Мардж. Она тоже, кажется, колебалась.

– Я сказал, пойдем! – грубо и зло повторил Дэн.

Ник сдвинул засов. Его сердцебиение и дыхание, казалось, ускорились до тревожных показателей. Кожа заледенела, поясница ныла от напряжения.

Дверь распахнулась.

За спиной у Ника Дэн вытащил из огня раскаленную кочергу и взял Лору за руку, толкая ее вперед.

– В темпе, в темпе! – подгонял он, и все четверо высыпали наружу.

Машины стояли бок о бок. Машина Карлы – дальше всех, с включенным ближним светом, примерно в двадцати футах от дома, а старый «Додж» Ника – между автомобилем Карлы и входной дверью. И все же расстояние, отделявшее выживших от всех этих транспортных средств, казалось до ужаса неопределенным, переменчивым. Костер горел в отдалении – до него было не меньше десяти ярдов, хотя казалось, что пламя полыхает где-то совсем рядом. Машины, напротив, стояли чуть ли не под носом, а выглядели такими далекими.

А для Ника, коему предстояло добраться от «Доджа» до «Пинто» Карлы, где лежал револьвер и патроны к нему, две машины и вовсе казались разделенными пропастью.

Он увидел, как Мардж пробежала мимо него, открыла заднюю дверь «Пинто» и проскользнула внутрь. К этому времени он уже был у багажника «Доджа», ключ торчал в замке, а кастрюля с горячей водой стояла на капоте машины. Ник быстро и легко открыл багажник. Его чувства теперь были невероятно обострены. Он почувствовал запах чего-то, готовящегося на огне. Он слышал, как дети бегут в их сторону, слышал, как Лора отчаянно протестовала и сопротивлялась, покуда Дэн толкал и тянул ее к машине. Он услышал, как Мардж разблокировала замки в задних дверях «Пинто». Услышал ругань Дэна. Спустя всего секунду синяя сумка оказалась расстегнута; револьвер скользнул ему в руку.

Ник проверил барабан. Пусто, чего и следовало ожидать.

Он принялся одной рукой открывать коробку с патронами – та вдруг выскользнула и грохнулась на дно багажника. Свет внутри не горел. «Господь всемогущий!» – подумал Ник, шаря рукой в темноте и тут же чувствуя, как его охватывает приступ паники. Край коробки с патронами оказался надорван, и они успели рассыпаться чуть ли не по всему багажнику. Внутри все болезненно сжалось. Сунув револьвер за пояс, Ник стал обеими руками грести патроны. Дэн снова выругался, затолкал Лору в машину и захлопнул дверь.

Пальцы Ника сомкнулись на куче патронов. Он услышал, как Дэн включил зажигание, и с внезапным неприятным чувством внутри понял, что враги каким-то образом повредили проводку в машине – осознал это даже раньше, чем Дэн, благодаря своего рода чутью на ужасные вещи, происходящему не от знания устройства автомобилей, а от знания судьбы, безжалостной во всех личных столкновениях с нею. А потом, в следующее же мгновение, Ник понял, что ему нужно делать – и начал заряжать пистолет.

Он успел заполнить пять из шести камер в барабане, прежде чем на него напали.

Первый противник тенью промелькнул справа от него, над капотом «Пинто». Ник потянулся к кастрюле и одним испуганным движением опорожнил ее содержимое в лицо мальчишке. Кипяток залил тому лицо и плечи, и маленький убийца с криком повалился на землю. Рядом брякнулся выпавший из руки нож. Раненому на подмогу подоспели еще двое детей, отрезавших Нику путь к отступлению. Появилась и третья – девчонка, совсем еще мелюзга.

Почти не глядя, Ник вскинул оружие и выстрелил.

Один из мальчишек схватился за грудь. Его мощи, отброшенные силой выстрела, приложило о белую стену дома, и он сполз по ней, оставляя кровавый след. По ушам Ника саданула оглушительная, невероятно мощная звуковая отдача, и он живо вспомнил слова Джима – мол, из этой штуки если и палить, то только с берушами. В очередной раз он нажал на спусковой крючок – и боек револьвера щелкнул вхолостую.

Позади него багажник захлопнулся, и он развернулся, скорее чувствуя, чем видя второго парня. Тот переполз через заднюю часть автомобиля и сделал ножом выпад, явно метя обидчику в шею. Клинок атакующего свистнул у самого уха, разминувшись с плотью на считаные дюймы. Ник снова поднял револьвер – но прежде, чем он успел выстрелить, парень вскрикнул и упал, схватившись за шею. За ним показался Дэн с дымящейся кочергой в руке. Ник почувствовал запах горящей плоти и волос. Затем нож глубоко впился ему в бедро, и он закричал.

Крутнувшись юлой на месте, он прицелился прямо в лицо маленькой девочки. Нож, очевидно, был великоват для ее ладошек, но это искупалось с лихвой яростью и рвением этой мерзавки – она вгоняла лезвие все глубже и проворачивала его в ране, не переставая скалиться со злобным, неистовым, поистине нечеловеческим ликованием во взгляде.

В тот же момент Ник увидел, как другой мальчик рядом с ним поднял нож. Револьвер рявкнул в его руке, голова девчонки внезапно исчезла, а по глазам хлестнул мини-фонтан из крови, ошметков мозга и фрагментов костей.

Рука паренька с ножом смертоносной птицей вспорхнула к груди Ника.

Тем временем Мардж схватила Лору за воротник и вытолкала ее, голосящую на все лады, в предбанник. Девушка рухнула на пол и с минуту пролежала там, давясь плачем, а затем поползла куда-то в заднюю часть дома. В темноте Мардж побежала к плите, где все еще булькала последняя кастрюля с водой. Она подхватила ее, и ручки обожгли пальцы, но Мардж не почувствовала боли – только страх, заставляющий стиснуть зубы, делавший ее мрачной и молчаливой. Она встала за дверью в яростном вечном ожидании, изо всех сил сопротивляясь желанию бросить все, взбежать на чердак и забиться в угол. Это желание в ней боролось с самоубийственным импульсом – почему бы не попробовать выбежать туда, в самую гущу, и не помериться с нападающими силой? Лишь бы только отомстить за сестру.

Она увидела, как револьвер Ника выпалил в девочку. Увидела, как нож мальчишки полоснул его по груди, а затем услышала скрежет металла о кость, когда кочерга Дэна упала на череп мальца. Кровь хлестнула у того изо рта, возросшее внутричерепное давление дало по глазам, жутко выпучив их. Рывком Дэн высвободил кочергу и толкнул Ника вперед, к двери. Чуть отступив вбок, Мардж помогла ему войти. В тот самый момент, когда Ник стал падать перед ней на пол, взгляд Дэна метнулся влево. Он открыл рот, желая предостеречь ее – это Мардж успела увидеть, – но опоздал. Что-то хрустнуло позади, и на Мардж вмиг навалился всем весом давешний мужчина-великан.

Его рука сомкнулась на ее запястье. Мардж против своего желания взглянула ему в глаза. Лицо у этого типа было ужасное, дикое. Ощеренные зубы, черные и вонючие, пахли кровью. Его пальцы глубоко впились в ее плоть. Она представила, что как-то так же монстр хватал ее сестру – и нашла силы рвануть на себя кастрюлю.

Половина кипятка расплескалась по пути. Остаток полетел куда-то за спину верзилы, не причиняя особого вреда. Зато днище кастрюли угодило ему прямо по уху, одновременно обжигая и нанося довольно ощутимый удар. Здоровяк завыл и отпустил Мардж, потерял на долю секунды равновесие – и тяжко приложился оземь задом. В тот же момент к Мардж устремился Ник; она вцепилась в него, потащила на себя, успев при этом заметить, что рана у него на груди относительно неглубокая. Затем она вытащила из его бедра нож – лицо Ника вмиг позеленело, он неуклюже споткнулся и рухнул на пол.

Все так же с окровавленным ножом в руке, Мардж принялась озираться в поисках Дэна, и ее глаза как-то автоматически, почти сразу же отыскали его. Она почувствовала, как внутри у нее словно что-то оборвалось при виде этого бесстрашного парня, вплотную притертого к борту машины врагом, сильно превосходящим численностью. Кочергу он то ли сам выпустил из рук, то ли ее успели отнять.

Чертиком выскочившая из-за спины Дэна женщина вонзила ему прямо в шею свои желтые крупные зубы. Она сдавила тощими руками-палками его бока, обхватила ногами таз – будто в непристойной пародии на плотскую страсть. Дэн попытался стряхнуть с себя эту наездницу, и тогда в ноги ему бросились вооруженные ножами дети. Они перерезали ему сухожилия в мгновение ока, со сноровкой волков, загоняющих лань. В эту всеобщую свалку ледоколом вломился тип в красном, впечатал мощный кулак Дэну под дых – удар вышел такой силы, что парня тут же вывернуло на собственных палачей. Никого из них это не смутило – возможно, даже подзадорило. Висевшая на закорках Дэна женщина упорно мочалила его зубами, отчего вскоре из его шеи забил плотный, яркий от насыщения кислородом фонтан артериальной крови.

Мардж вырвала оружие из руки Ника и выстрелила. Первая пуля цель не нашла – Краснорубашечник успел увернуться. Дэн рванулся к ней, и на какой-то миг их взгляды встретились. Мардж явственно прочла в нем невысказанную мольбу. Револьвер рявкнул еще раз – и пуля, навылет пробив грудную клетку Дэна, застряла в животе у висевшей на нем женщины. Оба они бесформенной грудой опрокинулись на землю возле машины.

Мардж застыла столбом, выставив перед собой револьвер и часто моргая.

«Я убила его, – подумала она. – Кошмар!»

Выражение его лица все еще стояло у нее перед глазами.

На какое-то мгновение воцарилась тишина, столь же дикая и чудовищная, как и вся эта недавняя схватка. А потом где-то совсем рядом с ней закряхтел, пытаясь встать на ноги, великан.

Мардж захлопнула входную дверь и, шмыгая носом, вогнала засов в паз.

Горячий револьвер оттягивал руку, а глаза застилали слезы.

* * *

Нападавшие медленно отступили, ошеломленные насилием, примененным к ним.

Охотники по натуре, даже они не привыкли иметь дело с вооруженным отпором. Где-то в мрачной глубине недоразвитого разума громилы шевельнулось сожаление о том, что он лишь зря потерял время, когда ходил к стоявшим позади дома женщинам. И вот лучшая из них мертва, и троих детей больше нет. А что взамен? Застреленный мужчина и женщина на вертеле – вот и все, что могло хоть как-то раззадорить дух его людей.

Он подумал об этом духе – злобном, порочном, могущественном, – и по его телу прополз озноб. Раненые женщины и дети стенали, и он жестом приказал им всем собраться поближе к костру.

Тело на вертеле успело основательно пригореть с одного бока, и это тоже никуда не годилось. В свежем, хорошо приготовленном мясе стая черпала силы. Он махнул рукой на конструкцию; его соплеменники мигом поняли намек. Взвесив в руке топор, он отсек одну из ног убитой женщины и, держа ее перед собой, шипящую и подтекающую растопленным жиром, пошел в сторону дома. Тем временем его тощий товарищ, утерев с лица слезы ярости, подхватил тесак и стал остервенело пилить шею трупа. Когда голова отделилась, он расколол череп подобранным в чаще валуном. Зачерпнув пригоршню мозгов в одну руку, а в другой держа острый костный осколок, он направился вслед за братом.

Один за другим остальные последовали его примеру, резво сдирая мясо с поясницы и груди и возвращаясь к передней части дома. Там они остановились и ждали, пока к ним присоединится главарь в красном, высоко держа плоть – чтобы те, кто находился внутри, могли видеть, что они сделали, и бояться их.

Мужчина в красной рубашке с пустыми руками прошел от костра к телу, лежащему возле машины, и отделил его от трупа женщины. Он подтащил мужчину к машине так, чтобы все могли видеть действо в свете фар, и уложил на спину. Пулевое ранение оказалось крупным, глубоким. Сунув в него лезвие, Краснорубашечник вскрыл грудину и брюшную полость, вырвал печень, поднес ее к губам. Обратив перемазанное кровью лицо к своим людям, он пригласил их разделить с ним трапезу.

Когда от печени мало что осталось, он вытащил скользкий ворох кишок и одной рукой выжал их содержимое наземь, а другой – ввел себе в рот мокрую серую трубку и стал жевать. Он улыбнулся, услышав, как добыча кричит в доме, и понял – его хорошо видно. Эти незадачливые неженки сейчас стоят и смотрят, как он пирует останками их друга, будто голодный волк. К нему присоединился худощавый – разрезал штаны на трупе снизу доверху и начал кромсать внутреннюю часть бедер. Вокруг него медленно растекалась лужа темной венозной крови. Тощий жестом велел старшей женщине и беременной девушке подступить поближе. Своим раскладным ножом он отрезал пенис и яички; первый протянул младшей, вторые – беззубой старшей. Девушка принялась поглощать подачку, быстро поднимая и опуская голову – словно пичуга клевала лежавшие на земле зерна… с той лишь разницей, что с каждым «нырком» во рту у нее оказывался новый кровавый кусок.

Все это время Краснорубашечник внимательно посматривал в сторону окна и двери, стараясь не пропустить ни малейшего намека на возможное движение или появившееся оружие, готовясь в любой момент отскочить в сторону. Однако все оставалось спокойно, и через несколько минут он расслабился. Только звук чьих-то рыданий достиг его ушей сквозь густую дымку удовольствия и приятный соленый вкус крови.

* * *

Рыдала, конечно же, Мардж – глядя в окно и видя, что они сделали с Дэном и с ее сестрой. Ей, точно баньши, вторила Лора – прижавшись к стенке и обняв колени, как дитя. Она ничего не видела, но по лицу Мардж ей, похоже, и так все было понятно.

Для Мардж это был конец чего-то… и начало чего-то другого. Начало принятия, физического и душевного, включая внезапное онемение губ, звон в ушах, вызванный лишь отчасти стрельбой, осознание того факта, что кругом – смерть. Точно так же, как обошлись с ее сестрой, могут обойтись и с ней. Осознание казалось холодным и терминальным, будто толчок в ледяную воду, – но если Лору оно не образумило, то как раз таки в Мардж сумело пробудить ту часть, что любила жизнь и не хотела сдаваться, отступать. Ведь отступление здесь и сейчас значило погибель.

Мардж видела, что Лора обречена, и чувствовала к ней удивительное презрение. Дэн боролся. Карла боролась. Если эта девка сдохнет – да и черт с ней. Она повернулась к Нику, лежащему на полу, и спросила:

– Ты как?

Ник издал невеселый, нездоровый смешок.

– Уже второй раз спрашивают, – пробормотал он. – Сперва Дэн, теперь вот – ты.

– Дэна больше нет, – сказала она.

– Я знаю.

– Я выстрелила в него. Но я не хотела его убивать. Думала, что попаду в ту женщину. – Вновь вернулись слезы, подкатили к самым глазам.

– Все в порядке, Мардж.

– Они его… разорвали. Будто зверье.

– Не думай об этом.

– Ты… ты сможешь встать?..

– Да не вопрос. – Мардж подхватила Ника, когда он поднимался. – Все-таки хорошо, что ножом меня била всего лишь маленькая девочка, а не кто-то покрупнее. – Он скривился, перенеся вес на поврежденную ногу. – Ты видела ее? Видела ее лицо, когда…

– Я все видела.

– Надо подумать, как выбраться отсюда. – Его голос звучал ровно, бесцветно, как и у нее самой. «Ага, – подумала Мардж, – мы откатились к начальным условиям. Смерть Дэна не изменила ровным счетом ничего».

– Сколько раз ты выстрелила? – спросил Ник.

– Дважды.

– Значит, остался еще один патрон. Я зарядил пять штук. – Он невесело ухмыльнулся. – Даже на нас с тобой не хватит.

– Я не стану убивать себя, – заявила Мардж.

Он кивнул.

– Я тоже. В доме есть еще что-нибудь? Что-нибудь, чем мы можем им навредить?

– Немного. Лопата у камина. Пара ножей – не могу поверить, что они принесут нам много пользы. Топор в дровяном сарае, но будь я проклята, если пойду за ним.

– На чердаке – ничего?

– Понятия не имею.

– У тебя ноги сейчас покрепче моих. Сходи посмотри. Только оставь мне револьвер – так, на всякий случай.

Минуя две ступеньки зараз, Мардж кинулась вверх по лестнице. Включила свет на лестничной площадке. Один хлам. Несколько ящиков из-под молока, журналы, старый комод и старый матрас.

А потом она увидела косу.

«Вот это уже лучше», – подумала она, но тут же в голове ее зародилась еще одна мысль. Мардж быстро спустилась по лестнице, спеша поделиться с Ником. Тот тем временем через замочную скважину наблюдал за обстановкой.

– Они не люди, – проговорил он, поворачивая к ней побледневшее лицо. – Даже не близко.

– Слушай, – сказала она, игнорируя это заявление, – кажется, мы могли бы удержать оборону на чердаке. Дверь наверху, конечно, не такая прочная, как здесь, но там есть старый тяжелый комод и большой матрас. Представь – мы наглухо прибьем дверь гвоздями, потом загородим ее матрасом, а сверху придавим комодом. Через такой заслон им не пробиться – по меньшей мере, с ходу. А этот их костер рано или поздно заметят… что скажешь?

– А что, можно попробовать. – Ник кивнул.

Они стали подниматься наверх, Ник при этом тяжело опирался на перила. Будь вся эта ситуация иной, заработанная травма как минимум на неделю уложила бы его на койку в больнице.

Всякий раз, когда он опирался на раненую ногу, у него возникало такое ощущение, словно кто-то с силой бьет по ней молотком. Он понимал, что надо двигаться, иначе боль попросту парализует его. Впрочем, двигаться придется в любом случае, если жить хочется.

Они добрались до площадки. Ник подошел к комоду и толкнул его. Мардж была права. Какое-то твердое, тяжелое дерево. Дуб или что-то в этом роде. Матрас был размером с двуспальную кровать, и ему пришло в голову, что именно поэтому он и оказался здесь – там, внизу, попросту не имелось настолько больших, просторных лежбищ. Чердачная дверь была не слишком прочной, но комод и матрас вместе могли бы стать неплохой защитой. Это можно было сделать.

– Только одно мне не нравится, – сказал Ник. – То, что таким образом мы сами зажмем себя в угол. Если они проникнут сюда, единственный выход – через это окно. Где-то пятнадцать футов до земли – и я даже не уверен, что смогу в него пролезть. Внизу у нас хотя бы две двери и уйма первоэтажных окон.

– Да, но в этом-то и проблема, не так ли? У них масса способов проникнуть внутрь, и только двое из нас смогут надавать им по рукам, как только они начнут пытаться. А они начнут пытаться – тут и гадать нечего. То есть у нас только одно место для укрепления.

Ник подошел к окну и выглянул наружу.

– Господи, я отсюда ни за что не сигану, – признался он.

– Это наша единственная альтернатива. Если только у тебя нет чего-то на уме.

Ник нахмурился:

– Лору поднять сюда будет трудно.

– Хрен с ней, с Лорой, – сказала Мардж звонким, как пощечина, голосом. Перемена в ней, проявившаяся столь рельефно, поразила Ника. И это – та самая Мардж, что не любит быстрой езды и выбирает в кинотеатрах ближайшие к выходу места?

Карла всегда была жесткой. А Мардж извечно нуждалась в защите. Но, возможно, в душе они обе были круто сварены – сестры, в конце концов.

И, возможно, сейчас защита нужнее именно ему, Нику.

– Лора не решится отсюда сбежать, – мягко напомнил Ник, – а я, если честно, просто не смогу из-за своей ноги.

– Про Лору твою все и так ясно. А ты… ты побежишь, если ситуация того потребует. Я в этом уверена.

Он поразмыслил над сказанным.

– Зря. Зря ты уверена хоть в чем-то. Никуда я не побегу, при любом раскладе. Даже если нам удастся прошмыгнуть мимо этих психов – куда мы направимся, в лес? Я уверен, они его как свои пять пальцев знают. Чем черт не шутит, может, их там еще больше.

– Но в лесу мы все еще могли бы спрятаться. Могли бы разделиться, в случае чего.

– И пропасть поодиночке? Мне это не нравится. – Ник хмыкнул. – А что, если они решат поджечь дом, пока мы тут?

– Пока мы будем внизу, они могут решить то же самое.

– Да, но отсюда только один выход!

– Да чего ты заладил…

– Потому что это важно, мать твою! С первого этажа горящего дома мы еще как-то вылезем. А отсюда останется только швыряться задницей вниз. Они посмеются над нашими поломанными костями и сволокут к себе в логово, где их детишки охотно разберут нас на гребаные бирюльки. Говорю тебе, внизу у нас хотя бы есть…

Внизу истошно завопила Лора.

Секунду они таращились друг на друга, а потом опрометью кинулись к лестнице.

Оба одновременно услышали яростный бой по двери – грозный, как разряд молнии, сопровождавшийся неумолимым громом. От него, как показалось Нику, весь дом дрожал, и даже лестница под ногами будто ходила ходуном. Забыв о раненой ноге, он мгновенно оказался внизу с пистолетом в руке. Мардж старалась не отставать.

Кольцо их зловещего окружения плотно сомкнулось на доме.

Кто-то пытался прорубиться – возможно, что тем самым топором из сарая, – через черный ход. Кто-то наседал на заколоченные окна спальни. Дверь прямо напротив Ника так и трещала по швам – под натиском неведомой, но явно большой силы. Громила-великан очухался – тут нечего и гадать. Засов держался из последних сил, но ему явно оставалось недолго служить верой и правдой. Ко всему прочему, кто-то пытался чем-то вроде лома проделать отверстие в искусственной перегородке, закрывавшей одно из кухонных окон. «Кочергой, – смекнул Ник, – это кто-то из них подобрал кочергу Дэна». Он услышал позади себя звук раскалывающегося дерева и увидел, как дверь черного хода поддалась под топором. Теперь доломать ее не займет много времени.

На мгновение он в замешательстве огляделся вокруг, пытаясь определить, есть ли у них какая-нибудь защита, имеется ли какой-нибудь выход из этой ситуации, кроме как отступить обратно вверх по лестнице на чердак. Входная дверь снова треснула и задрожала от страшного удара, и что-то подсказывало ему, что другого такого ей не снести. Он увидел блеск стали сквозь пробоину, и все его мешканье как рукой сняло.

– Хватай Лору! – крикнул он, устремляясь к лестнице на чердак. – Быстрее!

На бегу Ник споткнулся о верхний порожек лестничной площадки, но все же устоял на ногах и, пригибаясь, устремился к матрасу. Быстро оттащив его к проему, он поставил его наискось, оставив ровно столько места, чтобы можно было захлопнуть дверь. Потом он схватился за комод. Эту махину и два крепких мужика тягали бы с определенным усилием, но в Нике вдруг пробудилась неслыханная, поистине дикарская сила. Ощущать боль в ноге он вдруг перестал, жизнь намеревался продать задорого. Мышцы рук раздулись и отчаянно саднили, но ножки комода нехотя заскребли по полу – и вскоре Ник смог-таки выволочь массивную мебель в проход, оставив два небольших зазора по бокам для Мардж и Лоры. Все, кто последуют за ними, схлопочут этого деревянного монстра себе на головы. Если повезет, кого-нибудь махина и насмерть придавит. Ник поднял с пола отложенный до поры револьвер. Положив глаз на прислоненную к стене косу, он схватил ее поудобнее и вышел на лестницу в полной боевой готовности.

Мардж подняла Лору на ноги и потащила через гостиную, как раз в тот момент, когда кухонная дверь слетела у них за спинами с петель и повалилась на стол. Огромный лысый мужчина ввалился внутрь, дети клубились вокруг него злонамеренным роем. Они увидели добычу еще до того, как здоровяк встал на колени, и с боевыми криками бросились за ней.

Ухватившись одновременно за руку и за коротко стриженные волосы Лоры, Мардж изо всех сил тянула ее к лестнице. Но прогресс был медленным… чересчур медленным.

– Шевелись! – завопила она, в ужасе оборачиваясь на приближающихся врагов. – Ну что ты тут застряла, телка тупая!

Ее крики не заставили Лору двигаться быстрее – она знай себе хлопала глазами и не раскусывала происходящее. Неудивительно, что в мгновенье ока дети-загонщики окружили их плотным кольцом, не давая пройти. Мардж слишком хорошо помнила, что эти дьяволы-маломерки сотворили с Дэном и Ником, и потому со всей отчетливостью представила себе, как они волочат ее труп вниз по лестнице. Лысый тоже встал на ноги и пошел ей навстречу. Через распахнутую дверь в дом забежало еще несколько агрессивных малолеток – с ножами в руках, по-собачьи подвывающие и щерящиеся.

И тогда Мардж бросила Лору. «Подыхай, жопа с ручкой, – пронеслось у нее в голове, – подыхай, если хочешь, – но уж тогда не дай им схватить меня».

Ее нога вдруг подвернулась, и она упала на ступеньки. Чьи-то мозолистые пальцы с острыми ногтями вцепились ей в лодыжку. Ей удалось на мгновение вырваться, и в то же мгновение у нее над головой прогрохотал оглушительный выстрел. Мардж увидела, как наседавший на нее громила вдруг запнулся и, вытаращив глаза, схватился за кисть руки – точнее, бывшую кисть: меткий выстрел Ника из «магнума» разнес ладонь в клочья.

В следующий миг Ник схватил Мардж за шкирку, как котенка, и потащил наверх, на чердак. Здоровяк отшатнулся назад и, споткнувшись о порог, завалился в кухню; из обрубка руки во все стороны брызгала кровь, пока он судорожно и бестолково вертел над головой пострадавшей конечностью. Он опустился на колени, ухватился невредимой рукой за угол стола. Его кровь собралась на полу в небольшую лужицу.

Дети гурьбой устремились по лестнице, но Ник уже был готов их встретить. Сунув револьвер за пояс, он подхватил косу, ждущую у дверного косяка, и взмахнул ею. Лезвие, наточенное до завидной остроты, со злобным свистом рассекло воздух – и прямо на Мардж, распростершуюся у его ног, закапала кровавая морось. Краем глаза она увидела, как голова парня, застывшего столбом впереди всех, на верхней ступеньке, странно съехала в сторону – и повисла на тоненьком лоскуте кожи, увенчав собой алый фонтан.

Мардж услышала, как маленькие дикари удивленно и негодующе взвыли. Их убитый товарищ завалился прямо в их гущу, безголовое тело покатилось с лестницы. Внизу громко голосила Лора – голосом потерявшей рассудок, проклятой души.

И вот Ник наконец оказался внутри с Мардж. Окровавленная коса была брошена на пол. Он задвинул засов и прижал матрас к двери, а она тяжело поднялась на ноги, чтобы помочь ему поставить комод на место – как гарант их относительной безопасности.

Комната, казалось, плотно сомкнулась вокруг них.

Шквал ударов обрушился на защищавшую их от бушующего хаоса дверь.

У подножия лестницы Лора стояла, моргая и глядя на предмет, выкатившийся прямо к ее ногам. Со стороны он мог показаться ее собственным зеркальным отражением: широко раскрытый рот, округлившиеся глаза, безвольно провисшие губы в слюне и крови. Присев рядом с этим явлением, она осторожно протянула руку к глазам отсеченной головы – сама не понимая, что делает, растопырила пальцы «козой» и опустила веки. Когда их зрительный контакт прервался, Лора почувствовала, что и сама теперь может отгородиться от всего мира при помощи пары тонких кожаных мембран. Она сидела у подножия лестницы, рядом с отсеченной головой, закрыв глаза – и, хоть и не видела скользящих мимо нее незнакомцев, каких-то живых существ, похожих на людей, но не вполне ими являющихся, могла живо их себе вообразить. Складывалось впечатление, что все они играют в «китайских пожарных» – она сама обожала эту забаву в детстве: вот машина встает на светофоре, и вся детвора высыпает из нее на дорогу, обегает от борта до борта пару-тройку раз – сколько успеется – и залезает назад в ту же дверь, откуда начала. Взрослые, конечно, страшно ругаются… но это ведь пустяки в сравнении с удовольствием от дешевого адреналина.

Ощутив странное дуновение у самой щеки, Лора снова открыла глаза.

Отсеченная голова по-прежнему лежала прямо перед ней, лицом вверх.

Лора заплакала. Между ней и входной дверью стояли только две маленькие девочки-оборвашки, настороженно разглядывая ее. У всех здесь была работа – на лестнице крепкие мужчины проламывали себе путь сквозь тонкую панельную перегородку на чердак, в кухне женщины пытались перевязать тряпьем разорванную тяжелой пулей из «магнума» кисть лысого «штурмовика». На этих двоих никто как-то и не обращал внимания в суматохе, но им тоже хотелось доказать свою полезность – вот они и приценивались к Лоре. Им она не казалась опасной добычей.

Дети, увы, не обманывались на ее счет.

Худощавый мужчина просунул руку в дыру, пробитую в двери, и выдвинул засов. Налег на ручку – дверь отчего-то не поддавалась. Он возмущенно глянул на своего собрата. Растолкав детей, они оба спустились на несколько ступенек вниз и с разбега разом кинулись на дверь – тот, что был в красной рубахе, метил ближе к дверной ручке. Увидев, что заслон подался-таки на пару дюймов, оба довольно ухмыльнулись – и снова отошли, готовясь ко второму броску.

За дверью Ник выругался и сильно толкнул комод. Его злило осознание того, что они задержались слишком долго, и у него не было даже времени сходить за молотком и гвоздями, чтобы зафиксировать дверное полотно. Что ж, его недосмотр. Он слышал, как враги проломили панель. Даже если бы он и Мардж прижались к комоду всем весом, они не смогли бы удержать их дольше нескольких минут. Им придется прыгать.

Ник задумался, все ли из атакующих собрались в доме. Вдруг кто-то еще снаружи караулит их? Прямо под окнами? Очередной удар пришелся по двери, и комод сдвинулся на пару новых дюймов.

– Нам тут больше делать нечего, – вынес вердикт Ник.

Мардж кивнула. Она стояла так близко, что он улавливал запах ее пота и горячее дыхание. На секунду выглянув в окно, он сказал:

– Ты первая.

Мардж посмотрела на него, раскрасневшаяся и испуганная.

– Но как же я…

– Крыша как раз у тебя над головой и выступает вперед примерно на фут. Дотянись до нее руками, как следует уцепись, вытяни вниз ноги и падай – просто падай вниз, не полощи руками и не пытайся перегруппироваться на подлете, иначе костей не соберешь. Не разжимай рук, пока не перестанешь раскачиваться, чтобы ноги были строго параллельно стене дома. Падая, постарайся чуть согнуть ноги в коленях – так смягчишь приземление.

Ник увидел выражение безнадежности на ее лице. Имелся еще один путь отхода, но не было смысла и заикаться о нем. Для такого Мардж, как ни крути, была недостаточно сильна. Он сам воспользуется им, если ничего другого не останется.

– Мардж, – сказал он. – Придется прыгать. Только не бойся. Все получится, уверяю. Все пройдет как надо. Зуб даю, вся эта ватага сейчас собралась в доме. Как только сможешь бежать – направляйся в лес и жди меня, если сможешь. Если не сможешь, если со мной что-нибудь случится – просто беги изо всех сил. Только не забывай держать колени согнутыми во время падения. Никаких сломанных ног, прошу. – Он увидел, как она слегка улыбнулась. Уже лучше. – Давай, скорее. Времени у нас в обрез.

Мардж отошла от комода. По двери снова со всех сил вдарили.

– Да, и вот еще что… – окликнул он.

Мардж обернулась, и он увидел, что в глазах девушки застыли слезы. Только теперь до него дошло, что именно надо было сказать ей, давно уже следовало.

– Кроме тебя, у меня больше никого не осталось. И я тебя чертовски люблю. Всегда любил. Тебя и Карлу, обеих. Береги себя. – Он шагнул вперед, заключил ее в быстрые суровые объятия, поцеловал в лоб – и мягко подтолкнул к окну.

У него на глазах Мардж сперва высунула наружу голову, потом правую руку, за ней – левую, и принялась нащупывать край крыши. Мышцы ее плеч напряглись, когда она стала дюйм за дюймом вытягивать себя наружу – опираясь сначала на ягодицы, затем на бедра, а затем, не без усилия, на икры. И вот, когда ее колени оказались «за бортом», она сумела опустить на подоконник сначала одну, потом другую ногу. Она постояла так мгновение, и Ник понял, что она перенесла свой вес с пяток на пальцы ног, медленно и осторожно. Он не успел подметить, когда она перебросила груз собственного тела на одни руки, шагнув с дальнего края жестяной планки, прибитой под окном и повиснув в воздухе, вытянувшись вдоль стены – но пока что она действовала размеренно и без паники. Уже половина успеха.

Он лишь услышал ее судорожный вздох, когда тело качнулось прочь от оконного проема, пару секунд помаячило в воздухе – и вдруг исчезло.

Мардж показалось, будто она падала целую вечность.

Она хотела вдохнуть поглубже, но ничего не вышло – словно легкие забыли, как это делается. Они стремились поскорее выгнать из себя весь воздух, хоть она и принуждала их к обратному. Падая, она чувствовала, что где-то оплошала – совсем не так это расписывал на словах Ник. Перед глазами пронеслись кавалькадой картины смерти: падение на спину – перелом позвоночника, ужасная боль, паралич; приземление на живот – разрыв селезенки и мочевого пузыря, повреждение брюшной стенки, травматический шок. Ну а если первой удар примет голова… может, это и самый милостивый вариант: весь мир просто потонет в красном. Если повезет. Если повезет, она не будет мучиться долго.

Дом становился все ближе и ближе, и ей казалось, что именно он падает на нее, а не она приближается к земле, и что через несколько мгновений он окончательно завалится и подомнет ее под собой. А достаточно ли она согнула колени, о чем предупреждал Ник? Да кто ж знает. Что ж, если она и впрямь разобьется, Ник сможет прыгнуть на ее расквашенные останки, как на спасательный мат. Все да смягчат удар…

Все это она обдумала за секунды до того, как взаправду рухнула наземь.

Затем обе лодыжки будто объяло огнем, и внезапная острая боль прошила разом обе ступни, колени сильно ударили ее по подбородку, выбивая кровавую юшку. А потом она опрокинулась на задницу, и остатки воздуха окончательно покинули грудь. Маленькие танцующие огоньки прорезались в стене сплошной тьмы, внезапно павшей ей на глаза, подобно черному драпу. Встряхнутая прошедшей по всему телу отдачей голова заныла. И все-таки Мардж попала вниз – и умудрилась ничего себе не сломать. Осознание того, что она все еще жива, наполнило душу диким восторгом.

Затем, когда зрение прояснилось, она поняла, что ее со всех сторон обступили дети.

* * *

Ник увидел их на несколько секунд раньше, к тому времени уже цепляясь руками за край крыши. Выход на крышу и был его «планом Б». Самым трудным оказалось пролезть в окно – правое плечо никак не протискивалось наружу, и он очень долго промучился с ним, натурально зависнув меж небом и землей. Плотно прижав локоть к животу и остервенело рванувшись всем телом вперед, он сумел-таки выскользнуть наружу. Раненая нога отдавала ноющей болью, пульсировавшей в такт бешеному сердцебиению. Стараясь не обращать на нее внимания, Ник нащупал крытый черепицей карниз, немного подтянулся, и вскоре уже чувствовал под собой планку подоконника. Буквально через голову он сумел закинуть ноги на крышу – изнуряющие занятия гимнастикой в бытность одним из членов Вест-Сайдского ХСМ[6] не прошли даром. «Не молитвой единой», – подумал Ник – и вздрогнул, едва до его слуха донесся треск ломаемых досок и грохот опрокинутого комода. Последний заслон их с Мардж чердачного оплота пал. Распластавшись на краю крыши, Ник посмотрел вниз.

Мардж, судя по всему, не пострадала. Шатаясь, она поднялась на ноги и заозиралась, ища путь к бегству. Ник сразу смекнул, что оного не было – ее уже окружили дети, потрясая длинными палками и ножами, – и в животе у него словно выросла глыба льда. Один из мужчин выглянул из окна, посмотрел вниз и тут же скрылся внутри дома. Вслед за этим со стороны лестницы донесся суетливый топот.

Вскоре все они оказались внизу – с остальными детьми, громилой с оторванной кистью и двумя женщинами. Лору они волокли следом, и Ник искренне удивился тому, что она до сих пор жива. «Так что, возможно, шанс был», – подумал он. Возможно, они не стали бы их убивать. Возможно, он смог бы что-то сделать.

Ник увидел, как Мардж подняла взгляд к окну, и, рискуя выдать себя, помахал рукой. Ему нужно было, чтобы она знала – он на крыше, он жив и, если возможно, поможет ей. Он увидел, как она кивнула ему еле заметно и снова обратила глаза к земле. Что ж, если ей посчастливится сохранить голову на плечах, он непременно придумает способ отбить ее у этой шайки. Отползши от самого края, Ник затаился и стал ждать.

Судя по всему, нападавшие уверились в том, что ему удалось от них смыться. Они совершенно невразумительно кричали и переругивались меж собой, после чего двое из них – двое пока что не раненных мужчин, как Ник злорадно отметил, – медленно двинулись в сторону зарослей кустарника. Он слышал, как они копаются там, иногда замирая на месте и, видимо, прислушиваясь; периоды тишины перемежал хруст ломаемых веток. Может, и хорошо, что он не стал рассчитывать на лес. Под пологом чащи эти люди держались очень уж уверенно. Как дома.

Остальные между тем поджидали их возвращения, хотя через какое-то время из леса вернулся лишь один из преследователей – тот самый тщедушный мужичонка с чахлой бородой. Ник догадался, что второй, этот Краснорубашечник, остался в лесу и все еще ищет его. Между тем Лора, опустившись на колени, окончательно впала в ступор. Тощий рывком поставил ее на ноги, повернул к себе спиной и толкнул обеих девушек в сторону горевшего на холме костра. Видимо, этой добычи им пока что хватало – учитывая, что за ночь и они понесли потери. Ник понимал, что теперь все зависит только от него одного, и буквально ощутил внезапно свалившееся на плечи бремя ответственности. И все же на протяжении нескольких минут он совершенно не представлял себе, что делать дальше. Без транспорта и телефона они оставались в полнейшей изоляции, а к тому моменту, как он отыщет еще чей-нибудь жилой дом, Мардж и Лора, скорее всего, будут уже на том свете.

Скоро ли враги надумают умертвить их? Много ли времени в запасе?

Ник не знал. Его захлестнули досада и отчаяние. Эти люди застали их врасплох. Им ничего не стоило выбить их из колеи, запугать, и теперь все его любимые женщины под угрозой; а самая любимая из всех, Карла, и вовсе мертва – и перед смертью пережила такие страдания, какие врагу не пожелаешь. Нельзя допустить, чтобы то же самое произошло с Лорой и Мардж. Он с каким-то изумлением вспомнил свое безумное стояние на чердачной лестнице и вдруг понял, что будет делать. Сдвинув очки на переносицу и замерев, Ник ждал – весь во власти обостренных, настороженных инстинктов. Он не стал приподниматься над карнизом, чтобы проследить маршрут шайки дальше костра, – обзора хватало почти вплоть до самого холма, нетрудно углядеть, в каком направлении они скроются. Он услышал, как горестно закричала Мардж, проходя мимо обугленного трупа своей сестры. Затем тишина сомкнулась над округой.

Когда процессия почти скрылась из виду, Ник медленно опустился по черепице на противоположную сторону дома и, достигнув жестяного водостока, соскользнул вдоль него на землю, стараясь не обращать внимания на боль в мышцах ног и ободранных ладонях – лишь щеку его разобрал легкий тик. Крадучись, он пробрался к передней части дома, высматривая мужчину в красном, и увидел, что, по крайней мере, сейчас остался один.

Ник вошел в разгромленный дом. Осмотрев раздрай, он стал шарить взглядом по углам, ища револьвер и тихо молясь про себя, чтобы психи не забрали его. Оружие в его ситуации значило все. Он нашел «магнум» в гостиной, валяющимся у лестницы на чердак, – и вспомнил, как в сердцах швырнул бесполезное оружие в одну из нападающих женщин, проклиная судьбу за то, что рассыпал патроны по дну багажника. Подобрав драгоценную находку, он заткнул ее за пояс и бесшумно пошел на кухню. Как можно осторожнее, чтобы не издавать ни звука, он пересмотрел каждый ящик в поисках фонарика; обнаружил один и испытал, вдавив кнопку на рукоятке. Тускловато, но сойдет. Оставив ящики выдвинутыми, Ник на цыпочках прокрался к двери и осмотрелся. Путь был свободен.

Подойдя к машине, он выудил из кармана связку, нашел ключ от багажника. Тут же открыл его – и включил фонарик, держа луч близко ко дну, чтобы издалека его не засекли. Собрав все патроны, какие только смог найти, Ник потушил свет и двинулся назад к дому, в тень. Там он методично зарядил «магнум», весь оставшийся боеприпас ссыпав в один карман, а ключи убрав в другой.

Ник решил пойти длинным маршрутом вокруг костра, держась в тени. Сегодня днем он заметил, что там имелась тропа, ведущая к ручью, и подумал, что шайка, вероятно, будет придерживаться ее. Им придется двигаться без спешки – Лора со своей несвоевременной кататонией послужит тому гарантом. «Храни тебя Господь, дорогая», – подумал он.

По его подсчетам, оставалось семеро детей, две женщины и трое мужчин, причем один из них – где-то позади него в лесу, и еще один серьезно ранен – минус здоровая левая рука и пара пинт крови, судя по виду тех луж в гостиной. Без перезарядки и заручившись меткостью, Ник смог бы свалить двух мужчин, двух женщин и двоих подростков. Видит бог, он не Грязный Гарри, так что жизнь определенно внесет в его планы коррективы. Даже если не внесет – придется постараться, чтобы оставшиеся противники не прихватили его за задницу, покуда он заполняет барабан наново.

В какой-то момент Ник пожалел о том, что не прихватил из сарая топор или хотя бы кочергу, но тут же вспомнил, что их там уже нет. Они забрали все с собой, оставив ему лишь самое верное средство по борьбе с вредителями. Ладонью он прижал тяжелую рукоять «магнума». Нечего и говорить: даже с остающимися в «неучтенке» у шестизарядной пушки сопляками разговор предстоит серьезный. Но если судьба и дальше будет на его стороне, а сам он окажется не лыком шит, то по очереди уберет их всех. Именно это Ник и намеревался сделать – в отместку хотя бы за Карлу.

Держась наготове, он углубился в лес – почти невидимый, окутанный прохладной чернильной тьмой.

3:30

Патрульный штата Дейл Уиллис вылез из машины, широко расставил свои длинные ноги, оперся задом о дверцу и закурил. Ему осточертело сидеть внутри, вот и все. Что бы здесь ни стряслось недавно, самая жара миновала – по крайней мере, так оно выглядело, – и вскоре должны были подъехать Питерс с Сэмом Шерингом. Но господь всемилостивый, ну и вид был у этого местечка! По нему будто ураган прошелся – и совсем недавно причем. Уиллис почувствовал себя увереннее снаружи. Мало ли кто подкрадется.

Трудно было поверить в то, что подвешенное над костром закопченное нечто когда-то было частью человека. Он чертовски хорошо знал, что это так, но от этого не легче было принять сам факт. Определенные вещи просто выпадают за грань принятия… ну, например, смерть – в особенности такая. «Есть два события, от которых откосить очень трудно, – день уплаты налогов и собственные похороны», – так говорил один из менторов в полицейской академии. «Жаль, что этот хмырь не предупредил нас – в работе копа полно еще всякого такого, от чего в штаны насрать со страху можно», – подумал Уиллис, глядя на задорно пляшущий огонь. «Come on, baby, light my fire…» – зазвучало само собой в голове, и он зябко повел плечами: вот ведь…

Перво-наперво его внимание привлек дым, курившийся над кручей. Потом Уиллис заметил включенные фары автомобиля – они били прямо в дом, сияющий изнутри, точно елка в Рождество. Потом он увидел и все остальное. И самое главное, опоздал-то он, судя по всему, на какие-то полчаса, не более того. «Ну, может, оно и хорошо, – подумал бравый полисмен. – Тот, кто устроил подобный кавардак, явно цацкаться не станет. Надеюсь, они не засели в этой гребаной тачке…»

Уиллису не раз доводилось видеть трупы, ведь на окружной дороге аварии случались сплошь и рядом, в хорошем таком ассортименте: кого расплющили протекторами в кашу, кто с управлением не справился, слетел с дороги и сгорел в занявшейся колымаге заживо. Что уж там, довелось разок повидать парня из иногородних, на чью машину тяжеленное дерево с обочины рухнуло – голова у бедняги после такого стала напоминать морду акулы-молота. И все же даже самый поверхностный осмотр этого места показался чем-то сродни экскурсии в самый ад. Взять хотя бы тот обугленный кошмар над костром, выпотрошенный и смердящий. Или парень, чьи потроха были разбросаны по травке, будто с ними игрались. Еще один парень нашелся в доме – с дыркой в голове и вскрытой шеей. Чьи-то оторванные пальцы усеяли пол в прихожей.

Как будто этой всей радости было мало, сыскались тут и детские трупы, причем два из трех – обезглавленные. И если одна голова нашлась-таки неподалеку от тела, вторую, похоже, разнесла в мелкие брызги крупнокалиберная пуля. Последнее тело, обнаруженное Уиллисом, принадлежало, судя по тяжелому запаху от него, какой-то бездомной женщине.

– Какие психи тут порезвились? – спросил сам себя Дейл, ошарашенно почесывая в затылке. – Что это еще за войнушка-пострелушка, мать ее!

Дейл с детства знал этот дом. Старина Паркс охренел бы, если б узнал, что беспредел этакий учинили не где-нибудь в большом городе – ну, там, в Нью-Йорке, например, – а на его собственной земле. Слава богу, старик уж десять лет как прохлаждается в земле сырой. Твердых моральных принципов был дедуган, и своих Джо и Ханну воспитывал так, как его самого в свое время отец. Не ругайся, не пей, жену не бей, и так далее. Правда, самой Ханне случалось все же получать взбучку от того кошмарного типа, взятого ею в мужья, – как его там по фамилии, Бейли? Она отпираться не пыталась – наверное, боялась, как бы в порыве дурного настроения любимый ее вовсе не уделал насмерть. А когда у Ханны и Фила Бейли появились дети, они осели в Портленде, а в эти места даже и не наведывались – разве что при случае сдавали дом кому-нибудь, если был спрос. Уиллис не мог не чувствовать, что каким-то образом это и поспособствовало резне на подъездной дорожке. Нравы нового времени, чтоб их. Через три поколения любому реально оторваться от уз прошлого с той же легкостью, с какой лакаешь «Пепси» из жестяной банки. А если у тебя еще при этом деньги водятся…

Уиллис отбросил окурок и достал новую сигарету.

Он увидел, как фары озарили деревья, расслышал, как тяжелый «Крайслер» Питерса грохочет по старой грунтовой дороге. «Боссу придется попотеть тут, – подумал он. – Лучше притвориться занятым. – Он подошел к открытому багажнику «Доджа» и направил внутрь луч фонарика. – Смотри, но не трогай, – напомнил он себе. – Прикоснешься к чему-нибудь здесь, и Питерс позаботится о том, чтобы тебе за это побрили голову».

Когда транспорт Питерса встал у подъездной аллеи, Уиллис поднял глаза, выключил фонарик и подошел к нему. Сэм Шеринг на водительском сиденье выглядел очень усталым. Забавно, что у Питерса всегда было столько энергии. Вон какое брюхо наел, ишемическую болезнь сердца в легкой стадии уже заработал – все в участке это знали, – но все такой же бравый, не сдается. Что ж, хорошо ему! Уиллис улыбнулся.

– Трудная ночь, Джордж, сказал он. – Тут трындец. Ты должен увидеть это место!

Питерс вышел из машины.

– Что у нас здесь, Дейл? – спросил утомленный и помятый Сэм Шеринг, явно недавно вытащенный из теплой постельки, как только вылез следом за начальством.

– Черт, Сэм, здесь полно трупов.

– Каких еще трупов, Дейл?

– Да любых, мать его, на самый взыскательный вкус. Дети, женщины… один вообще над костром висит – барбекю из него хотели сготовить, что ли. Картинка, скажу я тебе, – не приведи господь такую даже во сне увидать!

– Ты сказал, среди погибших есть дети?

– Да – и, сдается мне, как раз ваши искомые, из ориентировок. Голодранцы какие-то.

Они пошли к дому – Уиллис быстрым шагом повел их. Питерс стоял перед черным «Доджем» и оглядывался по сторонам. Да, действительно… дети. У одного голова пробита навылет, у другого – или у другой? – почти отсутствовала.

– Иисусе… – пробормотал он.

– Это что! Вы зайдите внутрь, – «воодушевил» коллег Уиллис.

Шериф обернулся к Шерингу, все еще выглядящему так, будто поднять подняли, а разбудить забыли.

– Сэм, – сказал он, – выкликай сюда еще пару патрулей. И коронера, само собой. Тут живые-то есть, Уиллис? – Вопрос был формальным – ответ он и так уже знал.

– Ни души. Хотя «Скорую» тоже лучше иметь в виду.

– Зачем?

– Кто-то ушел отсюда без руки. Не знаю, где сам этот парень, но кисть его валяется на полу. Вернее, то, что от нее осталось. Пальцы, главным образом.

– Хорошо. Сэм, «Скорую» тоже вызови. И скажи, чтобы парни в участке выяснили, кто сдавал этот дом, кто снимал его. Сколько всего людей здесь жило, их имена, описание внешности. Одна из этих машин, судя по номерам, взята напрокат – пусть узнают, кто ее взял и когда. Никаких промедлений, понял?

– Да уж мне ли не понять, – мрачно кивнул Шеринг.

– Ну, пошли посмотрим, – сказал Питерс Уиллису, и они ступили через порог.

Через двадцать минут с осмотром было покончено. Шериф увидел все, что хотел увидеть, и Уиллис повел его на холм, к дымящемуся кострищу.

Для Питерса вид нанизанных на жердь человеческих останков оказался хлеще всего остального, вместе взятого. Он вообще с детства боялся ожогов, но то, что предстало перед ним, уделывало все, что доводилось видеть когда-либо раньше. Речь тут уже не шла просто об «ожогах» – Уиллис не покривил душой, сказав «барбекю». Повсюду перед входом в дом и вокруг него валялись разбросанные кости и обкусанные куски мяса; сейчас представилась возможность увидеть, кому это все когда-то принадлежало. Определенно, барбекю – и уже даже не скажешь, мужчина это был или женщина. Достаточно уже того, что человек. Его самая безумная догадка насчет баек Доннера и показаний миссис Вайнштейн внезапно подтвердилась. Поначалу он еще подумывал о том, что старик попросту слишком уж дал волю фантазии, напридумывал монстров там, где на самом деле были всего лишь безумцы и идиоты, мелкие пакостники. Но, похоже, он серьезно недооценил этих людей.

Теперь он определенно знал две вещи, еще сутки тому назад остававшиеся всецело неведомыми. Первая вогнала в дурноту, вторая – основательно напугала. Первая – кто бы эти люди ни были, они убивали и пожирали жертв. Вторая – среди них имелись мужчины.

Остатки кисти в доме явно принадлежали белому мужчине, отличавшемуся при этом поистине великанскими габаритами. И даже по пальцам и ошметкам ладони становилось ясно, что это был человек, привыкший к грубому труду – кожа задубевшая, мозолистая. Не было такой ни у одной из найденных жертв – и у лежащего на кровати парня, и у найденного перед домом ручонки были гладкие, холеные, типично городские. Не такие, что привыкли иметь дело с землей, камнями, необработанной древесиной… совсем не такие, как у дурно пахнущей бабы, и, боже правый, даже у детей.

* * *

Время летело незаметно. Питерс наблюдал, как Уиллис заливал из фляги последние тлеющие в костре головешки. Останки, нанизанные на вертел, он велел не трогать – пусть полицейский фотограф снимет бесчинство во всех ракурсах. «У фотографа этой ночью в принципе будет много работы», – подумал шериф.

– Как далеко отсюда до океана, Дейл? – спросил он.

– О, около двух миль. Насколько я помню, есть тропа или две, ведущие прямо туда. Одна проходит через здешние края и ручей, другая – в паре ярдов вниз по течению, она до самой береговой линии тянется. Я в детстве часто ею ходил, мы с пацанами рыбачили там. Хотя много никогда не ловили.

– Есть ли там пещеры или что-нибудь такое?..

– Уф, шеф, не помню. Может, и есть.

С того места на круче, где он стоял, Питерс увидел вдалеке мигалки. «Ну, этим еще долго сюда добираться», – подумал он. Перевел взгляд на бегущего Шеринга. «Сэм, как всегда, суматошничает – весь в бегах», – пришло шерифу на ум, а потом он вспомнил, что сам дал ему указание действовать как можно быстрее. Ну, плохого-то в этом ничего нет – мужчину бег держит в тонусе. Шериф завидовал помощнику Шерингу, его молодости и силе.

– Кажется, удалось узнать то, что нас интересовало, – бросил Сэм на ходу.

– Что именно?

– В участке выяснили, что дом был снят через риелторское агентство Кинга. Ребятам удалось дозвониться до миссис Кинг, и она сказала, что сдала его некой мисс Карле Спенсер из Нью-Йорка. Кроме нее в договоре никто не значится. Никаких мужчин. Но миссис Кинг сказала, что, по словам мисс Спенсер, у нее есть сестра, и та вроде бы собиралась по случаю наведаться к ней в гости. Правда, она не уточнила, когда именно.

– Эх, – протянул Питерс, – вот этого-то я и боялся.

– Чего именно? – не понял Шеринг.

– На одной машине нью-йоркский номер, на другой – местной компании по прокату. Всего у нас три жертвы, считая тело на костре. Двое – мужчины, на костре – предположим, женщина. И что из этого следует?

– Осталась еще одна, – смекнул Шеринг и заглянул в свои записи. – Номер на взятом напрокат «Пинто» зарегистрирован на Карлу Спенсер, Нью-Йорк. Значит, черный «Додж» принадлежал гостям – сестре или одному из ее двух приятелей-мужчин. Следовательно, где-то поблизости бродит еще одна женщина. Либо сама Карла Спенсер, либо ее сестра.

– Выходит, у нас есть еще одна потенциальная жертва, – сказал Уиллис. – Кто-то, кого они забрали с собой. Черт возьми.

– Правильно. – Питерс кивнул. – Как минимум одна. Насколько нам известно, может быть, их с полдюжины. Как только коронер и его помощник поднимутся на холм, давайте пройдемся по дому и поищем документы, удостоверяющие личность. С ними – хоть будем представлять, куда дальше копать…

Мигалки патрульных машин за время их разговора подобрались еще ближе. Значит, кавалерия в сборе. Чуть нахмурившись, Питерс вздохнул – это был вздох грузного человека, с присвистом.

– Проблема заключается в том, – произнес он, – что мы до сих пор не знаем, сколько вообще этих сукиных детей бродит по округе. Что нам брать в облаву – пару-тройку ружей или охапку динамита? – Он на секунду задумался, глядя на приближающиеся огни машин. – По этому поводу у меня есть одна мыслишка – интересно знать, как вы к ней отнесетесь. Предлагаю собрать маленькую армию. Мобилизовать абсолютно все патрули.

– Я готов. – Дейл Уиллис улыбнулся. – Давненько встряски не было.

– Согласен, – просто ответил Шеринг.

Облегчение, повисшее в воздухе, было почти осязаемым. Оба эти парня напуганы. Ну, Питерс видел тела – так что и он тоже. Только теперь ему придется еще раз напугать их.

– Боюсь, есть еще одно обстоятельство – и оно вам понравится меньше, – сказал он.

– Какое такое?.. – спросил Уиллис.

– Мне придется действовать жестко. Мы здесь напали на вполне конкретный след, но он может очень быстро простыть. Поэтому на поиск упомянутых мною машин я вам даю ровно десять минут. И если через десять минут их не окажется – или, скажем, вы найдете их через одиннадцать, – то можете их тут же отпустить. Потому что лично я буду сидеть здесь и размышлять над тем, что делать дальше. А вы, парни, сами, на пару, отправитесь на поиск преступников.

– Господи, Джордж, – вымолвил Шеринг.

– Двигай, – приказал Питерс. Ему придется научить этого мальчишку не ныть. Очень важное умение, если работаешь в полиции. – Двигай и надирай задницы, если нужно, но уж постарайся всех их привести сюда, да побыстрее…

Ему вдруг захотелось выпить, но точно не пива, а чего-нибудь покрепче. Он взглянул на шмат мяса на вертеле.

– …Покуда они не собрались завтракать.

4:08

Не было сомнений, что последний мужчина будет найден. Их первенец – человек в красном – был хорошим охотником. И все же в пещере царило непривычное даже для них смятение. Никто из них не помнил случая, когда охота проваливалась, а теперь за три ночи одна за другой провалились две. В умах всех, кроме самых маленьких, царил смутный страх разоблачения и катастрофы. И все же к этому страху примешивалось, подавляя его, чистое волнение от убийства и охоты. Ничего не выражающие, бесцветные глаза сверкали в свете костра. Вялые губы улыбались. Ни один из них по-настоящему не думал о своих потерях.

У костра беременная женщина и девочка нянчили руку здоровяка, крепко перевязав запястье на несколько дюймов ниже локтя и обернув его кожей. Мужчина был слаб от потери крови, его огромное тело металось, его лихорадило в ошеломленном полусне. Совсем рядом, в нескольких футах, маленький мальчик несколько мгновений наблюдал за ними, затем повернулся и отлил на стену пещеры.

У всех детей были порезы и ушибы, у некоторых – сильные ожоги от кипящего масла и воды. Но они не обращали на них внимания. Эти дети привыкли к боли. Их ноги и руки уже были покрыты старыми струпьями и язвами, еще несколько новых ничего для них не значили. Гораздо более раздражали вши и другие насекомые, заселившие их волосы и одежду, но даже о них теперь забыли. Возле клетки мальчик и девочка загоняли крысу длинными березовыми прутьями в соседнюю темную залу. Мимо них прошла беременная девушка с ведром воды. Она поставила его перед огнем, где толстая женщина в простой хлопковой робе низко присела, облизывая губы, всем своим видом напоминая опасную свернувшуюся змею. Женщина снова проголодалась. Она сварит суп. Она ждала, пока девочка вернется еще с водой, и хотела поторопиться.

Когда девушка удалилась, женщина тяжело поднялась, потянулась и побрела прочь, чтобы найти руки и ноги девчонки, выкраденной племенем вместе с мальцом, что сейчас томился в клетке. Девчонку они убили в тот же день – больно громко завывала. Ее останки были завернуты в шкуры и сложены кучей у самой прохладной задней стены пещеры. Взяв куль с пшеничными зернами, женщина перебрала куски, выбрала лопатку и избавленную посредством бритвы от длинных мягких волос и глазных яблок голову. Отсчитав половину куля, она высыпала зерна в булькающую воду, а потом добавила мясо.

После женщина-каннибал стояла над большим котлом, не сводя глаз с головы, слепо качающейся в котле. Испещренная порезами кожа лица, погруженного в кипяток, начала потихоньку отслаиваться, обнажая кость, и воздух наполнился запахом готовящегося мяса. Ее длинные тонкие пальцы нырнули в облако пара, висевшее перед ней, бережно подцепили одну-единственную несбритую длинную прядь волос, заброшенную за край чана и теперь игравшую приблизительно ту же роль, какую ниточка исполняет для чайного пакетика. Она внимательно изучала череп. Жестокая улыбка играла на ее впалых губах, когда она провела пальцами по гладкой вареной кожуре.

Быстрым движением она вонзила острый нож в основание черепа, выпустив струю горячей, исходящей паром жидкости. Глаза женщины заблестели, когда она наблюдала, как содержимое выливается в бульон, придавая супу насыщенный вкус. Она отбросила пустой череп в сторону и вернула чан на огонь, помешивая деревянной ложкой густеющее варево. Аромат наполнил тесную комнату, смешиваясь с запахом смерти и разложения.

Когда суп закипел, женщина налила щедрую порцию в потертую миску, где мясо и растопленный мозг слились в аппетитном водовороте; поднесла миску к губам и сделала долгий, медленный глоток, наслаждаясь вкусом блюда. Она довольно смежила веки, когда живительное тепло похлебки разлилось по ее телу, и улыбнулась про себя, зримо довольная осознанием того, что отняла еще одну жизнь, чтобы утолить свой ненасытный голод. И пока она ела – планировала следующие убийства, уже ощущая острые ощущения предстоящей охоты.

Им приходилось охотиться и на животных, но мясо людей, как ей представлялось, было все же самым вкусным – сладким и очень нежным. Даже у самых худосочных слои плоти перемежались тонкими и мягкими прослойками жира. Она давно заметила, что, когда кладешь в котел оленину или медвежатину, та сразу уходит на дно и лежит там, ленивая и подобная камню. Человеческое же мясо постоянно оставалось живым, то и дело всплывая на поверхность, плавая по ней и лишь изредка опускаясь вглубь котла. Человеческое мясо – это все-таки мясо, а все остальное – просто харч, набивка для желудка.

Беременная девушка вернулась в клетку. Трое детей развлекались, тыкая палками в проем на дне клетки, в босые пятки двух новых пленниц. Старший мальчик, на год младше девочки, стоял возле клетки и внимательно наблюдал за ними. Девушка улыбнулась ему, но он не ответил на улыбку.

Дети порезали блондинке правую ногу. Днище клетки залила кровь. Но это зрелище ее не особо интересовало. Она нахмурилась на детей и прогнала их. Рядом с ней засмеялся большой мальчик.

Девушка взглянула на него с внезапным интересом, затем резво потянулась и сунула обе руки в клетку. Вздрогнув, Лора попыталась вырваться, но девушка оказалась для нее слишком быстрой. Одной рукой она схватила лодыжку и сжала ее, а другой грубо провела по кровоточащей пятке. Затем так же внезапно она ее отпустила. Она снова посмотрела на мальчика и улыбнулась, протянув руку ладонью вверх, чтобы он мог видеть густое пятно крови. Тот подошел ближе.

Она стянула колпак из кожи, который носила на голове, и бросила его на землю, а затем вытерла кровь о собственное тело, размазав ее по обнаженной груди и животу. Глаза мальчика расширились. Он потянулся к ней, но она засмеялась и отступила. Он последовал за ней. Он прижал ее к стене и сильно прижался к ней сам, вовсе не обращая внимания на нерожденного младенца внутри ее. Он потянулся вниз, чтобы освободить свой пенис из испачканных белых штанов, и, пока он это делал, девушка переместила свою левую руку с изяществом карманника к выпуклости в его заднем кармане, где, как она знала, он хранил нож.

Увидев, что его штаны упали до щиколоток, она засмеялась и прижалась ближе к мальчику, открыла нож за его спиной и затем слегка ударила его в ягодицы. Он отпрыгнул и завыл. Она снова засмеялась, бросила нож и подошла к нему. Она обхватила его обеими руками и потерла медленно кровоточащую рану, пока ее руки не стали скользкими от крови. Затем она отступила назад и протянула к нему руки, чтобы показать, что она сделала. Лицо мальчика утратило сердитое, растерянное выражение, и он улыбнулся. Его пенис затвердел вновь, когда она потянулась к нему и пометила его кровью. Затем она легла на пол пещеры, раздвинула перед ним ноги и стала ждать.

Сошлись они быстро и почти безмолвно, без лишних симпатий. Стоявшие поодаль от них двое детей внимательно наблюдали за происходящим и, хотя сами были слишком малы, тут же сбросили одежду, легли на пол и, неуклюже копируя позы старших, стали подражать издаваемым ими звукам и резким, порывистым движениям их тел. В другой части пещеры маленький мальчик присел на корточки и стал испражняться. Пара детей, гонявшая палками крысу, наконец загнала ту под ворох одежды и там затоптала.

Мардж наблюдала за всем этим – ничто из того, что они делали, не ускользнуло от ее внимания. То, что она увидела, испугало и вызвало у нее тошноту, но ей нужно было понять их, если она хотела сохранить хоть какую-то надежду на освобождение. Обо всем процессе она старалась думать как о полевом наблюдении натуралиста за совершенно другим видом, стаей диких животных.

Позади себя, во второй пещере, она могла видеть груды орудий труда и костей, а также бледно-желтые шкуры. В костях и шкурах легко узнавались человеческие. У входа в комнату в полумраке блестел длинный ряд человеческих черепов, закрепленных на шестах. Один из черепов был новым и еще влажным. На земле рядом с ними лежало еще множество – все как один со спиленными чуть ниже глазниц верхушками, скрепленные шнурками из сыромятной кожи. Ими пользовались как черпаками для питья. Мардж задалась вопросом, сколь много жизней эти дикари успели отнять. Она обратила внимание и на их украшения – разноцветные камушки-четки, бусы, кожаную бахрому. Все плетеные фенечки держались на человеческих волосах. На шее у одной девочки болталось ожерелье, явно собранное из костяшек пальцев.

Мардж посматривала на тощего мужчину, наблюдавшего за спаривающейся на полу пещеры парой, и увидела у него на шее серебряное распятие. Ни одного цивилизованного украшения она здесь не заметила. Женщины носили в волосах перья чаек и иглы морских ежей, а тела мужчин и мальчиков украшали узоры из угольной пыли, киновари и охры, золы – и, очевидно, сока каких-то ягод, загущенного при помощи жира.

И везде, словно вторая кожа, их сопровождал запах паленого сала и тухлятины. Им здесь все пропиталось – и сделанные из хвои лежанки, и снятая с трупов одежда, и даже сами каменные стены пещеры.

Однажды Мардж доводилось столкнуться с таким же запахом. Тогда они с Карлой, еще будучи девочками-подростками, поехали с родителями на машине во Флориду. По пути к друзьям семья решила остановиться в мотеле. Дорога к нему шла по кромке заболоченной равнины. Карла первой увидела грифов, скачущих неподалеку от обочины; она же настояла на том, чтобы родители остановили машину. Те, конечно же, уперлись – мол, на что там смотреть, да и зачем на такое смотреть. Но Карла уже тогда привыкла получать свое любой ценой. Оказалось, грифы рвали клювами труп сбитой собаки. Мардж удивила всех, пожелав пойти вместе с сестрой и посмотреть поближе. Родители взяли с них слово не подходить слишком близко – хотя они не смогли бы уйти далеко от машины, даже если бы захотели.

Даже на удалении в несколько ярдов трупный запах ощущался густым, плотным. В воздухе чуялась совершенно невыносимая вонь – как будто кровь на телах грифов год за годом подсыхала слоями, вызревая в этакую ауру тлена и распада. Каким-то образом Мардж инстинктивно знала, что именно птицы, а не их добыча, источают отвратительный запах и что они носят его на себе всю жизнь. И именно вонь, а не крошечные инопланетные глазки грифов, достаточно мерзкие сами по себе, заставила сестер вернуться назад, в автомобиль с кондиционером. Это был безошибочно узнаваемый запах пожирателей мертвечины, миазм самой смерти.

И теперь, внутри клетки, подвешенной над полом пещеры, она снова почувствовала тот самый запах. Она не назвала бы этих людей людьми, отказывалась думать о них в таком ключе. Они были именно тем, чем пахли, – падальщиками. Они намеревались приготовить из нее ужасную еду. Точно так они поступили с Карлой. Именно так они и планировали поступить с этим странным, грустным мальчиком, распростертым на дне клетки.

Мардж прикоснулась к нему, легонько встряхнула – и не получила никакой реакции. Казалось, он в худшем положении, чем Лора. Дети уже даже не пытались расшевелить его тычками своих палок. Она задавалась вопросом, как долго он уже находится здесь и какие дикие, ужасные картины доводилось видеть этим несчастным, зеленовато-голубым глазам. Наблюдал ли он, как они кромсали остальных пленников? Она почти не сомневалась в том, что да. Так что на его помощь или содействие Лоры рассчитывать не приходилось. Один только Ник оставался – Ник, махнувший ей рукой с безопасной крыши дома. Ник пойдет за ней, непременно. Он спасет ее… если, конечно, сюда дойдет живым и невредимым. Если тот тип в красной рубахе, поставленный на караул, не доберется до него раньше.

Стоило брать в расчет и такую возможность, что помощь не подоспеет, увы. Но как ей быть тогда? «Пожалуйста, – подумала она, – пусть он пробьется». Ее пальцы сдавили прутья клетки до белизны в костяшках. Худой мужчина смотрел на нее со своего места у стенки. Пара на полу закончила друг с другом. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем они примутся за нее и Лору?

«Сколько у меня времени, сколько времени?..»

Ответ на ее вопрос явил свое уродливое лицо очень быстро.

4:12

Ник распластался на животе за песчаной дюной и ждал. Он услышал позади себя рев текущей воды, когда прилив разлился по каналу. Он раздвинул высокую траву стволом 44-го калибра. Среди кустов, сорняков и мусора он был всего лишь тенью. Раны на груди и ногах чесались от песка, хотя гнев, снедавший его, был направлен не на раны, а на самого себя. Он упустил их след!

Ник ожидал увидеть чей-нибудь дом, а совсем не этот длинный пустой участок песка и камней. Теперь оставалось только одно: ждать здесь, где тропа через лес ведет к пляжу, и надеяться, что человек позади него не замедлит прекратить свои поиски. Когда мужчина пройдет мимо, Ник сразу последует за ним… если, конечно, путь, каким он сюда добрался, – единственный. Он проклял себя за наивную уверенность в том, что напасть на след – пара пустяков, за то, что медленно спускался с крыши. Его небольшой избыток осторожности, возможно, уже стоил Мардж и Лоре жизни.

Ник пытался избавиться от чувства горечи и разочарования, от нервирующих тревог. Ему сейчас требовалось спокойствие. Спокойствие и настороженность. Волнения гасили в нем решимость, затуманивали чувства. Если успокоиться и затаиться, он, может, услышит их голоса или увидит какой-то проблеск света. Тогда вообще не придется ждать появления Краснорубашечника. И все же ожидание томило, угнетало Ника, поскольку все его естество рвалось в новую схватку. «Засранец, – снова и снова проклинал он себя, – и как ты умудрился упустить их из виду? Вот уж чего ТОЧНО делать не стоило».

Страх за Мардж и Лору нахлынул на него с новой силой.

Но сейчас ему придется подождать – и, возможно, есть хороший способ сделать это. Он медленно перевернулся и спокойно лег на спину, изумленный появившимся перед ним огромным куполом звезд. Прекрасная ночь, а он этого даже не заметил. Глубина и ясность ночного неба, подобного этому, никогда не переставали впечатлять его, и даже сейчас, в худшую ночь в его жизни, в глубине души на короткое мгновение шевельнулось чувство безмятежного спокойствия, граничащего с полнейшим безволием. Такое бывало с ним не раз, когда он обращал взгляд наверх, в темный космос. Бездна небес нашла в нем краткий отзвук – но тот быстро стих.

«Отличная ночь для всяких ужасов», – подумал он и откинул голову назад, чтобы снова увидеть дорогу. Теперь Ник чувствовал себя немного лучше. Его сердцебиение и дыхание сделались размеренными. Тропа предстала перед ним в перевернутом виде, но общий обзор заметно расширился – достиг, по сути, максимума. Оставалось только поправить очки – и все, полный ажур. Сдвинув голову всего на несколько дюймов, Ник получил возможность просматривать и саму тропу, и окружавшую ее справа-слева местность. Еще немного меняя позу, он скользнул взглядом вдоль своего тела в направлении береговой линии – ага, никто не сможет незамеченным подкрасться со спины. Отлично. Интересно, учат ли подобному армейских? Дэн смог бы сказать наверняка. Вот только Дэн мертв.

Он снова раздвинул траву «магнумом», открывая беспрепятственный обзор тропы, нашел удобное положение и расслабился, насколько мог. «Неизвестно, сколько времени это займет», – подумал он. Воздух здесь был влажным, солоноватым из-за близости океана. Если Краснорубашечник задержится с приходом, тут впору и шею отлежать – но, конечно, всяко лучше, чем лежать с перерезанным горлом. Враг хорошо ориентировался в темноте. Как долго его преследователь рыскал у дома, прежде чем понять, что добыча улизнула? Ясное дело, не сразу смекнул, раз Ник еще жив. Но тьма послужит Краснорубашечнику хорошим подспорьем… как и любому, в общем-то, хищнику.

Ник снова посмотрел перед собой – туда, где виднелись носки ботинок, – и его будто электрошокером огрели: он весь подался назад, припал к земле, будто стремясь слиться с ней в единое целое. Наконец-то он увидел Краснорубашечника. Враг возвышался на фоне береговой линии и моря – этакий массивный темный силуэт, тускло подсвеченный луной, бредущий мимо без какой-либо спешки, в считаных ярдах впереди.

Ник ощутил себя чертовски удачливым парнем.

Ну какой же он все-таки дурень! Разумеется, через лес шла и вторая тропа. Где-то здесь обретается вся эта шайка – не так ли? Эти прирожденные убийцы протопчут тут ровно столько дорог, сколько им нужно. Не хотели же они оказаться в ловушке, на единой линии отступления, при каком-либо форс-мажоре.

«Какой же ты везучий сукин сын! Ведь мог бы и прозевать его: вот так лежал бы на животе – и ничего не замечал. Хорошо, что догадался перевернуться на спину. Повезло даже больше, чем если бы он просто не заметил тебя!»

Ник медленно опустил револьвер рядом с собой, больше не полагаясь на случай. В любой момент он почти ожидал увидеть, как мужчина бросится в его сторону, полосуя воздух ножом. Внезапно ему стало ужасно холодно – влажный морской воздух неприятно охаживал спину и бедра. Ник весь съежился, напрягся. Через секунду мужчина превратился в вытянутый силуэт, в какую-то далекую жердь, качающуюся над мокрыми песками кромки прилива, вся угроза из этой фигуры исчезла. Ник присел, пробрался через траву и кусты на возвышенность у подножия утеса и, невидимый в темноте, последовал за ним.

4:15

«Он держит его в штанах, – поняла вдруг Мардж, – прямехонько рядом с причиндалами. Какой же псих». Она услышала мягкий щелчок, когда лезвие ножа встало на место, и увидела длинную и широкую полосу блестящей стали. Тощий подошел к клетке, посмотрел на них и глупо ухмыльнулся. «Стоило предвидеть», – подумала Мардж. Все можно было понять уже по тому, как чутко он наблюдал за парочкой, совокупляющейся на полу. Те уже закончили и теперь сидели рядом с клеткой, ковыряя друг у друга вшей и давя их меж пальцев. Плотно подтянув ноги к груди, молчаливый мальчишка лежал слева от нее – длинно отпущенные темные волосы закрывали ему лицо. Мардж даже не могла сказать, проснулся ли он. Лора увидела, как мужчина приближается к ним, и придвинулась ближе к ней. Мардж обняла ее за талию и снова немного удивилась, обнаружив, насколько сильным и подтянутым было ее тело, вопреки всей кажущейся расплывчатости и мягкости. «Нордический тип, – подумала она, – крупная кость».

Такую кость да долго грызть…

Мардж одернула себя. Не хватало еще в цинизм удариться. Если до костей и дойдет, то глодать их будут обеих, без всяких скидок на телосложение.

Мардж наблюдала, как тощий мужчина сматывает веревку с большой металлической планки, а затем начинает опускать подвешенную за нее клетку, зажав нож в зубах – этак на пиратский манер. Она была настолько поражена нелепостью его вида, что с трудом подавила в себе приступ смеха – скорее истерического, нежели какого-то еще. «Ножичек бойскаута, – подумала она. – На его месте должен был быть кинжал или, по крайней мере, кривой ятаган, но никак не складной ножик из хромированной стали, купленный в скобяной лавчонке».

У мужчины были длинные тонкие пальцы. От него ужасно пахло. Она чувствовала, как ее желудок сводит от отвращения. Тощий тип опустил клетку, и только сейчас Мардж поняла, насколько сильным было его стройное, жилистое тело. Сухожилия выступали на его руках и шее, напоминая развязки каких-то запутанных неведомых дорог.

Клетка коснулась каменного пола пещеры. Лору пробила дрожь, даже мальчик чуть дернулся. Мардж никогда не видела кататоников, но ей казалось, что если у парня сейчас не эта самая напасть, то он крайне близок к последнему порогу. Парня замордовали тут до такой степени, что у него в теле будто не осталось жил. Ему в каком-то смысле повезло. «Я позавидую ему, – думала Мардж, – как только осознаю, что надежды больше нет».

Но пока она не сдалась. Требовалось что-то посерьезнее.

Мужчина оставил их на мгновение и подошел к огню. Мардж увидела, что прочие обитатели пещеры, казавшиеся безучастными или вовсе спящими, на самом деле чутко за ним наблюдают. «Они что, вообще никогда не спят? Ведь уже почти утро, черт побери». У одного лишь громилы, тоже развалившегося неподалеку от огня, веки были сомкнуты. Если они и дальше будут бодрствовать, Мардж не выпадет ни малейшего шанса выбраться из клетки и незамеченной покинуть пещеру. Впрочем, она чувствовала – скоро тощий откроет дверцу клетки. И подозрения насчет того, что за этим последует, у нее уже имелись.

Довольно-таки скверные.

Мужчина вернулся из костра с факелом в руке. Он на мгновение остановился, глядя на них с открытым ртом, отвисшей челюстью и пустыми глазами, а затем сунул факел в клетку, захихикав, как ребенок, когда они отпрянули. Он утер губы тыльной стороной руки с ножом; его глаза метались от одной женщины к другой. Он даже не взглянул на мальчика. «Значит, я была права, – подумала Мардж. – Он выбирает себе шлюху на ночь. Или жертву. Или – и первое, и второе разом».

Она пристально посмотрела ему в глаза, стараясь сконцентрировать в этом взгляде всю свою волю, придать ему максимальную жесткость, донести неприкрытое презрение до столь нерадивого адресата. За всю свою жизнь ей, похоже, не попадался более достойный непочтения субъект.

Тощий опустил факел и полез в карман. Мардж услышала позвякивание металла и увидела в его руках ключи. Он перебирал их нервными, суетливыми движениями – будто подросток с презервативом возился. Когда его шальной взгляд снова уперся в женщин в клетке, Мардж стало дурно. В этих глазах все читалось без утайки – и, хотя она была почти уверена в том, кого именно он выберет, легче ей не стало. Напротив, осознание наполнило ее горечью и ужасом. «О господи, Лора, надеюсь, ты из своих облачных витаний сейчас не выйдешь», – подумала она. Ключ повернулся в замке, и Мардж стала прикидывать, сможет ли отпихнуть тощего и сбежать отсюда подальше, хотя и понимала, что у нее ничего сейчас не выйдет. «Может, пока он будет занят Лорой, я что-то придумаю? Да, несправедливо ее тут бросать. Но страх смерти в принципе делает людей несправедливыми».

Тощий распахнул дверцу, потянулся внутрь и снова захихикал, едва сомкнув вокруг запястья Лоры пальцы. Резко потянув на себя, он буквально выдернул ее из клетки, девушка оказалась в его хватке – и в этот момент словно ожила. В ее глазах промелькнул дикий испуг, когда она на короткое мгновение задержала их на ноже, по-прежнему зажатом у него между зубами. Откинув голову назад, она истошно завопила.

– Заткнись! – сквозь стиснутые зубы процедил он и с силой ударил Лору ладонью по лицу. Это дало результат – крик оборвался, и они несколько секунд просто смотрели в глаза друг другу: мужчина ухмылялся, крепко удерживая ее обеими руками за талию, тогда как Лора не сводила загнанного, шокированного взгляда с ножа у него во рту.

«Я должна все увидеть, – подумала Мардж. – Ведь не сегодня завтра это может ожидать и меня. Я должна узнать, что он с ней сделает, и – как знать, вдруг с него хватит, и он не станет вытворять то же самое со мной». Лишь теперь она осознала, что за несколько последних секунд ни разу не вдохнула и не выдохнула. Образ Лоры и тощего перед глазами рельефно очертился, будто застыв во времени, и сама Мардж – странное дело! – внезапно остро прочувствовала весь ужас положения жертвы. Ничего подобного с ней не случалось прежде – она почти ощущала, как руки тощего сжимают ее бока, оценивающе проходятся по груди, почувствовала у себя на лице его воняющее помойкой дыхание. Затем ощущение, столь же стремительно, как и возникло, вдруг исчезло, и она как бы отдалилась от них. Что-то подсказало ей, что так лучше. Как ни крути, а Лора уже и так одной ногой в могиле.

Для Лоры эти несколько секунд вернули некую степень осознанности, оставившей ее еще во время битвы на чердачной лестнице. Ее потрясло его прикосновение, сила их контакта, и теперь она узнала в нем врага – не просто жестокое призрачное присутствие, а человека из плоти и крови, убившего Джима, Дэна и Карлу. За несколько секунд все, что она повидала за ночь, но не желала принять, разом нахлынуло на нее во всем своем чуждом ужасе. Она увидела почерневшее от огня тело Карлы, детей, напавших на Ника (Ник еще жив?), и зубы женщины в шее Дэна, упавшего наземь после того, как пуля прошила его тело навылет. Она снова услышала выстрелы и увидела, как на пол упала рука, а затем еще один предмет – голова, голова ребенка, лежавшая прямо перед ней, и… Внезапно ее пленил не безымянный, незримый страх, но боязнь собственной смерти, причем до того близкой, что она чувствовала ее запах и вкус. Именно внезапная ясность этого страха «разморозила» ее. Она посмотрела на нож, увидела желтые зубы мужчины и поняла – вот оно. А потом его окрепший член стал тыкаться ей в бедро, он притянул ее к себе, к своему скользкому от пота, вонючему телу. В своем бегстве от реальности она могла бы пережить насилие. Она могла бы пассивно поддаться ему, ничего не чувствуя, ничего не зная, тихо скуля в тисках демонов. Но ее здравомыслие взбунтовалось. Оно вернуло разум, силы, осознание, и со всем этим багажом Лора не могла вынести уготованное судьбой.

Она стала кричать.

– Я же сказал, заткнись! – прорычал тощий и снова ударил ее. Но теперь она не могла перестать кричать. Слишком много всего проносилось в ее памяти, слишком много ужасов прошлого и настоящего. Как будто ее голос больше не принадлежал ей, а исходил от кого-то, затаившегося глубоко внутри ее, и теперь тот, кто был внутри, вышел из-под контроля от ужаса. Ее дыхание стало прерывистым. За спиной тощего вдруг замаячили силуэты других пещерных жильцов. Их явно злил производимый ею шум.

– Шаткни ее, – прошамкала беззубая толстуха.

Мужчина, потерявший руку, проснулся и внезапно сел.

– Убей ее! – рыкнул он.

На мгновение худощавый мужчина растерялся. Он продолжал бить женщину, но это не помогало. Что с ней не так? Теперь вот и брат на него разозлился из-за нее…

Лора кричала – все громче и громе.

Рука тощего инстинктивно метнулась к ножу.

– Используй на ней… – стоявшая рядом с ним беременная девушка с явным трудом припоминала нужное слово. – Используй… ленту.

Ленту. Похоже, он зримо представил себе нужную вещь. Резко толкнув женщину на колени, он поспешил вглубь пещеры, но тут же вернулся обратно – там царила темнота, он ни зги не видел – и схватил факел. Лора между тем безостановочно голосила.

– Заткнись! – повторил тощий мужчина тупо, словно настроенный на единственное слово автоответчик, и с силой ударил ее кулаком по макушке. Девушка прикусила язык, и в углу рта у нее выступила кровь, но это не остановило ее жалкий, надрывный скулеж – не плач и не вой, а что-то между. Тощий тем временем сбегал за лентой, вернулся, оторвал от рулона серебристой армированной изолировки короткий кусок и залепил Лоре рот. Он взял ее мотающуюся из стороны в сторону голову в крепкий захват и попытался разгладить края грязными пальцами. Член его тем временем уныло обвис – вся эта возня отбивала у тощего охоту. Перепачканная слезами и соплями Лора, уже не та чистенькая городская бабенка, а почти что такая же чумазая дикарка, как и остальные женщины пещеры, ему не нравилась. А еще больше ему не нравился издаваемый ею шум – какие-то мяукающие, скулящие и к тому же странно булькающие звуки: дышать она сейчас могла только через нос.

И тогда раздосадованный тощий понял, что лучше просто убить эту дуру.

Идея взволновала его. Мелко подрагивающей рукой тощий вынул нож из зубовного захвата и положил его на землю перед собой, затем на мгновение засунул рулон изоленты в рот. Перевернув Лору на живот, он уперся коленом ей в спину, сграбастал обе ее руки и стал туго мотать ленту на сведенные вместе силой запястья. Она не сопротивлялась ему. Она все еще слабо рыдала.

Он скользнул пальцами в ее коротко подстриженные волосы и оттянул голову назад, пока ее спина не выгнулась, а лоб не прижался к его члену. Он почувствовал, что тот снова начал подниматься. Он сжал ей ноздри, так что она не могла дышать, а затем, когда увидел страх и отчаяние в ее глазах, когда все ее тело заходило ходуном под ним – отпустил. Лора судорожно всхрапнула. Захихикав, тощий снова зажал ей нос, но теперь уже не отпускал.

Так прошло секунд пятнадцать. Тощий видел, что она старается вести себя спокойно, явно надеясь на то, что он снова, как и прежде, отпустит ее, но затем явно почувствовал ее сомнения, вскоре сменившиеся самым настоящим ужасом. Лицо Лоры обрело пунцовый оттенок. Она задергалась из стороны в сторону, силясь стряхнуть тощего с себя, сбросить вцепившуюся в волосы руку. Он же продолжал крепко удерживать ее. Она попыталась было завалиться всем телом вперед, но он и на сей раз пресек все попытки. Из-под полоски ленты наружу рвались стоны и мычание. Тощий почувствовал, как тело девушки стало постепенно слабеть, а еще через несколько секунд и вовсе безжизненно обмякло под ним. Приподняв ей веки, тощий придирчиво изучил зрачки.

Лора все еще была жива.

Меж бедер у нее зажурчал ручеек – она обмочилась.

Сухо хохотнув и отпустив ее, тощий отмерил еще один длинный и широкий кусок ленты. Лора, лежащая кучей на мокром полу, откашлялась и снова стала дышать ровно. Он ухмыльнулся, снова запустил руку в ее волосы, услышал, как она пытается закричать. Крик резонировал в ее ноздрях, а через мгновение стал пронзительным и далеким, когда он зажал рукой ее лицо и вставил ленту ей в ноздри, а затем большим и указательным пальцами разгладил по крыльям носа и щекам.

На этот раз ее сопротивление было огромным, подхлестнутым силой слепой паники. Она попыталась встать, но мучитель снова оттянул ее за волосы назад, одновременно с этим свободной рукой толкая в спину. Она качнулась вперед, пытаясь лягнуть его то одной, то другой ногой, брыкаясь и с силой царапая ими пол пещеры. Мардж увидела, как на ногах Лоры стали обламываться ногти; покуда имелся простор для маневра, она жестоко, яростно пинала своего врага. Мардж увидела, как тощий оскалился и резко потянул ее за волосы. В какой-то момент под натиском Лоры он даже слегка покачнулся, потеряв равновесие, и ей удалось перевернуться на бок, оказавшись лицом к клетке. В тот же миг Мардж увидела промелькнувшее в глазах Лоры выражение жуткого страха и мольбы; и в этот самый момент тощий, отпустив ее волосы, потянулся к ножу.

Он поднял нож над головой и с силой ударил им Лору в спину. Мардж услышала ее приглушенный крик, увидела, как девушка крепко зажмурилась от боли. Однако что-то у тощего вышло не так, что-то не сработало. Бормоча какую-то безумную скороговорку, он рывком извлек нож из раны и снова поднял его.

Лора теперь боролась будто с удвоенной силой. Нож сверкнул снова и скрежетнул по кости с омерзительным звуком. «Ему никак не удается убить ее, – подумала Мардж. – Бьет в позвоночник – промахивается мимо легких; лезвие не проходит». Тощий снова всадил нож в тело девушки, и Мардж опять услышала тот же чудовищный скрежет. С яростью рванув лезвие из раны, дикарь издал хриплый вопль, полный звериного нетерпения.

Четвертый удар пришелся-таки в цель – лезвие глубоко увязло в боку у Лоры, неудачно перевернувшейся как раз в этот момент. Мардж увидела, как темная ткань ее блузки начала блестеть. Лора завалилась на спину и ударила тощего коленом; за ее залепленными изолентой губами трепетал мученический стон. Ее нога прошла в каком-то дюйме от его головы, и тогда он ударил ее ножом в живот.

Рана вышла глубокой, рваной, кровь забила из нее мелким фонтанчиком.

И даже этого оказалось мало, чтобы убить Лору.

Она попыталась проползти по полу, но поскользнулась и снова завалилась на спину. Взбрыкнула ногами – но устрашающий запас отчаянной силы, ожививший ее, стал быстро угасать. В одно безжалостное движение тощий рассек ей икру снизу доверху, перехватив ногу. Когда он отпустил ее, нога безвольно шлепнулась о каменный пол.

Исход предрешался у Мардж на глазах.

Мужчина насел на Лору сверху, одной рукой схватил ее за подбородок, поднял его, а другой вонзил нож ей в горло чуть выше ключицы. В воздух взлетел новый алый фонтан.

Мардж спрятала лицо в ладонях.

И все же, что удивительно, когда она отняла их, Лора все еще была жива – ее зрачки лихорадочно двигались, она вбирала воздух маленькими нервными глотками.

Сдернув изоленту с ее рта и носа, тощий снова удалился в дальний отсек пещеры.

Вернулся он, держа в руке топор.

4:17

Двигаясь среди огромных плоских гранитных плит, Ник следовал за мужчиной на осторожном отдалении. Он подыскал себе оружие, причем довольно солидное – прочную выдубленную временем корягу длиной фута в три и толщиной в добрую пару дюймов. Чем-то походила эта штука на полицейскую дубинку. Как раз такой много лет назад ему чуть не раскроили череп, когда он участвовал в приснопамятном бостонском марше против войны во Вьетнаме. Тогда он ненавидел копов. Сейчас он на них уповал. Имелись все основания полагать, что палка будет необходима. Когда он нападет на них, в револьвере будет всего шесть пуль, и даже если каждый выстрел попадет в цель – он все равно проиграет. Эта идея напугала его до чертиков. В мозгу бесконечно повторялось: «Не хватит. Не хватит. Сразу со всеми мне не расправиться». Предстоял рукопашный бой с племенем психов.

Конечно, попытка не пытка. Сдаваться сейчас – позорно. Ник уже успел увидеть, что они способны сделать с беззащитной женщиной, знал о последствиях и понимал, что отступление обошлось бы ненавистью к себе до скончания дней. Нравилось ему это или нет, он попросту не мог оставить Мардж в таком положении. «А если бы к ним попала одна Лора, – подумалось ему, – был бы я сейчас здесь?» Ник сам не знал ответа на этот вопрос. Все упиралось в Мардж – за нее он будто нес ответственность. Чувство локтя всегда играло в его жизни большую роль, а сейчас накатило с особой силой. Он ощущал то ужас, то дикий восторг – очередная схватка уже ждет. Он выиграл в первый раз – ну, или не проиграл, – не спасует и в этот раз.

Ник вспомнил, как несколько лет назад угодил в автокатастрофу. День был жаркий и солнечный, а дороги – скользкими после недавно прошедшего ливня. «Фольксваген» какого-то лихача взялся обгонять его, задом врезался в его левый передний бампер и выбил за обочину. С тех пор в его памяти остался ясный момент – как он повис в воздухе, а машина перевернулась и резко рухнула крышей вниз. О стальных дверях он тогда не думал, хотя именно двери спасли его задницу и не позволили раздавиться изнутри. Он только и думал в процессе об одном: «Ну ничего, неприятность эту мы переживем, со мной все в порядке будет…»

Именно это и произошло. Он отделался лишь легким сотрясением. Позже, когда он делился историей с друзьями, все уверяли его, что он небывало удачливый тип. Но самому Нику так не казалось. Он знал, что тогда его спасло предвидение – позволившее в нужный момент расслабиться и упасть, уберегшее от всякой угрожающей здоровью паники. Схожее чувство он испытывал и сейчас – смесь страха и возбуждения с лежавшим в их основе оптимизмом; чувство, вопреки всем превратностям судьбы, просто неспособное обмануть. Что-то словно подсказывало Нику: этой ночью он не умрет. При этом он искренне надеялся, что не бравирует попусту на краю пропасти, как висельник или смертельно больной человек, – ведь наверняка Джон Кеннеди тоже, пока еще оставался в сознании, тешился надеждами по дороге в госпиталь… хотя половина его мозга уже была вынесена к черту.

Глядя, как мужчина в красной рубахе бредет впереди него по береговой линии, Ник перехватил поудобнее корягу, наслаждаясь ее весом. «Это для тебя, большой восьмипалый ублюдок, пускающий слюни, – подумал он. – Если хоть что-то от меня зависит – ты сдохнешь первым. За меня. И за Карлу».

Сильный, но осторожный, он держал ухо востро.

И полз по камням за врагом.

4:20

«Неудивительно, что копов часто ругают», – подумал Питерс. Сколько времени ушло на сборы? Полчаса. И это – только на гребаные сборы. Как будто никто не понимает, что в эту ночь события раскручиваются со скоростью торнадо. Под конец он так изнервничался, что чуть было не выполнил своей угрозы и не послал вперед Уиллиса на пару с Шерингом. Впрочем, едва ли бы он так поступил на самом деле – добросовестный шериф ни за что не поступил бы так со своими подопечными. Их вины нет – эти двое честно несли службу, да и хороший коп – это все-таки и не герой боевика, и не пушечное мясо. «В эту ночь хватит с меня смертей», – здраво рассудил шериф.

К моменту прибытия экипажа «Скорой» фотографы уже работали вовсю. Питерс и Шеринг стояли у кострища и наблюдали за тем, как низенький и тщедушный мужчина в идеально выглаженной кипенно-белой рубашке и при аккуратном галстуке – и это в такую-то рань! – добросовестно запечатлевает на пленку обугленные останки того, что когда-то было человеческим телом. За ними собралось не менее дюжины вооруженных дробовиками и готовых ко всему парней. Питерс разжился обрезом – оружием из собственной коллекции, прибереженным как раз для таких вот форс-мажоров. Он заметил Уиллиса во второй группе людей, суетившихся возле дома, и, кашлянув, чтобы убрать хрипотцу, громко окликнул его:

– Дейл! А ну-ка поди сюда, сынок!

Уиллис махнул полицейским рукой – те как раз выгружались из машины. «Еще одна дюжина», – подумал Питерс и принялся считать по головам. Точно, целая дюжина. Вторая.

– Извини, шеф, – сказал Дейл, подойдя. – Мотт захотел получить информацию об их автомобилях.

– Пусть он получит то, что ему нужно, по радио, – сказал Питерс. – У нас здесь много работы и без этого. Говоришь, есть две тропинки, ведущие к пляжу?

– Все так. Мне известны целых две. Ответвляются от основной в паре сотен ярдов спуска. Насколько я помню, одна из них не слишком часто используется.

– Заброшена?

– Вроде того. Не без препятствий, в общем.

– Ты хорошо это помнишь?

– Ну… вроде да.

– Отлично, – сказал Питерс. – Мы с Шерингом пойдем по первой тропинке, ровной и чистой – не хватало еще мне заблудиться в этих местах, – а ты возьмешь свою группу и поведешь ее по этой самой заросшей тропе. Ежели свезет, в итоге мы встретимся у воды.

– Если меня не подводит память, мы зайдем вам за спину, – сказал Уиллис. – Разница выйдет – минут пять в нашу пользу.

– Вот и отличный повод пошевеливаться. Правда же?

– Правда, шеф, – Уиллис улыбнулся.

Питерс поймал себя на мысли о том, что особо себя торопить не станет.

– Держите ухо востро. Если кого заметите, не спешите открывать пальбу. Стреляйте только в самом крайнем случае. Мы уже установили личности двух оставшихся женщин, и мне не хочется без особой надобности подвергать их жизни опасности. Если получится, постараемся отбить их целыми и невредимыми. И помни, точную численность противника мы не знаем. Будь осторожен!

– Понял, шеф.

Питерс повернулся к Шерингу:

– Сэм, ты готов?

– А ты сам-то всегда готов?

Питерс усмехнулся:

– Далеко не всегда. Но тебе, сынок, я скажу вот что. Окажи мне услугу, сбегай к «Скорой» и скажи им, чтобы до нашего возвращения никуда не уезжали. Мы тем временем пойдем вперед, а ты догоняй. И не занимайся там никакой ерундой. Да, еще скажи – если к нашему возвращению их здесь не окажется, я накатаю в медицинский департамент округа столько жалоб, что ими можно будет устелить дорогу отсюда до Бангора.

– Где ты возьмешь столько казенной бумаги, Джордж?

– Я уж разберусь, Сэм. Потребуется – сам ее куплю.

– Твое дело, старик.

– Именно. Мое. Ну, парни, по коням?

Питерс повернулся и пошел по узкой тропе. За ним двинулся отряд полицейских. Никто не достал из поясного кармана табельный фонарик – луна стояла высоко и более чем ярко освещала окрестности. Не успели они еще скрыться из виду, как их догнал Шеринг.

– Они тебя послали, Джордж, – сказал помощник шерифу. – Сказали, что жалобами твоими весь Бангор полгода подтираться будет. Но они не уедут. Пообещали ждать нас.

– Ну, мне другого и не нужно. – Питерс покачал головой. – Вот они какие, иуды! То есть я, старый коп с одышкой и лишним весом, должен с риском для себя шнырять по лесу ночью, и это нормально. А как немного подежурить в относительной безопасности – это мы, значит, не можем. Говорю тебе, Сэм, с каждым годом эти люди все безбожнее…

– А есть ли Бог? – отозвался Шеринг нехотя. – Я вот его не видел.

Оба – и шериф, и помощник – умолкли.

Их напряженные взгляды скрестились на пустой дороге, стелющейся впереди.

4:22

Мужчина в красной охотничьей рубашке шел по пляжу в каком-то оцепенении, не подозревая, что за ним следят. Как ни крути, а получалось, что он не только упустил жертву, но и не обнаружил ее следов где-либо в лесу. Это могло означать только одно – тот парень все еще где-то в доме. Краснорубашечник не знал, как такое могло быть, но не мог прийти к другому выводу.

Он чуть ли не вдвое прибавил шагу, торопясь назад к дому, – но лишь обнаружил, что всю местность уже заполонили какие-то новые люди. И, что хуже, все – вооруженные. Среди них не было того нужного ему мужчины из дома – видимо, его уже увели в безопасное место.

Краснорубашечник понимал – теперь стае придется покинуть пещеру и углубиться на север, еще дальше в лес. Ему придется рассказать соплеменникам об этом, и это его угнетало. Они скажут, что это его вина. Он был старшим, и его обвинят в провале охоты, в том, что он не смог выследить последнего выжившего. Его разозлило то, что о нем так плохо подумают. Гнев затуманивал глаза, он не мог думать ни о чем другом. Гнев притупил его чувства и не позволял услышать, как человек, назначенный ему в жертву, неуклюже движется позади.

Делая каждое свое движение как можно более неслышимым.

Припадая к камням.

Охотясь на него.

4:25

Мардж не знала, жива ли еще Лора. Можно ли жить после стольких ударов ножом? Она наблюдала столько, сколько было возможно, и Лора все еще была жива, когда Мардж уже не могла этого выносить, когда в ее желудке не осталось ничего, от чего можно было бы избавиться.

Она видела, как мужчина вылил ей в лицо ведро вонючей воды, как затрепетали ее веки. Тощий запалил над костром еще один факел, на смену прогоревшему, и прислонил к стене. С тупым ужасом она наблюдала, как мужчина наклонился над Лорой и ножом срезал с нее мокрые джинсы, сорвал окровавленную рубашку с тела. Она старалась не смотреть на Лору, а только на душегуба. Тощий придавил руку девушки к полу, замахнулся; прежде чем Мардж поняла, что к чему, лезвие топора обрушилось на сгиб локтя, отделив все, что было ниже.

В тот раз, когда ее вырвало, внутри ее еще что-то осталось.

Она услышала громкий шипящий звук, и ужасная вонь наполнила комнату. Дрожа, Мардж повернулась, чтобы снова посмотреть на тощего, и увидела, что он прижег ее рану факелом. После дикарь уселся на пол, скрестив ноги, и стал пить кровь Лоры, сцеженную им в щербатую миску.

От скользкого пола и черной блестящей раны вздымался пар. Возможно, Мардж и тогда стошнило, но теперь она не могла вспомнить. Глаза Лоры были все так же открыты. «Наверное, она уже ничего не чувствует, – думала Мардж, – ничего не понимает. Наверняка у нее шок». Тощий бросил пустую миску и подтянул ее оставшуюся руку по полу к себе; глаза Лоры загорелись знанием и ужасом, и Мардж поняла – спасительное забытье не снизошло на нее.

За секунду до удара топора о мясо она успела отвернуться. Она откинулась к дальней стенке клетки, почти вплотную прижавшись к лежавшему там пареньку, и зажала ладонями уши, чтобы не слушать все эти звуки – шелест пламени и жуткий плеск вытекающей из ран крови, треск костей и сдавленные крики. Ноздри снова защекотала вонь паленого мяса. Он снова прижег рану. Тощий старался как можно дольше поддерживать в ней жизнь, и Лора подыгрывала ему, продолжая инстинктивно, слепо цепляться за жизнь. Разве не понимала она, что в данном положении ей гораздо лучше умереть? Какую же злую шутку сотворила над ней природа – ее выносливость оказалась не менее жестокой, чем выходки этого дикаря. «А что буду делать я, – думала Мардж, – если… нет, не если, а когда подойдет моя очередь сносить все это? Я тоже буду молиться о том, чтобы шок поскорее меня прикончил? Я, протянув так долго, буду надеяться на смерть?.. А как бы вела себя Карла на моем месте?»

Мысли о сестре резанули глубоко, задели только-только переставшие вибрировать струны души. Казалось, что этому кошмару не будет конца; но вот наступила тишина, и она снова повернулась к бойне лицом. Мардж просто надо было – ради себя самой и ради Лоры – увидеть, что тощий сотворил с ней. И все-таки, чтобы сделать это, ей пришлось собрать всю волю. Снова открыв глаза, она очень быстро убедилась, что ее мужество вычерпано до самого дна. «Воля к жизни», «непокорность» – как это дерьмо ни называй, а отметки-то все равно на нуле.

Все тело Мардж заходило ходуном. Она сама не заметила, когда начался этот тремор, но он очень быстро забирал остатки ее сил, это трудно было не отметить.

У Лоры были по локоть отрублены руки, и по колено – ноги. Все обрубки тощий сложил здесь же, рядом с ней, как дрова. Лора меж тем не умирала. Веки, прикрывавшие ее остекленевшие глаза, изредка вздрагивали, а грудь вздымалась и опадала в судорожных, спазматических вздохах.

Ее рот был широко открыт. Он насадил ее язык на рыболовный крючок – и теперь медленно тянул его наружу, ухмыляясь в слепом удовольствии идиота, наблюдая, как кровь стекает у Лоры по подбородку и капает на грудь. Тощий полез в карман и снова вынул нож; зафиксировав лезвие, он потянул крючок еще немного, осторожно подрезал язык у корня, с одной и с другой стороны, и, когда тот повис на одной только пленке, рывком выдернул его. Он немного подержал насаженный на крючок орган перед глазами, словно любуясь. Встав перед Лорой на колени и убедившись, что она видит, он снял его с железного зацепа, сунул в рот и начал с чавканьем жевать.

Потом тощий подполз поближе, и лезвие блеснуло где-то между ног Лоры. Так и не получив свое более естественным образом, изверг прибег к другому типу изнасилования.

Вопль, заглушенный изолентой, обрел какое-то совсем уж нечеловеческое качество. Он спиралью взвился под своды пещеры, забился где-то на дальнем конце диапазона, где человеческое ухо еще способно постичь звук, – и вмиг упал до какого-то жуткого утробного хрюканья, а потом и вовсе оборвался, как обрезанный.

Именно тогда Мардж, сидя на полу клетки, зажмурившись и качаясь из стороны в сторону, поклялась убить тощего, если сможет.

Годишься ли ты на что-нибудь без своей острой железки, вонючее чмо?

Вскоре она услышала, как ключ проворачивается в замке ее неволи, и тогда для гнева в душе просто не оставалось места – все вытеснил ужас, глубокий и всеохватный. Мардж с такой силой вцепилась в руку лежавшего на дне клетки паренька, что тот даже вскрикнул и отпрянул от нее.

– Нет, – проговорила она, – останься, прошу. Прошу, помоги мне!

Она понимала, что в полубреду путала его с Ником. Ник так и не пришел – либо его подловили и убили, либо он и вовсе бросил ее здесь, предпочел спасти не ее, а собственную шкуру… и, в общем-то, имел на то полное право. «О, помогите же мне, хоть кто-нибудь!» – взмолилась она, взывая к кому угодно, ко всем и каждому в огромном внешнем мире. Но здесь, рядом с ней, был лишь этот паренек с мертвенным покоем в глазах.

Дверь клетки открылась. Глаза Мардж быстро обыскали комнату, но она не увидела ничего, что могло бы ей помочь. Она не обращала внимания ни на детей, сгрудившихся у костра, ни на двух женщин, стоявших и наблюдавших за ней. Она лишь увидела, что Лора наконец-то умерла – для этого потребовалось рассечь ее от вульвы до верхних ребер. Кишки бывшей новой девушки Ника валялись темной грудой неподалеку, вытянутые через дыру в брюшной полости. Тощий весь перемазался кровью и стал жуткой тенью, надвигающейся на Мардж из пустоты… Пещера была полна людей, но пуста, ведь ничто здесь не способно было предложить ей помощь. Только помощи Мардж и жаждала в этот черный час.

Она крепко держала мальчика и пыталась отговорить его уйти.

И он, конечно, никуда не уходил – ибо попросту не мог.

Длинные тонкие пальцы тощего сомкнулись на предплечье Мардж. Он медленно, почти бережно вытащил ее из клетки. У него была твердая, мозолистая рука, скользкая от темной крови. Она попыталась вцепиться в мальчика, но тот оттолкнул ее – с силой, будто бы даже раздраженно, будто она ему чем-то помешала, – и отполз назад в тень, в дальний угол клетки. Мардж вцепилась в решетку, но ей не хватило сил удержаться, и тощий вытащил ее, как ребенка из кроватки. Слезы ослепили ее, растеклись по щекам, но она не издавала ни звука, из-за чего в пещере стало неестественно тихо. Вспомнив, до чего плач довел Лору, Мардж заставила себя заткнуться.

«Не борись с ним, – подумала она. – Действуй осторожно».

Он поставил ее к стене, напротив останков Лоры. Уставился на нее. Тишина стала еще острее. Руки тощего легли ей на грудь, крепко сдавили. Она перевела взгляд на темный потолок и попыталась не чувствовать его, попыталась ничего не чувствовать, но мурашки все равно побежали по коже, соски напряглись. «Прошу, будь осторожна», – молила она себя. Пальцы тощего гуляли по телу Мардж, как мерзкие насекомые; она силилась стоять твердо и не уклоняться от его прикосновений, чтобы не дать ему повода причинить ей вред. Затем он с силой хлопнул ее по затылку.

Внезапный удар заставил ее подпрыгнуть. Ему это понравилось. Он засмеялся и еще раз ударил ее. Вопреки своему желанию, она почувствовала, как к ней возвращается гнев. «Ох, нет, – подумала она, – успокойся, пожалуйста, не борись с ним».

Он ударил в третий раз, одновременно нанеся апперкот под грудь, и Мардж с трудом сдержала крик боли. По ее слуху резанул издевательский смех пещерных женщин, похожий на грай дроздов. Тощий отскочил назад и зашелся в приступе громкого, какого-то икающего хохота. Она почувствовала, как внутри ее, под покровом сосредоточенного притворства, что-то словно надломилось, и тут же заметила, как стремительно и бесконтрольно стал нарастать поток доселе сдерживаемого гнева.

Сжав руку в кулак, Мардж с силой зарядила ему в ответ.

И почувствовала себя прямо-таки на седьмом небе от счастья.

Она не была крупной женщиной, но за этим выпадом стояла вся сила ее тела. Кулак врезался тощему в голову, непосредственно за ухом, и он даже покачнулся, непонимающим взглядом уставившись на нее. Мардж услышала, как за спиной женщины и дети зашлись в дружном хохоте – на сей раз уже явно не над ней. Она сделала шаг вперед и снова ударила его, опять в голову, на сей раз точно в ухо.

Тощий завыл, и она потеряла контроль над собой.

Яростные удары посыпались один за другим. Ожесточившись, Мардж продолжала наступать на врага, тесня его назад, снова и снова обрушивая на него всю мощь, совершенно не обращая внимания на боль в руках. Разумеется, существенного вреда она ему причинить не могла, но эта атака явно смутила, обескуражила его – он даже непроизвольно поднял ладони, защищая лицо. Заметив это, женщины расхохотались пуще прежнего, и Мардж на мгновение испытала подлинный триумф победы. «Прикончи этого говноеда, – подумала она. – Боже праведный, помоги мне убить этого паскудника!» Дикая, ликующая, находящаяся на грани полного бессилия, она упорно продолжала наступать, и удар за ударом обрушивался на обескураженного тощего, находя все более уязвимые места. Но ее накал спадал, и она, отмечая это про себя, жалела о проявленном безрассудстве. Она не могла всерьез навредить ему. Что ждет ее, когда силы покинут совсем?

Тощий уклонился от очередного удара, отступил назад и с ухмылкой сунул руку в карман. Холодный блеск ножевой стали вновь явил себя пещерному миру. Лезвие застыло в полуоткрытом состоянии, как кобра, еще не бросившаяся, но уже недобро показывающая раздвоенный язык. Мардж застыла, и на нее снизошло тяжкое изнеможение – вся пещера качнулась перед глазами, и она едва не повалилась ничком.

Медленно пятясь назад и пытаясь унять головокружение, она пробормотала:

– Нет… пожалуйста. Пожалуйста, все что угодно, только не режьте меня, как Лору. Я… извините, мне очень жаль… прошу…

Он приблизился к ней. Она не могла сказать, о чем он думает и что будет делать. Она не могла оторвать взгляда от ножа. Холодная стена пещеры в какой-то момент будто выросла за спиной.

Тощий так и не распрямил лезвие в рукоятке – похоже, он даже не разозлился. Его позабавило то, что она пыталась бороться. И все равно нужно поставить ее на место. Пусть бабы поймут, что над ним нельзя смеяться. Приблизившись к Мардж почти вплотную, он ударил ее по голове рукояткой ножа. Вышло несильно, но все же болезненно. Явно играя с ней в своей садистской манере, тощий стукнул ее по макушке еще раз. Чтобы припугнуть Мардж и лишить возможности определить, откуда последует очередной удар, он принялся перекидывать нож из одной руки в другую. Последовал стремительный выпад в ухо – туда же, куда ударила его она. Мардж коротко вскрикнула, и сбоку по шее у нее потекла струйка крови.

Толкнув ее спиной на стену, тощий поднял нож на уровень глаз и демонстративно раскрыл его до конца, причем сделал это нарочито медленно, подогревая страх жертвы. Он с видимым удовольствием наблюдал за тем, как последний цвет сползает с лица девушки, делает ее безвольной и уязвимой. Лезвие ужалило воздух в миллиметре от ее бледной щеки. Он пока еще не определился, как быть дальше – прирезать ее прямо тут, на месте, или все-таки попробовать сперва натянуть.

Мардж вжалась спиной в стену пещеры, зачарованно наблюдая за приближающейся полоской стали. «Не надо, прошу», – хотела повторить она, но вместо этого лишь закрыла глаза, почувствовав, как острие прикоснулось к ее переносице, а затем резко отдернулось – успев, однако, прочертить прямо посередине лба тонкую, мигом засаднившую полосу.

Затем он посмотрел на ее тело, и его улыбка исчезла, лицо потемнело, обрело очень серьезное выражение. Руки потянулись к отворотам рубашки, и ловким движением тощий сорвал с нее одежду, оставив оголенной по пояс. Мардж вытерла кровь с глаз, посмотрела вниз и увидела, что кончик его ножа находится всего в долях дюйма от ее живота, двигаясь вперед в том же гипнотическом ритме, что и раньше.

Мардж устремила взгляд в темень пещеры. Если ей и в самом деле суждено умереть именно так, она не хотела этого видеть. Когда пробьет час, она, в отличие от Лоры, вообще не хотела бы ничего видеть и знать, не желала чувствовать, как жизнь медленно покидает ее. Она прильнула к стенке пещеры, ощущая, как кончик ножа щекочет живот над пупком. Нажим усилился лавинообразно, когда она меньше всего ожидала этого, и острие вспороло верхнюю стенку пупка, разделив небольшой выступающий участок жировой прослойки надвое. Даже в пещере, где было отнюдь не тепло, Мардж вся съежилась от объявшего ее смертного холода и почувствовала, как по животу струится кровь. Тощий ослабил давление – но не убрал нож, и рассеченная плоть все еще плотно обхватывала его кончик.

Ног под собой Мардж уже почти не чувствовала. К горлу у нее подкатила желчь. Все поплыло перед глазами, плечи свело неприятной судорогой. Она поняла, что еще немного – и свалится с ног, повиснув на ноже, как бабочка – на булавке. «Не двигайся, – возопил внутри ее голос, – стой прямо, ради всего святого!» Но всегда проще приказать себе, чем сделать что-либо. Шок добивал ее, обрывал последнюю контролирующую связь с телом.

Тощий убрал лезвие. Мардж выдохнула, но слишком уж рано: острие взметнулось вместе с рукой выродка, уперлось ей в левую грудь, вспороло сосок сверху донизу. Кровь брызнула ей в лицо, а затем она почувствовала, как губы тощего сомкнулись на сделанном им порезе над пупком. Одновременно с этим его руки потянулись к ее джинсам и резким рывком сдернули их вниз, к земле. Теперь она стояла совершенно голая – голая и мокрая от крови и слюны каннибала. Ей было страшно и мерзко стоять неприкрытой перед таким существом. Насосавшись крови из раны, он отлип от нее, положил руки ей на плечи, поверг на колени. Вконец ослабшая, она опустилась на пол почти с радостью.

На нее обрушился шквал тяжелых пощечин и ударов. Тощий разбил ей нос и губы, и ее голова стала напоминать гудящий колокол. Образ этот лишь усугублял привкус железа во рту и носоглотке, заполненных кровью. Мардж чувствовала себя ужасно уставшей; она все еще ненавидела этого изверга за то, что он вытворяет с ней, но не могла сопротивляться больше. Мысленно она расчленяла, раздирала его на части, но, окажись у нее в руке сейчас револьвер, она, наверное, не смогла бы даже произвести выстрел. Бушевавшая в ней ярость оставалась какой-то тупой, приглушенной и оттого – бесполезной. Ей предстояло умереть, но все, чего она хотела, – хоть бы и мимолетного притока сил. Ровно столько, чтобы убить тощего. «Интересно, Лора тоже через это прошла?..»

Тощий приподнял подбородок Мардж и запрокинул ее голову так, что не оставалось ничего иного, кроме как посмотреть ему в глаза. Он весь прямо-таки лучился восторгом от превосходства над ней, слабой женщиной. Дикарь поднес лезвие вплотную к ее губам, и ей пришлось разомкнуть их, чтобы не порезаться. Сталь застучала о передние зубы. Никогда в жизни Мардж не чувствовала себя настолько беспомощной – ей легко было представить, как лезвие пронзает горло и выходит с другой стороны шеи. Все ее тело обмякнет, зрение затуманивается и умирает первым из всех чувств – достаточно всего одного движения вражеской руки.

Нож царапнул нёбо, скользнул по языку, прочертив по нему нечто вроде леденящей окружности. Внезапно Мардж все поняла. Она ощущала горьковатую сталь ножа, соленый привкус крови; лезвие все кружило и кружило по ее языку. Тощий засмеялся, кивнул, и у нее не осталось ни малейших сомнений относительно его намерений. Затем он убрал нож и отпустил ее. Ах, так вот к чему все пришло, промелькнуло в голове Мардж, когда у нее на глазах пещерный человек стянул джинсы и прошелся рукой пару раз, вверх-вниз, по своему торчащему колом концу. «Ну, значит, так тому и быть, – подумала она, – теперь я постараюсь на совесть. Значит, еще не все потеряно».

Тощий вплотную приблизился к ней и, ухватившись за волосы, нарочито медленно, явно наслаждаясь полной беспомощностью жертвы, откинул ее голову назад. Его конец, жилистый, как и все остальное тело, качался у нее перед глазами.

Мардж взяла его в рот. К тому моменту он уже достаточно возбудился, и потому она отнеслась к задаче так, как того от нее и ожидали, – как любовница, демонстрирующая все свое мастерство. Разве что вместо страсти ее действиями сейчас руководили одни лишь отчаяние и страх. Но она старалась увлечь его процессом – тот даже и не потребовал много времени. Уже через несколько поспешных фрикций его тело напряглось; она услышала его имбецильные постанывания и почувствовала, как член стал пульсировать меж ее губ.

Пара чувств смешалась в ней и начала сливаться воедино. Первое чувство – ее гнев по отношению к тощему, глубокий и неизбывный. Второе – совершенно новое восприятие окружавшего ее здесь зла. И то ужасное место, где она оказалась, и сами эти троглодиты, движимые лишь поистине звериными похотью и голодом, предстали перед ней в каком-то новом обличительном свете. Мысленно она в очередной раз увидела заполненный трупами дом, где обрели последний приют почти все ее друзья, горстка гнусных дикарских детишек и родная сестра, столь нежно любимая. А этот каменный мешок, похоже, станет последним приютом для нее. Что бы она сейчас ни сделала, что бы ни случилось – все это уже не имело никакого значения. Ник не придет; никто не придет. И то, что она должна сделать сейчас, было продиктовано ей с самого начала, с того самого момента, когда она только увидела смерть своей сестры.

Тощий достиг пика. Она подождала, пока не почувствовала первую теплую струю его семени в глубине своего горла. Если бы она верила в Бога, то, возможно, почувствовала бы тогда благодарность – она молила о моменте власти над ним, и вот он был дарован ей. Мардж закрыла глаза и почувствовала, как ненависть сжимает ее челюсти в хватку почище акульей. «Это его не убьет, – подумала она, – жить он, конечно, будет. Но насильничать уже не сможет».

Затем внезапно она оказалась на ногах, чувствуя, как его теплая кровь брызгает на ее ноги и обнаженные бедра. Он наконец выпустил ее волосы, рукой перехватив конец в попытке остановить бьющую вперед кровь. Мардж отпрянула назад и с силой выплюнула откушенную головку тощему в лицо. Он визжал, будто зверь, угодивший в капкан, и для ее ушей это было сущей усладой.

В следующее мгновение она уже бросилась к выходу из пещеры, вовсе не обращая внимания ни на женщин – те выныривали будто из ниоткуда и пытались схватить ее, – ни даже на лысого верзилу, слабого от потери крови, тоже неспособного ее остановить. Мардж растолкала их всех со сверхъестественной силой, а какого-то каннибальского отпрыска, еще совсем мелкого, отшвырнула к стене – и услышала, как его недоразвитый череп лопнул и раскололся, будто перезревший арбуз.

Расслышала Мардж и свой собственный крик – сродни дикому кличу берсерка, ликующего при виде трупов своих врагов. Широко раскинув руки, она мчалась к выходу, мимо костра, мимолетно опалившего ее голые икры, мимо всей этой получеловеческой мерзости и мусора. Дикарям только и оставалось, что ошалело наблюдать за ее рывком к свободе.

Мардж увидела промелькнувший впереди луч лунного света и устремилась на запах моря – и вот он ударил ей прямо в ноздри, пробившись через тягучую пелену дыма и смрада. «А все-таки получилось, – подумала она. – Все же я им показала…»

Отдернув полог из шкур, закрывавший вход в пещеру, она бросилась в стелющуюся перед ней ночную темноту.

* * *

Мужчина в красной рубахе медленно поднимался по тропе, ведущей к пещере, когда до него донеслись крики. Причем крики отнюдь не пленников – не того мальца или женщин, – а его собственных людей. Громче всех звучал вопль его брата, и тут бедолага Краснорубашечник опешил. Ему ведь еще никогда не доводилось слышать, чтобы кто-то из своих голосил подобным образом… но брата он не спутал бы ни с кем другим.

Злые духи заговорили в ночи.

Охота провалилась, и теперь им всем придется поплатиться.

Он колебался в страхе перед тем, что могло ждать внутри. Но крики продолжались, они давили на него. Несмотря на его страх – их настойчивость была смутным призывом к глубинам его бесстрастной души, замешанной на тяжком наследии из крови и насилия. На такой вызов надо ответить. Мрачный, молчаливый, безрадостный, он двинулся вперед.

В своем стремлении к свободе Мардж не увидела его. На мгновение чистый свежий воздух обнял ее, как нежный любовник. Но тут же медвежья хватка Краснорубашечника сомкнулась на ней. Она забилась в этих силках из мышц, стала полосовать окровавленными ногтями его грязную рубаху. Однако даже вся вновь обретенная сила не могла ее спасти.

Мардж, конечно, даже не могла догадываться о том, что все это видел и Ник. Дойдя по следам Краснорубашечника до логова, он быстро оценил ситуацию и стал вдвое быстрее карабкаться вверх по каменистому склону. Для самой Мардж все рухнуло почти мгновенно, единовременно – тело обмякло, и она уже не сопротивлялась мужчине, когда тот затащил ее назад в пещеру и бросил рядом с костром. Мардж была вконец вымотана, измочалена, потеряна, и силы, доставшиеся ей прямо-таки с боем, улетучились навсегда. Она, конечно же, выиграла бой. А вот войну – проиграла.

Уже в следующую секунду ее облепили дети, налетевшие со всех сторон, словно мухи на падаль. Она принялась кричать – тонким, пронзительным воплем, даже отчасти не выражавшим ее отчаяния и боли. То был дикий стон тысяч нервных окончаний, лопнувших и порвавшихся под натиском людоедских тел и зубов. Детишки кинулись на нее как волки, зубами разрывая ее щеки, руки, плечи, яростно прорываясь к грудям и бедрам; и все, что ей теперь оставалось, – ошарашенно и немного отстраненно наблюдать, как все эти вроде бы человеческие особи пожирают ее, такую же человеческую особь, заживо; зрелище жуткое и противоестественное, но в чем-то даже завораживающее. Она видела, как их зубы вырвали ошметки соска, располосованного ножом тощего, из ее груди.

Они все еще пировали ею, когда прогрохотал выстрел.

* * *

Поднимаясь по узкой тропинке к пещере, Ник даже не подозревал о том, что ему когда-либо доведется увидеть подобную картину, однако уже через минуту она предстала перед его взором. Стоявший перед костром Краснорубашечник резко обернулся и воззрился на него; по бокам от него пристроились обе женщины – беременная стояла рядом с залитым кровью мальчиком, чья голова свесилась на одно плечо под неестественным углом. Вдалеке маячило лицо паренька, из клетки изумленно наблюдавшего за происходящим. Худощавый мужчина стоял на коленях и, оглушительно воя, сжимал руками гениталии. Третий индивид – мощного телосложения, но весь осунувшийся – тянулся к чему-то на полу, очевидно, к какому-то оружию. И, наконец, эта стая воющих зловредных детей – как гиены, они вились над чем-то, что каталось и металось под ними в безумном отчаянии.

Мардж.

Ник уловил это за секунду – и тут же начал убивать.

С первой попытки он промазал, и пуля срикошетила от стены аккурат за спиной у Краснорубашечника. Но под сводами пещеры выстрел прозвучал поистине громогласно. Противник стушевался, застигнутый врасплох тем, что пальба ведется прямо тут, в родном логове. Пока он приходил в себя, Ник снова прицелился и выстрелил. Вторая пуля попала Краснорубашечнику в грудь и отбросила его назад, в огонь. Он был мертв еще до того, как соприкоснулся с полом. Густой темный дым пополз по воздуху, взметнулся сноп искр – и красная охотничья рубашка вспыхнула. Ноги и руки мужчины начали судорожно дергаться. Сотейник, висевший над кострищем, опрокинулся, вывалив содержимое на каменный пол.

Один из мальчиков – тот, что постарше, – яростно зашипел и кинулся назад в пещеру. Остальные устремились за ним. Из-за заволокшего нутро пещеры густого дыма Ник еле-еле различал их фигуры – зато отчетливо видел тело Мардж. Она шевелилась у его ног, тихонько скуля. Значит, еще жива. Спасибо, Господи!

Ник грозно замахнулся палкой на женщин, застывших по обе стороны от него, заставив их отступить назад. Затем он увидел, как сквозь клубы дыма на него медленно надвигается лысый громила – одна рука замотана в какие-то шкуры, в другой зажат высоко занесенный над головой предмет, чем-то похожий на кривую палицу. Ник выстрелил. Лысый качнулся, его изувеченная рука инстинктивно метнулась к животу. Тем не менее он сделал еще один шаг, и Ник выстрелил в него еще раз, угодив точно в шею. Голова громилы почти отделилась от тела, из вскрытой яремной вены выплеснулась кровь. Он упал, точно срубленное дерево. «Палица» выпала у него из руки и покатилась к ногам Ника. Только тогда стало понятно, что это чья-то отрубленная рука.

Неожиданно из плотных клубов дыма на него кинулись дети. Краем глаза Ник успел заметить, что стоявшие по обеим сторонам пещеры женщины также пришли в движение. Низко присев, он сжался в комок и бросился на ближайшую к нему толстуху, с силой вонзив выставленный локоть в мякоть ее живота. Она сдавленно вскрикнула, и о каменный пол тут же звякнуло что-то железное – нож. Ник сделал еще один выстрел, но дым и мельтешение тел кругом не позволили нормально прицелиться – еще одна пуля оказалась потрачена зря. Прежде чем он успел нажать на спусковой крючок еще раз, они все уже накинулись на него, клацая зубами, будто оголодавшие бешеные собаки.

В мгновение ока Ник оказался облеплен массой грязных маленьких тел. В каждую ногу одновременно вцепились несколько алчных ртов, кто-то вонзил зубы ему в бедро. Четвертый ребенок заскочил ему на спину – поближе к руке с оружием – и взялся глодать шею. Ника захлестнула дикая паника. В следующий миг он увидел, как какой-то подросток вынырнул из-за клубов дыма и резво напрыгнул на него. Успев поднять «магнум», Ник сразил парня на подлете. Легкое тело отлетело назад, словно кто-то дернул привязанную к нему цепь, а нож вывалился из руки атакующего прямо Нику на грудь. Он подался всем корпусом вперед, согнулся чуть ли не пополам и стряхнул существо, глодавшее плечо, – им оказалась маленькая девочка. Закричал от дикой боли – ее подруга, или сестра, вонзила зубы в рану у него на ноге. Взмахнув револьвером, он обрушил рукоятку ей на темя. Дернул за спусковой крючок – барабан провернулся вхолостую; дернул снова – и снова закричал, когда подкравшаяся сзади беременная женщина глубоко вонзила зубы в его руку с палкой. Ее резцы заскребли по локтевому суставу. Ник замахнулся и сильно ударил ее, но она не отпустила. Тогда он развернул ствол пистолета и врезал ей по лицу. Людоедка упала навзничь, кровь хлынула у нее изо рта и носа. Ползавшая где-то внизу девчонка стала еще яростнее терзать рану на ноге, лихорадочно двигая челюстями из стороны в сторону, пытаясь достать кость.

Ник снова поднял пистолет и со всей силы дважды ударил ее по черепу. Его второй удар сломал ребенку шею в районе плеча. Пузырь темной крови лопнул у нее на губах, и она рухнула на пол. Но ногу она таки доконала. Ника повело, и он припал на одно колено.

Мальчик, плясавший у его бедра, с рычанием отпустил его – оказалось, все это время он грыз ремень в брюках Ника – и закинул одну руку ему на шею, а пальцами другой со всей силы вцепился мужчине в лицо. Он явно рассчитывал выдавить Нику глаза. Рукоять «магнума» впечаталась ему в висок, но парень до того обезумел от сильного запаха крови, что даже не поморщился. Хватка на лице Ника стала безжалостнее, и он разодрал ему щеки.

Ник ударил его во второй раз и, застыв на месте, изумленно наблюдал за тем, как из раны на виске мальца потекла густая кровь. Несмотря на полученное увечье, юный дикарь лишь встряхнулся, словно вылезший из воды пес, и снова ринулся в атаку.

В какое-то ужасное мгновение Нику показалось, что ему придется бить парня вечно, что тот никогда не остановится. Чуть развернувшись, он принялся снова и снова охаживать его палкой, попадая по плечам, голове, лицу, однако мальчишка упорно цеплялся за него даже после того, как острие сломавшейся ключицы вспороло ему кожу, торча наружу. Ник слепо набросился на врага, ударил под дых, и парень в шоке растянулся на полу. Тогда он обрушил ему на горло ступню в тяжелом ботинке, смяв и раздавив трахею.

На этом жизнь юного людоеда оборвалась.

Повисла тишина. Это смутило Ника. Их должно было быть куда больше. Скольких он убил? Их еще тут до чертиков – одних женщин целый гарем. Тишина скользила по нему, как сеть. Ник протер заплывшие глаза, выглянул из-за клубящегося огня и увидел Мардж, пытающуюся приподняться на локте. За завесой дыма он заметил и обнаженного мальчика, стоящего в одиночестве у двери клетки. Темные глаза бывшего пленника будто смотрели в сторону Ника. Кем он был? Едва ли еще одним из этой своры.

Затем взгляд Ника упал на худого, изможденного человека, схватившегося за клетку и пытающегося подняться. Кто-то ранил его. Кто? Когда? Через завесу собственной боли он понял, что мужчина серьезно ранен – пройдет время, прежде чем он снова станет опасен. Но куда скрылись остальные?

Правая линза его очков разбилась. Удивительно, что очки вообще прожили так долго – в таком-то побоище. Ник поправил их на носу и оглянулся через плечо. Все чисто. Позади костра покоился в позе эмбриона застреленный пацан. Полуобнаженный лысый верзила валялся неподалеку. Двое забитых Ником детей простерлись по левую и правую стороны, а в костре шкварчал труп Краснорубашечника. Все эти – мертвецы. Но остальные успели куда-то смыться. Вздох облегчения ужасно заклекотал в горле. Ник повернулся к Мардж.

Он не понимал, где и как к ней можно было без вреда прикоснуться. Ее тело сплошь напоминало кровавую рану, и Ник не сомневался, что по большей части это ее кровь. Мардж все еще пыталась сесть.

– Тихо, – сказал он, – оставайся там. Пока ситуация под контролем. Пожалуйста, не двигайся. Я придумаю что-нибудь, чем тебя прикрыть, а потом мы подумаем, как вытащить тебя отсюда. – Собственный голос показался ему странно высоким. Во рту зуб на зуб не попадал, и Ник не мог унять крупную дрожь.

Он медленно встал и обнаружил, что, если двигаться очень осторожно, нога согласна его поддерживать. На всякий случай он взял корягу и пустой «магнум». Подошел к клетке – и увидел все, что осталось от Лоры, кучей сваленное у стены. От вида ее пустых мертвых глаз и темного провала рта его замутило.

«Вот и кончился наш с ней роман…»

Раненый все еще пытался подняться, цепляясь за прутья клетки. Ник улыбнулся и с мрачной решимостью рубанул корягой по пальцам тощего. Мужчина застонал и тяжело скатился на землю.

При его приближении обнаженный мальчик испуганно посмотрел на него и юркнул обратно в клетку. Ник предположил, что теперь для него только она и казалась безопасным приютом. Он задался вопросом, как долго мальчик находился здесь и что успел повидать.

На ум не шло ничего способного помочь убедить парня в завершении кровавого кошмара, и поэтому Ник прошел мимо него, не вмешиваясь.

Он нашел порванную рубашку и джинсы Мардж и рассудил, что они, хоть и жутко замаранные, все еще чище любой другой одежды, сваленной в этом месте. Ему следовало как-то укрыть ее и обогреть, чтобы предотвратить шок. Заметив проход во второй «отсек» пещеры, Ник встревожился. Только сейчас до него дошло, что именно там незадолго до его вторжения укрылись дети. А вдруг они там до сих пор?

Глянув внутрь, он услышал, как что-то прошуршало в темноте. По спине пробежали мурашки. Ник снова прислушался – ничего. Кроме крыс, здесь никого не было. Подобрав одежду Мардж, он вернулся назад к жерлу.

Он некоторое время пристально смотрел на нее, а затем начал тщательно одевать. Ее раны казались ужасающими. Вытащить девушку отсюда живой будет, видит бог, непросто. Обращаться с ней Ник старался как можно более нежно.

– Все хорошо, – бездумно приговаривал он. – Все хорошо, милая.

Мардж закрыла глаза.

Ник не был уверен, понимает ли она вообще, кто сейчас рядом с ней.

Пока он возился с ней, где-то снаружи загрохотали дробовики.

4:50

Первые выстрелы из револьвера Ника они услышали, когда уже сходили с тропинки к пляжу. Питерс жестом велел отряду остановиться, хотя в этом не было необходимости – стрельба и так насторожила их всех.

– Что у них тут за пострелушки? – процедил он, и как раз в этот момент недвижимый ночной эфир растревожили еще два выстрела. Где-то совсем близко.

– Пошли, – сказал он Шерингу. – Двигаемся в темпе, но напролом не прем.

– Из какой-то мощной штуки палили, – заметил Шеринг. – Ставлю на «магнум».

– Это он и есть, чертом клянусь, – отозвался Питерс. – Вот почему тебе, дружище, еще поучиться надо, прежде чем меня подсиживать. Я покамест опережаю по очкам. – Они пошли по утоптанному песку, выстилавшему берег.

К тому времени, когда выстрелы зазвучали в третий раз, Питерс словил одышку. Копам сильно моложе его при всем при том приходилось подсуетиться, чтобы двигаться с ним в ногу. «Ох, не спешат парни в бой, – подумал шериф, – а еще говорят – молодым море по колено». Хотя его отряд явно учуял запах беды. От этого и он сам уже довольно долго не мог отмахнуться, а теперь еще и стреляют где-то совсем рядом. Такое развитие событий ему ни капельки не нравилось.

– Вы, ребята, как заметите какое-то вооруженное поползновение – так не мешкайте, палите наверняка, – пропыхтел он. – Утрясем, если что, попозже, на досуге…

Он попытался прибавить немного скорости, задаваясь вопросом, где, черт возьми, отряд Уиллиса. За этот марш-бросок сердце ему спасибо не скажет, а Уиллис все-таки где-то на четверть века моложе. Ему-то – и не прибежать?! Вероятно, избранный путь оказался труднее, чем он думал.

– Сэм, – сказал он, – я тебя только замедляю. Иди вперед и позволь старику замыкать шествие. Но будь осторожен, усек?

– Принял к сведению, – откликнулся Шеринг. Особо разогнаться ему тут было негде. Всего на несколько метров отойдя от скалы, полицейские тут же увидели клубы дыма, вырывавшиеся из отверстия в скале в нескольких ярдах от ее вершины. Первым их заметил Шеринг, и тут же сделал знак, чтобы остальные остановились.

– Ну вот и пришли, – бросил он.

– Факт, – подтвердил Питерс. Теперь и он учуял дым, причем готов был поспорить, что горит не одно лишь дерево. Он даже подумать не мог о том, что ему придется дважды за одну ночь обонять одну и ту же вонь, однако факт оставался фактом. «Специфика службы», – подумал он и повел плечами, будто избавляясь от тяжести мысли.

– Так, а теперь, парни, ведем себя тихо, – вполголоса скомандовал он.

Они сошли с пляжа и прошли по песку к подножию скального массива. Теперь клубы дыма курились прямо у них над головами. Шеринг услыхал, как где-то вдали кричит – вернее всего, от боли – мужчина, и повернулся к Питерсу.

– Я тоже это слышал, – сказал шериф. – Двигаем наверх.

– Найдите подход, – скомандовал Шеринг. – Рассредоточьтесь!

Отряд включил фонарики, и Шеринг сразу нашел тропу.

– Работаем, – сказал он. Мужчины сгруппировались вокруг него. Питерс решил, что будет разумнее пропустить Сэма вперед – при обзоре снизу вверх склон показался довольно крутым, и он смекнул, что вперед следует послать кого-нибудь помладше.

«Кого-нибудь помладше», – эхом отдалось у него в голове. Все тот же навязший в зубах мотивчик – хотя, что уж тут отрицать, он и в самом деле уже далеко не тот, что прежде. А Шеринг был в общем-то неплохим парнем, даже если он был чертовски тощим для шерифа, и даже если иногда нависал над Питерсом, как канюк, выжидая оказии и шанса проявить себя. Ну что ж, вот и случай подвернулся. «Сэм не замешкается, – подумал Питерс, – но и не сторопыжничает, где не надо».

Теперь они знали, что наверху еще есть кто-то живой. Или был – вплоть до этого самого крика. О том, что именно значил крик, ему пока думать не хотелось.

– Это твоя миссия, сынок, – сказал Питерс Шерингу. Сэм в ответ лишь улыбнулся. Позднее шериф еще вспомнит эту улыбку. Так мог улыбаться хороший, добропорядочный мужик, намеренный всем доказать, из какого теста сделан.

Они начали подниматься на скалу.

* * *

По тропинке их вела беременная женщина. Из ее носа все еще сочилась кровь – после удара револьвером Ника. Они скрывались от оружия. Все их мужчины теперь были мертвы, за исключением тощего, но его женщина-жертва сделала совершенно бесполезным. Итак, они сбежали – от страшного незваного гостя, бившегося с яростью зверя.

Когда женщина вышла из пещеры, она обнаружила уже впереди себя двоих детей и толстуху. Она призвала их остановиться. Теперь она была истинным главарем, и в ее уме медленно вызревал план. Знамения сошлись – им все-таки пришлось покинуть пещеру.

Женщины и дети будут ждать их внизу. Она знала, что жертва-боец ранен; что же до жертвы-членогрыза, то та, судя по всему, тоже при смерти. Скорее всего, они выберутся из пещеры, спустятся подыхать на пляж. Ну что ж, они преподнесут им сюрприз – когда эта пара станет спускаться по узкой тропе, дети нападут на них. Боец не успеет воспользоваться своим оружием. Они заранее наберут камней и забьют их. Эту ночь им, правда, придется провести снаружи и до рассвета питаться мясом жертв. А потом они вернутся в пещеру. Мужчина и женщина умрут при свете луны – в безгласном королевстве ночи.

Кое-какими из этих соображений женщина поделилась с толстухой и с детьми, пока они спускались со скалы на пляж. К тому моменту, когда они оказались почти у основания скал, будущая мать уже радостно смеялась – так ей было весело от мысли о предстоящем продуманном убийстве. Толстуха, правда, буркнула, чтобы она угомонилась и приструнила детей, так и норовивших забежать вперед. Она мнила себя главарем по возрасту и поэтому велела вести себя подобающе – иначе отправит их туда, куда ушли многие братья и сестры, сраженные яростью бойца. Но план беременной был хорош. Она даже решила, что убивать бойца сразу не стоит. Этот человек был силен, а их мужчины были мертвы, и многие дети были мертвы. А истинная главарка знала способы заставить мужчину трахнуть ее, пускай даже он ее ненавидеть будет.

Когда придет время, она рассудит.

* * *

Позже Питерс догадался, что женщина была удивлена не меньше их.

Будь это не женщина, и к тому же не в положении, они бы среагировали шустрее, на долю секунды раньше. Шеринг едва успел пошевелиться, когда она подошла прямо к нему. Никому из них еще не доводилось видеть ничего подобного – полуголая, по меньшей мере на восьмом месяце беременности, вся покрытая грязью и копотью, с кровоточащим носом и к тому же воняющая, как стадо скотины. Питерсу показалось, что он сначала учуял ее, а уж потом – увидел; при этом он готов был поклясться в том, что совершенно не расслышал ее шагов. В какой момент у нее в руке появился нож, и вовсе никто не мог сказать.

Было очевидно, что их, сбившихся в группу и только приступающих к подъему, ждут с ней большие неприятности. Места для маневра не было, а женщина орудовала быстро. Сэм Шеринг оторопел от дикости в ее глазах, увидел нож и попытался отойти назад, чтобы освободить место под маневр идущим следом за ним полицейским. Сдавая назад и вынимая пистолет, Сэм умудрился наткнуться на шедшего позади Дэниелса. Он так и не среагировал должным образом – не издав ни звука, подскочившая женщина перерезала ему горло от уха до уха.

Падая, помощник Шеринг завалился не назад, а вперед, тем самым, как впоследствии осознал Питерс, сохранив многим жизнь – ибо в тот самый момент, когда глаза женщины захлестнул маленький кровавый фонтан, Чарли Дэниелс успел выхватить свой револьвер и одним выстрелом снести ей полголовы. Женщина свалилась, точно картонная утка в тире. Остальные поджидали прямо за ней.

Питерс увидел, как они врассыпную бросились с тропы, тут же разметавшись по тянувшемуся по обе стороны от скалы песку. Он будто угодил в какой-то безумный вестерн – уцелевшие после кровавой резни пассажиры дилижанса сбились в кучу с оружием наголо, в то время как кровожадные мародеры зажали их, не давая пропуску. И ведь речь шла не о какой-то там орде бандитов.

Отряду вооруженных копов противостояли, по сути, трое детей и женщина.

«Нас зажали, как крыс, – пронеслось в голове у Питерса, – и даже не в угол – целые мили пляжа кругом. Беги куда хочешь. Правда, далеко не убежишь».

Нападающие не ведали страха, не спешили сдаваться. Пока Питерс мешкал, толстая женщина успела вонзить нож в плечо молодого Парсонса, и он тут же подумал о том, что еще никогда в жизни не видел столь стремительной реакции от крупнотелого человека. Его обуял суеверный страх.

Не прошло и трех минут, как все началось и окончилось. Лезвие ножа взметнулось, опустилось, раздался крик Парсонса, вслед за чем вперед шагнул Кестлер. Он практически в упор выстрелил в толстуху из дробовика, и ее брюхо раскрылось ужасающим бутоном из мяса и крови. К тому времени, как кто-либо успел обратить внимание на молодую девицу, она уже накинулась на Кудзиано и одними зубами разорвала ему шею с правой стороны. Уткнув дуло помпового ружья ей в глаз – чтобы уж точно не промахнуться, – он выстрелил. Ее челюсти все еще были на шее Кудзиано, когда они оторвали ее от него. Остальная часть ее головы исчезла.

Именно тогда, как решил позже Питерс, парней охватила истинная паника. Никакой необходимости убивать остальных уже не было. Либо из-за звериной свирепости атаки на Кудзиано, либо просто от сумасбродности всего происходящего – кучка детей-оборванцев успешно нагнала страху на полицейский отряд! – они немного потеряли головы, и шериф исключением не стал.

Девочка с виду лет одиннадцати – и уже беременная, как и та женщина! – вцепилась в ногу Чарли Дэниелса и изо всех сил пыталась прокусить ее чуть ли не насквозь. Визжа, как ягненок на бойне, Чарли дрыгал ногой, силясь отшвырнуть дикарку прочь, как опасную змею. Возможно, они могли бы оттащить девочку. Вместо этого Соренсон сломал ей спину прикладом дробовика, а затем огрел ее снова для пущей убедительности, когда она уже лежала в песке без движения лицом вниз.

Мальчишка обеими ногами обхватил поясницу Тома Дж. Бертона и зубами рвал его рубаху. Том натурально заверещал, когда парень добрался до кожи, вскрыл ее острыми зубами и присосался, точно огромная пиявка. Скорее всего, им удалось бы отлепить его, но среагировали парни снова не вполне адекватно. Когда мальчишка, не переставая вгрызаться Бертону в грудь, потянулся грязными руками к глазам полицейского, метя в них ногтями с явным намерением ослепить врага, Дик Парсонс чуть ли не всю жизнь друживший с Томом, на голых эмоциях ухватил руку парня и стал выкручивать ее назад, пока сустав не хрустнул. Взвыв от боли, парень покатился по земле, но Парсонсу этого было мало – он наступил на грудь оборванцу и разрядил в него всю обойму револьвера в упор. Уже напрочь лишенное жизни тщедушное тело подскакивало, ловя очередную пулю.

Они не задумывались о том, что делали, – что это была уже скорее расправа, нежели полицейская операция. И все же никто не остановился. Даже Питерс. Страх беспощадно бурлил в них, когда они помчались вверх по холму туда, где дым все еще валил из жерла пещеры. Там они нашли остальных – и израненную женщину.

«Я знал, что где-нибудь обязательно прячутся и мужики», – подумал Питерс. При этом он как-то упустил из виду то, что один из них – в очках. Не припомнил, что услышанный ими внизу крик тоже издавал мужчина.

Он был слишком отвлечен. Испуган. Раззадорен.

Ник низко склонился над телом Мардж. Он пытался поднять ее на ноги с тех пор, как началась стрельба, но ей было слишком больно, и, как ни осторожничал Ник, казалось, он только причинял ей еще большую боль. Выглядело так, словно ей сломали одну ногу, потому что, когда она в первый раз на нее налегла – потеряла сознание. С его собственной ногой не было никакой возможности нести ее. Он кое-как привел ее в чувство, но решил, что, наверное, будет лучше просто оставить ее здесь – теперь, когда он знал, что снаружи ждут люди, пришедшие им на помощь. Тощий, корчившийся на полу возле клетки, уже не выглядит таким безобидным, но с ним Ник мог справиться.

Он едва успел аккуратно опустить Мардж на землю, как к ним ворвалась полиция.

Едва услышав их, Ник повернулся, ибо не мог предположить ничего иного, кроме как то, что вернулись враги, – и тут же смекнул, что совершил ошибку. Он мгновенно узнал страх, застывший на лицах спасителей, и понял, что они способны пристрелить и его в этой суматохе, за компанию. Ник протянул к ним руки, желая показать, что в них ничего нет, что они пусты, и даже открыл рот, готовясь сказать: «Я свой! Я не с ними!»

Но слова застряли у него в горле. Под ошалевшим взглядом тучного шерифа Ник дернулся в сторону – и даже не успел толком услышать звука выстрела, убившего его.

* * *

Питерс увидел, как очки слетели с лица отлетевшего в угол пещеры мужчины. Он не сразу сообразил, что это за вещь вообще такая – очки, – но нутро подсказало: только что произошла какая-то неприятность, какая-то некрасивая ошибка. Но ведь мужчина бежал в сторону, да и руки не поднял, как положено, а вытянул перед собой… Да и в отношении намерений второго мужчины сомневаться не приходилось – он вроде и был сильно ранен, но все же, внезапно пригнувшись, бросился на них, замахнувшись раскладным ножом с черной ручкой.

Едва завидев блеснувшую сталь лезвия, Питерс выстрелил. И все же как странно получилось: не успев еще выстрелить, он уже увидел кровь. А может, он и выстрелил в это кровавое пятно; может, все это время оно уже было там, между ногами этого человека? Впрочем, все случилось молниеносно, на осознание времени не оставалось. Питерс попал именно туда, куда метил, и мужчина рухнул ничком, взбрыкнув ногами – как если бы кто-то выдернул из-под него ковер. Когда они перевернули его, под животом у тощего не было ничего – какой-то багровый провал, а ниже начинались грязные ноги.

Но сам тощий все еще был жив.

А чуть позже Питерс загоревал. Загоревал сильно. Особенно жаль было паренька – даже больше, чем мужчину, которого девушка называла Ником. К тому часу, собственно, вся его команда по достаточно веским причинам расклеилась. Но он-то уловил, что было в мальчишке что-то не от пещеры сей, никак не соответствовавшее окружавшему кровавому безумию.

Но, господь свидетель, парень повел себя странно. Он пошел навстречу – голый, с вытянутыми перед собой руками, – и не пошел даже, а будто сказочным образом поплыл по воздуху. И, когда Питерс приказал ему стоять, он не остановился, не замедлил даже шага. Невозможно сказать, кто именно, решив не рисковать после всего случившегося, убил его. В парня выпалили одновременно шесть дробовиков – и то, что от него осталось, не набило бы толком и хозяйственную сумку средних размеров.

Питерсу было очень плохо из-за мальчика.

Его призрак, похоже, будет преследовать его еще очень-очень долго.

Когда все закончилось, запоздавший Уиллис и остальные члены его отряда кое-как втиснулись вслед за ними в пещеру. Дейл огляделся и тихо присвистнул.

– Что за херня тут происходит? – выпалил он.

– Очень плохая херня, – сказал Питерс. – Кажется, мне пора на покой.

И Уиллис, похоже, понял, что шериф имеет в виду.

5:35

Тощий умер по дороге на кручу, где ждали «Скорые». Питерс не мог и помыслить, что человек может продержаться так долго с такими ранами. В конце концов он повернулся лицом к морю, харкнул кровью и затих; бледный худосочный труп вынесли на поляну. По этому ублюдку Питерс ничуть не горевал. Спасательные бригады дождались их, но тому же Кудзиано это не принесло никакой пользы – он умер еще до того, как оба полицейских отряда покинули пляж.

Что касается девушки… ну, им просто придется подождать и посмотреть. Питерсу казалось, что она совсем плоха. Скорее всего, ей ампутируют мизинец на правой руке и одну из сильно разодранных грудей. Неясно, что там у нее с ногой – какой-то сложный перелом голени. Еще ее довольно сильно лихорадило. Вообще, может, и сдюжит. Зависит от того, насколько организм крепкий. Крепкой спасенная не выглядела однозначно – тонко сложенная, тщедушная, зашуганная.

Он подумал о Шеринге. Понадеялся, что его жене и детям обо всем доложит Дейл Уиллис. «Хотя, конечно, это должен быть я, – подумал он, – но, боюсь, мне это не по силам».

Спасенная сказала – плача, словно дитя, – что мальчик в клетке был лишь жертвой. И что убитый парень в очках, Ник, пришел спасти ее. «А я-то, старый мудак, пристрелил его. Двадцать три года службы – и ни одной тебе промашки, своего рода рекорд. Конечно, приходилось иной раз идти на такие поступки, что потом осадочек оставался. Но ничего и близко схожего с ЭТИМ. Ни в чем не повинный мальчишка. Смелый парень, прорвавшийся к подружке сквозь сущий ад. Оба убиты – и все потому, что кое-кто облажался по полной».

Сэм Шеринг был очень хорошим человеком. Патрульного Кудзиано шериф Питерс знал меньше, но Шеринг был знаком ему досконально. И это был хороший человек. Даже в мэнской глуши иногда удается воспитать очень толковых парней.

«Мне бы немного поспать, – подумал Питерс. – А потом садиться за отчеты. Но что я, во имя господа, там напишу? Как описать, что мы сносили из дробовиков головы детям – детям, в одиночку способным завалить крепкого копа? Кто не поднимет этот бред на смех? “Губернатор, у нас тут, на побережье штата Мэн, водились дикари-каннибалы. Мы их всех, конечно, уложили – сперва одних, потом других…”»

Он бросил последний взгляд на девушку на заднем сиденье машины «Скорой помощи», а затем сел в патрульную машину рядом с Уиллисом. Он понятия не имел о том, как и когда назначить нового человека на пост Шеринга, не говоря уже о том, кем этот человек будет. Если уж на то пошло, он не знал, кто сменит его самого. Вот разве что Уиллис. Местность мужик знает – уж точно не хуже других…

– Увези меня отсюда, – попросил шериф.

5:40

Был почти рассвет.

Марджори слушала вой сирены. Ей казалось, что источник звука – очень далеко, но она знала, что это не так, что «Скорая помощь» совсем рядом и что ей вскоре помогут. Она задалась вопросом, сможет ли когда-нибудь нормально слышать – после оглушительного выстрела, ударившего по ушам. Жить с глухотой не особо-то хотелось.

Мертвый сезон

Боль никуда не делась, но заметно ослабла. Врачи позаботились о ней.

Это действительно врачи? Или фельдшеры-парамедики? Какая разница – они были с ней очень обходительны, весьма чутки и добры, и она благодарила их за избавление от ужасных мук. Ей уже почти показалось, что само понятие «доброта» упразднено в этом мире – то ли до, то ли уже после того, как Ника застрелили у нее на глазах, – но, очевидно, это было не так. Она видела это по лицам людей в «Скорой». Даже по лицам полицейских, доставивших ее сюда. Ни один страж порядка никогда прежде не был добр к ней. Странные дела – они убили Ника, не сказав ни слова и без всякой причины, и все же она не могла их ненавидеть. Уж точно – не в эту ночь.

Она радовалась уже тому, что не увидела дом, когда они уезжали.

Затем на какое-то мгновение Мардж опять стало страшно. Она с трудом откашлялась и обратилась к одному из медиков, самому молодому и, как ей показалось, самому доброму. Как и сирена, ее собственный голос звучал слабо и откуда-то издалека.

– Я сейчас усну? – спросила она.

– Пока нет, – ответил медик, – но скоро. Мы сделали только местную анестезию. В больнице вам дадут что-нибудь посильнее – после того как осмотрят.

– Я пока не хочу спать, – взмолилась она. – Прошу, не дайте мне заснуть, хорошо?

Медик улыбнулся:

– Конечно. Обещаю.

Мардж коснулась руки врача. Не особо-то сильной с виду.

Она немного повернула голову, чтобы посмотреть в окно. С места, где она лежала, были видны лишь медленно светлеющие небеса, да провода, тянущиеся над головой, пока машина «Скорой» мчала по ровному, недавно подновленному гудронированному шоссе.

Проброшенные между деревянными опорами, они казались ей темными ножевыми ранами на теле нового дня.

Послесловие автора

Надеюсь, вам пришелся по нраву сей ночной вояж вдоль побережья штата Мэн.

Я несколько раз писал о том, сколь много надежд я возлагал на эту книгу, – и о том, что далеко не все оправдались. Я подробно обсуждал этот момент в интервью. Большинство читателей этого нового издания, предположу, уже в значительной степени осведомлены об истории «Мертвого сезона», так что давайте-ка я буду бить прямо в сердце вопроса – черт, почему это звучит так забавно в контексте?.. Не иначе как Боб Блох меня укусил[7]!

Ладно, будем серьезны. Книга вышла, мне за нее заплатили. Так о чем речь?

И что в этом издании такого «дополненного» и «расширенного»?

Черт побери, да это же обычный проходной «ужастик» в мягкой обложке!

Ну, я бы так не сказал! Как минимум, для меня дело обстоит несколько иначе.

С высоты прожитых дней я, как писатель, почти ни о чем не жалею. Разве что, может быть, о последнем абзаце в романе «Она проснулась» – надеюсь, когда-нибудь перепишу его. Есть, конечно, какие-то промахи, случайные неудачные правки… но это все в подметки не годится ситуации, развернувшейся вокруг «Мертвого сезона».

Что и говорить, одних только переговоров сколько было.

Когда Марк Яффе из издательства «Баллантайн» купил права на книгу, в условиях контракта четко оговаривалось, что я, в случае чего, соглашусь ее переписать. И я подписал этот контракт. Конечно, подписал! Это был мой самый первый роман, и я был рад одному тому, что получил предложение от издательства. Что я, псих какой-нибудь? Перепишу за считаные минуты, если потребуют.

Мы все прекрасно понимали, что в книге слишком много насилия, что в ней есть что-то такое, чего раньше не было в «масс-маркетовой» художественной литературе. Именно поэтому издательство и положило на нее глаз. Но я предвидел, что правок не избежать.

Просто не был готов к тому, что правок будет так чертовски много.

Помню, после обеда меня усадила за стол молодая симпатичная девушка-редактор с карандашом за ухом – как звали ее, увы, уже не скажу. Отвращение к моей писанине было написано у нее на лице аршинным шрифтом, но при этом она умудрялась обходиться со мной тактично и чутко. Да, ее начальство зачем-то купило отвратительную, по сути, вещь, но раз уж по какой-то нечестивой причине боссы возлагают большие надежды на издание – о чем тут говорить, работать надо! С тем, с чем поручили поработать, – то есть с этим вот порочным дерьмом, требующим некоторой огранки. И вот эта девушка кладет передо мной на стол желтый блокнот… все страницы в нем испещрены разными вариантами правок. И с каждой нашей встречей этих вариантов – только больше.

На некоторые правки я согласился с ходу. Сказал – да ради бога, без проблем.

Увидев другие, я покачал головой и сказал: нет, увольте. Как я могу пойти на такое? Вы наступаете моей песне на горло, леди.

Конечно, выпотрошить мою книгу она не собиралась.

Но и простой «стрижкой когтей» дело не обошлось.

В конце концов наши споры приобрели весьма гротескный характер: «Я согласна оставить вам вот эту сцену с расчленением, если вы уберете вот эту – с обезглавливанием». Я не преувеличиваю – так оно и было.

Иной раз приходилось сражаться не то что за абзац – за строчку.

По сути, перепалки у нас выходили довольно дружелюбные, но изматывающие. Цель у нас была одна – получить на выходе такую книгу, чтоб весь тираж сразу с полок смели. Девушке-редактору достались бы профессиональные лавры, мне – писательские. Но наши взгляды на то, как достигнуть цели, расходились радикально. Мы были как пара спарринг-партнеров – оба готовились к одному и тому же коронному удару, но придерживались очень уж разных техник боя. Она хотела, чтобы читатель немножко поежился, а я рассчитывал на то, что он будет стучать зубами как чокнутый.

Так прошла одна неделя, вторая…

Моя рукопись превратилась в размеченное вдоль и поперек красной ручкой поле боя. Блокнот девушки-редактора разлохматился и лишился половины страниц. Когда баталии поутихли, я вернулся домой – и через несколько недель предоставил издателям ту версию «Мертвого сезона», которую вы только что прочли. Оригинал отправился в мусорное ведро.

Да, знаю. Можете даже не говорить. Я недальновидный человек, и вообще – слабак.

Но потом все снова вернулось на круги своя. Девушка-редактор посоветовалась с Марком, и они сошлись на том, что книга все еще слишком суровая. Им требовался роман с перчинкой, но отнюдь не такой, чтобы от нее читателя тошнило.

Во-первых, они захотели убрать несколько «кулинарных моментов».

Новый виток переговоров. Как итог – в издании «Баллантайн» вы не прочтете мысли беременной дикарки о том, как она поступит с останками первой безымянной жертвы, когда сварганит колбаски. Вяленые джерки из человечины? Забудьте.

Мне было безумно жаль вырезать это. Я ведь адаптировал рецепт из книги «Советы по выживанию в дикой природе». Рассуждал так: никогда не знаешь, по какой оказии такие знания могут пригодиться!

Жертвой правок стали и последующие строки о страхе как о смягчающем средстве для мяса. Полагаю, саму идею я почерпнул из замечательного романа Вардиса Фишера «Горец» – по нему в Голливуде поставили фильм «Джереми Джонсон». Я в принципе много чего узнал у Вардиса – и, сдается мне, все это чистая правда. Когда ты напуган до смерти, мясо твое волей-неволей размягчается.

Меня попросили убрать некоторые подробности убийства Джима, парня-красавчика Карлы. Как итог – из текста в издании «Баллантайн» не сразу становится ясно, что с ним, в принципе, сделали. «Под нож» попало и описание варки обритой головы с выколупанными глазами; а еще редакторам ужасно не понравилась сцена, где Лоре сначала насаживают на крючок язык, а затем – отрезают его и съедают. Я сначала уперся – это ведь людоеды, а не кисейные барышни! Вы вообще видели, что львы делают с антилопами?..

Но оборона моя не продлилась долго. Режем, кроим, расшиваем!

Меня попросили – уж не знаю почему! – убрать уточнение, что мальчик, запертый каннибалами в клетку, лежит в луже собственной рвоты, и тот момент, где Мардж плюется огрызком члена одного из каннибалов. Читая книгу в издании «Баллантайн», впору решить, что она его проглотила.

Да, я пошел на все эти сокращения. Это все пустяки. Был ведь другой момент, где наши с редакторами взгляды не совпадали едва ли не катастрофически. Речь идет о правках на последних пяти – или около того – страницах рукописи. И я рад сообщить, что теперь, наконец, после стольких лет, сам кое-что выбросил. Если вы читаете книгу не в первый раз – вы, вероятно, уже и сами все заметили.

«Мужчине, Нику, все же было легче; дырку в груди придется, конечно, заштопать, но он, похоже, все же выкарабкается – слава богу, никакие внутренние органы не задеты». Этих строк больше нет.

Равно как и этих:

«Рядом с ней лежал без сознания Ник.

– А он тоже поправится?

– Он потерял много крови, но, думаю, все будет в порядке.

– Хорошо».

Ну и в откровении шерифа Питерса: «А я-то, старый мудак, чуть было не пристрелил его», «чуть было не» тоже больше нет.

Верно. Они заставили меня спасти Ника. А я хотел, чтобы он умер.

И это, помнится, было нелегко.

Сначала я наотрез отказался. Само это предложение вывело меня из себя. По моей задумке, Ник – образ парня, выказывающего героизм и преданность такого уровня, какого он за собой и не подозревал; но в самый последний момент, когда все его усилия должны были окупиться, прибывают спасательные отряды и… бац! Убивают его по ошибке, черт бы их побрал.

Говорите, точь-в-точь как в «Ночи живых мертвецов»?

Разумеется! Помню, как смотрел этот фильм в первый раз – и как жестокая развязка меня буквально опустошила. В своей книге я хотел достичь того же эффекта. На что, само собой, и указал редакторам из «Баллантайна». Оказалось, ни та девушка, ни Марк не видели «Ночь живых мертвецов» – с тем же успехом я мог воззвать к ним на древнекельтском. Да и потом, зачем ориентироваться на малобюджетное кино, сляпанное на скорую руку? У нас тут на кону бестселлер!

Да, эти двое обернули мои собственные рассуждения против меня.

– Этот парень, Ник, – сказали они, – прошел через сущий ад. Он должен выжить.

– Должен?

– Читатели захотят, чтобы он спасся.

– Конечно, захотят! Я и сам бы хотел! К концу романа я практически полюбил этого парня. Но кого волнует, чего хотят читатели? Логика книги такова, что ему конец!

Молчание.

Я пустился в рассуждения о том, что смерть Ника имеет решающее значение – как тематически, так и драматургически. Именно об этом говорится в книге. Что жизнь такова. Что мир таков. Сегодня вы – король Уолл-стрит, а завтра – труп под колесами рейсового автобуса. Сегодня вы влюбляетесь, а завтра приходят новости: у вас рак, или Альцгеймер, или обе напасти разом. Почему Карла, сильная сестра, гибнет страшной смертью в первой половине, а хилая Мардж выживает? Никто не знает. Ирония судьбы, случайность, «карты так легли», несуразное стечение обстоятельств – в этом, черт побери, весь смысл!

Я бился с ними, бился…

И проиграл.

Ну и пусть. В конце концов, это мой первый роман. Без уступок – никуда.

Да и потом, мне пообещали, что если я буду послушным мальчиком, книга эта меня прославит. Мне много чего пообещали, а по итогу… ну, вы все и так знаете.

Сперва отказались от идеи напечатать рекламные постеры для магазинов.

Потом на обложку вместо потрясного рисунка отсеченной женской руки утвердили простой «черный фон» с единственной капелькой крови.

Потом «Баллантайн» отказался от всякой рекламы в принципе… потом – от продажи прав на печать в Британии… потом – даже от идеи распространить в Британии собственное издание. А потом я и сам смекнул, что они не собираются «удержать» книгу и в местных, американских книжных магазинах. «Барнз энд Нобл» неподалеку от моего дома распродал дюжину экземпляров за считаные дни, а больше им и поставлять не стали. В «Баллантайн» стали заниматься тем, чтобы замять весь этот неприглядный случай. Зазвонили телефоны – генеральный директор «Рэндом Хаус», «материнской» по отношению к «Баллантайну» конторы, получил выговор в еженедельнике «Вилладж Войс» за «публикацию брутальной порнографии». Так «Мертвый сезон» превратился в конфуз.

Симпатичная девушка-редактор, чьего имени я не запомнил, перестала отвечать на мои звонки. Марк Яффе уволился из издательства.

На протяжении многих лет я прикидывал в уме, как разгромила бы роман, скажем, «Паблишерз Рау», если бы я настоял на своем и в печать пошла именно эта версия – со всеми рецептами, отрезанными языками и прочими радостями.

Держу пари – Боб Блох, эта шутка для тебя! – они бы там язык проглотили в приступе праведного гнева.

Для меня смерть Ника – тот особый ингредиент, что делает роман ужасов поистине ужасным. Только подумайте, кто остался в конце этой жуткой ночи! Искалеченная духовно и физически женщина, обретшая в себе холодную силу, видевшая и делавшая то, что никто никогда не должен видеть и делать, – и Питерс, порядочный служака, убивший сразу двоих невинных гражданских. И из этих двоих один проявил беспрецедентную волю и выдержку. Такое навсегда западает в память, отдается в сердце.

Убив Ника, я хотел обличить суровый реальный мир, где никто никогда взаправду не выигрывает.

Если бы Ник уцелел, осталась бы надежда. Может, они с Мардж сошлись бы.

Но Ника нет, и ей нужно как-то жить дальше. Справляться самой.

Похоже, именно в этом месте я преступил в глазах «Баллантайна» последнюю черту. Предложенный мной исход был выше их редакторских сил.

Я, к слову, внес еще одну правку – для британского издания в мягкой обложке.

В самом конце Мардж, лежа в машине «Скорой помощи», размышляет сквозь эффект от обезболивающих о том, являются ли люди, спасающие ее, парамедиками или врачами. Она думает: «Надеюсь, все-таки врачи».

Через несколько месяцев после публикации книги я получил письмо от поклонника. Он сказал, что ему очень понравилось прочитанное. И все бы было вообще замечательно, если б не эта строчка под самый конец.

Упомянув, что как раз таки парамедиком и работает, парень заметил, что в ситуации Мардж ей было бы гораздо лучше оказаться в руках обученной бригады «Скорой помощи», а не с толпой врачей. Я заинтересовался вопросом – и он, конечно, оказался прав. Упс… Кое-кто плохо подготовился к уроку. Я написал ему в ответ, что дико извиняюсь, поблагодарил за то, что он обратил внимание на ляп, и пообещал, что, если книга когда-нибудь выйдет в другом издательстве, я исправлю его. В 95-м со мной связались британцы из «Хэдлайн», и я все поправил. Мой редактор там, Майк Бейли, посмеялся, когда я рассказал, почему хочу внести изменения.

Сказал – конечно, никаких проблем. Принято.

Безо всяких переговоров.

Джек Кетчам

Январь 1999 г.

Мертвая река

Проснулся вот – и страшный волк,

Мне скалится в окно!

Большой, один – как целый полк,

Ну что ж, влезай, браток, —

Но хоть не трожь, меня ты пощади…

«Грейтфул Дэд»

Часть I

12 мая 1992 года

0:25

Она стояла, вся в пятнах грязи и бликах лунного света, под колышущимися ветвями тенистого дерева и смотрела в окно. За ее спиной остальные трепетали от азарта.

Она коснулась решетки на окне кончиками пальцев. Разболтанная. Старая.

Она потерла один из прутьев между большим и указательным пальцами, и тут же вниз посыпались мелкие хлопья ржавчины.

Она сосредоточилась на девушке внутри. Ее кисло-цветочный аромат витал высоко и сильно над пропахшим плесенью диваном, где она лежала, и даже над пропитавшимися парным молоком зерновыми хлопьями в миске рядом с ней.

От девушки пахло мускусом. Уриной и полевыми цветами.

У девушки были выдающаяся грудь и длинные темные волосы.

Постарше меня.

Ее одежда была грубой.

Одежда только мешает.

Парни прижимались ближе, желая увидеть. Она позволила им. Было важно, чтобы они знали, что находится внутри, хотя она направит их, когда придет время. Самцы были моложе и нуждались в наставничестве. Но это было ново для них и захватывающе. Тонкий березовый прут прошелся по их спинам – им нужно внимательно следить за равновесием.

Она почувствовала, как бриллиант коснулся ее груди. Его холодная золотая оправа покачивалась на грязной завязанной бечевке.

Ночь выдалась тихая. В лощине стрекотали сверчки.

Они наблюдали за девушкой, недоступной и глухой к ним, в ярком всплеске голосов из мерцающего света. И каждый из них на мгновение, словно бы подхваченный дуновеньем одного внезапного мысленного порыва, уразумел, что ребенок спит. Он совершенно один – где-то там, наверху, в жаждущей темноте, в их темноте, в темноте их Старших – то есть Женщины и Первого Добытого.

Они воображали, что могут видеть ребенка, чувствовать запах ребенка…

Но на самом деле они могли лишь смотреть.

Перед луной должно было пройти всего одно облачко.

1:45

«Черт бы тебя побрал, Нэнси!»

Во всем доме снова горел свет. Во всяком случае, на первом этаже.

Ее «Бьюик-универсал» свернул на подъездную дорожку.

«Эта девчонка наверняка считает, что деньги я попросту печатаю, – подумала женщина. – Готова поспорить, включила одновременно и телевизор, и стереосистему, а в холодильнике даже банки колы не осталось».

Она была чуть навеселе.

Правое заднее колесо машины перескочило через бордюрный камень и смяло последние три тюльпана, ютившихся на краю лужайки.

«А, черт с ними», – подумала женщина.

Она и трезвой-то давила их не сильно реже.

Женщина заглушила мотор. Выключила фары.

А потом несколько секунд посидела недвижно, думая о Дине – стоящем по другую сторону бара, игнорирующем ее, попивающем свой «Уайлд Терки», – ее собственном чертовом муже, в чьих глазах она с давних пор будто привидение.

Но таков уж был Дин. Либо от него вообще ничего не добьешься, либо получишь намного больше того, на что рассчитывала.

И лучше уж ничего.

И все равно это было унизительно. И типично. Живешь ты с Дином или без него, имя ему одно – мистер Унижение. Его любимый способ оторваться.

Женщина сделала глубокий вдох, чтобы стряхнуть с себя гнев, открыла дверцу машины и нащупала старую черную сумку с револьвером тридцать второго калибра в боковом кармане на молнии. Она держала его там на случай, если Дину снова вздумается выбить из нее все дерьмо, как в прошлую пятницу вечером на парковке «Карибу». Убрав руки от руля, она выбралась из машины. Это далось сложнее, чем должно было бы. После рождения ребенка женщина так и не сбросила вес. А пристрастие к пиву этому точно не способствовало. Сумка тяжким грузом оттягивала руку.

Долбаный Дин.

Женщина захлопнула дверцу машины. С первого раза замок не защелкнулся. «Надо будет отремонтировать, – подумала она. – Только на какие шиши?»

С уходом Дина денег удавалось с трудом наскрести разве что на еду себе и ребенку. А ведь приходилось еще и раз в неделю платить няне. После работы и суеты по дому этот один-единственный вечер в неделю был женщине просто необходим – сходить в кино, выпить пару-тройку коктейлей, – тем более что ребенок наконец достаточно подрос, чтобы можно было оставить его ненадолго. Однако заработок у барменши в Дэд-Ривер был едва ли не нулевым, и никто даже и не думал о том, чтобы подкинуть на чай. Что бы ни говорили про туристов, а с ними хоть на чаевые можно было рассчитывать.

«Протянуть еще месяц, – подумала она, – а там начнется туристический сезон. Так что как-нибудь перекантуюсь».

Она зашагала по растрескавшемуся щебню в направлении боковой двери, на ходу отыскивая ключ от дома на колечке.

Потом услышала, как что-то стукнуло через открытое кухонное окно. Возможно, бутылка колы ударилась о тяжелый и дорогущий разделочный стол. С Нэнси дом – не дом, а сущий раздрай да кавардак.

«Да, а с пивом надо все же завязывать, – подумала женщина. – Пожалуй, это я смогу. Сэкономлю немного денег. Хотя главное, конечно, не это, так ведь? Главное – это я сама и малышка, верно?»

Женщина ощутила прилив вины. Почему она постоянно зовет ребенка «малышкой»?

Девочку звали Сюзанна. Сюзи. И малышкой она была не всегда. Женщина вспомнила времена, когда произносила имя дочери нараспев. А теперь почти не употребляла его. Словно ребенок превратился в какую-то вещь – одну из тех самых вещей на каждом шагу, вроде закладной за дом, дырявой кровли, подтекающего крана в подвале.

Она подозревала, что Дин специально сорвал там резьбу – ей назло.

Он все и всегда делает ей назло.

В какое-то мгновение женщина чуть было не расплакалась.

Затем поднялась по ступенькам и вставила ключ в замок.

«Нэнси, черт бы тебя побрал!»

Ключ не понадобился. Дверь оказалась открытой.

«Ну сколько раз можно говорить этой девчонке: закрывай за собой двери?»

О’кей, значит, сегодня вечером Дин опять торчит в баре. Но вечно так продолжаться не будет. Он ведь уже собирался заявиться именно тогда, когда ее самой не будет дома, когда машины не окажется на подъездной дорожке. Дважды угрожал обчистить. Подогнать фургон – и вывезти все, кроме грязного белья.

«Ну нет, так просто я этого ему не позволю», – подумала она.

«А сейчас надо поговорить с этой девчонкой».

– Нэнси!

Женщина открыла дверь в гостиную, где беззвучно работал телевизор – ну какой, к черту, от него сейчас прок? – притворила за собой дверь и заперла ее на ключ. Потом направилась в сторону кухни. Первое, что она там увидела, была большая лужа на покрытом линолеумом полу, медленно расползавшаяся в направлении угла и даже там уже подступавшая к паркету, крывшему пол в гостиной.

«Кола, – подумала женщина, – кофе, что-то темное и тягучее, и… Боже праведный!» Нет, она определенно убьет эту девчонку.

Ступая осторожно, чтобы не вляпаться в лужу, женщина подняла взгляд и тут же ощутила вонь. Внезапно все, что она собиралась сказать, застыло внутри, как и вопль, так что она могла лишь стоять, пытаясь втолкнуть в себя все увиденное разом, подобно тому, как натужно пытаешься сделать один-единственный вдох на шквальном ветру.

Двое из них примостились на краю кухонной мойки, сидя на корточках, пристально наблюдая за ней своими неестественно горящими глазами. Их свисающие руки были перепачканы кровью.

«Дети».

Сама же Нэнси, обнаженная, лежала на разделочном столе.

Неподвижная. Бледная.

Рук у нее уже не было.

Одежда девушки была разбросана по всей комнате. Джинсы валялись рядом со столом – мокрые, коричневые, поблескивающие.

Шкафы были открыты, коробки и банки – разбиты. Мука, хлебные крошки, печенье, сахар, джемы и желе – все было рассыпано, разлито, разметано по столешнице и полу.

Руки же торчали из мойки. Рядом с грязной посудой.

Все это женщина увидела в мгновение ока, увидела и то, что ее появление не застало вторженцев врасплох. Пока ее желудок бурлил, девушка с окровавленным топориком в руке и двое очень похожих друг на друга грязных мальчишек, державших Нэнси за ноги, повернули головы и окинули женщину взглядом – серьезно, по-деловому, – совсем не так, как двое младших, с ухмылками на лицах сидевших на столешнице.

Женщина посмотрела на девушку.

Та ответила тем же, устремив взгляд своих пустых глаз.

Обе, казалось, словно бы узнали друг друга.

Обе – осознали, к чему ведет присутствие свидетеля.

И, как только самый маленький мальчик – его хозяйка до сей поры даже не приметила – выдвинулся из-за стола вперед, держа в руках белый полиэтиленовый пакет для мусора, туго обтягивавший маленькое, но такое знакомое тельце, и поднял его перед женщиной, чтобы та могла получше его разглядеть, она уже судорожно шарила рукой в сумке, чтобы выхватить револьвер и отправить незваных гостей в тот самый ад, откуда они пожаловали. И она бы сделала это – не взметнись перед ее лицом по тонкой дуге тот самый топорик.

Топорик тюкнул ее точнехонько в центр лба, и она тяжело рухнула на колени.

Все чувства – мука разбитого сердца, ужас, гнев, печаль – вытекли из раскроенной головы очень быстро.

3:36

Джордж Питерс спал и видел во сне, как жена, скончавшаяся три года назад, родила ему сына. Двухгодовалый, теперь он играл на полу прямо перед ним.

Вокруг были разбросаны деревянные кубики, а по рельсам игрушечной железной дороги, начинавшейся под рождественской елкой и устремлявшейся через холл к спальне Питерса, а затем возвращавшейся назад и уносившейся сквозь окно гостиной за пределы дома, мчался миниатюрный состав.

Сам Питерс сидел в кресле и читал газету. За окном стоял яркий солнечный день – майский или июньский, – но рождественской елке это не мешало, и состав делал круг за кругом по игрушечным рельсам.

Мэри ушла к кому-то в гости. Питерс присматривал за мальчиком.

И вдруг раздался стук в дверь, резкий, настойчивый. Кто-то звал Питерса по имени.

Он открыл и увидел Сэма Шеринга, погибшего одиннадцать лет назад – тот кричал на Питерса, говорил, чтобы тот убирался отсюда, причем убирался немедленно. Мужчине пришлось схватить сына в охапку и рвануть с места, потому как сзади на них стремительно надвигался поезд. Питерс сказал Шерингу, что видит приближающийся состав, понимает опасность. Поезд тем временем продолжал нарезать круг за кругом.

– Не понимаешь ты! – закричал мертвый полицейский. – Ни хрена не понимаешь! – И бросился бежать, что, в общем-то, на Сэма Шеринга было совершенно не похоже.

Питерс моргнул. Закрыл дверь и вернулся в гостиную. Сын все складывал кубики…

Именно тогда он услышал грохот надвигающегося поезда. Грохочущего, несущегося прямо на дом. Питерс подхватил сына с пола.

Миновав елку, он забежал на кухню – помолодевший Питерс, быстрый, – а состав, проломив стену гостиной, пролетел через комнату, надвигаясь на них стремительнее, чем мог бы бежать марафонец. Мальчик истерично забился в объятиях, когда громадная черная голова локомотива протаранила холодильник и посудомоечную машину…

Все сметая с пути своего.

* * *

Он проснулся и почувствовал, будто действительно только что куда-то несся сломя голову – настолько часто билось в груди сердце. Тело покрывал пот. Простыни намокли и пахли застарелым виски.

Хорошо хоть голова не болела. Питерс вспомнил про аспирин, просто на всякий случай. Но, едва сев в постели, тут же почувствовал, как поплыла голова. И сразу смекнул, что это сказывается не до конца выветрившееся спиртное.

Глянул на часы. Даже четырех утра еще не было. Спать теперь уже не завалишься.

А ведь, если разобраться, он и выпил-то в первую очередь для того, чтобы покрепче заснуть. Мэри наверняка осудила бы – осудила, но поняла. Слишком уж много накопилось тяжелых дум к расхлебыванию в одиночестве. После смерти супруги Питерса терзали не только кошмары, заставлявшие с четырех дня прикладываться к бутылке и пить глубоко за полночь, но и один простой факт – теперь он в доме один.

Выйти на пенсию со своим самым старым и верным другом – это одно. Пенсия, и все, конец, – это совсем другое.

Он снова услышал стук, но на этот раз это был уже не сон. Определенно стучали в дверь. Питерс предположил, что к нему действительно кто-то пожаловал. «Настойчивый тип».

– Да иду я! Иду!

Питерс поднялся с постели – голый старик с отвислым животом.

Он прошел к шкафу, где лежали трусы, потом к вешалке – за брюками. Кто бы ни стоял за дверью, он явно услышал Питерса – стук прекратился.

Но кто к нему приперся в пятнадцать минут четвертого утра? Друзья, алкаши-собутыльники? Их было немного, да и наведывались они теперь все реже и реже. Половины уж нет на этом свете, остальные разъехались кто куда.

В последние годы в Дэд-Ривер жили одни незнакомцы.

Ну вот, опять он за старое. Чувствует жалость к себе.

«Нытик», – пронеслось в голове.

В Сарасоте у него был брат, не устававший нахваливать тамошние края. Они с женой жили в трейлерном парке, под сенью ветряной мельницы, примерно в полутора километрах от Сиеста-Ки. Как-то Питерс наведался к ним и в одном убедился точно – на одиночество брату с женой там жаловаться не приходилось. Народ валил и днем, и ночью. Там много гуляли, разъезжали на великах, люди с сердечно-сосудистыми, давлением и бог весть чем еще занимались физкультурой, а когда видели, как его брат с невесткой сидят в тенечке на крыльце, то забегали хлебнуть пивка.

А еще ходили на танцы, играли в гольф, посещали рестораны с клубами, вели общественную жизнь и даже давали обеды.

Нет, это было не для него.

Первой тому причиной оказалась жара.

Питерс любил смену времен года. Голые деревья в январе и зеленые – в мае… Даже зима, с ее утренними холодами, обладала своими достоинствами. Не так уж плоха уборка снега на крыльце – как потом приятно нырнуть назад в дом, к уютно трещащим полешкам в камине!

Что ждало во Флориде, так это сплошная жара. Та самая жара, что треть года даже приятная, вторую треть – в чем-то докучливая, а в последнюю – убойная.

Вторая же причина заключалась в том, что Питерс никогда не считал себя таким уж общительным. Бывали времена, когда ему казалось, что неплохо бы познакомиться с другой женщиной. Во Флориде это можно было устроить. Долго ходить бобылем в трейлерном парке брата не удавалось никому. Однако для знакомств все равно приходилось посещать забегаловки и танцульки, иметь на это дело определенный настрой.

У Питерса же настроя не было даже на то, чтобы открыть эту чертову дверь.

Он накинул халат, сунул ноги в шлепанцы и зашаркал через комнату. Питерс вновь забыл оставить включенным свет на крыльце. Запоздало щелкнув выключателем, он открыл дверь настежь.

– Вик?..

Перед ним в желтом свете лампочки и в самом деле стоял Вик Манетти. Позади него, опершись спиной о патрульную машину, маячил еще один полицейский, но с такого расстояния старик не мог разобрать, кто именно.

Манетти был у них «новеньким». Он занимал пост шерифа Дэд-Ривер вот уже более двух лет, но для большинства здешних жителей по-прежнему оставался «новеньким», а все потому, что прибыл сюда из Нью-Йорка и был не из местных.

– Прости, что разбудил, Джордж.

– Да ладно, ничего.

Питерс уважал этого парня. Время от времени они встречались за кружкой пива в «Карибу» и обсуждали, что сейчас творится в городе, вроде как держали контакт. У Питерса сложилось впечатление, что Манетти – хороший коп. Спокойный, с головой на плечах и в придачу ко всему старательный. А в захолустном городишке вроде большего и желать нельзя.

Но сейчас, стоя в дверях и глядя на шерифа, Питерс поймал себя на мысли, что никогда прежде не видел парня в таком смятении.

– Мне надо с тобой переговорить, Джордж, – сказал он.

– Я так и понял. Зайдешь?

– Вообще-то я надеялся, что это ты поедешь с нами.

Питерс сразу понял: Манетти лихорадочно соображает, силясь подобрать нужные слова. И подобрал-таки, шельма:

– Мне бы хотелось, чтобы ты кое на что взглянул лично для меня. Нужно твое экспертное мнение в одном деле.

– Экспертиза? – Питерс не смог сдержать улыбку. В Дэд-Ривер подобное слово приходилось слышать нечасто.

– Но должен предупредить: картина отвратная.

И тогда-то Питерса пробрало. Он понял, что уже знает, о чем толкует Манетти.

И все же Питерсу удалось заставить себя понадеяться, что он ошибается.

– Дай мне минуту.

Он снова зашел в дом, скинул халат и шлепанцы, отыскал в выдвижном ящике аккуратно сложенную рубашку – Питерс знал, что Мэри бы хотела, чтобы он оставался опрятным, даже несмотря на пьянство, – и туфли у кровати. Прошел на кухню. Открыл холодильник, достал пачку с апельсиновым соком и сделал пару глотков. Затем направился в ванную, где сполоснул лицо и почистил зубы. Лицо в зеркале вполне тянуло на все его шестьдесят шесть лет, а может, и поболее.

Вернувшись в спальню, вынул из комода бумажник. Портрет Мэри стоял на прежнем месте – улыбающаяся, постаревшая, но все такая же симпатичная. Задолго до рака.

По привычке, а возможно, и отвлекшись на фотографию, Питерс открыл еще один ящик комода, где лежали кобура и револьвер тридцать восьмого калибра, и уже наполовину вынул было их, когда вспомнил, что на сей раз они ему не понадобятся.

Оружие можно оставить молодежи.

Вик ожидал, сидя за рулем машины. Патрульный, которого Питерс сначала не узнал, оказался Майлзом Гаррисоном. Старик помнил его еще пацаном. Какое-то время Майлз работал разносчиком газет и, по неведомой причине, никогда не доносил их до крыльца. Местные проклинали его каждую зиму.

Питерс поприветствовал Майлза, осведомился, как дела у отца с матерью («Спасибо, все нормально») и забрался на заднее сиденье. Машина тронулась, и старик принялся смотреть копам в затылки через разделявшее салон армированное стекло.

«Забавное местечко, – подумал Питерс, – для старого экс-шерифа».

* * *

Полчаса спустя выпитое виски просилось наружу, и Питерс напоминал себе, что нужно дышать, чтобы сдержать рвотный позыв. Кухня напоминала гребаную скотобойню.

Питерс стоял и смотрел на то, что осталось от тел женщины и молодой няни, и сразу понял, кто здесь побывал. Он догадался об этом уже тогда, когда заметил забрызганные мочой ступеньки дома. Кто-то явно решил пометить территорию.

Манетти, как показалось старику, тоже все понял.

– Теперь видишь, зачем мне понадобился ты, – сказал шериф.

Питерс кивнул.

– С нами связалась мать сиделки. Нэнси Энн Дэвид, в прошлом марте исполнилось шестнадцать лет. Мать сказала, начало смеркаться, она принялась названивать сюда, но к телефону никто не подходил. Потом попробовала еще, пока не начала беспокоиться, и тогда позвонила нам.

– А женщина?

Он глянул на распростертое на полу тело. Как и лежавшая на столе сиделка, оно было обнажено, рук и ног – как не бывало. В груди зияла рана. Где полагалось находиться сердцу, чернела пустота в обрамлении разломанных ребер. Череп был расколот, мозги исчезли. По всему полу тянулись внутренности.

– Лорин Элен Кальцес, тридцати шести лет. Разведена. Муж – Дин Алан Кальцес. Мы посадили его под замок, но я уже имел удовольствие с ним переговорить. Ни до одной из жертв ему не было дела, хотя он признал, что поколачивал жену. Но не думаю, что здесь есть какая-то связь. Кроме того, он не на шутку тревожился о ребенке.

– А сколько, говоришь, этому ребенку?

– Полтора года. Девочка. Нигде ни малейшего следа. Крови нет ни в кроватке, ни в комнате. Вообще ничего.

Стараясь не наступить на лужи крови и мочи, Питерс подошел к столу, чтобы взглянуть на тело девушки. Там уже корпел окружной коронер.

– Джордж? – окликнул его эксперт.

– Будь здоров, дружище.

– Ну, как тебе такое? По новой начинается, да?

– Упаси господь! Надеюсь, нет.

Он заставил себя посмотреть на девушку. И у этой большая часть левой груди также отсутствовала, начисто срезана.

– Что ж, я думаю, что к нам опять пожаловали старые гости, Джордж. Тут много чего не хватает. И вся недостача по части мяса – если понимаешь, о чем я. Знакомо?

Питерс не ответил.

– Причина смерти?

– Черт возьми, Джордж, да они ж ей сердце вырвали.

Он заглянул в распахнутые голубые глаза. А симпатичная была эта Нэнси Энн Дэвид. Нельзя сказать, что прямо-таки красавица, но все же миленькая. Будет кому по такой тосковать.

– А что женщина?

– Удар по голове. Вероятнее всего, топор или тесак. Умерла мгновенно.

Питерс двинулся обратно через кухню. В гостиной ожидал Манетти. Вместе они вышли наружу. Питерсу нужен был воздух.

Вик предложил сигарету. Старик взял, и оба закурили. Небо начинало светлеть, подернулось румянцем раннего утра, и стало слышно, как на смену стрекоту сверчков приходит пение птиц.

– Ну, что думаешь? – спросил Манетти.

Но в словах слышался иной подтекст: «Ты – единственный из всех, кто там был. Только ты можешь сказать наверняка».

Все остальные либо не пережили ту ночь, либо уехали подальше – туда, где не приходилось вспоминать о случившемся всякий раз, когда гуляешь по лесу или идешь поплавать у берега.

Ему бы стоило поступить так же.

Может, так бы он и сделал, если бы не Мэри – Мэри родилась здесь, в Дэд-Ривер, и никуда не хотела уезжать.

Продолжающихся кошмаров должно было хватить, чтобы сказать ему об этом: «Уезжай. Убирайся подальше отсюда». Кошмары, воспоминания – все это без предупреждения являлось изо дня в день, покуда он не опрокидывал второй, а то и третий стакан виски. Особенно часто являлся мальчишка, голый, медленно надвигающийся на Питерса через прицел… и он сам, кричащий ему остановиться… но мальчишка не желает слушаться… и ревут ружья, палящие разом, и…

А теперь и Мэри мертва. Семьи у Питерса больше нет.

В городе жили сплошные незнакомцы.

Надо было ему все же уехать отсюда.

Не поздно было сделать это и сейчас.

И черт с ней, с этой жарой в Сарасоте. Ведь есть же у них кондиционеры, верно?

– Какой-то подражатель, как считаешь? – спросил Манетти с надеждой.

Питерс глянул на шерифа. Вид у него был усталый. Худое, жилистое тело начинало сгибаться в один большой вопросительный знак. Манетти был уже не так молод.

– Через одиннадцать лет, Вик? Подражатель? Спустя одиннадцать лет?

Он отбросил окурок. В носу по-прежнему стояла вонь плоти и крови. Даже сигареты ее не перебивали – ее и еще одну вонь… ту, что врезалась в память, точно рана от ножа, так и не зажившая. Такая, похоже, вообще никогда не заживет.

– Что я считаю… – сказал Питерс.

Потом наступил на тлевший в траве окурок и посмотрел в сторону холмов, все еще серых, но уже различимых. Перевел взгляд вниз – к лесу, скалам и морю. Не так уж до них и далеко.

Прислушался к птицам. Чистые и добрые звуки наступающего утра, столь же надежные и реальные, как солнечный свет. Птичье пение помогло.

– Я считаю, – повторил он, – что в прошлый раз мы кое-кого упустили. И те, кого мы упустили, никуда не делись. Просто на время залегли тише воды ниже травы.

4:47

К тому моменту, когда Дэвид Холбард оторвал взгляд от компьютера, за окном светало. «Все, довольно», – подумал он, хотя усталости не ощущал.

Сидя в кожаном вращающемся кресле, он оттолкнулся от стола, вынул дискеты из приводов и убрал их в папку.

Ночь пролетела быстро и продуктивно. Такое он мог проделывать еще со времен колледжа – работать все звездопады напролет, – при условии, что проект был достаточно сложным, чтобы бросить вызов.

После колледжа минуло тринадцать лет. Поредевшие на голове Дэвида волосы соврать не дадут. Но энергии у него меньше не стало. Просто подливай кофе, и все будет в порядке.

Дэвид Холбард мог считать себя человеком, довольным жизнью. Доволен он был и сейчас. Потягивая остатки остывшей пятой чашки.

Его всегда удивлял такой настрой. Первый год после окончания Пенсильванского университета, а затем и Бруклинского политехнического института обернулся ведь сущей катастрофой! Инженерный вуз готовил Дэвида к серьезным проектным задачам, но работа в «Комкорпе» оказалась шаблонной и душившей правилами, не сходящей даже за немного увлекательную. Проторчав там полтора года, он уволился, положившись на удачу.

Работа в «Ай-Би-Эм» была получше – разработка нового программного обеспечения для Береговой охраны США. Дэвид и еще двое парней самостоятельно сделали основную часть работы и потрясно провели время. Но на полпути Охрана свернула проект. Сказали, мол, слишком сложно у них получается.

Ничего «слишком сложного» в разработанном ПО команда не видела.

Это мозги у их начальства оказались чересчур размякшими.

В следующие три года начались и закончились еще два проекта, и в 1986 году Дэвид столкнулся с тотальным выгоранием, полным разочарованием. Такими темпами Дэвид докатится до того, что будет конструировать трансформаторы или еще что-нибудь столь же скучное, вкалывая целыми днями и ненавидя себя, а также Эми – за то, что та его терпит.

К тому времени Дэвид уже женился на Эми, его бывшей помощнице еще в «Ай-Би-Эм», – единственном светлом пятне во всей его суматошной, беспорядочной жизни. Вскоре они решили упростить ситуацию: подыскать местечко, которое бы понравилось обоим, и попытаться наладить в нем совместную жизнь. Немного сбережений у них имелось. А если совсем припрет, они могли бы заняться ремонтом телевизоров и радиоприемников.

Дэвид с Эми были молоды и умны – и почему бы, черт возьми, нет?

С местом определились легко. Эми была родом из Портленда и по-прежнему считала штат Мэн своим домом. Дэвиду же, уроженцу Бруклина, побережье штата Мэн показалось приличным местом.

И своего мнения с тех пор он не изменил.

Дэвид выключил компьютер, поднялся с кресла и направился к широким раздвижным стеклянным дверям, ведущим на открытую террасу. Сдвинув одну половину, он впустил в комнату свежий утренний воздух.

Ветер шевелил высокую траву и золотарник, росшие за полосой из дубов, но день, обещал быть погожим.

Маленькие птички порхали меж ветвей, сбиваясь в стаи и распевая в листве деревьев.

«Еще одну чашечку, – подумал Дэвид, – прямо здесь, на террасе».

Он прошел обратно на кухню через кабинет и до краев наполнил кофейную кружку.

Кофе Дэвида никогда не бодрил. Это делала работа.

Оно ведь так и должно быть.

С кружкой в руках Дэвид вышел наружу и опустился в одно из зеленых деревянных кресел, выстроенных рядком вдоль потертых перил.

У него над головой покачивались на ветру две толстые ветки. Та из них, что была больше, тянулась через всю террасу, едва не касаясь окна спальни, располагавшейся по соседству с кабинетом.

Там сейчас спала Эми.

«Надо будет на днях спилить», – подумал Дэвид.

В глубине души ему не хотелось трогать деревья. Их было десять, посаженных неравномерно, – сплошь черные дубы, высокие, старые и почтенные, явно заслужившие свое право на жизненное пространство.

Видеть деревья подобных размеров так далеко на севере было нетипично. Под напором дувших с океана холодных ветров здешняя растительность стелилась низко, жалась к земле. Смиренная.

Дэвид шевелил пальцами ног и неторопливо отхлебывал кофе.

Сидел он босиком. Солнце уже успело согреть террасу.

Сложенная из выкрашенных в серый цвет сосновых досок, она была просторной – три с половиной на десять метров, – достаточно, чтобы уместились четыре удобных кресла, столик для пикника со скамейками и даже гриль. Сваи подпирали террасу к склону довольно крутого холма, волнами сбегавшего вниз – давая пристанище и дубам, и росшему позади них кустарнику – и плавно переходившего в густо поросшую травой равнину, не менее половины гектара протяженностью. За нею начинался гектар зарослей сосны, пихты и кедра и тянулся до самой окаемки – к скалам и морю.

Скал за соснами было не разглядеть. Но вид все равно открывался захватывающий. Ничего не стрижено. Ничего не скошено и не посажено. Все дикое.

«Темные чащобы», – подумал Дэвид.

Ну и слава богу.

Это место они с женой купили благодаря игре.

Два года назад, когда Дэвид еще занимался программированием и отладкой кода, Эми возилась с графикой, а Фил сидел в Нью-Йорке и сочинял музыку, они арендовали дом. Деревянную постройку, возведенную лет сто назад, в самой гуще леса. Чарующее место, если не считать одного обстоятельства: при дожде крыша начинала течь в дюжине мест одновременно. И тогда в доме звенела симфония кастрюль и ведер. А готовить еду в такие моменты было не в чем.

Но идея фикс Дэвида создать динамичный, напряженный, по-настоящему жуткий приключенческий хоррор дала богатые плоды. Фирма «Компьютер артс» тут же ухватилась за концепт, вовремя закупила лицензию на производство и в итоге выплатила щедрейший гонорар. Игра с названием «Темные чащобы» оказалась их первым коммерческим успехом в схватке с «Нинтендо». Более того, до них конкурировать с «Нинтендо» вообще никому не удавалось – они доминировали на рынке компьютерных игр слишком уж долго.

Отчасти причиной успеха стало неоднозначное содержание. По замыслу Дэвида, игрока то пытались сожрать орды пауков, ползущих по подрагивающей липкой паутине, то поджидали ямы с извивающимися змеями, то обезображенные, весьма отдаленно похожие на людей монстры бросались с деревьев и из кустов. С кладбища, понятное дело, валили полчищами беспокойные зомби. Все, что игроку удавалось убить, брызгало кровью. И, надо сказать, брызгало обильно.

Графика в исполнении Эми получилась очень современной, повергающей в дрожь. Взрослые подняли шум – играть-то в подобную штуку будут перво-наперво дети!

Однако ни сам Дэвид, ни вся «Компьютер артс» ничего плохого в этом не видели. В сравнении с современными фильмами со взрослым рейтингом игра казалась невинной, как какой-нибудь «Скрэббл».

Зато в сравнении с любой другой игрой – это была настоящая бомба.

Так что продажи взлетели до небес, что позволило компании заказывать новые игры. И все – такие же коммерчески успешные.

Но только «Темные чащобы» встала в один ряд с таким шедевром «Нинтендо», как «Супер-Братья Марио». Ни одна другая игра не превзошла эту – ни в Штатах, ни в Японии, – за океаном «Чащобы» загребли не меньше денег, чем у себя на родине. На подходе была очередная игрушка – «Кто не спрятался…», со столь же «вкусным» анонсом.

Вот тогда-то Дэвид с Эми озаботились покупкой собственного жилья.

В результате поисков они нашли этот самый дом – серую постройку из кедра с видом на природу. Ужасно старый, вековой почти выдержки, и ужасно уединенный, почти как их прежний: ближайшие соседи – по меньшей мере в трех километрах к северу. Раньше дом принадлежал старому местному врачу и его жене, но потом врач умер, а жена перебралась в Аризону, к детям. Люди они были достаточно состоятельные, к тому же типичные янки, из тех, что скорее умрут, чем внесут в устройство дома существенные переделки.

На грядущей неделе Кэмпбелл с бригадой должен был приступить к закладке фундамента под новую пристройку. Основная часть лесоматериала уже была сложена под террасой и накрыта брезентом. Дэвиду уже довелось видеть Кэмпбелла в работе, и потому он знал, что этот мастер, дотошный до мелочей, сможет сделать все как надо, чтобы привнести в дом элементы новизны, но и сохранив присущий ему дух древности. За свою работу мастер брал дорого, но и она явно того стоила.

Да и деньги у Дэвида с Эми, черт возьми, водились. Чудесным образом у них стало столько денег, что ни один из супругов не представлял, на что их вообще тратить.

Зато брокеры Дэвида представляли очень даже хорошо.

«И все же в одном «Нинтендо» оказалась права», – подумал Дэвид. В переводе с японского слово «нинтендо» означало примерно следующее: «Как бы усердно ты ни работал, конечный результат все равно находится в руках Господа».

Мужчина чувствовал, что лучше и не скажешь.

Кофе почти закончился.

Солнце припекало. Дэвида начинало клонить ко сну.

Неожиданно он услышал хлопанье крыльев и увидел, как из высокой травы ввысь стремительно взмыла птица. Тетерев, куропатка, фазан – какая-то вроде этих. Хотел бы Дэвид разбираться лучше. Птица пролетела примерно сотню метров и снова опустилась в траву. Дэвид следил за ней, пока та окончательно не скрылась из виду.

Затем снова перевел взгляд на то место, откуда она недавно взлетела.

И едва не выронил чашку.

Расстояние до того места было довольно приличное, но зрением Дэвида Господь не обделил. Будь оно и вполовину слабее – он и тогда безошибочно распознал бы, что именно видят глаза.

Девушка стояла в зарослях травы и золотарника. Трава была высотой в добрый метр и достигала ей до пояса. Дэвиду показалось, что на вид ей лет семнадцать-восемнадцать. Подросток.

Черт ее лица Дэвид разглядеть не мог, заметил лишь, что волосы были темные и длинные, очень длинные. Ниспадавшие на обнаженные плечи, наполовину скрывая грудь.

Он не мог ручаться за остальную часть тела, однако от пояса и выше эта девушка определенно была совершенно голая.

В руках она вертела какой-то цветок. Красный.

И смотрела в сторону Дэвида.

То ли на дом, то ли на него самого.

«Эми в такое ни за что не поверит, – подумал Дэвид. – Наш собственный лесной эльф – и надо же, почти у самого дома».

Девушка постояла еще немного, повернулась и двинулась к соснам. Буйный каскад ее густых темно-коричневых волос постепенно затерялся в зарослях ярко-желтой травы.

Надо будет разбудить Эми и рассказать ей обо всем.

Дэвид прошел в кабинет и задвинул стеклянную дверь. Он уже был на полпути к спальне и проходил мимо установленной посередине кабинета старой пузатой печки, когда его взгляд упал на часы.

«Половина шестого».

«Да она же меня убьет», – подумал он.

И поделом будет.

В последние три месяца, особенно после рождения Мелиссы, Эми плохо спала по ночам, хотя девочка, следовало признать, превращалась (с невероятной, кстати, скоростью – диву даешься, как быстро растут дети) в довольно спокойного ребенка, в отличие от других известных Дэвиду детей, не заставлявшего родителей вскакивать с постели каждые полчаса. Разве что за всю ночь разок-другой подойдешь к ее кроватке, и все.

Вот и сейчас, вопреки обыкновению, Эми удалось крепко заснуть.

«Пусть поспит, – подумал Дэвид. – А новости подождут».

По пути в ванную он заглянул в спальню.

Жена довольно быстро восстановила фигуру, и сейчас ему было приятно видеть ее нагую, с крепкой спиной, покатыми плечами, прижавшуюся грудью к смятым простыням.

В противоположной части комнаты в своей колыбельке лежала Мелисса, крошечная и розовощекая.

«Какой же ты все-таки счастливчик, сукин сын, – подумал он. – Сам-то хоть понимаешь?»

Дом, жена, ребенок.

Эльфийка из леса… и все такое прочее.

По округе, возвещая утро, разносился первый крик кочета.

5:02

Вторая Добытая пробиралась сквозь тенистые заросли сосны и кедра, дыша терпким ароматом хвои. Ковер из опавших иголок под ее ногами был густ, прохладен и увлажнен от росы. По бедру Добытой скользнула низкая ветка, и от ее касания затвердели соски.

Чувствительность засела в ней глубже, чем в остальных. Ей это не очень нравилось, но какой смысл отрицать правду?

Первая Добытая приближалась к кромке леса. И уже слышала море.

Найти детей пока так и не удалось. Уже рассвело. Ей нужно было возвращаться.

Женщина рассердится.

Женщина, понукаемая дурным знамением, послала Вторую Добытую найти детей – но та их так и не отыскала.

Она ощутила гнетущее чувство стыда.

Вторая Добытая так и не стала той охотницей, какой ее хотела видеть Женщина.

Под конец Вторая Добытая свернула в сторону дома, где находился младенец, и даже смутно вспомнила собственного ребенка, который едва ли был сильно старше. Но в столь ранний час младенец пока не появился снаружи. Лишь мужчина, заметивший ее.

Второй Добытой стало интересно, имело ли это значение – то, что он ее увидел.

Существовал только один способ усмирить гнев Женщины – предвосхитить его. И потому сейчас, бредя по лесу, Вторая Добытая подыскивала подходящий инструмент.

Это должно было быть что-то тонкое, крепкое и гибкое.

Вот.

Ветка оказалась зеленой, жесткой, но задубевшие ладони привыкли к подобным вещам. Девушка стала сгибать ее – вверх, вбок, вниз, – покуда та не отделилась от ствола, потянув за собой полоску древесных волокон. Девушка очистила ветку от иголок. Дерево в ее руке истекало соком.

Вторая Добытая подошла к поляне, щурясь от солнца.

В гуще зарослей ястребинки, ромашек и клевера носились пузатые черные шмели. Она спокойно стояла меж ними, зная – эти безвредны, покуда не злить. Шмели кружили вокруг низко, собирая пыльцу своими длинными черными лапками.

Если не считать этих летунов, девушка пребывала в полном одиночестве.

По всей поляне шумел прибой.

Она хлестнула веткой себе по спине. Била сильно, понимая, что каждый удар должен оставить след, иначе в этом вообще не было смысла. Старалась махать так, чтобы конец ветки попадал на ягодицы и бедра, но никак не ниже – не хотела тревожить шмелей.

Чувствительность засела в девушке глубже, чем в остальных.

Когда Вторая Добытая закончила, ее рука почернела от коры и древесного сока.

По другую сторону поля лес вновь густел. Тропинка то уходила вверх, то спускалась вниз, петляя под сводами густой хвои невысоких сосен и елей, искривленных морскими ветрами. Миновав их зеленый полог, она подошла к скалам, где снова вышла на тропинку и устремилась вниз.

* * *

Уже на середине спуска она увидела их, всех шестерых, карабкавшихся через прибрежные скалы. Девочка несла пакет. Остальные также шли не с пустыми руками, хотя с такого расстояния невозможно было определить, что именно им удалось добыть.

Брезжил рассвет, и дети двигались быстро, безмолвно.

Значит, на месте окажутся намного раньше ее.

Женщина рассердится.

Вторая Добытая могла окликнуть их. Заставить ждать. В конце концов, Женщина могла ни о чем не спросить, посчитать, что Вторая Добытая сама их нашла, – та бродила всю ночь напролет, и даже застала на ногах начало утра.

Вот только у нее на спине уже были отметины.

Она была голой, так что Женщина сразу считает следы и поймет, в чем дело.

Впереди на тропе лежал лисий помет. Вторая Добытая расковыряла кучку концом ветки, но увидела лишь спутанные клочья шерсти и кости – остатки лисьей трапезы.

Перед смертью добыча, кем бы ни была, познала боль. Она боролась с ней.

Понимая, что ничего не поделать, девушка вздохнула и продолжила идти одна.

7:20

Карту они все-таки раздобыли.

Не ту же самую карту, пригодившуюся им одиннадцать лет назад, хотя с тем же успехом это могла оказаться та самая – потрепанная и чертовски истертая. Она даже висела на той же старой, потемневшей от сигаретного дыма шиферно-серой стене участка.

В последний раз Питерсу довелось побывать здесь на вечеринке, устроенной в честь его ухода на пенсию.

Мэри тоже на ней присутствовала – такая симпатичная и явно довольная тем, что мужу наконец удалось отойти от дел. Были и еще чьи-то жены – те, кто достаточно хорошо знали Питерса и не собирались забывать, – и когда под занавес торжества ему преподнесли пару отварных яиц, часть присутствующих дам даже покраснела.

Незадолго до этого Питерс произвел последний в своей жизни арест.

Он как раз выгребал ящики письменного стола, когда в участок завалился маленький тощий хорек, вознамерившийся внести залог за освобождение своего приятеля. А тот сидел у них уже два, а то и три дня по обвинению в вождении в нетрезвом виде и создании опасной ситуации. Залог ему определили в тысячу двести долларов.

Ну вот, заявился к ним тот пацан и стал рыться по карманам, выискивая нужную сумму. Питерс внимательно наблюдал за этим и сразу заметил, что пацан нервничает. «Интересно, с чего бы вдруг?» – подумал он тогда. И тут же увидел почему – вместе с деньгами из кармана выпал пластиковый пакетик. Пацан попытался было схватить его, но тот, словно нарочно, выскользнул из пальцев и снова упал на пол.

Питерс шагнул вперед и поднял пакетик.

‒ А это еще что? – спросил он парня.

А в пакетике было по меньшей мере пятнадцать граммов таиландской «травки».

– Да вот… – залепетал пацан, – эх, черт, вот дерьмо…

Питерс зачитал пареньку его права прямо на месте и принял залог за освобождение кореша. Даже расписку выдал. К несчастью, в кармане у паренька оказались лишь те самые тысяча двести долларов. После уплаты у него не осталось ни цента, не говоря уже о жалких ста пятидесяти баксах, нужных, чтобы выйти под залог самому. Питерс потом задавался вопросом, сколько же времени хорька промурыжит в камере вышедший на свободу кореш.

Все хотел спросить Манетти, да как-то забывал.

Между тем Манетти и Майлз Гаррисон слушали. Питерс тыкал пальцем в карту.

– Одиннадцать лет назад мы понятия не имели, с чем нам предстоит столкнуться, – сказал он. – И где их вообще искать. На этот раз, надо полагать, вся информация у нас имеется. Предположим, что они снялись с места и решили уйти в глубь территории, что, в свою очередь, означает, что их можно ожидать где угодно на всем бережку от Лаббока до самого Катлера. Лесов там полно, так что укрыться есть где, хотя я лично полагаю, что они облюбовали себе местечко близ берега, а то и в одной из тамошних пещер. Именно там мы и застали их в прошлый раз. Чертова прорва работы. Вся область изрыта пещерами. Правда, в последний раз мы начали поиски в темноте. В час ночи. По-другому не получилось. Но сейчас у нас в запасе немного света божьего – предлагаю не тратить этот дар попусту и трогаться сразу же. Созывайте всех парней, кого найдете, включая патрульных с шоссе, и прямо скажите им, что операцию следовало провести еще вчера.

Манетти кинул взгляд на Гаррисона. Молодому сотруднику не надо было повторять дважды.

– Я с этим разберусь, – сказал он и прошел в соседний закуток. Там стало слышно, как Гаррисон разговаривает с кем-то по телефону.

Манетти всматривался в карту, водя рукой по лицу и курчавой шевелюре.

– Знаешь, чего я никак не могу ухватить? – проговорил он. – Где они, черт возьми, могли скрываться так долго? Как получилось, что все эти годы никто их ни разу не видел? Я имею в виду, что, коль ты творишь подобные вещи, рано или поздно тебя засекут. Так где же они прятались?

Было всего семь утра, но Питерс все равно не отказался бы выпить. Время, известное дело, течет быстро, а бухло – еще быстрее, и оба, вот ведь незадача, порядочно сокращают добрым людям отмеренный по жизни срок.

– А я скажу тебе, Вик, – проговорил он. – Я уже думал об этом. И мне кажется, что навряд ли они действительно прятались. Я считаю, что если они чего и делали, то просто перемещались.

– Перемещались?

– Глянь. От нас до канадской границы рукой подать. И сплошь береговая линия до самого Ньюфаундленда. А может, и до Гудзонова залива. Для скитаний мест полно. Часть из них практически безлюдна. Статистику по пропавшим людям мы с Канадой особо не сверяем – ну, в мое время так не делали. Думаю, с тех пор мало что изменилось. Но готов поспорить – если бы мы спросили, несколько странных происшествий на побережье за эти годы у них бы нашлось.

– Мы проверим, – кивнул Манетти.

– Когда же мы их прижучим? – промолвил Питерс. – Когда возьмем их? Когда же зачистим?..

Он заметил, что все утро повторяет: «Мы, мы». Надеялся, что не задевает Манетти тем, что, похоже, пытается вновь играть роль главного. Да даже если бы задел – Питерс мало что мог с этим поделать. Разве что стараться построже следить за языком. Они же сами его пригласили. Вот он и пришел.

– А знаешь что, – сказал Питерс. – Готов поспорить, они вообще не знают о том, что перешли границу. Бьюсь об заклад, им это даже в голову не взбрело. Они просто идут и идут.

«Пока не сверишься с картами, – подумал он, – границы тоже кажутся текучими».

Манетти кивнул.

– Ну и откуда ты хочешь начать? – спросил он.

На мгновение перед Питерсом вновь предстал Кудзиано – с перерезанным горлом, силящийся закричать. Манетти в чем-то был похож на него. Такой же жилистый.

Питерс отогнал воспоминание.

– Найдем старую пещеру. Надеюсь, они тупые – и обосновались там вновь.

11:00

Эми как раз собиралась заняться мытьем посуды для завтрака, когда услышала звук включившегося в ванной душа. Она подумала о том, сколько же времени удалось поспать мужу, и испытала уже знакомое чувство зависти. Для Дэвида не составляло проблемы подняться после шести, а то и пяти часов сна; ей требовалось не меньше восьми – иначе она потом весь день ходила сама не своя.

Что после рождения Мелиссы чаще всего и случалось.

Однако на третий месяц стало полегче. Режим сна, питания и активности у Мелиссы несколько упорядочился. Теперь девочка спала минимум девять-десять часов ночью и просыпалась не чаще одного-двух раз.

Зато начались проблемы со сном уже у самой Эми. Она еще не перестроилась. И лишь в прошлую ночь Эми впервые за несколько недель смогла как следует выспаться. Это оказалось приятно. Но едва ли было достаточно. Дэвид же то и дело цитировал Уоррена Зивона[8]: «Отдохну, когда сдохну». Она не могла взять в толк, в кого муж такой энергичный. Уж точно не в родителей. У них типичный вечер представлял собой три-четыре ситкома, новости в одиннадцать – и на боковую. Эми сунула в посудомоечную машину последнюю тарелку и вытерла руки. Кожа вновь стала сохнуть – стоит намазаться кремом. Ногти и так сделались ни к черту, сплошь слоящиеся и легко ломавшиеся, а теперь вот еще и шкурка шелушится… Роды порядочно потрепали организм Эми, испортили гормональный фон. С одной стороны, у нее наконец стабилизировались крайне нерегулярные месячные. С другой, она теперь не могла выпить даже бокал белого вина, не рискуя исторгнуть из себя ужин – хотя водка, как ни странно, заходила нормально.

Ну и сохнущие руки до кучи…

Не так уж все плохо. Особенно если учесть, что итогом всех страданий и неудобств стала Мелисса. Ребенок спал, и Эми не хотелось ее будить. Хотя сейчас, когда Дэвид проснулся, ей бы не помешало пропылесосить. К двум часам ждали Клэр с Люком, и до их приезда Эми хотелось покорпеть над дизайном. Чистота дома под угрозой, что ж.

«Садись за работу, – сказала она себе, – а пропылесосить сможет и Дэвид, когда закончит с завтраком. Возражать он не станет. Он никогда не возражал».

Ее компьютер стоял прямо напротив массивного дубового письменного стола мужа. Сидя лицом друг к другу в те – теперь уже редкие – моменты, когда их графики совпадали, Эми с Дэвидом шутили о том, что чувствуют себя «Знаменитыми братьями Бейкерами», разве что без Мишель Пфайффер – и с поправкой на шевелюру Дэвида.

Эми налила себе чашку кофе, добавила из холодильника молока, прошла к столу и села. Пальцем ноги включила компьютер, вставила в дисковод нужную дискету. Затем села обратно и принялась просматривать результаты проделанной накануне работы.

Пока они загружались, Эми снова подумал о Клэр.

Мысли о Клэр должны были радовать, но после событий последних дней первым являлось совсем другое чувство – гнев. Не на нее – они с Клэр были лучшими подругами еще со времен колледжа, и в их взаимоотношениях ничего не изменилось.

На Стивена, ее мужа.

Эми почувствовала неладное сразу же, еще тогда, почти десять лет назад.

К несчастью, того же не скажешь о Клэр.

Было в этом человеке что-то неуловимо гнусное. За всем его добрым юморком, вежливостью и мнимой заботой о Клэр скрывалась какая-то бесхребетность. У Стивена была привычка увиливать, в разговоре он никогда не смотрел на собеседника прямо. Но стоило отвернуться, как сразу чувствуешь на себе его взгляд.

А вот всем мужчинам Стивен нравился. Даже Дэвиду. «Мистер обычный парень». Всегда готов выпить или посмеяться.

Эми не доверяла Стивену ни на грош.

Поняв, что дела у них с Клэр идут к женитьбе, Эми как можно тактичнее, но настойчиво пыталась образумить подругу.

Однако Стивен оказался умен. В том смысле – как Эми догадывалась, – в каком часто бывают довольно умными низкопробные социопаты. С ролью своей справлялся отменно. Заявлялся к Клэр исключительно как друг и на протяжении нескольких месяцев даже не заикался о том, что претендует на большее. Он приучал Клэр к тому, что находится рядом – сначала лишь время от времени, потом постоянно. Втирался в общество ее друзей. Легко и непринужденно.

Клэр в тот период как раз переживала болезненный разрыв. Она нашла в себе силы бросить парня, с которым жила чуть ли не со времен колледжа. Парень оказался ревнивым собственником, причем до того оголтелым в своей ревности, что смотрелся бы комично, не провоцируй его норов столь сильную агрессию. Дело кончилось пьяной ссорой у квартиры Клэр, когда парень во всеуслышание заявил, что она ничуть не лучше его мамаши. К тому времени Клэр стала уязвима к мягкому подходу. И Стивен разыграл все как по нотам.

«Самое главное для меня – это быть тебе другом, – твердил он. – Я тебя уважаю».

Эми отлично помнила его тон, приторный и фальшивый.

Конечно, на фоне предыдущего маньяка Стивен казался совершенством. Да и секс с ним был хорош. Клэр запросто приняла обычную обходительность за искреннюю заботу. Решила, что действительно ему нравится. Что он ее любит.

Эми сомневалась, что Стивен вообще был способен кого-то любить.

Она часто задавалась вопросом, когда и почему Стивен решил, что ему нужна ее подруга. Клэр была на редкость хорошенькой женщиной, и, возможно, именно это сыграло решающую роль – все же прекрасно знали, что Стивен метил на работу в одной влиятельной нью-йоркской юридической фирме, так что Клэр очень недурно смотрелась бы в качестве спутницы. Наверняка понравилась бы потенциальным партнерам и клиентам, а с учетом ее скромности и обходительности – возможно, и их женам.

А ведь Эми предупреждала ее. Возможно, даже слишком часто. Клэр же оставалась глуха ко всем доводам – и когда Эми отговаривала ее от женитьбы, и потом, когда она же советовала не торопиться с детьми.

Люк. Бедный Люк.

Вместо нормального отца ребенку достался этот… притворщик.

Когда Эми думала об этом, вспоминала Клэр на днях, то чувствовала злость и тоску и молила Господа, чтобы он дал сил причинить ублюдку боль.

А еще она чувствовала себя везучей.

Она слышала, как Дэвид льет воду в раковину. Он всегда тратил слишком много воды, когда брился, но если все проблемы с мужем ограничиваются только этим – ну, еще тем, что он постоянно забывает поднимать после себя сиденье унитаза и то и дело стряхивает свой чертов пепел куда попало, вечно забывая, где лежит пепельница, – то можно сказать, что проблем нет было. И она осознавала это чертовски хорошо.

Ее отец – царство ему небесное – постоянно твердил, что настанет день, когда Эми встретит именно такого человека, и все же она в это никогда не верила, возможно, потому, что отчасти считала таким человеком самого отца и ни разу не встречала мужчину, хотя бы отдаленно похожего на него. И все же однажды явился он. Сексуальный, внимательный, отличный партнер, а теперь, как выяснилось, еще и замечательный спутник жизни. Дэвид полностью разделял с женой обязанности по дому, по уходу за Мелиссой, пеленал ее, кормил, вставал по ночам в те первые и такие трудные два месяца… и явно видел в Эми равную себе, как в работе, так и в семейных делах.

С тех пор как три года назад от рака умер отец Дэвида, она стала замечать в нем некую отстраненность. Муж действительно любил этого милого ленивого старика и тяжело переживал его смерть. Иногда она замечала, что это тяготит Дэвида. А когда начинала расспрашивать, он просто говорил, что скучает по отцу. Слова звучали искренне, и все же Эми не раз задавалась вопросом, догадывается ли сам Дэвид, насколько сильно потеря ранила его чувства на самом деле?

Он так долго, так поздно и усердно работал. Как будто его подгоняли какие-то внутренние часы. А с недавних пор заговорил о том, что неплохо бы бросить курить.

Эми не раз задавалась вопросом, не страшит ли теперь Дэвида смерть. Как если бы в документе о собственной смертности с кончиной отца появилась двусмысленная, сомнительная поправка.

«Отдохну, когда сдохну».

Но если так, то сам он этого явно не осознавал.

И уж точно не думал ни о чем подобном, когда вошел в кабинет в своем застиранном красном махровом халате и расшнурованных теннисных кроссовках. Муж казался бодрым, свежим и даже чуточку несуразным.

– Знаешь, прошлой ночью я уже взялся за третий уровень, – сказал он, склоняясь над Эми и целуя ее в макушку, где аромат кудрявых рыжих волос был наиболее сладок.

– Знаю-знаю. Я заглянула в файл с утра первым же делом. Ты столько всего сделал. Выглядит отлично.

– Спасибо.

– За правду – никаких «спасибо».

– Кофе?

– На плите.

– Потрясно.

Из кухни донесся его голос:

– Во сколько придет Клэр?

– К двум.

– Хорошо. Успею починить шнур у настольной лампы. А то вчера ночью, часа в два, вдруг взял и перегорел. Надо будет сменить изоляцию. Не помнишь, у нас дома не завалялась изолента?

– Кажется, была в подвале.

Дэвид прошел в кабинет и глянул на экран монитора поверх ее плеча. Скользнул взглядом вниз, туда, где ткань халата слегка оголяла грудь.

– Ну как, получается?

– В общем-то, я даже еще и не начала. Все о Клэр думала.

Он кивнул, отхлебнул кофе. Им и раньше приходилось обсуждать эту тему. Эми не пришлось объяснять. Она знала, что Дэвид разделял ее чувства. Он тоже считал себя другом Клэр.

– Слушай, – сказала Эми, – как ты отнесешься к тому, чтобы взяться за пылесос где-нибудь через часок? Пусть Мелисса пока поспит. Чтобы я тут могла немного поработать.

– Без проблем.

Он подошел к двойным стеклянным дверям. Солнце снаружи светило ярко. Дэвид открыл двери, и ветерок взметнул лежавшие рядом с Эми бумаги.

– Бог ты мой! – проговорил Дэвид. – Совсем забыл. Сегодня утром я сделал поразительное открытие! Ты не слышала, в наших краях никогда не обитала коммуна каких-нибудь новоявленных хиппи? Ну, что-то в этом роде?

Эми оторвала взгляд от монитора:

– Прошу прощения?

– Сегодня утром я видел в поле девушку. Едва рассвело. Длиннющие волосы. Голая, в чем мать родила.

– Девушка?

– Ага. Лет шестнадцати, может, семнадцати. Стояла довольно далеко.

– Голая?

– Ну, от пояса и выше. Остальное не разглядел, уж прости.

– Ты шутишь.

– Не-а.

– И как грудь, что надо?

– Как я уже сказал, она была довольно далеко.

– Хм-м-м.

Эми оторвалась от монитора и подошла к мужу. Обняла его за талию.

– А зайти ты ее не пригласил?

– Еще чего. Кому нужны эльфийки, когда дома тебя ждет самая настоящая богиня?

Эми рассмеялась:

– Богиня, у которой все прилично обвисло.

– У богинь ничего не обвисает. Только зреет. Как пшеница или кукуруза.

– Вот насчет кукурузы – это ты правильно сказал.

Эми поцеловала мужа. От него пахло мылом и кофе. Губы были мягкими.

– Похоже на то, что особо поработать мне сегодня не удастся, ты не находишь? – спросила она.

– Точно не сейчас. Да и с изоляцией провода можно повременить.

– Только давай так, чтобы не разбудить Мелиссу.

– Не беспокойся, пылесос я пока включать не собираюсь.

Он распахнул халат Эми, скинул его с плеч и, откинувшись на диван, потянул жену на себя. Солнце приятно согревало ей спину, когда она принимала мужа внутрь себя.

А потом почему-то вспомнила о том, что так и не выключила монитор, ее программа все еще работала.

Это была последняя посетившая Эми мысль, которая не касалась бы их двоих.

11:50

Питерс стоял у входа в пещеру, обливаясь по́том. И не только потому, что пришлось карабкаться ввысь. Это были нервы.

Стоявшие у него за спиной Манетти, Гаррисон и еще четверо полицейских штата нервничали тоже. Это было заметно по лучам их фонариков, метавшимся по черным от копоти стенам. Гиблое местечко – даже в отрыве от того, что здесь творилось одиннадцать лет назад. Питерс снял с плеча дробовик, заранее зная, что тот ему не понадобится, и ступил внутрь – вспоминая, как оно здесь было.

Тот мужчина, Николас… как-там-его… – фамилия странным образом ускользнула из памяти, – в очках, слетевших у него с лица, как только парни открыли огонь, приняв за одного из дикарей. Несмотря на очки. Перепуганные насмерть, они убили его – и это после всего, что пареньку пришлось пережить. После того как он и женщина на полу – голая, истекающая кровью, адски истерзанная, но все еще живая – перебили почти всех этих выродков. Питерс вспомнил, как пристрелил одного с ножом.

А потом вспомнил мальчишку…

…который провел в плену у этих подонков бог знает сколько, двинулся навстречу, протянув вперед руки, шагая медленно, словно во сне, – такой грязный и запачканный собственной засохшей кровью, что легко было принять его за одного из них; Питерс крикнул мальчишке, чтобы тот остановился, но он все продолжал идти; к тому моменту Питерс и его парни уже не рисковали – и все шесть дробовиков рявкнули одновременно, так что Питерс даже не мог сказать, его ли пуля или чьи-то другие сразили несчастного.

Все это случилось одиннадцать лет назад, и Питерс был искренне рад тому, что притормозил, дабы приложиться к пинте «Джонни Уокера». Радовался, что больше не был копом, что мог вынуть из кармана бутылку, скрутить ей голову и сделать добрый глоток. Такой, какой делал сейчас.

Остальные наблюдали. Полицейские-новобранцы, сжимавшие в руках новенькие дробовики, смотрели неодобрительно.

«Да пошли они…»

Питерс был рад тому, что уже не работал копом по множеству причин.

Но главная из них – тот мальчишка.

Питерсу хотелось перестать думать о мальчишке.

Старик отпил снова, убрал бутылку в карман и огляделся.

Теперь все исчезло: кожи, шкуры, одежда. Они вынесли все на пляж – все, вплоть до последнего поломанного топорища, ружейного приклада, граблей и кожаного ремня, и двумя днями позже сожгли. Все, что не сгорело и не требовалось для опознания, отвезли на старую городскую свалку у Такер-роуд, откуда все это когда-то и натащили.

Сейчас же в глаза бросались лишь несколько гнутых гвоздей да ржавая дверная ручка на твердом грязном полу – вот, пожалуй, и все.

Дикари не возвращались. Не сюда точно.

Как знать? Может, и у них остались дурные воспоминания.

– Дерьмо, – проговорил Манетти.

Все в поисковом отряде были по-своему разочарованными. Вздохнули спокойно, разумеется. Но остались разочарованными. Питерс так легко отыскал пещеру – даже спустя одиннадцать лет, хотя ни разу все это время даже не ездил мимо, – что решил, будто им повезло. А вот теперь удача от них отвернулась. Питерс вместе с копами чувствовал себя собакой, потерявшей след.

– Там, внутри, есть пещера поменьше. Можно ее проверить.

Он снова поднял перед собой ствол дробовика – просто разминки ради. По привычке. Дикарей здесь уже не было, да и не должно было быть. В пещере пахло землей, сыростью и морской водой. Если бы они хоть на сколько-нибудь задержались, то пахло бы здесь… по-иному.

Манетти нашел сломанные вилы в дальнем углу. А кроме них – ничего.

Питерс ощутил себя поникшим, его тело затекло. Он потянулся за виски.

Они покинули пещеру прежним путем.

Никто пока не произнес ни слова. Все принялись спускаться с горы.

Морской бриз приятно обдувал волосы. Прохладный и чистый.

На полпути Питерс спросил Манетти насчет собак, шериф ответил, что те должны прибыть из Бангора к двум часам, а вместе с ними еще двадцать патрульных.

На данный момент в их распоряжении были еще две группы, по шесть человек в каждой. Они работали на узкой полосе к северу и югу вдоль береговой линии. Когда копы и их собаки прибудут, то смогут прочесать леса, разбрестись дальше к северу, до Лаббока, и на юг, до Катлера, а часть псов попробует взять след у дома Кальцесов.

Остальные прибудут в два, значит, у поисковой группы Питерса будет на четыре часа светлого времени больше. На целых четыре часа.

Он ступил вниз по тропе.

Именно здесь Питерс приставил дуло к глазу женщины, так что промахнуться было невозможно, и нажал на спусковой крючок. Но Кудзиано уже было поздно помогать. Челюсти женщины продолжали сжимать его горло, пока ее не оттащили.

Манетти заметил, что Питерс замешкался.

– Все в порядке, Джордж? – спросил он.

Питерс кивнул.

– Слушай, ты нашел пещеру. Поделился с нами соображениями, где они, по-твоему, скорее всего, могут быть и чем, скорее всего, занимаются. Не вижу причин втягивать тебя в это и дальше. Может, поедешь домой, поспишь немного, а дальше мы как-нибудь сами?

Питерс покачал головой.

– Я их знаю, – сказал он. – В тот день я перестрелял их всех к чертям, видел, что они припасли, и допрашивал выжившего. Я вам нужен. Я понимаю, о чем ты думаешь, и это очень любезно с твоей стороны. И все же ты поступишь гораздо умнее, если попросишь меня остаться.

Манетти улыбнулся.

– Ну ладно. Так ты останешься с нами, Джордж?

– Разумеется. Разумеется, я останусь.

На мгновение он остановился на песке и окинул взглядом скалу.

С того места, где он стоял, разглядеть вход в пещеру было почти невозможно. Неплохое местечко они себе присмотрели. Питерс задавался вопросом, где же они подыскали новое?

И подумал, что, должно быть, выглядел огорченным, потому что Манетти спросил:

– Каково это? Тяжко снова сюда возвращаться?

– Были у меня воспоминания и получше, – ответил Питерс. – И денечки получше.

Он снова потянулся к бутылке в кармане и отвинтил крышку. Затем сказал:

– Но дальше будет похлеще, Вик. И еще до того, как все кончится, ты захочешь составить мне компанию. Ты, черт дери, вероятно, хлебнешь со мной.

И отпил из бутылки.

14:20

Эми взглянула на сидевшую за кухонным столом Клэр и поняла, что правильно сделала, пригласив ее.

– Выглядишь уставшей, – сказала она. – Ты вообще спишь?

– Недостаточно. Особенно в последнее время.

Она потянулась к крохотной ручонке Мелиссы. Та сразу же ухватилась за указательный палец. Эми ни на мгновение не прекращала кормить ребенка.

– Какая же она красивая, – сказала Клэр.

Грудь Эми побаливала. Нужно будет сменить ее через пару минут. Тем не менее Эми улыбнулась. Клэр сказала правду. Мелисса была красивой. Мягкая розовая кожа, шелковистые коричневые волосы. И прекраснейшие большие карие глаза. Девочка даже пахла чудесно – сладким дыханием и теплой чистой кожей.

Когда гости приехали, Мелисса спала. Клэр и Люк прошли в спальню на цыпочках, и Клэр потом сказала, что полюбила девочку с первого взгляда. Даже Люк весь сиял, словно смотрел на собственную родную сестренку.

Клэр убрала палец. И вместо него младенец вцепился в материнскую грудь.

– Сегодня они вручат ему документы, – сказала Клэр.

– Пора бы уже.

– Они провозились до понедельника, чтобы просто его найти. Как выяснилось, он снова вернулся к Мэрион, снова сидит в офисе. Работает неофициально. Юридическим консультантом или что-то вроде того. Теперь уже не партнером, бог его знает кем, но все же вернулся.

– Мэрион. К этой сучке.

– Сама не понимаю почему, но у меня такое ощущение, словно она готова сделать для него что угодно.

– Хочешь сказать, что она с ним трахается?

– Я не знаю. Никогда бы не подумала, что Мэрион из тех, кто станет крутить шашни с партнером. На меня она всегда производила впечатление типичной акулы бизнеса. Но вот в чем факт. Это была секретарша Мэрион – та, что нотариально заверила кредит.

– Ой! – вырвалось у Эми от боли в соске, не от слов подруги.

Клэр вздрогнула. Эми едва не рассмеялась. Можно подумать, будто крошечные челюсти сжали не ее грудь, а Клэр.

Эми переместила Мелиссу к другой груди. Девочка не заплакала. Поразительно, но в последнее время она вообще почти не плакала.

Клэр с облегчением улыбнулась, глядя, как младенец уткнулся в сосок.

Эми такая реакция показалась чуточку странной. Ведь Клэр сама кормила Люка, разве не так? Ну разумеется кормила. Эми прекрасно это помнила. Так откуда такая щепетильность из-за одного маленького укуса?

Эми выбросила мысль из головы.

– Подожди-ка минутку, – сказала Эми. – Хочу все понять правильно. Ты сказала, что секретарша Мэрион нотариально заверила кредит, которым он собирался покрыть долги перед фирмой, так?

– Угу.

– Получается, что Мэрион все знала про подлог. Они оба знали.

– Должна была знать.

– Просто невероятно.

Девять месяцев назад, примерно через год после их разрыва, Стивен без ведома Клэр взял кредит размером более полумиллиона долларов – точной суммы Эми уже не помнила. Кредит пошел на покрытие половины расходов по иску от бывшего клиента к фирме – с ним договорились на внесудебное урегулирование. Остаток обязалась покрыть фирма.

Стивен каким-то образом неверно распорядился средствами того клиента. Подобные грешки водились за ним и прежде, но только теперь фирма решила привлечь сотрудника к ответственности.

Тогда он оформил в качестве залога их дом в Гринвиче. И подделал подпись Клэр на всех документах. Полмиллиона и стоил дом, за вычетом закладной.

В те времена помощь от Стивена была настолько нерегулярной, что Клэр и Люк едва сводили концы с концами. В итоге из фирмы Стивен уволился, лишился партнерства из-за какой-то новой проблемы. Никто не знал из-за чего, и никто в фирме на этот счет не распространялся.

Они лишь аннулировали его кредит.

Финансовая помощь от Стивена иссякла. А потом исчез и он сам – расторг договор об аренде квартиры в Манхэтгене, не оставил адреса. На протяжении последних полугода ни Клэр, ни Люк не получали о Стивене никаких вестей. На Рождество и день рождения отец не удостоил Люка ни единым словечком.

Зарплата секретарши не покрывала даже расходов по закладной за дом, не говоря уже о еде и одежде.

Зато кредиторы Стивена подняли страшный волчий вой.

И обратили свои волчьи морды в сторону Клэр.

Еще бы, ведь Стивена они найти не могли.

Впрочем, история с займом оказалась не единственной махинацией. В прошлом году Стивен проставил имя Клэр на налоговой декларации, чтобы жена не узнала о том, что они задолжали Федеральной налоговой службе около четверти миллиона долларов.

Таким образом, к общему вою кредиторов присоединились еще и голоса чиновников ФНС. Их не волновало, кто именно расписался на тех проклятых бумагах. Декларация была общей, и они требовали денег.

Одному богу было известно, что еще успел натворить Стивен. Клэр оставалось лишь ждать очередного удара.

За считаные месяцы Клэр из хорошо обеспеченной женщины превратилась едва ли не в бездомную, без возможностей на кредит и по уши в долгах. Полумиллионный заем, закладная за дом, счета за газ и электричество, оплата кредитных карточек, траты на содержание машины – все уже стало прерогативой коллекторских агентств.

Она даже перестала отвечать на звонки – слишком часто тревожили кредиторы. Ей пришлось купить дорогой телефонный аппарат с автоопределителем номеров от входящих звонков – и это притом, что денег и так было в обрез.

Эми и Дэвид ссудили подругу деньгами на адвоката. Тот пытался разыскать Стивена, чтобы вручить документы для слушания дела о разводе – наконец-то ему это удалось – и договориться со всеми заинтересованными сторонами о снижении ответственности на основании вскрывшихся махинаций. Однако даже при самом благоприятном исходе с домом Клэр придется расстаться. Как говорил адвокат, в лучшем случае ей удастся отвоевать тридцать тысяч долларов.

Клэр было тридцать семь лет. Люку – восемь. И обоим предстояло заново отстраивать жизнь на тридцать тысяч долларов. Сумма явно недостаточная.

Эми ощущала боль Клэр. И ее страх.

Он прополз к Эми через стол, как паук, и скользнул по позвоночнику.

Она не видела Клэр уже два месяца. Восемь недель. Не то чтобы долго. Но последствия пережитого быстро дали о себе знать. От нехватки сна на нежной коже под большими карими глазами появились синяки. В длинных темных волосах виднелись седые пряди. Фигура Клэр всегда была подтянутой и стройной, даже после рождения Люка, но теперь кожа обвисла, бока раздались, и в целом она стала напоминать какую-то одышливую пожилую бабенку.

Эми хотелось просто обнять подругу, прижать к себе и сказать, что все наладится, что все будет хорошо, даже если ничего хорошего ждать не приходилось, – Клэр предстоял долгий и сложный путь, и не было смысла заставлять себя верить в лучшее.

Тогда Эми решила сделать самое лучшее из того, что было возможно в сложившейся ситуации. Она протянула через стол Мелиссу.

– Вот. Подержи ее немножко. Я сделаю нам еще кофе.

Мелисса улыбалась, махала ручонками, восторженно глядя на Клэр, ее глаза раскрывались все шире и шире.

Клэр тоже улыбнулась, сияя.

– Мелисса! – позвала она. Та загукала в ответ.

«Ничто так не помогает встряхнуться, как вид трехмесячного младенца, – подумала Эми, – если на часах не четыре утра. Ну да ладно, долой скулеж. Дела идут в гору».

Она вернулась с кофе.

– С Люком там все будет в порядке? – спросила Клэр.

– Конечно. Дэвид за ним присмотрит. Да и потом, здесь особо не во что лезть, кроме травы, жуков и деревьев.

– Вы ведь у моря, разве нет?

– До него почти километр. Думаешь, он так далеко зайдет?

– Сомневаюсь. Он ведь практически незнаком с окрестностями.

– Если хочешь, мы прогуляемся с ним позже, покажем вам все достопримечательности. Скалы на мысе смотрятся очень живописно.

– Вот уж к ним-то ему точно не следует приближаться.

– Стоит ему разок их увидеть, и я гарантирую, что он начнет вести себя осторожно.

Зазвонил телефон. Эми встала и сняла трубку.

Мелисса снова вцепилась в указательный палец Клэр, радостно гукая.

Эми слушала голос в трубке, слишком изумленная, чтобы произнести хоть слово, хотя сказать можно было многое.

Голос в трубке все говорил и говорил, казалось, этому не будет конца.

– Одну минутку, – сказала Эми.

Вернувшись к столу, она с трудом сдерживала проступившую на лице ярость. Пыталась во благо Клэр.

«Как он посмел?» – пронеслось у нее в голове.

Эми протянула руки к ребенку.

– Это тебя, – сказала она.

Клэр казалась озадаченной.

– Это он, – пояснила Эми. – Стивен. Сказал, что едет сюда. Сказал, что уже в пути.

14:43

День для этого времени года выдался жарким и слегка влажным.

Дэвид и Уилл Кэмпбелл стояли в располагавшейся под террасой мастерской, брезент был откинут, чтобы мастер мог осмотреть строительный материал.

Люк крутился с ними. Мальчик спросил разрешения Дэвида порыться в ящике с инструментами. Большая часть инструментов некогда принадлежала отцу Дэвида – из чего следовало, что ими почти не пользовались, – и Дэвид не видел ничего плохого в том, чтобы позволить парнишке в них покопаться. Сквозь открытую дверь мастерской Дэвид мог наблюдать, как Люк вынимает листы наждачной бумаги и отодвигает коробки с гвоздями и шурупами, чтобы добраться до лежащих внизу молотков, рашпилей и отверток. Дэвид знал, что Люк подслушивает, по какой-то причине его интересовал их с Кэмпбеллом разговор, хотя сомневался, что мальчишка сможет многое из него понять.

Сейчас они стояли перед штабелем из четырехметровых досок пять на пятнадцать в поперечине из южной желтой сосны, окрашенных в зеленый. Все это полагалось пустить на укладку нижнего настила, основательно обработав загодя от плесени и жучков.

Уилл Кэмпбелл был худощавым длинноногим мужчиной лет пятидесяти с таким морщинистым и загорелым лицом, что со стороны казалось, будто он всегда хмурится.

Кэмпбелл раздавил окурок «Пэлл-Мэлла». Его рука изящно прошлась над доской.

– Добротный материал… – проговорил он.

Из его уст это прозвучало как высшая похвала. В дереве Дэвид не понимал примерно ничего, но был рад такое услышать.

– Но ставить надо быстро, – добавил Кэмпбелл. – Один день на солнце, и их согнет в трубочки для коктейлей. С ними такое случается. А вот это…

Он перешел к еще одному штабелю, гораздо больших размеров – пять в толщину и сто двадцать в ширину, ель и бальзамовое дерево вперемешку. В основном пять на двадцать пять в поперечине и длиной от двух с половиной до шести метров. Материал для каркаса, основа для того, что должно стать полом первого этажа.

– …просто потрясный, – закончил ранее начатую фразу Кэмпбелл.

– Потрясный? – улыбнулся Дэвид. Ему еще не доводилось слышать, чтобы старина Кэмпбелл употреблял это словцо.

– Хороший местный материал, прямиком из Великих лесов. Ни следа реактивной древесины. Прочная и добротная.

– А что это еще за «Великие леса»? – спросил Люк. Он стоял в дверях мастерской с молотком в руке, явно слишком тяжелым для его руки, и забивал воображаемые гвозди.

– А ты в них и находишься, сынок, – ответил Кэмпбелл. – Само собой, в малой их части, что на побережье. Но от Бангора и дальше – все это территория Великих лесов. Старый лес. Страна лесозаготовок. Красная ель, черная ель, белая ель, кедр. Реки, озера, ручьи. Хочешь – лови форель, хочешь – лосей шугай или даже на медведей охоться…

– А вы так делали?

– Случалось.

– Вот бы на медведя поглядеть! – Люк сделал широкий взмах, делая вид, что крушит медвежий череп.

Кэмпбелл рассмеялся:

– В дикой природе? Нет, там ты с ним пересечься не захочешь.

– А вот и захочу.

– На коротких дистанциях медведь бежит со скоростью автомобиля, а стартует еще быстрее. Думаешь, обгонишь машину, сынок?

Люк наморщил лоб и задумался:

– А если бы я стоял чуть поодаль и оттуда наблюдал за ним? Например, в бинокль.

– Ну так, пожалуй, можно, – с улыбкой кивнул Кэмпбелл. – Конечно. Почему нет?

– Глянь-ка на первую полку, – сказал Дэвид. – Прямо у тебя за спиной.

Люк прошел в мастерскую. Дэвид прикинул, что мальчик сможет дотянуться. Для своего возраста он был высоким, с худыми и длинными, как у матери, руками. Мужчины следили за тем, как мальчик озирается и находит полку. Он потянулся было вверх, но потом спохватился, остановился и повернулся.

– Можно? – спросил Люк.

– Конечно можно, – ответил Дэвид.

Бинокль – от отца, опять же. Старый и не особо мощный, но в рабочем состоянии.

Люк надел ремешок на шею, с грохотом забросил молоток в ящик с инструментами и посмотрел через линзы.

– Знаешь, как сфокусировать? – спросил Дэвид.

Люк покачал головой. Дэвид подошел и показал мальчику, что надо делать.

– Видишь, у тебя здесь два изображения. Теперь переламывай линзы, то к носу, то от него, пока не получишь одну картинку, – объяснял Дэвид. – Только одну. Потом крутишь это колесико, пока то, что тебе хочется рассмотреть, не станет четким и ясным.

Люк попробовал, нацелив бинокль на Кэмпбелла.

– Эй! – с улыбкой окликнул он.

– Разобрался, да?

– Ага!

– Вот и славно.

Мальчик направил окуляры на поле и снова подкрутил колесико.

– Колоссально!

«Опять у Черепашек-ниндзя нахватался», – подумал Дэвид. Ему было интересно, кто был у Люка в любимчиках – Микеланджело или Донателло. Сам он склонялся в пользу Леонардо, хотя и признавал, что в остальных Черепахах тоже есть своя сила и прелесть – в отличие от того же Хи-Мэна, этого блондинистого беспросветного дуболома.

– Ну как, нравится он тебе?

– Ага!

– Разрешаю тебе попользоваться им на время.

– А на какое время?

– Пока ты у нас в гостях.

– А потом мне придется вернуть его обратно?

– Посмотрим.

Люк казался обнадеженным. Дэвид предположил, что мальчик вошел в тот возраст, когда дети очень любят владеть вещами.

– А можно я осмотрю округу?

– Валяй.

Люк направился мимо дубов в поле, остановился, обернулся и навел фокус на окна дома. Кэмпбелл зажег сигарету, и они понаблюдали за мальчиком какое-то время.

– Похоже, славный мальчуган, – заметил Кэмпбелл.

– Так оно и есть.

– Я против детей ничего не имею, – сказал Кэмпбел. – Так что, если он будет крутиться поблизости, когда мы начнем работать, возражать не стану. Иногда такое мальчишке во благо – почувствует себя полезным. Особенно мальчишке с проблемами.

– Проблемами?

Дэвид ни словом не обмолвился в разговоре с Кэмпбеллом ни о самом Люке, ни об истории с Клэр и Стивеном. Лишь упомянул, что Люк – его крестник и что они с Клэр какое-то время поживут тут.

– Я и сам вырастил двух мальчишек и девчонку, – сказал Кэмпбелл, – и построил много домов для множества людей. Всякое проявляется в людях, когда они строят дома. Порой – что-то весьма неприглядное. Ты скажешь, мол, стресс. Конечно, ведь столько денег угрохали. Дом – серьезная инвестиция. Приходится принимать много решений, только на первый взгляд незначительных – да только вот ничего подобного; они, черт возьми, все и решают. Не говорю, что повидал все на своем веку, но разок видел, как довольно хороший парень пинает своего пса только потому, что окна не подвезли ко дню, когда мы уже были готовы их поставить. У ребятни тоже бывают проблемы. И иногда ты их замечаешь.

Длиннее этой тирады Дэвид от Кэмпбела еще не слышал.

Строитель достал очередную сигарету и указал на террасу у них над головами.

– А там положим шпунтованную распиленную на четвертины пихту, – проговорил он. – Только с пристройкой закончим. Сам увидишь, смотреться будет очень красиво.

* * *

Люк подошел к краю поляны и поднес бинокль к глазам. Лес сразу попал в фокус. И неожиданно показался очень глубоким.

Мальчику было интересно, можно ли туда зайти и водятся ли там медведи. Он задавался вопросом, умеют ли медведи лазать по деревьям или их нужно искать на земле.

Что ж, Люк собирался туда зайти. Он ощущал себя исследователем, разведчиком, выслеживающим индейцев или медведя.

Далеко в лес он не пойдет.

В лесу было прохладнее, влажнее. Мальчику нравилось чувствовать воздух на лице и голых руках. Нравился запах зелени. Люк порадовался тому, что не надел шорты – местами кустарник смыкался так тесно, что приходилось продираться сквозь. Люк знал достаточно, чтобы остерегаться колючек и обходить их стороной.

В ряде мест, где кустарник рос не очень плотно, Люк бросался в самую гущу, а потом прорывался сквозь ветки так, как будто бы по пятам со скоростью автомобиля гнался медведь. А потом мальчик приблизился к куче деревьев и притормозил, и лишь мягкие коричневые иголки хрустели под кроссовками.

В каком же он оказался месте?

Люк стоял на холме посреди сосновой рощи, и вокруг было тенисто.

Люк поднял бинокль. Осмотрел окрестности, насколько хватало глаз, высматривая индейцев, пробирающихся сквозь заросли у подножия.

Это было весело.

Это было страшно.

Отчасти было страшно, потому что сама игра была страшной, ведь индейцы и медведи страшные по своей природе, а отчасти дело было в лесе, ведь лес – дикое место. Люку никогда раньше не доводилось бывать в диких местах, и в каком-то смысле он тут действительно сделался исследователем. По этой части все было взаправду.

В кустах слева что-то зашевелилось, мальчик услышал шорох, но к тому времени, когда повернулся и сфокусировал бинокль, звук исчез.

Над Люком были птицы, и он мог слышать, как они перекликаются друг с другом. Люк решил попытаться отыскать их гнездо. Ведь он был исследователем, страдающим от голода в лесной глуши, и нуждался в птичьих яйцах, чтобы не умереть.

Движимый голодом, он побрел на самую вершину холма.

Обессиленный, Люк поднял бинокль. Внимательно осмотрел деревья.

Он сразу увидел деревянный настил.

Тот располагался между ветвями дуба на соседнем холме. Холм этот был чуть выше того, где стоял сам Люк. Оттуда получится разглядеть всю округу.

От голода не осталось и следа.

Люк побежал вниз по склону холма, пока земля под ногами не стала мшистой, скользкой. Тогда он перешел на шаг. Огибал колючки. Склон оказался каменистым и не слишком крутым, так что подъем давался легко.

И вот он наконец.

Домик на дереве был старым. Люк не знал, насколько именно старым, однако дерево успело посереть, обветриться, как крыльцо Дэвида. Люк прикинул, не опасно ли туда лезть. Было довольно высоко. Может, раз в пять выше самого Люка.

Жуть.

Падать ему не хотелось.

Прибитые к стволу дуба ступени казались надежными. Деревяшки были толстыми, каждая – закреплена двумя большими гвоздями по краям, и, насколько мальчик мог видеть, среди них не было ни одной расколотой.

Он начнет подъем – а там уж посмотрит, как пойдет…

Дерево росло под углом, слегка кренясь, – восхождение давалось без труда. Вниз Люк не смотрел, только вверх – чтобы убедиться, что следующая доска над ним безопасна. Одна планка сверху треснула с одного конца от забитого гвоздя, поэтому мальчик потянул за нее, чтобы проверить, не оторвется ли. Сдюжила. Он полез дальше.

И вскоре добрался до цели.

Площадку со всех сторон окаймляли перила, доходившие Люку примерно до пояса. Они держались на четырех столбах. Он ухватился за один из них и покачал. Столб немного шатался, но держался достаточно прочно.

Люк поискал взглядом проломы в поверхности настила. Повсюду валялись листья, так что всю площадь мальчик осмотреть не мог, но то, что все же увидел, не вызывало особых тревог.

Он вскарабкался на настил.

Встал на ноги и сощурился от солнечного света.

Люку казалось, будто он на вершине мира.

Отсюда было видно весь лес до дома Дэвида. Люк немного удивился тому, насколько дом далеко и как глубоко в лес он забрался. Мальчик поднес бинокль к глазам, намереваясь увидеть Дэвида или мистера Кэмпбелла, но ничего не вышло – там росло слишком много деревьев.

Люк посмотрел вниз. И удивился снова.

Он действительно высоко забрался.

Вглядываться в даль Люку почему-то показалось приятнее, чем смотреть вниз, и именно этим он и занялся. Он осторожно прошел к другому краю настила, проверяя на прочность каждую доску, перед тем как ступить. Доски держали. Сквозь кроны деревьев на Люка поблескивало небо. Он вновь поднял бинокль. И был поражен.

Отсюда можно было увидеть море.

И, едва подумав об этом, он ощутил и его запах. Нечто соленое и пахнущее морскими водорослями доносилось до Люка с ветром. Почему-то запах напомнил мальчику кошачье дыхание. Приятное, но с легкой гнильцой.

Запах пробудил в Люке воспоминание, как однажды отец взял его с собой в Сэндвич. Большую часть дня они проторчали в баре с каким-то отцовским другом. «Дела», – объяснил отец Люку тогда, хотя на деловую их встреча не особо-то походила. Но позже, тем же днем, отец разрешил Люку спуститься к океану, к скалам одному и посмотреть, как ползают под водой крабы. Может, тогда отец с другом и обсуждали дела, Люк не знал. Ему удалось разглядеть нескольких крабов, и, когда отец вернулся, уходить очень не хотелось.

Люк заплакал. И отец ушел, оставив мальчика одного.

Люк задавался вопросом, как далеко отсюда находится океан. Нельзя было сказать точно.

При мысли об отце Люк, как это всегда бывало, расстроился и рассердился, в груди защемило тоскливо. Захотелось что-нибудь ударить или пнуть. Казалось, вокруг ни души, только сам Люк, и неважно, где он – в домике ли на дереве совсем один или сидит за партой в школе с учителями и другими детьми вокруг. Испытывать подобное чувство было совсем несправедливо. Люк понимал, что на самом деле он не один. Глупо было так думать, ведь мама всегда рядом, у него есть Эд и Томми, есть друзья – и все же дурацкое одиночество никуда не делось. Все еще хотелось что-нибудь пнуть или ударить.

Здесь, наверху, он не осмелился пинать ничего, кроме, может быть, листьев. От пинков по куче листвы лучше Люку точно бы не стало. Тем не менее он все равно по ней пнул.

И что-то зашуршало по настилу.

Что-то белое.

Он присел на корточки и разгреб листву.

Кости!

Люк не знал, чьи именно, но это кости, да. Маленькие, большинство размером с пластиковые косточки модели тираннозавра, стоявшей на столе у мальчика дома. Немного грязные от лежания под листьями. По ним ползали маленькие красные муравьи.

Люк смахнул муравьев. Он осторожно собрал кости, по одной зараз, и сложил их в карман. Карман набился полностью.

Люк спросит Дэвида, чьи это кости. Дэвид наверняка знает. Или мистер Кэмпбелл.

Потрясно!

Какое классное место! Его место. Его секретное место.

Ухватившись за один из столбов, Люк стал спускаться по лестнице. Он сделал два шага вниз, когда что-то над ним сотрясло дерево.

Он ощутил это через ступеньки. Дрожь в самом дереве. Он замер на месте. Посмотрел вверх.

Примерно в трех метрах над домиком покачивалась ветка. Сквозь листву ничего не получалось разглядеть. Но что-то там было.

Может, сейчас уже ушло.

Белка или типа того.

А может, и не ушло.

Но что точно осталось, так это страх. Он никуда не делся, и от него по всему телу бежали мурашки. И от этого домик на дереве казался еще лучше, ведь нечто там испугало Люка.

Вот это место!

Он поспешил спуститься по лестнице.

15:25

– Ничего не попишешь, – сказала Клэр со вздохом. – Он уже едет.

Для выпивки было еще слегка рановато. Но водка с тоником помогла успокоиться. И, раз уж Мелисса сейчас спала, Эми составила подруге компанию.

– Где он сейчас?

– Откуда я знаю где. Он не сказал. Только то, что навестит нас вечером. Чтобы мы могли поговорить. Бог ты мой, вот уж чего мне хотелось сегодня вечером меньше всего, так это общаться со Стивеном. Может, пару месяцев назад я бы хотела. Ради Люка, ничего больше. Но теперь вот…

Она услышала, как от подъездной дорожки отъехал пикап Кэмпбелла. Этот факт странным образом заставил Клэр почувствовать себя покинутой, брошенной на произвол судьбы. А ведь этот человек был ей даже почти не знаком, десять минут болтовни на кухне не в счет. Но он казался таким нормальным! «Свой человек» в жизни Дэвида и Эми, еще один – на их стороне, и, как следствие, и на ее, Клэр, стороне. «Это чушь», – подумала она. Но ей не хотелось, чтобы этот человек уезжал.

– Понять не могу, – сказала Эми. – Он что, не хочет разводиться?

– Не знаю. Сказал, что желает об этом поговорить. Он на что-то злится. У него был такой тон. Сдержанный. Резкий. Какой у него бывает, когда он держит что-то в себе, с чем не хочет разбираться прямо сейчас, но обязательно разберется, когда придет время. Он выпил.

– Отлично. Может, врежется в дерево.

Клэр потянулась к напитку. Ее рука дрожала. Клэр старалась держать ее прямо.

– Я не хочу, чтобы он видел Люка, – сказала она. – Он не приехал на Рождество. Не приехал на его день рождения.

– Думаешь, Люк захочет его видеть?

– Я не знаю. Возможно. Возможно, про последние полгода он даже думать не хочет. Просто будет рад увидеть Стивена снова. Он ведь его отец.

«Что за мерзкая проделка генетики? – подумала Клэр. – Как Люку вырасти приличным ребенком с таким-то отцом?»

О, с Люком тоже были проблемы. Он был вспыльчивым. Дерзким. Отчасти из-за возраста, отчасти – от обиды и растерянности из-за того, что Стивен уехал и они с матерью остались вдвоем. Отчасти из-за чувства бессилия, невозможности исправить хоть что-то. И, наконец, из-за собственного страха матери, ее разочарования и гнева, проглоченных и поглощенных мальчиком.

Да, он злился. Но в то же время у Люка был твердый стержень из доброты, заботы и участия. Он отражался в том, как Люк смотрел на Мелиссу. В том, как обращался с другими детьми. Люк не стал задирой и не одобрял подобного поведения у других. Хотя, бог свидетель, был достаточно большим, чтобы колотить сверстников, если вдруг захочет. Даже к девочкам из своего класса Люк относился по-доброму.

В таком возрасте это что-то да значило.

– Ты знаешь, он до сих пор хранит у себя в комнате подарок… тот, что приготовил Стивену на Рождество. Птицу. Синюю птицу из керамики. Он ее сделал в школе. Это просто кошмарная штуковина. Если бы он не сказал, что это именно птица, ты бы ни за что не догадалась. Но он сделал ее специально для Стивена.

Клэр была готова разрыдаться.

«А вот этого не надо», – подумала Эми.

Она пришла на помощь, потянувшись через стол и взяв Клэр за руку. Распахнулась задняя дверь, и Клэр вздрогнула, опасаясь того, что это может быть Люк. В данный момент она была не готова к тому, чтобы встретить сына, поговорить с ним о Стивене. «Ненавижу, – подумала она. – Прошло целых шесть месяцев. Должна ли я сейчас позволить Стивену увидеться с сыном?»

Но это был всего лишь Дэвид. Он бросил на женщин единственный взгляд, и его улыбка померкла. Дэвид остановился в дверях.

– Что стряслось? – спросил он.

– Стивен едет сюда, – ответила Эми.

– Что?

– Он звонил полчаса назад.

Дэвид притворил за собой дверь. Затем подошел к антикварному холодильнику, достал пиво и открыл его. Закрыл дверцу холодильника. Все эти действия он проделал с такой осторожностью, будто и дверь, и холодильник, и бутылка были невероятно хрупкими и могли разлететься от микроскопического напряжения.

– А что насчет судебного запрета на приближение?

– Похоже, он решил его игнорировать, – сказала Эми.

– Да неужели? В этом он мастак.

Дэвид подошел к телефону и принялся набирать номер.

– Кому ты звонишь?

– Вику Манетти. В полицию.

– Погоди. Погоди минутку, – сказала Клэр.

Дэвид поднял на нее взгляд. «Он очень хороший человек, – подумала Клэр, – и беспокоится. Но я и сама не уверена, стоит ли туда звонить».

Дэвид опустил трубку на рычаг и продолжил смотреть на Клэр.

– Что не так? – спросил он.

– Люк, – ответила она. – Я думаю о Люке.

Дэвид подошел к столу. Клэр ощущала, как он сдерживает бушевавшие внутри гнев и возмущение.

– А при чем здесь Люк, Клэр? Однажды ночью Люк видел, как ты стояла, прижавшись к кухонной стенке, пока Стивен в пьяном угаре хлестал тебя по щекам. Разве не в этом суть судебного запрета, чтобы к тебе не приближались?

– Да, это так.

– Так при чем здесь Люк?

– Стивен – его отец. Уже целых полгода прошло.

– Ну и что?

– Люк по нему скучает. На эту тему он больше не говорит, но это лишь защитная реакция. Ему все равно не хватает отца. Мне бы хотелось, чтобы все обстояло иначе, однако это действительно так. И я не знаю, есть ли у меня право…

– Разумеется, ты имеешь на это право. У тебя есть все права, чтобы…

– В ту ночь Стивен перебрал.

– Он мог напиться и сегодня, – заметила Эми.

Внезапно Клэр ощутила себя измотанной. Отрицать это не было смысла. В трубке звучал пьяный голос, то невнятный, то чересчур четкий. Клэр вспомнила ту ночь на кухне, когда кричала сыну, чтобы он вышел оттуда и возвращался в постель, – и самого Люка, в ужасе бегущего в полную неестественную тишину. Вспомнила, как ощущала близость Стивена, нависшего над ней, словно угроза ужасной смерти или, что еще хуже, изнасилования, пока он бил ее по лицу, колотил по ребрам, животу и груди, метил в грудь, будто в том, чтобы попасть именно туда, имелся особый черный смысл. Клэр догадывалась, какой именно, ибо уже несколько месяцев Стивен ни разу не занимался с ней любовью. Вместо этого он хотел пьянствовать, а в ту ночь Клэр спросила почему – ей все еще хотелось спасти их брак, – не догадываясь поначалу, что муж сильно пьян, и он «объяснил» ей, каждым ударом по груди втолковывая почему – он попросту ненавидел, презирал ее женственность, все ее тело, эту ее невыразимо отвратительную плоть.

– Я сама позвоню, – сказала Клэр.

– Позволь мне, – мягко отстранил ее Дэвид. Он опустил руку ей на плечо. – Я там кое-кого знаю.

Он снова подошел к телефону и стал набирать номер. Клэр посмотрела на Эми, та кивнула, словно говоря: «Это верное решение. Единственное из возможных». И сжала руку подруги вновь.

– Алло? Глория? Вик на месте? Это Дэвид Холбард с Ривер-роуд.

Теперь, когда все случилось, воздух внезапно стал спокойнее, а дом – тише. Дэвид сейчас действительно вызывает полицию, чтобы заставить Стивена держаться от них подальше.

Клэр вспомнила свой сон в прошлую ночь. Стивен был кем-то вроде вампира, или собаки, или змеи. Он лежал на ее теле и прижимал к кровати. С зубами на шее Клэр. Он был собакой и принялся трясти мордой, вырывая из шеи плоть.

Сны о собаках в различных вариациях сопровождали Клэр с детства. Иногда она просыпалась от них, обмочив постель.

Это был первый раз, когда собака оказалась Стивеном.

– Ага. Хорошо. Что ж, у нас тут тоже весьма своеобразная ситуация – дома гости. Женщина и ее восьмилетний сын. Женщина – наша давняя подруга и сейчас проходит через очень неприятный развод. Суд наложил ограничение на визиты мужа. Да, он ее бил. Ему запрещено встречаться с ними под любым предлогом. Но вот он нам позвонил и заявил, что едет сюда из Коннектикута. Сказал, что доберется где-то к вечеру. Мы понятия не имеем во сколько – и что, черт возьми, нам следует делать, когда он приедет.

Дэвид казался озадаченным:

– Что ты имеешь в виду – есть ли у меня пистолет? Глория, ты что, шутишь?

Он слушал, слегка улыбаясь поначалу. Женщины смотрели на него.

– Но ты можешь хотя бы намекнуть почему? – спросил Дэвид притихшим голосом. – Понял. Ну ладно, попробуем. Хотя не думаю, что это принесет много пользы. А там будет еще кто-нибудь, если мы?.. О’кей… Спасибо, Глория. Береги себя, хорошо?

Он положил трубку на рычаг, подошел к столу, сел и допил свое пиво.

– Это и в самом деле было странно, – сказал Дэвид.

– Что именно? – спросила Эми.

– Глория сказала, что Вик и большинство сотрудников его офиса сейчас в отъезде – расследуют убийство. К делу подключилась и полиция штата. На местах один дежурный персонал. Я изложил ей суть ситуации, и она сказала, что, во‐первых, они ничего не могут предпринять, пока Стивен не приедет, – чего я, собственно, и ожидал, – но если он будет настаивать на встрече с Клэр, то снова позвонить им, и тогда они, как она выразилась, наизнанку вывернутся, но все же постараются прислать к нам кого-нибудь. Она сказала, по возможности не пускать его в дом, попытаться уговорить развернуться и ехать назад домой.

– А к чему ты сказал про какой-то пистолет?

– Это как раз самое странное. Глория порой слегка чудаковата – и я не знаю, играла ли она в королеву драмы или что-то вроде того, но она действительно предложила мне приказать Стивену проваливать под дулом пистолета. Ему или кому угодно еще, кого я не знаю лично и кто может сегодня вечером заявиться к нам в дом. Ты можешь себе представить, как я стою на крыльце и приказываю Стивену убираться отсюда, направив на него дробовик… как Элвис в «Пылающей звезде»? У кого, черт возьми, вообще есть оружие? А даже если бы и было…

Громко хлопнула входная дверь. Клэр подскочила.

Это был Люк. Сияющий.

– Эй, смотрите!

– Что там у тебя?

– Смотрите, что я нашел!

Он протягивал руку, устремляясь к матери, и она бы отчитала его за то, что прервал разговор, в другой раз наверняка отчитает, однако сейчас Клэр почему-то хотелось, чтобы ее отвлекли – от всех этих мыслей о ружьях, убийстве, приезде Стивена и в первую очередь звонке в полицию. Потому она улыбнулась сыну, как надеялась, светлой улыбкой и глянула вниз, на его руку, на маленькие белые косточки, случайно расположившиеся на ладони так, что почти в точности повторяли схему его собственных. На кости его ладони, расходящиеся к пальцам, как будто Клэр смотрела сыну внутрь, в его плоть.

В самую суть понятия «хрупкость». В самую суть смерти.

17:35

Стивен Кэри приметил девушку на мосту сразу за въездом на шоссе в Кеннебанк, рядом с ней на земле лежал рюкзак.

В наши дни встретить на шоссе одиноко голосующую девушку удавалось нечасто. Он ехал по медленной полосе со скоростью в сто километров в час. Реакция у него до сих пор была хорошей. Стивен притормозил.

В зеркальце заднего вида он увидел, как девушка закинула тяжелый рюкзак на плечо и неуклюже побежала к машине. Вес рюкзака клонил ее в сторону. Это вывело девушку из равновесия. Она чем-то напомнила кошку, сбитую Стивеном однажды ночью, по дороге со школьных танцев. Он ехал на старом отцовском «Понтиаке» и остановил машину посреди улицы, чтобы разглядеть животное в свете фар. Из головы кошки вытекали мозги, и она пыталась убежать, клонясь в сторону.

Стивен принялся манипулировать кнопками на встроенной в подлокотник панели: нажав на одну из них, он отпер задние двери, а при помощи другой опустил стекло соседнего с ним окна. Вскоре девушка оказалась напротив этого окна и заглянула внутрь.

Взгляд был явно настороженный, хотя на нее определенно произвел впечатление добротный темно-синий костюм Стивена от «Пола Стюарта» и еще более темных тонов синий «Мерседес».

Синий цвет, как считал Стивен, внушал доверие присяжным.

– Привет, – с улыбкой сказал он. – Кидай рюкзак на заднее сиденье и залезай.

Девушка так и сделала. Стивен поглядывал на ее отражение в зеркале заднего вида. Нельзя сказать, что такая уж красавица – нос, пожалуй, слишком острый, а лицо, напротив, чересчур круглое. На вид лет восемнадцать, и пара килограммов лишнего веса. Реденькие коричневые волосы. Самые заурядные джинсы. Бледно-зеленая застиранная майка с надписью «Где же этот чертов Монтсеррат?» на груди и картой Карибского моря на спине.

Девчонка оказалась сильной и довольно ловко управлялась со своим рюкзаком. Да и манерами тоже не подкачала – сев в машину, не стала с силой хлопать дверцей.

И бюстгальтер не забыла надеть. В последнее время их носили все сучки.

Попутчица уселась на переднее сиденье, и Стивен стал съезжать с обочины. Нажав на прикуриватель, он достал пачку «Уинстона».

– Вы далеко едете? – спросила девушка.

Голос был хриплым. Стивену не особо нравились хриплые голоса.

– Почти вдоль всего побережья, – ответил он и рассмеялся. – Есть такое богом забытое место. Называется Дэд-Ривер, «Мертвая Река». А ты?

– В Портленд.

Стивен кивнул.

– Ну что ж, почти по пути.

– Я знаю, – сказала девушка. – Спасибо. – И наконец улыбнулась. – Хорошая у вас машина.

– И тебе спасибо.

Движение на шоссе было вялым. Стивен вел машину легко, осторожно, вновь разогнавшись до сотни, но не больше.

Прикуриватель почему-то не выскакивал. Стивен вынул его из гнезда и обнаружил, что спираль даже не нагрелась. Чертова штуковина сломалась. От досады Стивену захотелось выбросить прикуриватель в окно. Засунув руку в карман пиджака, мужчина достал коробок спичек и зажег сигарету.

Начинало смеркаться, и он врубил фары, хотя особой нужды на то не было.

– А в Портленд зачем? – спросил Стивен.

Девушка тем временем сосредоточенно грызла ноготь.

– Там учится мой парень.

«Парень, значит. Значит, уже сдает передок в ночную аренду».

– А ты тоже учишься?

– Взяла академический на этот год. Хотелось немного подработать. Но с сентября начну снова.

– Понятно. Что ж, времени для работы достаточно, – сказал Стивен.

Она кивнула:

– Да уж.

«Достаточно времени, – подумал он. – Это уж точно». Военное училище, колледж, юридический факультет, а потом практика, практика, практика…

Девушка снова принялась грызть ноготь.

Мэрион тоже любила так делать.

Дурная привычка.

Не далее как сегодня утром он застал ее за этой забавой: сидит себе на кровати, набросив на колени простыню, и изучает курс своих акций. Вытянувшиеся тощие груди упали на окаймлявшие живот складки жира, спутанные волосы застилают лицо. И настойчиво грызет ноготь указательного пальца левой руки. Когда с ногтем было покончено, она небрежно бросила его в пепельницу рядом с ментоловой сигаретой «Вирджиния слимз».

Он увидел, чем Мэрион занята, едва вышел из душа – весь в раздумьях над тем, как теперь с ней быть. Мысль эта занимала его со вчерашнего вечера, когда Мэрион сообщила, что работать у них в фирме он сможет лишь до конца месяца. Со всеми надеждами на продление контракта надобно распроститься. Видите ли, на минувшей неделе Линфилд видел Стивена в офисе и сразу пожаловался Мэрион, как старшему компаньону: как она может до сих пор держать у себя типа, принесшего такие убытки? И что, черт побери, он вообще здесь делает? Сам он, видите ли, никогда бы не смог примириться с подобным и потому ни за что на свете не пойдет ни на какие уступки. Ну да, уж он бы точно никогда на них не пошел, этот сраный мистер Говноед Б. Линблядь, оказавшийся к тому же одним из самых крупных клиентов фирмы. Увы.

Вот Стивен и стал размышлять над тем, как же ему с ней поступить – с сукой, не имевшей ни малейшего представления ни о чести, ни о совести. И вот сейчас в пепельнице дымила ее сигарета и медленно тлел обгрызенный ноготь. Он даже ощущал его запах – запах горящей плоти. А она сидела – голая и жирная – и читала биржевую сводку.

Руки Стивена вцепились в руль. Он расслабил их, сгибая пальцы.

– А знаете, – с угрюмым видом проговорила девушка, – мне кажется, я уже слышала про этот Дэд-Ривер. Это недалеко от Лаббока, правильно? Ближе к границе?

– Про Лаббок я ничего не слышал, но до канадской границы там и в самом деле рукой подать. Сам я там ни разу не был. Просто прикинул по карте, что сначала надо по Девяносто пятому шоссе доехать до Брауншвейга, затем свернуть на Первое и катить дальше мимо гавани Бутбэй, – Стивен сверкнул белозубой улыбкой. – Правильно?

Девушка кивнула.

– У меня есть двоюродный брат – каждое лето ездит туда работать с местными рыбаками. Немного подкопить себе на колледж. Вот откуда я знаю про место. Там довольно красиво, вот только не понимаю, почему вы не полетели.

– Полетел?

– Ну да. Ехать-то туда сколько… а так можно было бы долететь до Мачиаса. А может, и возле самого Лаббока тоже есть какой-то маленький аэропорт. Я сейчас не вспомню, – она застенчиво улыбнулась. – Я имею в виду, по вам не скажешь, что такие расходы для вас проблема.

Стивен рассмеялся и потушил сигарету.

– Дело в том, что я плохо переношу полеты. Однажды мне уже довелось попасть в жуткую воздушную бурю на подлете к родному Кеннеди – такого страху натерпелся, что боже упаси. Обжегшись на молоке, дуешь на воду, знаешь. Вот в таком духе.

«Девицы вроде этой любят, когда ты демонстрируешь им свою уязвимость», – подумал Стивен, хотя в отношении воздушной бури сказал сущую правду.

– Кеннеди? Так вы что, от самого Нью-Йорка едете?

– Точнее, из Коннектикута. Надо было навестить там… одного друга.

– А, вот оно что, получается…

Стивену стоило быть осторожнее – что-то слишком уж он с ней разболтался. Он и без того был личностью колоритной: модный костюм, красный шелковый галстук, «Мерседес». Легко запомнить. Возможно, подбирать попутчицу не стоило вообще, но очень уж скучно было ехать в одиночку.

Это навело Стивена на одну мысль.

– Слушай, – сказал он, – а может, окажешь мне маленькую услугу? – Изобразив на лице одну из своих самых обаятельных улыбок, он склонил голову. – Дело в том, что я не имею ни малейшего понятия, где еду, и ко всему прочему плохо вижу дорожные знаки в темноте. Как бы ты отнеслась к тому, чтобы прокатиться со мной до места? Побыть в роли штурмана? А потом я лично отвезу тебя в аэропорт Мачиаса, Лаббока или какого другого города и посажу на самолет до Портленда. – Он рассмеялся. – Если, конечно, ты тоже не боишься летать. Самой собой, все за мой счет. А кроме того, я дам тебе пятьдесят, нет, семьдесят пять долларов за причиненное беспокойство. Через пару часов стемнеет, и ты бы могла меня сильно выручить. Как ты на это смотришь?

Девушка изумленно уставилась на Стивена. Ну, тут ничего удивительного – в конце концов, она ведь его совершенно не знала.

– Я…

– Во сколько тебе нужно быть на месте? Можешь позвонить кому-нибудь и сказать, что немного задержишься? Ну, своему приятелю, например. Если надо, давай тормознем у ближайшего таксофона. Звонок, разумеется, тоже за мой счет. Я был бы тебе очень признателен, ведь сама сказала, что места здесь чудесные.

– Но как же я?.. Я хочу сказать, что до Портленда отсюда меньше часа пути.

– Ну и что?

– А до Дэд-Ривер километров триста вдоль побережья, а то и побольше выйдет… Раньше девяти или десяти вы туда никак не доедете, а к тому времени, когда я доберусь до Портленда, будет и вовсе полночь, это еще в лучшем случае!

Он снова рассмеялся:

– Считай это приключением.

Девушка неотрывно смотрела на Стивена.

Смотрела в упор, даже грубовато, так что относительно ее манер он, похоже, поторопился с выводом.

Стивен и в самом деле не понимал, в чем тут проблема. Подумаешь, несколько лишних часов пути. Приятная и беззаботная поездка по сельской местности. Он ведь подвез ее, правильно? Так почему же она не хочет оказать ему ответную услугу?

– Ладно, предлагаю сотню, – сказал он. – Подумай как следует.

Девушка вздрогнула, когда Стивен пошарил под ее коленями и достал бутылку из-под сиденья. Реакция его позабавила.

«Какая же пугливая малявка…»

Стивен с улыбкой предложил ей хлебнуть водки:

– Будем считать, что я угощаю.

Девушка покачала головой.

– Да брось. Не заставишь же ты меня пить в одиночку, верно? Кстати, как тебя зовут? – Стивен отвинтил крышку бутылки.

– С-сьюзен.

– Сьюзен. Дивное имя. Сюзи. Сюзи-Джакузи. Ленивая Сьюзен. Сюзерен. Ты знаешь, кто такие сюзерены? Это такие помещики-феодалы – вассалы обязаны платить им дань! О, Сюзанна, Сладкая Сью! Он когда-нибудь звал тебя так? Ну, твой парень. Сладкая Сью? – Стивен отхлебнул из бутылки.

– Я… я, пожалуй… сойду, – сказала она. – Остановите где-нибудь, хорошо?

– Сойдешь?

– Да.

– Но тебе же нужно в Портленд, разве нет?

– Да, но…

– И хочешь выйти?

– Да.

– Почему?

– Потому что вы пьете.

– Все правильно, пью. Ну и что?

Он сделал еще один глоток. «А иди ты в задницу, – подумал Стивен. С ним девка едет или без него, все равно никуда она не попадет. – Трудный денек выдался, что и говорить, – продолжал думать он, – и, сдается мне, попроще не станет. Все из-за какой-то паршивой девчонки. Только и делает, что подкидывает проблем, и, похоже, будет подкидывать их и дальше. И прикуриватель, мать его за ногу, не пашет».

Денек и в самом деле выдался паршивый, но только с одной стороны. С другой, он оказался, напротив, очень даже удачным.

«Как же давно это было, – подумал Стивен. – Да, очень давно. Еще когда был Джимми – как бишь его фамилия? Там, на Ливингстон-авеню».

Они тогда играли в яблоневом саду – целая компашка: всех в ней Стивен знал еще со школы. Класса с третьего, кажется. Да, точно. Они играли в войнушку и кидались друг в друга «гранатами» – упавшими с деревьев зелеными яблоками, – а потом ничком валились на землю, ползали в густой и высокой траве, изображая из себя солдат на поле боя. Никто и не слышал, как Стивен приблизился, никто ничего не заметил. И поначалу никто даже не обратил внимания на то, что снаряды, пущенные им в дело, были уже далеко не теми же самыми безобидными зелеными яблочками. Вплоть до тех пор, пока один из камней не угодил Джимми в голову. Паренек рухнул в траву, обливаясь кровью.

А потом, так и не приходя в сознание, умер. И никто не догадался тогда, что Стивен бросался камнями. А сам он, разумеется, ни о чем не сказал. Что-что, а уж тайны он хранить умел. Да и какой смысл был об этом рассказывать? Джимми-то все равно скопытился.

И сейчас никому совершенно незачем было знать про Мэрион, потому что и ее тоже настигла смерть. А погибла она от руки вора, ранним утром забравшегося к ней в дом и задушившего шнуром от электрического фена. Поганец, переступив через холодное тело, поживился стереомагнитофоном, плеером для компакт-дисков, телевизором и золотыми украшениями.

Весь этот ненужный ему хлам Стивен разбил, разломал и выбросил на свалке на окраине Хартфорда, штат Коннектикут.

И вновь, как и прежде, ни одна живая душа его не застукала.

Ее уборщица приходила накануне и свою работу исполняла тщательно, так что об отпечатках пальцев Стивен мог не беспокоиться. Что-что, а уж эту процедуру он усвоил назубок: тщательно протер все, до чего касался – ничего не пропустил, все припомнил.

Тот факт, что свою связь они с Мэрион старались держать в тайне, оказался кстати.

Мэрион сама настаивала на этом. Вопрос деловой репутации.

Дельце Стивен провернул спокойно. Его даже не особо рассердило то, как Мэрион пошла на предательство. Тварь вполне заслуживала смерти. Но ему уже давно хотелось ее убить просто так, без повода. Она была толстой, с длинными омерзительными сиськами, и ему просто очень хотелось это сделать.

Именно по этой причине Стивен считал, что день прошел очень даже неплохо.

Он был уверен, что не допустил ни единого промаха – неожиданного визита полиции можно было не опасаться. Поехал на работу по обычному пути – телевизор, драгоценности и прочее барахло уже лежали в багажнике машины – и, надо сказать, успел переделать немало дел. Лишь единожды повел себя раздраженно, когда адвокат Клэр положил на стол Стивену бумаги по бракоразводному процессу прямо на глазах у коллег.

Даже это было совершенно нормальным и ничем не примечательным поведением. Когда человек разводится с женой, он всегда слегка не в себе.

Так что никто его ни в чем не заподозрит. Интересно, а тело ее уже обнаружили или еще нет?

Не забыл Стивен и о том, чтобы в самом конце изнасиловать труп – исключительно ради большего правдоподобия. Он удивился, как сильно тогда был возбужден. За все время их связи Мэрион ни разу не могла добиться от него такой стойкой эрекции. Стивену хватило лишь нескольких фрикций, и все было кончено. Нападение, кража, насилие. Подобное случается каждый день, да не по одному разу. Теперь полиция начнет искать вора именно с сексуальными наклонностями, глубже копать не станет.

– Ну, так что ты надумала? – спросил он.

– Насчет чего?

– Насчет того, чтобы прокатиться со мной.

Голос девушки зазвучал еще тише, стал более хриплым. Стивену это понравилось – значит, уважает.

У Клэр голос был низкий, грудной, почти маскулинный.

Стивен собирался повидаться с Клэр. Ему было нужно с ней поговорить.

– Я еду навестить жену и сына. Я женатый человек. Видишь?

Он показал девушке кольцо.

– Я… Мне надо в Портленд. Меня там ждут, понимаете?

– Когда?

– Примерно… через час.

Девчонка явно врала. Она голосовала у дороги и потому полагалась исключительно на удачу. Так что сообщить точное время, когда ее надо ждать, она никак не могла.

Стивен снова отхлебнул из бутылки.

– Значит, не хочешь поехать со мной? Не желаешь оказать мне услугу?

– Я не могу.

– Конечно можешь. Ты просто не хочешь. Но тогда так прямо и скажи. Ну, давай. Скажи, что не хочешь оказать мне услугу.

– Я…

– Говори: «Я не хочу вам помогать».

– Я…

Теперь девчонке уже страшно. По-настоящему страшно. Сидит и едва в штаны не наложила.

– Ну, говори!

– Я не хочу вам помогать!

Он улыбнулся.

– Ну вот, так-то лучше. Теперь ты сказала мне правду. О’кей, выходи.

Смеркалось. Впереди них на шоссе маячила какая-то машина, а далеко позади ехала еще одна. Стивен скользнул взглядом по спидометру – стрелка едва не доползала до ста километров в час.

– Ну давай, выходи.

– Но вам же надо… сначала надо остановиться.

– Это еще зачем? Вылезай, ну, кому сказал? Выметайся отсюда.

Слова эти Стивен произнес спокойно, с улыбкой. Потом в очередной раз отхлебнул из бутылки. Девушка заплакала, но тихо. Это хорошо. Лишний шум он не любил.

– Я… не могу…

– Ладно-ладно. Тогда выкидывай свой рюкзак.

– А?..

Стивен надавил на одну из кнопок на подлокотнике и опустил стекло за спиной у девушки.

– Выбрасывай рюкзак в окно. Тогда я остановлюсь. Обещаю.

– Но зачем?.. Зачем вам это надо?

– Затем и надо. Ты же хочешь, чтобы я остановился? Тогда выкидывай рюкзак.

Поначалу Стивен подумал, что девчонка перепугалась слишком уж сильно. Наверное, так и будет сидеть и пялиться, не в состоянии сделать то, что от нее просят. Но затем она, похоже, все же решилась, перегнулась через спинку сиденья, подхватила тяжелый рюкзак и стала подтягивать его к дверце. Она уже наполовину вытолкнула его в окно, когда Стивен неожиданно протянул руку и сжал ее грудь – несильно, скорее просто накрыл ладонью, так что девушка лишь застыла на месте и, все так же сжимая рюкзак, закрыла глаза и заплакала.

Стивен сжал сильнее.

– Ну, кидай, – тихо проговорил он.

Девушка вытолкнула рюкзак в окно, и тот шлепнулся на дорогу.

Тогда Стивен отпустил ее.

В зеркальце заднего вида ему было хорошо видно, как рюкзак, высоко подпрыгивая, покатился по шоссе; его алюминиевая рама покорежилась, лямки у плеч лопнули, и наружу посыпалось все содержимое – одежда, книги, бумаги, что-то там еще, – разлетаясь в разные стороны.

Стивен хохотал до тех пор, покуда рюкзак не превратился в крохотную точку у них за спиной.

Затем он стал сбрасывать скорость и наконец остановился.

Нажав на кнопку, разблокировал дверцу.

Девушка изумленно и одновременно нерешительно посмотрела на Стивена. Неужто он взаправду ее отпустит? «Интересно, – подумал он, – хватит ли ей ума запомнить номер машины? Вряд ли».

Девушка распахнула дверцу и выкарабкалась наружу.

– Портленд ждет тебя, – проговорил Стивен. – Желаю приятно провести время.

Мимо со свистом пронеслась машина. Он снова вырулил на проезжую часть.

«Я еду, Клэр, – подумал он. – Настал день расплаты».

19:50

Женщина присела на корточки у самого входа в пещеру – замаскированной мхом расщелины в скале, располагавшейся на высоте десяти метров над уровнем моря, – и при тусклом свете догорающего заката принялась точить нож.

Снаружи доносились крики чаек и шелест накатывавших на камни приливных волн.

Нож она точила на маленьком кусочке муассанита, украденного много лет назад и с тех пор хранившегося в небольшом кисете на поясе, всегда под рукой. Камень был шершав с одной стороны и почти гладок с другой. Сначала Женщина совершала круговые движения ножом по камню, постепенно продвигаясь от рукоятки к острию, – лезвие становилось хотя и довольно острым, но все же чуть зазубренным, вроде птичьего пера. Потом она проводила ножом поперек точила, методично переворачивая лезвие, убирая малейшие шероховатости. Движения ее казались тщательно выверенными, доведенными до автоматизма.

Мысли Женщины витали над обитателями пещеры, как стая зорких птиц, знакомых с каждой скалой, с каждой трещинкой, подмечая малейшие перемены. Она окинула взором племя и, несмотря на безрассудство детей, не нашла никаких отступлений от порядка.

Она посмотрела на мужчину, неторопливо копошившегося в нагромождении ножей, топоров, топорищ, отверток, гвоздодеров, тесаков и прочих инструментов, сваленных кучей у дальней стены, неподалеку от маленького, почти бездымного, сложенного из древесных поленьев костра. Действия мужчины были не бессистемны; порой он откладывал тот или иной предмет, совершенно четко представляя, чем каждый займется нынешней ночью и что ему или ей понадобится.

Лежало в куче и огнестрельное оружие: дробовики, винтовки, пистолеты. Патроны к ним давно кончились, но их все равно хранили – просто так, чтобы были.

Женщина наблюдала за тем, как в ярких отблесках пламени костра неторопливо движется крепкое тело.

С выбором Первого Добытого она не прогадала.

Она сразу узрела его дух. Дух, показавшийся ей сильным.

К ноге котенка была привязана проволока. Мальчик тянул проволоку в шумный прибой, и вскоре котенок начинал громко мяукать, переворачиваясь в волнах. Тогда он немного ослаблял натяжение, позволяя зверьку выбраться на берег, а потом в очередной раз повторял ту же процедуру, покуда глаза котенка не застилала пелена и он не затихал. Сам же мальчик не смеялся и не наслаждался игрой. Он просто смотрел.

Сумерки сгустились совсем недавно, и он в полном одиночестве играл у самой воды.

Когда Женщина приблизилась, мальчик поднял голову, и по его взгляду она поняла: ребенок раздосадован тем, что его застали во время подобного развлечения.

А потом он заговорил – как и все они, он слишком много болтал, – явно пытаясь отвлечь внимание от котенка. Стал задавать какие-то вопросы. Как ее зовут? Откуда она пришла? Сказал, что живет с родителями в большом доме на холме – даже пальцем показал, где именно, поведал, что ненавидит и этот дом, и самих родителей, и даже добавил с вызовом в голосе, явно адресуя эту фразу именно ей, что котенок его – и что он волен делать с ним все, что захочет.

Женщина улыбнулась. А затем взяла котенка, зашла в море и опустила его под воду.

Он ее царапнул, правда, совсем несильно.

Было это одиннадцать лет назад, всего через несколько месяцев после Ночи первых слез, когда рана в боку Женщины все еще кровоточила, несмотря на припарки, сделанные ею из сырой яичной скорлупы. Когда приходилось перебиваться одним краденым хлебом.

Мальчик оказался любопытным и, пока они шли вдоль линии берега, расспрашивал ее и про эту рану, и много про что еще. Женщина знала, что со временем отучит его от привычки болтать и задавать вопросы. Это будет несложно. На пятнадцатое лето жизни она была старше его на целых четыре лета и, даже несмотря на рану, значительно превосходила в силе. При этом Женщина знала, что всегда будет сильнее его.

Она увидела, как он выбрал самый большой топор и положил у стены пещеры, снова вернулся к куче – и извлек из нее молоток-гвоздодер. Его он заткнул за потертый кушак. Молоток и топор всегда были его любимым оружием.

Первый Добытый ходил голым по пояс. Она окинула его взглядом, вспомнила, как учила его жизни. Его мужественное тело было сложено крепко. На свое двенадцатое лето он стал отцом, а она, лежа у самой кромки воды на подстилке из водорослей, родила первого его ребенка, Девочку. Стояла ночь, и на небе сияла полная луна – в точности как сегодня.

Женщина продолжала учить Первого Добытого по сей день.

Думая о нем, она машинально водила плоскостью остро наточенного ножа по своей обнаженной груди, бедрам, просовывала его себе между ног.

Девочка, их дочь, сидела рядом с отцом и выискивала блох в головах двух парней-близнецов, родившихся на следующее лето после нее. Блох она кидала в костер. Сгорая, эти мелкие гады легонько пощелкивали, и над ними вздымались тонюсенькие струйки дыма.

На шее Девочки болтался подвешенный за нитку прозрачный ограненный камень, ярко блестящий в лучах пламени костра. Чуть ниже висело ожерелье из костей. К длинным темным волосам были привязаны перья белой цапли, совы и чайки.

Украшения заботили Девочку сильнее, чем любого из них.

А еще она носила женские груди – кожа была туго обмотана вокруг тела Девочки и завязана на спине чуть выше талии. Груди эти достались им еще много лет назад – темно-желтого цвета, они давно уже потрескались во множестве мест, особенно на левом соске, где кожа протерлась почти насквозь. Но своей груди у Девочки еще не было, и поэтому она носила эти с нескрываемой гордостью.

Время от времени, выискивая блох в головах близнецов, она то и дело хмуро сдвигала брови. Малыши же не обращали на нее никакого внимания, целиком сосредоточившись на покрытых жиром костях – последнем напоминании о вчерашнем празднике.

Еще один их совместный ребенок, шестилетний Мальчик, стоял в самом дальнем и темном конце пещер и забавлялся с Быком, тыкая ему в ребра концом ржавой кочерги. Бык пытался отбиваться и то и дело натягивал цепь.

Видеть Мальчик мог только правым глазом и потому держал голову чуть склоненной вбок. Вскоре после того, как Женщина его родила, в левый глаз ребенка ужалил шершень; белок после этого помутнел – и остался таким навсегда.

Истязание Быка длилось уже довольно долго. Сам того не подозревая, Мальчик был уже довольно сильным ребенком, так что назавтра грудная клетка Быка будет основательно исполосована кочергой.

Бык надсадно мычал.

Мальчику нравилось так забавляться с Быком, но Второй Добытой, видать, порядком надоело его мычание. Она подошла к Мальчику, выхватила у него кочергу и размашисто шлепнула ею по заду. Мальчик обиженно глянул в ответ, но не заплакал. Завтра и у него тоже появится свой синяк.

Он подбежал к Землеедке, и вскоре оба уже играли на полу пещеры, поочередно подбрасывая в воздух высушенные на солнце крысиные кости. Игру эту они выдумали сами, и правил ее никто, кроме Мальчика, Землеедки и Зайца, не понимал.

Женщина позитивно отнеслась к тому, что Вторая Добытая приструнила Мальчика. Тот факт, что Мальчик был ее сыном, а не «воспитательницы», не имел ровным счетом никакого значения. Для Женщины все они были совершенно одинаковы. Ее дети от Первого Добытого были точно такими же, как и Заяц – ее семилетний сын от Быка. И Заяц был точно таким же, как Землеедка – ее звали так потому, что, проголодавшись, она готова была есть что угодно, даже пригоршни земли. Землеедка была дочерью Первого и Второй Добытых. И Землеедка была для Женщины точно такой же, как младенец Второй Добытой от Быка, в настоящее время спавший рядом с костром в сплетенной из веток и выстланной еловыми лапами колыбели.

Не было ничего постыдного в том, что твой отец – Бык.

В конце концов, для того его здесь и держали.

Вторая Добытая пользовалась его услугами прямо сейчас.

Женщина улыбнулась. Ей стало ясно – отнюдь не мычание Быка побудило Вторую Добытую прогнать Мальчика, а вот это самое.

* * *

Женщина не имела ни малейшего представления о красоте.

Сама она не была красивой. Если только не считать красотой физическую силу, потому что Женщина была очень сильной, ростом более ста восьмидесяти сантиметров, с длинными, тонкими и одновременно жилистыми, как у обезьяны, руками и ногами. Взгляд ее, за исключением тех случаев, когда она за чем-то пристально наблюдала, практически всегда оставался пустым, а лицо от недостатка солнечного света несло на себе отпечаток хронической бледности. Женщина, как и все остальные, ходила грязной, искусанной паразитами и насекомыми и пахнущая кровью, точно стервятник. От полной правой груди и почти до самого бедра Женщины тянулся широкий гладкий шрам, оставшийся на том самом месте, где одиннадцать лет назад выстрел из дробовика ободрал ее плоть. Еще один выстрел оставил отметину на лице – шрам тянулся поверх левого глаза и на пару сантиметров уходил за ухо. Ни бровь, ни волосы в этой части скальпа с тех пор так и не отросли.

Женщина выглядела так, словно когда-то в нее ударила молния.

Женщина не была красивой и не имела ни малейшего представления о красоте. Но отмечала некую утонченность Второй Добытой. Мастерство Быка, выполнявшего свой долг перед племенем, тоже почти что отличалось красотой – и потому доставляло Женщине не меньшее удовольствие.

* * *

Женщина наблюдала за тем, как проходит привычный ритуал.

Бык завыл, когда заметил приближение Второй Добытой – следовало признать, что выл он почти постоянно на протяжении всех восьми лет, что его держали.

Трудно было сказать, был ли этот вой предвестником боли или предвкушением удовольствия – Женщина не знала, и ее это ничуть не волновало.

Вторая Добытая только что искупалась. Она мылась впервые за очень долгое время, но это было необходимо. Оба, она и Бык, стояли совершенно нагие.

Бык, стоило заметить, ходил голым всегда.

Вот его дыхание заметно участилось, грудь стала вздыматься выше.

Женщина смотрела, как Вторая Добытая схватила Быка за болтавшийся под пузом кусок вялой плоти и принялась массировать его, явно получая от этого удовольствие. Потом она всем телом подалась вниз.

Вторая Добытая принялась «доить» Быка.

И Бык начал восставать.

Он был значительно старше Женщины, однако возбуждался очень быстро, подчас даже быстрее Первого Добытого, порой позволявшего себе наплевательски относиться к чужим нуждам. Но у Быка не было ни разума, ни чувства пренебрежения. И в «дойке», как могло показаться, он откровенно нуждался.

Она увидела, как Вторая Добытая обхватила ногами торс Быка, вцепилась руками в его плечи и с поразительной быстротой затолкала его член внутрь себя. Через какие-то несколько секунд ее тело содрогнулось от легкой конвульсии – дело было сделано.

«Хорошо, – подумала Женщина, – что она решила поиметь Быка прямо сейчас». Этой ночью ей предстояло выполнить довольно трудную миссию, сулящую много боли. На долю Второй Добытой и так уже выпало достаточно мук. Сначала она наказала себя сама – за то, что так и не смогла отыскать детей прошлой ночью, а затем приняла наказание вновь – уже от Женщины и Первого Добытого, когда те узнали, что же такое натворили дети.

Даже заполученные на охоте трофеи – и те не позволили простить Второй Добытой то, что сделали дети. Своя порция побоев досталась каждому. И самые суровые – Второй. В свои семнадцать лет она была самой старшей – и не справилась с тем, чтобы отыскать и остановить остальных!

Дух младенца преследовал Женщину. Даже сейчас.

Детям не терпелось, чтобы она признала в них охотников, способных действовать самостоятельно. Женщина понимала, насколько дело опасно. Именно такая поспешность и убила одиннадцать лет назад всю ее семью. Прошлой ночью некое смутное чувство сказало Женщине, что из тумана на них надвигается новая катастрофа, что дети не просто гоняются за тенями или ищут крабов под луной, а затеяли самую настоящую охоту – охоту, таящую смертельную опасность для них всех.

Женщина вложила нож в ножны, перевела взгляд на белый пакет, одиноко стоящий у стены в дальнем конце пещеры. Внезапно все ее тело прошиб дикий озноб.

В каком-то смысле это ее ошибка. Она слишком часто и на протяжении слишком многих дней и ночей рассказывала детям о другом ребенке – том, что жил на холме, – и о той силе, что таится в крови детей. Это лишь подогрело их нетерпение, теперь Женщина понимала это. Вот они и решили самостоятельно напасть на того ребенка, его мать и ту девушку. Они хотели как лучше, однако получилось ровно наоборот – хуже некуда.

Ребенок задохнулся в пакете, ему там нечем было дышать.

Кровь не пролилась.

Кровь не высвободили.

А ведь именно в подобном освобождении и таилась самая грозная их сила. Пустить кровь – означало высвободить дух и таящуюся в нем силу. Как бы ни противилось тело, дух останется благодарен всегда.

Вместо этого дух томился в пакете, заполненном лишь телом ребенка, его дерьмом и мочой. Злой, разгневанный, он сейчас затаился в маленьком мертвом теле.

Сейчас дух был опасен для них самих.

Такой юный, едва успевший пожить. Полон обиды на них, так полон, что вот-вот разорвется.

И ничем уже нельзя было его задобрить. Вред причинен, и им оставалось лишь выбросить труп в море, чтобы с волнами прилива он уплыл как можно дальше отсюда.

Едва минует нынешняя ночь, как им снова придется уходить на север. Прилив же отнесет тело к югу.

Но сегодня они все же примут силу, пусть и от другого ребенка. Перед трудным путешествием им это было просто необходимо – могло укрепить силы и самой Женщины, и всей ее семьи. А на следующую ночь их здесь уже не будет. Эта пещера была хороша, но и других – в избытке. Просто ее время пришло. Женщина коротким жестом подозвала к себе Первого Добытого, тот подошел и встал рядом. Остальные тотчас же прервали свои занятия и выжидающе уставились на взрослых. Один лишь Заяц продолжал ухмыляться. Впрочем, чего еще ждать от Зайца – у этого малого мозги такие же скверные, как и зубы. Заяц всегда ухмылялся. Его клыки-гнилушки отчего-то злили Женщину. Гораздо больше ей нравилось то, что Девочка сделала с зубами всех остальных детей, придав им странный, весьма мерзкий вид. Те стали тонкими, нелепо разноцветными. Но даже так они смотрелись гораздо лучше, чем настоящие зубы Зайца.

Женщина подозвала к себе Вторую Добытую. Та приблизилась и встала меж ними; повернувшись спиной, подняла над головой руки. Ее спина, ягодицы и бедра потемнели от засохшей крови, а часть ран вновь открылась во время купания.

– Не так, – сказала Женщина. Ей предстояло не наказание, предстояла охота. И это предъявляло ко Второй Добытой особые требования. Во многом аналогичные прежним, и все же иные. И Вторая знала это. Просто подготовка к охоте была больнее, и Вторая не желала и не решалась столкнуться с подобной болью.

Она повернулась и посмотрела на них.

Потом она снова воздела руки. Женщина и Первый Добытый схватились за тонкие березовые прутья, валявшиеся на полу пещеры.

Вторая Добытая не издала ни крика, покуда прутья хлестали ее по животу, бедрам, шее и плечам, даже лицу. Правда, старались не бить по глазам и ушам, старались не задеть соски – ими Вторая Добытая кормила младенца. Она не предприняла ни малейшей попытки уклониться от ударов, хотя Женщина прекрасно понимала: девушке очень больно. Все же как приятно было причинять боль, и столь же сладостно было ее испытывать, ибо боль была самой жизнью, и Вторая Добытая знала истинную причину этой боли. Знала, что боль несет с собой добро – следовательно, все идет своим чередом.

Дети же стояли и смотрели. Они учились.

Бык снова загремел цепями.

К тому моменту, когда с поркой было покончено, все трое обливались потом, стоя во влажной и жаркой пещере. Все тело Второй Добытой покрылось кровью, как если бы его измазали соком алых ягод. Отличие состояло лишь в том, что на теле совершенно отчетливо проступали раны – что было необходимо, – а с прутьев капал жизненный сок.

Теперь оставалось лишь запастись оружием.

Женщина надела драную клетчатую рубаху, давным-давно снятую с одного убитого рыбака. Она тогда обезглавила его одним мощным ударом топора, чтобы показать Первому Добытому, как умело и быстро это следует делать. Нож рыбака болтался в притороченных к поясу ножнах – он даже не успел к нему прикоснуться тогда.

Дети поднялись, подошли к куче – и вскоре тоже снарядились на славу.

20:20

Они шли по пляжу, ступая по усеянному камнями песку.

Женщина знала эту местность. Неподалеку отсюда находилась та пещера, где они пережили Ночь первых слез. По другую сторону канала, незримый в темноте, лежал остров, где она родилась.

Те места она помнила смутно. Вспомнила, как они прятались много дней, пока в конце концов не бежали, спасаясь от людей с ружьями, разыскивавших тех, кто успел стать добычей. В то время Женщина еще не понимала, что такое ружье. Зато старшие осознавали угрозу и потому подались на материк.

Она помнила, что на том острове водилось много рыбы и птиц, и, хотя настоящие пиршества случались редко, охота всегда была безопасной.

Сейчас же, когда Женщина повзрослела и стала главой семейства, безопасной охота не выдавалась никогда. Ружья были повсюду. Планирование стало необходимостью, а еще – осторожность.

Первому Добытому нравилось изображать из себя лидера – в конце концов, он ведь был старшим мужчиной в семье. Однако планов он строить не умел и понятия не имел о том, что такое осторожность. То есть никаким лидером он на самом деле не был. И не мог им быть. Его действиями руководила одна лишь глупая гордыня, когда он с топором через плечо шел – вот как сейчас – на шаг впереди нее. Во многом Первый Добытый до сих пор оставался ребенком.

Шедшая рядом обнаженная Вторая Добытая оказалась посмекалистее.

От нее исходили спокойствие и готовность воспринимать вещи такими, какими они были. Она обладала завидным умением ждать и рассуждать.

Правда, так было не всегда. На протяжении целого лунного цикла Женщина была вынуждена держать Вторую Добытую в мелкой и темной норе в дальнем конце пещеры связанной по рукам и ногам и к тому же ежедневно поколачивать, потому что девчонка постоянно плакала и то и дело вспоминала мать – как ни странно, при этом она ни разу не вспомнила отца, – хотя к тому времени ей миновало уже шесть лет и она должна была стать сильнее.

Со временем плач прекратился. А потом и вовсе стало так, будто девочка жила вместе с ними с самого начала.

Женщина устремила взгляд в сторону моря. Был высокий прилив, как в ту самую ночь, когда ее семья покидала остров.

От семьи давно никого не осталось – всех уничтожили. И вот вновь настали темные времена.

Она возродила семью. Взрастила их сильными.

Дети брели по пляжу по обеим сторонам от нее. Первым шагал Заяц – лучший из всех охотник, хотя в остальном полнейший дуралей. Следом за ним шла пара мальчиков-близнецов, а дальше Девочка, Землеедка и Мальчик с помутневшим глазом. С собой не взяли только младенца.

Женщина ощущала, как внутри ее волнуется и вздымается их сила.

В чем-то ее семья напоминала собой морскую водоросль при отливе – сморщенную на солнце, почерневшую от многих потерь, иссохшую чуть ли не до хруста. Пока вновь не поднимется море, наполнив ее, сделав зеленой, гибкой, полной жизни.

Море было кровью.

Ночь разбивалась о прибой, отдаваясь в ушах Женщины ярким громом.

20:45

– Плохо дело, – сказал Манетти. – Очень уж темно. В такое время того и гляди кто-нибудь размозжит себе голову об эти скалы.

«А ведь парняга прав», – подумал Питерс. Поиски и в самом деле сильно затруднял высокий прилив, превративший пляж в узкую полоску песка, заставлявший жаться к гранитным скалам и тянувшимся у их основания потрескавшимся валунам. Их поверхность стала скользкой от брызг прибоя. Волны стремительно заполняли малейшие расщелины и выемки на берегу, и полицейским приходилось то огибать, а то и перепрыгивать через водные потоки. Волосы и одежда Питерса промокли от брызг, а сам он ощущал на губах острый привкус соли. Люди были вконец вымотаны.

Что ж, пора было закругляться.

Под таким углом, стоя так близко к скале, они все равно ни черта не найдут. Невозможно было определить, что вообще являлось пещерой (не говоря уж о том, насколько она глубока и можно ли в ней жить), а что всего лишь трещиной или небольшим углублением в скале.

Патрульные снабдили их увесистыми фонарями «Мэглайт» на шести батарейках – стоили такие недешево, целых сорок долларов, но их мощные лучи запросто прорывались сквозь разлитую в воздухе испарину. И даже в свете этих крепышей все вокруг казалось совершенно одинаковым. С таким же успехом можно было надеяться разглядеть в стенке отверстие от гвоздя, если сам лежишь, прижавшись лицом к плинтусу. Дохлая затея.

– Пора с этим кончать, – сказал Питерс. – Не думаю, что кому-то другому на нашем месте повезло бы больше.

– Вот черт! – ругнулся Гаррисон, на ходу осматривая каменные стены над головой. Он наступил в приливный бассейн, и теперь в его ботинке плескалась морская вода.

В детстве Питерса ребятня называла это «хапнуть крокодила».

Манетти достал рацию и вышел на связь.

– Всем бригадам, начать пункт два, – сказал он в микрофон. – Срочно.

Под «пунктом два» подразумевалась операция по обходу всех домов в округе.

Чтобы ее организовать, требовалось время – черт возьми, уйма времени требовалась даже на то, чтобы просто покинуть пляж. Для каждой группы уже отвели свою территорию вдоль береговой линии. Им предписывалось не стращать, но донести мысль до каждого. «Оставайтесь дома, не занимайте радиоэфир и телефонную связь пустой болтовней, заприте окна и двери, немедленно свяжитесь с полицией, если вдруг случится что-то необычное».

Дело займет целую ночь.

Сам Питерс встал в полчетвертого утра и потому сейчас почти не чувствовал под собой ног. Это было даже больше, чем просто смертельная усталость; в сущности, двигался он уже на одном «автопилоте», почти не отдавая себе отчета в том, что творится перед глазами. Он практически потерял представление о времени, то и дело мысленно вопрошая: «Черт побери, куда это я забрел?» – и это несмотря на то, что береговую линию он знал не хуже собственного крыльца. Краем глаза Питерс видел, как по бокам от него движутся какие-то силуэты, размерами вроде как с людей, но стоило повернуть голову, и там никого не оказывалось. И дело было не в похмелье – от него давно не осталось следа.

В бардачке машины у Питерса была припрятана початая бутылка виски. Он держал ее на крайний случай, но в данный момент машина стояла у дома, а они направлялись к патрульному автомобилю Манетти. Питерс прикинул, а не захочет ли Манетти сделать остановку, чтобы, так сказать, подзаправиться. Но как-то в этом сомневался.

Они брели по узкой полоске пляжа – все лучше, чем карабкаться по скользким камням. Вперед вырвались Гаррисон и четверо патрульных; Манетти и Питерс тащились в нескольких метрах у них за спиной. Манетти поднял на старика взгляд. «Ну вот, сейчас опять начнется», – подумал Питерс, прекрасно понимая, какой у него видок.

– Если захочешь пойти на боковую, Джордж, я все пойму.

– Я чертовски хочу пойти на боковую, да только, боюсь, пока рановато. Правда, если все же свалюсь в обморок, то можешь просто оставить меня в машине.

– Скажи, как думаешь, что они сейчас делают? Сидят дома и смотрят телевизор? Или снова вышли на охоту?

– Пожалуй, второе. К чему тратить такую лунную ночь на какой-то телевизор?

Довольно длинный отрезок пути они прошли в полном молчании.

«Вот, опять то же самое – сбоку промелькнула какая-то фигура».

Маленький человечек, на самом деле совершенно не существовавший.

Питерсу чертовски хотелось снова смочить горло, да поскорее.

– Наша область – это Станция, так? – спросил он со вздохом.

– Точно.

– Послушай, Вик, а ведь это совсем недалеко от моего дома. Может, заскочим туда хотя бы на минутку? Мне будет немного комфортнее с тридцать восьмым под рукой.

«Попытаться стоит», – подумал он.

Манетти вновь взглянул на Питерса. Тот уловил интонации собственного голоса и понял, что не обманет никого из присутствующих. Но Манетти не стал задавать лишних вопросов и лишь кивнул.

– Разумеется, Джордж.

Питерс прекрасно понимал, что ему лишь пошли навстречу. Полицейским не полагалось пить на службе, штатским же не позволялось пить и при этом носить оружие.

Питерс уже не был копом, но в данный конкретный момент его было сложно назвать и гражданским. Его даже позабавила мысль о том, нарушает ли он в данный момент сразу два закона – или, напротив, ни одного. Наверняка сам Манетти рассудил бы, что ни одного. А может, он вообще не захотел бы ничего и никого судить.

«И все же, как бы ты рассудил?» – подумал Питерс.

Он слишком устал. Выдохся.

Майлз Гаррисон отыскал тропу и с улыбкой взглянул на Питерса.

– Мальчишками мы частенько ею пользовались, – сказал он. – Ходили к пляжу и жгли там костры. Обжимались, пивком баловались.

– Я знаю, – отозвался Питерс. – Сам же ходил вас ловить.

Гаррисон рассмеялся:

– Но так ни разу и не поймал ведь, правильно?

– Да не очень-то и хотел. Просто надо было шугануть вас с пляжа. А то зачем бы нам, по-твоему, чуть ли не строем вышагивать по берегу, светя вокруг фонарями?

– А мы-то думали, что полицейские такие тупицы.

– Мы ими и были. А теперь и ты. Все копы – тупицы, помнишь?

– А через пару ночей мы все равно возвращались на прежнее место.

– И мы опять гонялись за вами. Знаю я все это.

Тропинка чуть забирала в гору, и Питерс основательно запыхался, даже вспотел.

– А мне всегда казалось, что нам просто везет, – сказал Гаррисон. – Ну, я имею в виду, что вы нас так ни разу и не поймали.

Питерс остановился, чтобы немного отдышаться.

– Вам и в самом деле везло, – сказал он.

И про себя подумал: «Чертовски везло. Даже больше, чем вы сами могли себе представить, – с учетом того, какие вещи здесь творились».

Они продолжили подъем.

21:15

– Еще минутку! Ну одну минуточку! Я не могу…

– Ложись в постель, Люк! Немедленно!

С тем, чтобы улечься спать вовремя, всегда возникали проблемы, и нынешний вечер не стал исключением из правил.

Клэр не могла решить, что ей делать – то ли махнуть на все рукой, то ли придушить сына. Не помогал и тот факт, что Люк оказался в совершенно новой для него обстановке. Накануне он, играя, раскидал по комнате всех своих приятелей – Черепашек, парней Дика Трейси – и теперь никак не мог найти.

И потому в данный момент стоял в пижаме посреди комнаты и хмурил брови.

Заставить Люка сделать хотя бы это уже являлось целой проблемой, ибо он наотрез отказывался снимать майку. В ней он проходил весь день. Ее он выбрал в калифорнийской лавчонке самостоятельно. На передке был принт в виде скелета-серфингиста, скользящего по волнам на фоне фиолетово-оранжевого аэрографического неба.

После этого наступила традиционная пятиминутная перепалка из серии «Ты уже почистил зубы?».

И вот наконец сын стоял перед Клэр, дергая туда-сюда коленками, как если бы ему не терпелось в туалет. Никуда ему не хотелось – он там уже был.

Просто пришло время ложиться. Вне зависимости от положения стрелок часов Люку всегда казалось, что еще слишком рано. Не ребенок, а сущий дьявол: то без конца хнычет, то превращается в настоящего тирана.

«Восьмилетние мальчишки… – подумала Клэр. – Боже, дай мне сил!»

– Что я могу поделать! Хочу найти фигурку Флэттопа! Не лягу в постель, покуда не найду его. И ты меня не заставишь. Не я виноват…

Сто слов в минуту. Временами Клэр задавалась вопросом, отдает ли он хоть какой-то отчет в том, что говорит, когда на него находит эта блажь. Не ребенок, а чертенок какой-то. Обычно она позволяла сыну наиграться вдоволь, покуда сон окончательно не сморит. Зато потом, едва оказавшись под одеялом, он почти сразу же засыпал. Главная трудность заключалась в том, чтобы заставить этого ребенка принять горизонтальное положение.

– Люк, вечером сможешь обойтись и без Флэттопа. Марш в постель.

– Нет, я должен…

– Считаю до трех.

– Но мне нужен Флэттоп!

– Раз.

– Мам!

– Два.

На глаза ребенка навернулись слезы.

Ну вот, заплакал. «Боже мой, – подумала она, – какая драма!»

– Ты меня ненавидишь!

– Люк, ну с чего ты взял, что я тебя ненавижу? Но если на счет «три» ты не окажешься в постели, то целую неделю не выйдешь на улицу. Ты меня понял? Итак, один, два…

И ведь стоит на месте, тянет до последнего.

– Тр…

Люк бросился на кровать, и Клэр про себя понадеялась, что хозяева дома не слышали этой сцены внизу. Равно как и на то, что у их кровати достаточно прочные пружины.

– Три. Большое тебе спасибо, Люк. Спасибо за то, что с тобой не пришлось слишком долго возиться.

«А ведь ему это нравится, – подумала Клэр. – Он получает удовольствие от этой странной игры за власть».

А вот сама Клэр совершенно выбилась из сил.

– Мам, я люблю тебя. И ужасно не люблю. – Люк расхохотался. – Ладно. Это шутка.

Клэр вздохнула и присела на кровать.

– Так, Люк, а теперь выслушай меня внимательно. Я хочу, чтобы завтра у нас был чудесный день. Я хочу, чтобы ты был хорошим мальчиком, ну, примерно таким же, каким был сегодня, и не доставлял ни мне, ни Дэвиду, ни Эми лишних хлопот. Я очень рассчитываю на твою помощь. Ты меня понял?

Он кивнул.

– И чтобы никаких выходок вроде сегодняшней. Если завтра это повторится, тебе конец. Ни телевизора, ни игр на улице. Ты меня понял?

– Угу.

– О'кей. Все твои приятели валяются на полу. Ну, солнышко, поцелуй меня.

Люк улыбнулся и чмокнул ее, снова став хорошим маленьким мальчиком, без всяких закидонов и вредничаний.

Вылитый доктор Джекилл-младший, а с ним в довесок и мистер Хайд.

Клэр легонько прижала сына к себе.

– Я люблю тебя, солнышко.

– Я тоже люблю тебя, мамочка.

Клэр поднялась и выключила свет. Освещения из холла – пусть оно и было тусклым – для игр будет вполне достаточно.

– Я буду в соседней комнате, договорились? Ты не забыл, где находится туалет?

– Угу.

Она слегка притворила за собой дверь. Совсем чуть-чуть.

– Спокойной ночи. Я люблю тебя.

– Спокойной ночи.

Клэр слышала, как Люк выскользнул из-под одеяла, собрал свои игрушки и принялся разговаривать с ними негромким, нарочито искаженным голосом.

Пройдя в соседнюю комнату, Клэр опустилась на кровать. По правде говоря, ей чертовски хотелось спать, но Дэвид и Эми уже ждали внизу, чтобы продолжить просмотр фильма. Половину они уже просмотрели, хотя Клэр толком даже не помнила, о чем он. И виной тому был отнюдь не фильм.

Просто она ожидала приезда Стивена.

И раздумывала над тем, что ему скажет.

Она пока не была уверена, следует ли ей будить Люка или нет.

Именно поэтому Клэр так хотелось уложить его в постель – так у нее будет шанс контролировать ситуацию. Останется выбор.

Клэр глянула на часы – двадцать минут десятого.

Ну что ж, теперь, наверное, недолго уже осталось.

Она чувствовала, что совершенно не готова к разговору с бывшим мужем.

К тому же у нее опять разболелась голова. К счастью, Клэр прихватила с собой аспирин. Таблетки лежали где-то тут. Возможно, именно поэтому она, как и Люк, с особой остротой чувствовала сейчас, что находится в чужой комнате.

Она представила себе, как Люк лежит в постели. Этот его взгляд – испытующий, оценивающий ее.

«Мам, я люблю тебя. И ужасно не люблю.

Ладно. Это шутка…»

Проблема заключалась в том, что он не шутил.

Или шутил в гораздо меньшей степени, чем ему казалось.

Разумеется, он любил ее. И в то же время отчасти ненавидел. С его точки зрения, именно на Клэр лежала по меньшей мере половина вины за развал семьи. И Клэр все еще была рядом, а Стивен – нет, и именно ее доля вины стала источником раздражения. Люк мог надолго выбросить из головы Стивена, а вот абстрагироваться от собственной матери было уже не так просто. День за днем она одним своим присутствием напоминала Люку о том, что семья облажалась, и, следовательно, налажал и он сам – не смог стать достаточно важным, чтобы связать их всех воедино. Разве может такой лузер повлиять на собственное будущее? Клэр оказалась живым воплощением его бесправия.

И все же Люк, на радость им обоим, взаправду любил мать. Клэр где-то вычитала, что даже дети из полноценных и счастливых семей в этом возрасте очень сильно тянутся к матерям, становятся особо требовательны к ним. Постоянное внимание, разговоры, тяга к одобрению. Люк буквально преследовал ее – и вместе с тем норовил куда-то сбежать.

Она встала с кровати и нашла аспирин в боковом кармашке чемодана. Проглотила три таблетки, хотя лучше бы на их месте оказался адвил[9]. Аспирин – ужасно горькая дрянь.

В случае Люка его гнев мог прорваться наружу, точно внезапный шторм.

Через несколько недель после дня рождения он захотел, чтобы мать купила ему в «К-Мартс» какую-нибудь новую Черепашку. А Клэр на той неделе экономила каждый грош, чтобы наскрести денег на продукты. Да и у Люка, в конце концов, уже был день рождения с кучей подарков. Поэтому она ответила отказом. Боже, какой тогда поднялся шум, как он бегал и кричал, что она, дескать, не любит его, что ей безразлично, счастливо ему живется или нет. Люк тогда неистовствовал как безумный, и даже после того, как Клэр все же удалось утихомирить его и немного успокоиться самой, в глубине ее души все же осталась боль от того, что у ребенка вообще могла возникнуть подобная мысль.

Но не было в этом вины и самого Люка. Ему тоже приходилось страдать.

Взять хотя бы то, как он ходил – чуть сгорбившись и почти все время смотря в пол. Взгляд хмурый, ну, слишком уж часто. Дети в школе часто устраивали ему взбучку просто так, потому что он от них отличался – а Люк не мог дать сдачи. Он заискивал перед этими отъявленными плохишами. Все это лишь усугубляло положение парня. В последнее время ему взаправду несладко жилось.

Клэр хотелось достать Стивена из-под земли и удушить голыми руками.

Нельзя было так уродовать личность мальчика. Даже его родному отцу. Особенно – отцу. Да и самой себе она подобной участи не желала.

Клэр погасила свет в спальне и спустилась к Дэвиду и Эми.

Чтобы, как и все нормальные люди, посмотреть телевизор.

На экране Дик Трейси заехал Прюнфейсу полицейской дубинкой – песенка гада был спета: не помогли ни пулемет, ни револьвер, ни нож до кучи. Зритель в очередной раз убеждался: закон есть закон, и нарушавшим его плохим парням это с рук не сойдет.

Если только вы не Фредди Крюгер из «Кошмара на улице Вязов» или кто-то вроде него… Клэр на дух не выносила Фредди Крюгера.

А сегодня вот – снова накричала на сына. В последнее время она вообще слишком часто повышала на него голос.

Люк допускал, что по большей части действительно этого заслуживал, потому что вел себя с матерью скверно и жестоко, но иногда доставалось и без особой вины, просто ему было нужно провернуть нечто, что матери точно не понравится. Зачем оно ему нужно – Люк объяснить не мог. И все равно продолжал. А потом боялся, что мать разлюбит его, что просто не сможет больше любить такого мерзкого мальчишку, и, хотя в глубине души все же знал, что ее любовь к нему не исчезла, все равно боялся. Словно кто-то собирался забрать у Люка еще и мать и он хотел накопить достаточно сил, чтобы этого не допустить – но ничего поделать не мог. Как сам, так и любой другой на его месте – и это выводило Люка из себя. Он вытворял при матери всякое, говорил ей всякое. Мерзкие вещи. Он мог замахнуться на нее, будто собираясь ударить, а то и на самом деле бил; или шумел, когда она говорила по телефону, кидался вещами, метя в лицо, когда мать что-то писала. Кричал, безостановочно звал, когда она мылась в душе и, естественно, не могла разобрать ни слова, и потому ей приходилось все время выключать воду. Такое он вытворял частенько, лишь только ради того, чтобы ее позлить.

«Я ничего не могу с собой поделать.

Я люблю тебя и ужасно не люблю».

Люк и сам толком не понимал, почему так говорил. Иногда собственные слова его не на шутку пугали. А комната эта вроде бы даже понравилась…

Играя, он как-то не задумывался над тем, нравится она ему или нет, а сейчас вот стал задумываться. Вообще-то комната была даже меньше той, что была у него дома, да и обстановка в ней оказалась попроще. Самый обычный комод, стол со стулом и еще один столик поменьше, рядом с кроватью. Зато Люку определенно нравился царивший в ней воздух. Здесь пахло деревом. Возможно, потому, что прямо под комнатой располагалась мастерская, а может, просто потому, что ему так сказали.

К тому же здесь совсем не пахло духами, как в комнате матери. Тут пахло как в комнате парня. Как, вероятно, пахло в комнате у отца.

Как знать. Кто вообще хоть что-нибудь знает про его отца?

Какая разница. Теперь сам Люк был за мужчину, а не его отец. Люк спал в мужской комнате, где пахло деревом. Вот когда Люк подрастет, у него будет точно такая же комната. И принадлежать она будет только ему, хотя он и станет изредка приглашать туда мать. Она станет подолгу сидеть в гостях, и ей там очень понравится – и запах этот тоже понравится. Даже если в нем не будет духов. И комната эта понравится, потому что будет его комната.

Люк перевернулся на спину. За окном громко стрекотали сверчки. Он почему-то почувствовал страшную усталость. На столике рядом с кроватью лежала горстка костей, подобранных Люком там, на дереве. Он взглянул на них, его веки тяжелели.

Внезапно сверчки умолкли, причем надолго, и Люк прислушался, ему стало немного жутко, он задавался вопросом, почему они так иногда делают. В такие моменты казалось, что и его сердце остановится тоже.

А потом стрекот возобновился с новой силой.

Так и не дождавшись момента тишины, Люк окончательно заснул.

21:37

В полном молчании они шли по залитому лунным светом полю, почти сливаясь с высокой травой. Казалось, это не люди идут, а само поле вздымается, посылая лунную рябь в сторону переливающихся внутри дома разноцветных огней.

Дойдя до рощи деревьев, они разделились. Первому Добытому предстояло поломать машину и срезать телефонные провода. Второй, голой и окровавленной, предстояло сидеть в тени под дверью, ведущей на кухню, и ждать сигнала Женщины.

Дети полезли на деревья, карабкаясь проворно и бесшумно, как ящерки, по толстым нависавшим над верандой ветвям. Взобравшись наверх, они тоже затаились, глазея через раздвижные стеклянные двери на людей в доме.

Они все не двигались. Они сидели в креслах, уставившись в мерцавшие перед ними всполохи разноцветных огней. Изредка мужчина или одна из женщин что-то говорили.

Сама Женщина притаилась чуть ниже дома, у свай, подпиравших его к склону холма, вскоре к ней присоединился Первый Добытый. Он кивнул ей с ухмылкой на лице, мол, дело сделано.

Его зубы оказались недавно заточенными – когда только успел!

В руках Первый Добытый держал топор с длинным кожаным ремнем, привязанным к обуху и рукояти. Мужчина просунул руку в петлю и перекинул топор за спину, готовясь взобраться на террасу по потертым сваям вместе с Женщиной. Даже для толстых сучьев деревьев Первый Добытый и Женщина были явно тяжеловаты. Но подъем на сваи особого труда не представлял.

Женщина взглянула в сторону деревьев и убедилась, что дети готовы. Она прижала ладони ко рту и зашипела как кошка. Стоявшая у двери в кухню Вторая Добытая начала громко и жалостливо плакать, словно была ранена и сильно напугана. Они услышали, как она забарабанила в дверь, и сразу вслед за этим изнутри донеслись звуки пробудившегося движения: явно встревоженные, люди направились в сторону двери.

Прямиком в уготованную им ловушку.

В ветвях над головой закопошились дети, продвигаясь вперед, готовые в любой момент спрыгнуть вниз.

Женщина и Первый Добытый начали подъем.

21:40

Наконец Стивен нашел поворот на Скрабпойнт-роуд, хотя уже трижды проскакивал мимо. Разобрать карту в темноте оказалось чертовски сложно, он не соврал попутчице – во всем, что касалось карт, Стивен был не очень хорош. И все же он понял, что проехал мимо, когда за окном замаячили окрестности Лаббока, а не Дэд-Ривер, развернулся и снова дал маху, не подозревая, что облажался, аж до самого Трескотта.

Как бы там ни было, а вот и он. Тошнотворный маленький знак. Легко пропустить даже при свете дня такую ерундовину.

Поначалу дорогу устилала щебенка, но продолжалось это недолго – за считаные минуты ее сменила земля, пришлось сбросить скорость, чтобы «Мерседес» не скакал по ухабам. А ухабов было много.

Раз уж платишь за машину такие деньги, изволь как следует о ней заботиться.

Так он и ехал – медленно. Клэр все равно никуда не денется. Клэр могла и подождать.

Стивен думал о Клэр – а именно о том, как будет ее насиловать, – и ощущал, как в сшитых на заказ брюках уже набухает стояк.

Долго же ему пришлось ждать.

Забавно все же – стоило Стивену осознать, что жена с ним развелась, как он внезапно возжелал ее. А ведь он не хотел Клэр целый год, пока она его не выгнала. Конечно, отчасти тут виноваты попойки. Пригубишь немного – так сразу стояк, захочешь еще и выпьешь больше – и овчинка выделки уже не стоит. Ну что ж, парень, ты всегда исправно платил за то, что трахал собственную жену. К этой мысли он пришел уже давно. Если женщина чувствует, что ее любят, что в ней нуждаются, она сразу начинает этим пользоваться. Уж лучше было тусоваться с парнями в баре на Плазе и время от времени цеплять какую-нибудь шлюшку.

При этом Стивен не мог сказать, что Клэр была лишена привлекательности. Черт, да большинство баб, перепробованных им за эти годы, ей и в подметки не годились. Но у всех них имелось одно преимущество – с ними было легко. Можно трахнуть и забыть. В то время как Клэр являлась со всем своим багажом: получите – распишитесь. Проведешь с ней ночку – будь готов, что на следующую придется сидеть с ребенком, пока сама Клэр поступает в сраную вечернюю школу или куда еще. А потом одна-единственная ночь превращается в одну ночь в неделю, а затем – в две. Оглянуться не успеешь, и вот твоя жизнь уже не очень-то и твоя. Даже с Мэрион было проще, хотя и у той хватало претензий. Стивен рассмеялся. Шрамы на теле соврать не дадут.

И снова на ум пришло чертово тело Клэр. Изящное, тонкой отделки…

Не женщина, а скаковая лошадь. Титьки и задница самого нужного размера – даже после рождения Люка, – а кожа такая гладкая, такая мягкая, что впору свернуться на ней калачиком и умереть.

Разумеется, трахаться со Стивеном она поначалу не захочет, в этом он был уверен. Вероятно, до сих пор на него злится. Это в порядке вещей. Она все равно отойдет. Так было всегда. Ну, а если не отойдет, Стивен все равно ее трахнет.

В жопу этот судебный запрет.

Что она будет делать? Вызовет полицию на отца своего Люка?

А может, даже лучше, если вдруг заартачится. Стивен представил себе картину, как прижимает жену к кровати, срывает с нее одежду, крепко сжимает запястья и вставляет в нее. Клэр была сильной, но он все равно намного сильнее: метр восемьдесят восемь роста и ни малейшего намека на жир – спасибо гандболу, – да и на добрые сорок кило тяжелее этой сучки.

Можно и зубы в ход пустить.

Укусы Клэр никогда не нравились.

Стояк начинал надоедать, и Стивен даже пожалел, что так и не трахнул ту девчонку, пока ехал по проселочной дороге. Вот так, подпрыгивая на ухабах и полыхая дальним светом фар, Стивен ехал и высматривал дом, таившийся где-то впереди, в серой ночи.

21:41

Дэвид вскочил с кресла первым, устремившись к двери, Эми шла следом на доносившиеся оттуда звуки явной беды – голос женщины, испуганный, страдающий. Дэвид уже успел добежать до двери и настежь распахнуть ее, когда Эми вспомнила, что всего несколько часов назад офис шерифа предупредил при необходимости брать на мушку любого, не только Стивена, но любого незнакомого человека. Однако теперь уже было поздно. Потрясение, вызванное у них видом девушки в беде, свело на нет все порывы, кроме одного – помочь жертве, и помочь быстро.

К тому же это была совсем молоденькая девушка, почти подросток.

Дверь распахнулась, и девушка буквально упала через порог – упала бы, если бы Дэвид не успел подхватить ее и вместе с Эми втащить внутрь дома.

Поначалу они даже не знали, к какой части ее тела можно прикоснуться.

Девушка выглядела так, будто ее стегали плетью – несколько дней подряд.

Часть ран на теле успела покрыться коркой. Остальные были свежи и глубоки.

Внезапно Эми охватил приступ страха перед тем или чем, что таилось в темноте за распахнутой дверью.

Присутствие рядом с ней Клэр немного успокаивало.

– Клэр, затворяй, – распорядилась Эми.

Та закрыла дверь и заперла на засов.

– Я позвоню в полицию, – сказала она.

– Номер там, на карточке, над телефоном.

– О боже, – только и смог проговорить Дэвид, опуская девушку в кресло.

Раны покрывали ее грудь, нежную внутреннюю поверхность бедер – всюду.

– Ну-ну, теперь уже все в порядке, – успокаивающе проговорила Эми. – Я сейчас принесу одеяло, кастрюлю, немного воды, и мы тебя помоем, хорошо?

Девушка кивнула и судорожно вздохнула, как будто долго и безостановочно бежала, и теперь, запыхавшись, не могла вымолвить ни слова.

Миновав Клэр, набиравшую номер с карточки, Эми поспешила к лестнице, забежала в спальню и сдернула с изножья кровати накрывавшее ее одеяло.

Краем глаза она осмотрела колыбельку, где лежала Мелисса – спит, – и поспешила назад в кабинет.

– Ты можешь говорить? Можешь рассказать, что с тобой случилось? – спрашивал Дэвид, стоя перед девушкой на коленях.

Но та лишь мотала головой. И выглядела так, будто вот-вот разрыдается.

– Никак до них не дозвониться, – пробурчала Клэр. Затем ее глаза неожиданно округлились. – Бог мой, да ведь в трубке даже гудка нет.

Эми перевела взгляд с Клэр на Дэвида. Их взгляды встретились, и она поняла, что он также не на шутку испугался, когда девушка всем телом подалась вперед, а ее бледные руки поднялись.

Заключая его в объятия.

* * *

С ветвей дерева, точно спелые фрукты, беззвучно посыпались дети, стоило Женщине и Первому Добытому залезть на веранду поверх перил и пойти к раздвижным стеклянным дверям, наблюдая за людьми внутри. Все их внимание было приковано к Второй Добытой, дрожащей в кресле, за дверями не следил никто – даже когда Женщина протянула руку, прижала ладонь к прохладной и гладкой стеклянной панели, сместила ее на металлическую раму. Перегородка, шурша по-змеиному, заскользила вбок.

* * *

– Мама?

Люк стоял на верхней ступеньке лестницы – в эту минуту, одетый в пижаму, он показался Клэр как никогда худеньким и уязвимым, и она, сама толком не понимая почему, подумала: «А ведь в доме есть еще и младенец».

Опустив бесполезную трубку на рычаг, Клэр сделала шаг к лестнице, заметив, что мальчик уже начал спускаться. Клэр этого не хотела. Некое внутреннее чутье подсказывало ей, что сыну лучше остаться там, где он был.

Она услышала судорожный вздох Эми и испуганный вскрик Дэвида. Услыхал их и Люк – от этих звуков он замер на лестнице с открытым ртом. Первая мысль Клэр была о Люке, а вторая – о ребенке, дергавшем ее за палец сегодня днем. Она бросилась в спальню Эми, подхватила младенца на руки, тот мгновенно проснулся и испуганно уставился на Клэр. А за спиной у нее уже кричала Эми, все кругом ломалось, падало, и по пятам Клэр, как в замедленной съемке, несся безумный вихрь. Она подбежала к Люку и затолкала его назад в комнату.

* * *

Тем временем Вторая Добытая плотно прижалась к Дэвиду, скользнув обнаженной грудью по его рубахе. Теперь девушка почти смеялась. А Дэвид явно не мог смекнуть, как быть со своими руками – они лишь беспомощно порхали где-то в области ее зада, отдаленно напоминая хаотичный полет двух напуганных птиц.

Дэвид боялся, что своими прикосновениями может причинить ей еще большую боль, и все же не понимал, как же ему относиться к ее объятию.

Услышав за спиной шорох отодвигаемой двери, девушка поняла: остальные в доме.

В данную минуту она как никогда отчетливо осознавала, что представляет с ними единое целое, замешанное на крови и ярости, хотя при этом и не догадывалась о том, что ярость эта частично была обращена и на своих соплеменников – за их жестокие побои, за бесконечное использование Первым Добытым ее тела, за прежнюю жизнь – не то чтобы она по ней сильно скучала, но образы все еще маячили где-то в темных закромах ее сознания. В данный момент все это уж точно не особенно ее волновало. Ибо сейчас она как никогда почувствовала вкус к жизни – испытала самый настоящий голод, так близко от себя ощущая сердце прижатого к ней мужчины.

Вторая Добытая не столько увидела, сколько почувствовала, что остальные также оказались внутри дома, а потом услышала сдавленный вздох жены того мужчины.

Она кинула взгляд в сторону раздвижных дверей – там были они, ее народ.

А затем еще плотнее прижалась к мужчине. И вонзила в него свои зубы.

В самый последний миг мужчина все же успел напрячься и отдернуться от нее, так что вместо мягкой плоти шеи ее зубы почувствовали под собой лишь жесткую кость. Кость тоже годилась – она знала, что все равно доберется до мягкого. Ее зубы стали еще яростнее вгрызаться в ключицу Дэвида, ища дорогу внутрь его тела. Ей все же удалось зацепиться клыками за внутреннюю часть кости, и вскоре она ощутила губами брызнувший наружу поток солоноватой крови. Тонко вскрикнув, Дэвид обхватил ладонями ее голову, изо всех сил пытаясь оттолкнуть девушку от себя, стряхнуть, сбросить.

Мужчина оказался слишком мягким. Ни капли силы в нем не водилось.

Ее зубы, словно клещи, обхватили его ключицу, и она резко потянула его на себя.

И в тот же миг расцепила руки, усилив нажим тяжестью собственного тела.

Раздался хруст – вроде как от дерева сук отломили, – и мужчина повалился на пол, отчаянно вопя и цепляясь бледными, перепачканными бьющей ключом кровью руками за половинки сломанной кости, словно в отчаянной попытке срастить их обратно.

Вторая Добытая подняла взгляд и увидела стоявших рядом с ней Землеедку и Зайца. Все остальные были заняты женщиной.

Все, за исключением Первого Добытого, как раз поворачивавшего за угол комнаты, в сторону лестницы. Сжимая в одной руке топор, а в другой молоток-гвоздодер, он шел за ребенком.

Землеедка и Заяц молча смотрели на нее. Заяц щерился в приступе тупой радости.

Вторая Добытая услышала, как завопила жена того мужчины.

– Мой, – сказала она и склонилась над его распростертым телом.

* * *

Лежа на полу, Дэвид увидел над собой ее как бы перевернутую фигуру; потом увидел Эми, свою жену, свою спутницу, чье тело он знал настолько хорошо, что по праву считал его почти своей собственной плотью – хотя его настоящая собственная плоть ныне вопила от дикой боли, горела и лихорадочно вздрагивала от каждого нового удара сердца, и ему приходилось стараться изо всех сил, чтобы только не лишиться сознания и наконец вырваться из всего этого кошмара. Трое грязных, одетых в какие-то лохмотья мальчишек и косматая девчонка в странной, потрескавшейся, бледно-желтой (но это же невозможно!) коже волочили его милую Эми на кухню. Эми вопила и отбивалась со всех сил, покуда какая-то женщина (их мать? член семьи?) шла следом, тыча охотничьим ножом в сторону кухонной мойки. И дети покорно волочили Эми туда, куда она им указывала.

Он видел все это и в данный миг мысленно пытался прорваться в сознание Эми, добраться до него, чтобы передать ей частицу своей собственной силы и надежды, хотя и у него самого их почти не осталось – все было выпито, иссушено этой ошеломляющей болью. И все же он хотел каким-то образом дотянуться до нее, защитить, вооружить мощью своей неизбывной, бездонной любви. Он мысленно протягивал к ней свои руки, но ее там уже не было – теперь она пребывала в полном одиночестве, отсеченная от него некоей ужасной, черной стеной страха.

И за какое-то мгновение до того, как взор Дэвида затмила яркая вспышка новой боли, он почувствовал себя жутко одиноким – совершенно одним, впервые за всю жизнь.

* * *

Эми словно оказалась внутри компьютера, и перед ее глазами проносилась дикая пляска кошмарных образов. Она была внутри этого самого мгновения и одновременно вне его, как если бы видела расколотый экран монитора, лихорадочно скользя взглядом между старым и новым текстами.

При этом все, куда ни кинь взгляд, выглядело как плод фантазии душевнобольного.

Вот девушка тянется к Дэвиду, словно желает обнять его; вот в ее взоре появляется что-то новое, очень хитрое, и вот в комнате уже появляются новые люди. Она видит, как они входят в дверь, видит этих детей, эту женщину в клетчатой рубахе, мужчину с топором в руке, детей с ножами, тесаками и молотками, а у одной, самой маленькой девочки, в руке было зажато и вовсе нечто, похожее на садовый совок. И вот все они набросились, насели разом. Два мальчика-близнеца уцепились за ее правую руку, еще один мальчик и девочка – за левую и поволокли к кухонной мойке. Какие же сильные они оказались; она изо всех сил сопротивлялась им, однако дети продолжали тянуть ее туда, к раковине, удаляя от Дэвида. Тот лежал, истекая кровью, на ковре рядом со своим письменным столом. Девушка кусала его, таща из его тела куски плоти – Эми видела и слышала, как она сломала его ключицу, и окровавленная кость, прорвав кожу, выпросталась наружу.

Они уволакивали ее от Дэвида, делали все, чтобы он не смог больше видеть ее. Значит, и ей не суждено больше увидеть все то, что они вытворяют с ним. А кроме того…

«Мелисса! Где Мелисса? Где Клэр, Люк и Мелисса… и тот мужчина с топором?!»

Женщина была вся испещрена шрамами, страшными шрамами, и к тому же казалась гораздо выше любой среднестатистической человеческой особи женского пола. Женщина, собственно, оказалась первой особью женского пола, припершей ее к раковине, атакующей острым ножом. Распахнувшись, халат Эми оставил ее полностью обнаженной перед врагом – не считать же эти две тряпочки, лифчик и трусы, за полноценную одежду?

В руке женщины появились ремни, кожаные ремни, и с угрюмым выражением лица она принялась обматывать ими запястья Эми, крепко обвязывать, до глубоко болезненного врезания в кожу. Потом дети отпустили ее. Женщина резко развернула пленницу, отчего край мойки врезался ей уже в живот, и принялась привязывать концы ремней – правый, а за ним и левый, – к выступавшим над раковиной кранам с горячей и холодной водой.

Дети же тем временем резко отдернули ноги Эми назад, так что край мойки впился в нее уже где-то под грудью. Все ее тело теперь опиралось только на упирающиеся в мойку ребра и привязанные к кранам руки. Ноги пола не касались – дети развели их по сторонам и привязали к ножкам стоявшего позади нее кухонного стола.

Эми кричала, вопила, извивалась, дергала ремни и неожиданно почувствовала, как ей в рот засовывают кляп, а поверх – наматывают широкую изоляционную ленту, накрепко стянувшую губы. Вот и сказочке конец. Тут бы хоть воздуха глотнуть – куда уж кричать.

Затем она неожиданно услышала доносящиеся откуда-то сверху гулкие звуки ударов и, сразу поняв, куда именно удалился тот мужчина с топором, заплакала. Мелисса. Ее младенец. Клэр. Ее подруга Клэр… вот же она, обнимает ее, Эми, рыдающую по Дэнни, ее первому настоящему возлюбленному, и обе сидят в студенческом общежитии. Обнимает мягко, но в то же время крепко, и сама заливается слезами, и чувствует, что сердце ее вот-вот разорвется…

И Дэвид. О бог мой, Дэвид.

Только бы не расплакаться с этим кляпом. Это же верная смерть от нехватки воздуха.

Она по-прежнему различала его болезненные стоны, потом услышала донесшийся сверху очередной глухой удар и звук падения чего-то тяжелого.

На девочке была какая-то странная кожа, она уже давно это приметила – но только сейчас до нее дошло, что это за шкура, с кого она снята.

С человека.

Она увидела желтоватые груди с чуть более темными потрескавшимися сосками. Девочка улыбнулась ей, показав грязно-желтые зубы, и поставила в раковину алюминиевую кастрюлю – новехонькую, ее Эми купила специально для варки омаров.

Поставила, а потом еще и подровняла.

Чтобы та встала как раз под ее горлом.

* * *

Даже накрепко заперев за собой дверь, Клэр прекрасно понимала, что долго эта преграда не простоит. До нее доносились вопли Дэвида, повторяемые Эми слова «нет, нет», а потом и ее рыдания.

Мелисса плакала.

И тем самым указывала им путь прямо к комнате, где все собрались.

Люк, с бескровным от ужаса лицом, стоял в полной неподвижности и молча смотрел на мать. Видимо, вчитывался в ее страх. «Что происходит? Что нам делать?»

– Подержи Мелиссу, – сказала Клэр и передала младенца ему на руки. Ребенок на какое-то мгновение затих, но затем заплакал снова.

Она старалась заставить себя не обращать внимания на доносившиеся снизу крики.

Старалась не слышать Эми, не думать о ней.

Затем подошла к окну, распахнула его и глянула вниз. Прямо под ними располагался штабель строевого леса фута три в высоту и четыре в ширину. От кромки окна верхние бревна отделяло как минимум десять футов. А то и все двенадцать.

Никакой иной мысли, кроме как о бегстве отсюда, ей в голову так и не пришло.

– Мама…

Она поднесла палец к губам.

Прислушалась. На лестнице кто-то стоял. Определенно стоял – выжидая.

– Люк, – прошептала Клэр. – Те люди, что пробрались в дом, – они хотят погубить нас, и Мелиссу тоже. Нам надо выбраться через это окно. И где-нибудь спрятаться.

Глянув на окно, мальчик вдруг заплакал, хотя и пытался что было сил сдерживать подступавшие к горлу рыдания. Пожалуй, именно его плач оставался сейчас единственно реальным из всего того, что существовало в окружавшем их мире.

– Мама, я…

– Я знаю, что тебе страшно. И ничего постыдного в этом нет. Но нам нельзя падать духом. Не забывай, я помогу тебе. Не волнуйся. Положи Мелиссу на кровать и забирайся вот сюда. – Она снова услышала звук шагов с верхушки лестницы. Теперь его источник находился к ним гораздо ближе, чем раньше.

Люк сделал именно так, как ему было сказано. Он так аккуратно уложил ребенка, что Клэр вдруг почувствовала приступ острой, почти болезненной любви к сыну.

– Так, а теперь садись на подоконник, свесь ноги вниз и держи меня за руки.

По щекам мальчика ручьями текли слезы, но он, всецело доверяя матери, выполнил все ее указания. Она обхватила его запястья и, перегнувшись через край подоконника стала медленно опускать его вниз.

– Мам!.. – В голосе мальчика отчетливо зазвучала паника.

Со стороны холла снова послышались шаги.

– Я буду держать тебя до тех пор, пока ты полностью не свесишься вниз, ты меня понял? А потом отпущу. Но ты не бойся, тут невысоко – у тебя под ногами большая груда досок, так что в крайнем случае ты упадешь прямо на нее. Все пройдет как надо. Как будешь лететь – не забудь немного согнуть ноги в коленях, о’кей?

Люк кивнул. Его запястья были холодными и скользкими от пота.

Клэр перегнулась через край подоконника, так что ее ноги даже оторвались от пола, и, удерживая сына лишь тяжестью собственного тела, осторожно заглянула вниз, дожидаясь того момента, когда его ноги перестанут раскачиваться.

Сможет ли она сделать это? А он сможет? Хватит ли ей мужества отпустить его? Для мальчика отнюдь не атлетического телосложения десять футов были все же очень большой высотой.

Мысленно она представила себе, как он со сломанной шеей лежит на куче досок и бревен – и на какое-то мгновение ее охватило отчаянное желание втащить Люка обратно в комнату, через это же самое окно вернуть к себе, а потом прижать крепко-крепко и сидеть так до тех пор, пока все это не кончится, пока они не останутся совсем одни, и ни ночь, ни даже Стивен не смогут причинить им ни малейшего вреда.

Мелисса не издавала ни звука.

Снизу же продолжали доноситься отчаянные вопли Эми. Кто-то снова попытался высадить дверь. «Ты должна сделать это», – сказала она себе.

– Люк, подогни ноги, – проговорила Клэр настолько спокойно, что хладнокровие в голосе даже поразило ее.

Ради его же блага.

– Я люблю тебя. Я спущусь следом за тобой. Ну, давай, на счет три. Раз, два…

Она ощутила, как напряглись, а затем снова расслабились его пальцы.

– Три!

Клэр приказала пальцам разжаться и почувствовала, как мальчик выскользнул вниз. Не обращая внимания на удар топора в дверь, она смотрела, как он со страшной скоростью удаляется от нее, падает, переворачивается, едва не сверзившись с бревен, – слава богу, все же удержался! – и снова вскакивает на ноги.

Она повернулась к Мелиссе, и в тот же самый момент услышала, а вместе с тем и увидела, как топор в очередной раз вонзился в дверь, прорубил ее насквозь, и тут же заметила промелькнувшие в проломе очертания крупного, обнаженного по пояс мужчины, вымазанного в чем-то вроде смальца, ухмыляющегося и поблескивающего крохотными, почерневшими, смахивающими на острые кабаньи клыки зубами.

Клэр схватила лежавший на кровати шерстяной шарф Дэвида, укутала младенца – и тут же услышала новый удар топора. На сей раз в расширившемся проломе показалось уже лицо мужчины, наблюдавшего за всеми ее передвижениями. Напряженно водя глазами по комнате, он словно уловил смысл ее действий, понял, что именно она собирается сделать, – а Клэр уже взобралась на кровать и стала подходить к краю подоконника.

Удары топора, все более частые, оглушительным грохотом отдавались в ушах Клэр, когда она все же встала у кромки оконной рамы и, придерживая одной рукой ее верхний край, другой плотно прижала к себе Мелиссу, после чего шагнула вперед, скользнув спиной о край подоконника.

По позвоночнику метнулась обжигающая, острая боль, тут же потонувшая в чувстве свободного падения, в миге абсолютной свободы, настолько пронзительной и ужасающей, что она невольно вытянула свободную руку, пытаясь ухватиться за что-нибудь, сохранить равновесие – как если бы летела не сквозь пустоту воздуха, а погружалась в толщу воды. Но уже через долю секунды она снова инстинктивно вспомнила про Мелиссу, еще крепче прижала ее к себе и тут же ощутила удар. Оказавшись на бревнах, Клэр поняла, что сделала что-то не так, ибо уже через мгновение ее мозг до краев залила белизна далеких звезд. Тут же на смену ей пришел мрак, остро пахнущий здешним хвойным лесом.

* * *

Скованный шоком, Дэвид лежал на полу и смотрел на маячивший наверху пустой экран монитора. Он узнал эту фразу, хотя никак не мог понять, откуда она взялась – такая простая, без конца крутящаяся в голове.

Темные чащобы.

Он все еще продолжал воспринимать доносившиеся из телевизора голоса и прочие звуки, пока кто-то с силой не вмазал по прибору. В нос ударил характерный запах горелой проводки, и Дэвид тут же вспомнил, кто он такой, где находится – и кто этот странный хирург, в данный момент оперирующий его, свесив над ним голые окровавленные сиськи.

Дэвид не помнил, как девушка-хирург расстегивала его рубашку, хотя наверняка было и это – ведь в противном случае она не смогла бы добраться до его раны; и вот сейчас она проводит скальпелем острую и тонкую полоску, тянущуюся от его ключицы – через грудину – прямо к животу. Мягко хлюпает расходящаяся под ее пальцами плоть.

Но какая же поразительная у нее анестезия… Скользнув взглядом вниз, он увидел свои собственные органы, лежащие под дымящимся тонким слоем крови, свои легкие, сердце, а чуть ниже – диафрагму, желудок, печень.

И главное – никакой боли.

Разве что зуд где-то под ключицей, да еще – прикосновение чего-то очень холодного. Как если в жаркий летний полдень выпить стакан ледяной воды и ощутить, как движется жидкость по твоему пищеводу.

Судя по всему, у него было что-то не в порядке с сердцем и речь шла о его пересадке. Он видел, как девушка-хирург медленно протянула руки и достала его все еще трепещущее сердце из груди… а потом, словно в дурном сне, подняла его ко рту и вонзила в него зубы. Двое ее ассистентов принялись ковыряться грязными пальцами в районе печени.

Все так же пребывая в состоянии наркотического кошмара, он наблюдал за тем, как ритмично двигаются ее жующие челюсти.

Взгляд Дэвида снова соскользнул на экран монитора – пустой, погасший.

Ничего не показывающий, совсем как в сериалах типа «Скорой помощи».

Подметив этот интересный факт, Дэвид наконец-то уразумел, что умер.

* * *

– Мамочка! Проснись! Мамочка!

Люк тряс ее. Она по-прежнему сжимала младенца Эми мертвой хваткой.

Упав на штабель дров, Клэр резко завалилась на бок и сильно ударилась головой о стену дома. К счастью, без сознания она пребывала буквально какую-то секунду, поскольку и сейчас все так же крепко прижимала к себе Мелиссу.

Подняв взгляд на окно, она увидела именно то, что так боялась увидеть: сверху на них смотрел тот самый мужчина, мигом скрывшийся внутри дома.

Клэр соскочила на землю, ухватила Люка за руку и устремилась с ним к зарослям высокой травы.

– Я знаю дорогу! – воскликнул мальчик.

Мелисса зашлась в плаче, и Клэр никак не удавалось ее успокоить.

– Показывай, – сказала она.

* * *

Девушка уже поднесла нож к горлу матери младенца, намереваясь рассечь его, когда с лестницы кубарем скатился Первый Добытый, тут же устремившийся к стеклянным дверям. Женщина остановила его, окинула вопросительным, сердитым взглядом.

«Что-то у него не получилось, – подумала Девушка. – У Первого Добытого что-то не получилось!»

Это ее откровенно порадовало.

Он указал рукой в сторону дверей.

– Ребенок… женщина и мальчишка!

Явно чувствуя смущение, Первый Добытый тоже рассвирепел – и теперь яростно размахивал рукой с зажатым в ней молотком.

Ведь Женщина не сказала им ни про мальчика, ни про какую-то другую женщину, кроме той, курчаво-рыжей. Их появление, похоже, застало врасплох и ее.

И это тоже порадовало Девушку – то, что и Женщина могла ошибаться.

Женщина сделала один-единственный жест рукой, охватывавший их всех – в том числе и Вторую Добытую, Зайца и даже Землеедку, пировавших мясом трупа на полу.

Вперед! За ними.

Девушка вложила нож в ножны. Первый Добытый показался из дверей дома – и тут же замер на месте, как олень, застигнутый светом автомобильных фар, ударившим в окна кухни. Свет залил разом и Девушку, и плененную женщину, и, огибая их, устремился далее, в направлении другой комнаты. Тогда-то всем стало ясно как день – тут они больше не одни.

* * *

«Нашел все-таки, черт побери», – подумал Стивен, сворачивая со Скрабпойнт-роуд на еще более узкую и ухабистую дорогу. У поворота он увидел почтовый ящик с фамилией «Холбард». Дорога недолго шла в гору, но вскоре он оказался на вершине холма. Далее ему предстояло преодолеть небольшой спуск. Впереди, в нескольких сотнях ярдов от себя, он увидел дом с ярко горящими окнами. У крыльца стояли две машины – Клэр и еще чья-то. Припарковавшись за машиной Клэр, он до отказа дернул на себя рукоятку ручного тормоза.

Выключил мотор и погасил фары.

Неожиданно входная дверь дома распахнулась, и его взору предстала фигура какого-то человека. За ней маячили другие силуэты, размерами поменьше.

«А это еще что за группа встречающих? Они что, вечеринку тут закатили?»

Между тем в дверном проеме появлялись все новые и новые фигуры.

Огибая вторую припаркованную машину, они приближались к «Мерседесу», но двигались при этом слишком уж быстро, чересчур поспешно. Стивену это не понравилось, тем более что бегущие люди как бы стремились взять его машину в обхват… Внезапно его поразила на первый взгляд абсолютно блажная мысль о том, что здесь у него могут возникнуть какие-то неприятности. А вдруг Клэр решила нанять банду головорезов – чтобы помешали ему встретиться с ней да повидаться с Люком? На нее непохоже, но с этими шальными бабами лучше быть готовым ко всему.

И все же что-то здесь определенно не состыковывалось. Даже если это и в самом деле были какие-то головорезы-наймиты, то по меньшей мере половину их набирали среди цирковых лилипутов. Абсурд. Не нравилось ему все это, ох как не нравилось.

Стивен успел вовремя нажать на кнопку, блокирующую замки на всех дверях. Снова зажег фары. Их свет выхватил последнюю выбежавшую из дома фигуру.

С топором в руке.

На сей раз это был уже никак не лилипут.

Стивен потянулся к ключу зажигания. Прежде он сомневался в том, что когда-либо в жизни испытывал страх. Даже когда он увидел лежащее на кровати безжизненное тело Мэрион, созерцая дело рук своих и раздумывая над тем, что же делать дальше, он не боялся. Однако сейчас ему стало поистине не по себе. Адреналин мчался по кровеносным сосудам со скоростью вашингтонского экспресса, а мочевой пузырь вдруг опасно напомнил о себе судорожными спазмами. Двигатель «мерседеса» с ревом воскрес, и Стивен собрался было уже включить заднюю передачу. Вспомнив про ручник, он опустил руку вдоль кресла – и в сей же момент увидел, как женщина («Боже правый, да эта мадам выше меня ростом!») протянула руку к мужчине, передавшему ей топор. В то же мгновение Стивен почувствовал, как кто-то другой ползет по кузову машины, слегка раскачивая ее своими маневрами. Внезапно и почти одновременно раздались два оглушительных взрыва, спереди и сзади, а сам он оказался засыпан – голова, лицо, все тело – мелкой стекольной пылью.

Стивен вцепился в рычаг переключения передач. Сквозь мутную пелену белесых трещин, покрывших лобовое стекло машины, он увидел, как женщина снова подняла топор и со все той же ошеломляющей силой нанесла очередной удар по растрескавшемуся стеклу. Все то, что от стекла оставалось, окончательно завалилось внутрь кабины. Издав короткий вопль, Стивен ударил по газам – до того резко, что автомобиль судорожно скакнул назад, кинув его самого на руль, стукнулся задним бампером о заляпанный засохшей грязью край каменистого склона. Мальчишка – теперь он совершенно отчетливо разглядел, что на самом деле это был никакой не лилипут, а просто мальчик, хотя и странный какой-то, – скатился с крыши машины на землю.

Через пустой проем в кузове «Мерседеса», где всего несколько секунд назад было совершенно целое лобовое стекло, ему были видны женщина, мужчина и вся остальная их братия. Они бежали к нему, стремительно надвигались, тогда как сам он продолжал сдавать машину назад, моля Бога лишь о том, чтобы сзади не попалось какое-нибудь дерево. Вроде бы по пути сюда никаких деревьев он здесь не заметил, но удостовериться в этом теперь уже не мог, поскольку и заднее стекло превратилось в молочно-белую, непроглядную стену. Сам он не мог отвести взгляда от этих людей, наполовину нагих, как чертовы дикари. Груди женщин подпрыгивали на бегу, а скатившийся на землю малец проворно вскочил на ноги – совершенно голый и будто ничуть не раненный, словно какое-то неуязвимое привидение или выносливый лесной зверь, – и припустил следом за остальными.

А Стивен все гнал «Мерседес» задним ходом – черт с ней, с краской и резиной! – царапая кузов о края камней. Мотор пронзительно ревел, и до него самого вдруг дошло, что все это время он пронзительно орет, вопит и визжит – и так продолжалось вплоть до тех пор, пока фары машины снова не выхватили поворот на Скрабпойнт-роуд.

Стивен ударил по тормозам, однако успел все же заметить, что его преследователи – по меньшей мере, видимые – находились примерно в сотне ярдов от него. Несмотря на разделявшую их довольно длинную дистанцию, они и не думали сбавлять темп бега. Сейчас они стремительно приближались к нему. Выкручивая руль до упора, он выкатился на проезжую часть – и почувствовал, как «Мерседес» начинает заносить вбок.

Прямо перед ним выросла фигура мужчины, в яростном броске нырнувшая прямо на капот, кинувшая что-то и тут же снова исчезнувшая из виду. А уже через долю секунды Стивен почувствовал жуткую боль от удара чего-то тяжелого и твердого, саданувшего его по лбу прямо над левым глазом. Это был молоток-гвоздодер, отлетевший после встречи с его бровью назад, в сторону заднего стекла. Там, в стекле, он и застрял, зацепившись раздвоенным концом о край металлического остова машины, уставившись концом рукояти, будто укоряющим перстом, ему в спину.

Весь мир поплыл у Стивена перед глазами, как после жуткой попойки, – хотя он не припоминал, чтобы когда-либо напивался до такой степени, – и он лишь каким-то чудом, буквально в нескольких дюймах, пролетел мимо откуда ни возьмись появившейся белой березы. Пальцами он судорожно вцепился в руль, оставляя на оплетке широкие кровавые мазки от царапин, оставленных впившимися в ладони стеклянными осколками.

Чувствовал он себя хуже некуда. Его тошнило.

Стивен осознавал, как через рану во лбу из него стремительно, словно вода между пальцами, вытекают остатки сознания, и потому яростно, как никогда раньше за всю свою жизнь, цепко удерживал его – пожалуй, даже еще яростнее, чем цеплялась за него самого умирающая Мэрион. Его все еще преследовали. До машины им оставалось всего ничего.

И еще эта проклятая ночь – ни черта нигде не видно, хоть глаз выколи.

22:05

Полицейский радар показал, что «Мерседес» гнал где-то под семьдесят миль в час. Никому не улыбалось утруждать себя сейчас выпиской штрафа за превышение скорости. Шестое шоссе – сплошь ухабы да крутые повороты. Можно даже не догонять нарушителя, а дождаться спокойненько момента, когда дурень сам себя угробит где-нибудь впереди. Ехал он как-то неровно, петляя из стороны в сторону. Заднее стекло машины было разбито вдребезги.

Выехав на ровный участок дороги сразу за перегороженным местечком, где раньше стоял «Универмаг Хармона», Гаррисон, врубив мигалку и сирену разом, втопил педаль газа.

«Мерседес» вдруг настолько резко остановился, что они чуть было не столкнулись.

Нарушитель тут же вышел из машины.

При виде этого человека у Питерса все похолодело внутри. Полицейских всегда так и подстреливали – в патрульных тачках, через лобовое стекло. Он машинально протянул руку в сторону заднего сиденья и схватил свой тридцать восьмой калибр. Тем временем Гаррисон и Манетти распахнули дверцы сбоку от себя и, прикрываясь ими, как щитами, навели на него свои револьверы. Питерс поступил бы так же, не будь он так стар, толст и неспешен.

– Стоять на месте! – скомандовал Манетти. Лишь подергивающаяся щека выдавала то, что у него все поджилки трясутся от страха. – Лицом к машине, положи руки на капот!

Мужчина продолжал отупело смотреть на них. Повисла напряженная пауза.

Манетти повторил приказ.

Мужчина еще пару секунд постоял неподвижно – но потом повиновался-таки.

Все облегченно перевели дыхание.

Питерс вылез из машины. Манетти и Гаррисон стали приближаться к мужчине.

На нем был довольно дорогой костюм, хотя сам он сейчас походил черт-те знает на кого. Кровь, текшая из раны над левым глазом, заливала лицо и насквозь пропитала край дорогой рубашки. Потерпевший был обсыпан какой-то пудрой – уж не кокаин ли? Стоило Питерсу подступить ближе – стало ясно, что и ладони у парня тоже окровавлены. Кровь на ладонях не особенно четко ассоциировалась со штрафом за превышение скорости.

Манетти продолжал держать нарушителя под прицелом своего револьвера. Гаррисон ловко ощупывал его карманы. Только теперь все они увидели, что порошок, покрывавший его с ног до головы – никакой не кокаин, а разбитое в мелкую крошку стекло. Как оказалось, лобовуха у «Мерседеса» разбилась начисто.

– Сэр, вы можете объяснить мне, что здесь произошло? – спросил Манетти.

Водитель лишь беззвучно шевелил губами. Он был слегка не в себе.

Прошло несколько секунд, когда они наконец разобрали, что именно он бормочет под нос. Тут же их интерес к водителю «Мерседеса» возрос многократно.

Заскочив домой, Питерс прихватил запасную пинту виски, но пока к ней еще не прикасался, и в данный момент был даже рад этому обстоятельству.

– Погодите-ка, – перебил нарушителя Манетти. – О каких детях вы нам толкуете? Дети и… кто еще? Женщина?

– Да, что-то вроде женщины, черт побери! Все стекло мне вдребезги расхерачила! – Стивен показал на лобовое стекло машины. – И еще там был какой-то парень с топором и… один господь бог знает, сколько всего их там было. Они окружили меня со всех сторон! Клянусь всеми святыми – половина их бегала вокруг меня нагишом и…

– Кстати, сэр, а зачем вы туда поехали?

– Повидаться с женой.

– Ваша жена тоже была там? Можете повернуться, сэр. Все в порядке.

Водитель «Мерседеса» повернулся – белее мела.

– Ее не видел, – ответил он. – Не знаю. Я вообще даже из машины вылезти не успел.

– Она там живет? – спросил Питерс.

– Нет, приехала погостить… у знакомых.

– У кого именно? Кто эти знакомые?

– Эми и Дэвид… как же… вот же… напрочь вылетело с башки, как фамилия Дэвида. Боже правый, не могу даже… Я ж знаю их уже… ну, где-то…

Речь этого человека не столько лилась, сколько прыгала, скакала рывками, словно кто-то бросил ему за шиворот только что извлеченную из костра картофелину.

– Да вы успокойтесь, сэр, – сказал Манетти. – А кровь на ладонях у вас откуда?

– Стекло! Да я же весь в осколках. Высадили стекло и обсыпали меня им с ног до головы! Да вы сами посмотрите!

Он протянул руки вперед. Глубоких порезов Питерс не обнаружил, так что, судя по всему, это была лишь стеклянная крошка. Тоже будет мешаться, конечно. Но прежде ему хотелось разобраться в другом.

Жильцы в том доме, похоже, угодили в беду.

– Ну, а сейчас вы можете вспомнить их фамилию?

– Да. Да, могу. Дэвид и Эми… боже… Вот же дерьмо! Дерьмо!

– А вас-то как зовут, сэр?

– Стивен. Стивен Кэри.

– Может, сейчас припомните и их фамилию?

– Я…

Не нравилось Питерсу все это. Глаза у парня были словно стеклянные.

– Ну ладно. А проводить нас туда сможете? Вы помните, по какой дороге ехали?

– Я… я…

– Надо вернуться назад, правильно? – спросил Манетти, указывая Стивену за спину.

– Да. Узкая такая, ухабистая дорога. Думаю, что смогу ее отыскать. Но я… Мне бы не хотелось… возвращаться туда. Вы меня понимаете?

Он едва не плакал.

– Сэр, – перебил его Манетти, – вы понимаете, что в настоящий момент ваша жена и друзья могут находиться в опасности? В очень большой опасности.

– Да, – кивнул Стивен. – И сын тоже.

– Ваш ребенок тоже там?

– Да, сын. Л-Люк.

– Нет, сэр, вам все же следует попытаться проводить нас туда. Ради вашей жены и вашего же сына.

– У-ух…

– А мне кажется, стоит.

– Вот дерьмо. Да я же говорю вам… говорю вам, что не хочу возвращаться туда. Вы даже не представляете себе, что это… за дерьмо… Я не хочу туда ехать…

Стивена бил такой колотун, что Питерс опасался, как бы он не рухнул прямо у них на глазах. Ему уже доводилось наблюдать, как люди после подобных переживаний впадают в шоковое состояние, а этот парень явно заступил на самую грань.

Он шагнул вперед.

– Успокойтесь, сэр, – сказал он. – Ну, тише. Смотрите, посмотрите же на меня.

Стивен поднял взгляд, и Питерс показал ему свой револьвер. Говорить он старался как можно мягче, спокойнее.

– Видите, мы все вооружены. Вы меня поняли? Более того, мы прямо сейчас, немедленно соберем дополнительные силы. Вы даже глазом не успеете моргнуть, как сюда стянутся новые полицейские отряды. Можете быть уверены, мы постараемся сделать все как надо. Мы из полиции. Таков наш долг.

Казалось, что на мужчину его слова особо не подействовали.

– Кстати, вы не заметили, не было в руках у кого-либо из них огнестрельного оружия? Ну, ружья, обрезы, пистолеты?

– Нет.

– А что-нибудь еще в этом роде?

– Нет.

– Ну вот, вы же понимаете, к чему я клоню?

– Я видел ножи, видел топоры…

– Но другого оружия не было, правильно?

Стивен кивнул.

– Таким образом вы поняли, что я имею в виду. С нами вы будете находиться в полной безопасности.

Тот продолжал колебаться.

– Ну пойдемте, сэр. Садитесь в машину. Покажите нам ту дорогу, и мы вместе отправимся на поиски вашего сына. Пошли. И потом, вам ведь надо перебинтовать голову, да и руки тоже. В машине у нас есть аптечка первой помощи. Идет?

– Я…

– Идет. Следуйте, пожалуйста, за мной.

Стивен, похоже, и в самом деле находился на грани шока. Если он действительно отключится, то они никогда не отыщут то место, так что им следовало поторопиться. На основании того, что Питерс знал по прошлым временам, они и так могли уже опоздать.

Он взял Стивена под руку и повел его к патрульной машине – тот шел как лунатик.

– Сюда, сэр, – сказал Питерс, открывая дверцу.

Стивен забрался в салон, Питерс сел рядом с ним.

Гаррисон и Манетти приготовились к отправке.

Питерс глянул на сидевшего рядом с ним мужчину – крупного, высокого, насмерть перепуганного.

«Я тебя понимаю, парень», – подумал он.

Включив сирену и мигалку, они развернулись и поехали в обратном направлении.

22:10

Обнаженная девушка с таким видом тянула за собой Эми, словно вела на поводке сопротивляющуюся собаку, время от времени дергая за кожаные ремни, когда та останавливалась, чтобы присмотреться к окружавшей ее темноте.

Тропа была узкой, а деревья у них над головами образовали естественный свод из густо переплетенных ветвей. Было очень темно, отчего складывалось впечатление, будто они бредут по туннелю, длинной и черной извилистой трубе, чьи контуры лишь изредка проступают в слабом свечении луны.

Все вокруг пугало Эми.

Случайная ветка царапнула ее по щеке, другая скользнула по краю платья.

Откуда-то спереди послышалось шуршание крыльев потревоженной птицы.

Земля под босыми, исцарапанными, избитыми ногами Эми была устлана чем-то мягким и скользким, отчего у нее возникло ощущение, будто она шагает по мертвечине.

От тел окружавших ее существ и в самом деле исходил запах смерти.

Пройдя через поле, они стали подниматься по пологому склону холма. Эми чувствовала, что ее ноги совершенно не готовы к подобным броскам. Ночь – теплая, а все ее тело колотит неуемная дрожь. Забиравшийся под платье легкий ветерок крыл мурашками кожу. Мурашки были неприятные, колючие, и это тоже казалось сущей пыткой.

Вскоре плотный свод листвы над головами расступился, и их залили лучи лунного света. Они оказались на поляне неподалеку от кромки леса. Склон холма стал заметно круче, и Эми увидела на фоне ночного неба проступившие контуры более высоких деревьев.

Разглядела она и пленивших ее людей, но от этого ей стало еще хуже. Во мраке было все же как-то приятнее. Обнаженная девушка-подросток и двое парней-близнецов бежали впереди нее, словно радуясь веселой игре.

«Что же они со мной сделают? – подумала она, с каждым шагом возвращаясь все больше к одному и тому же вопросу, глухими ударами, точно мигрень, повторявшемуся у нее в голове. – Что они собираются делать?»

Помимо этого волновала ее только судьба Мелиссы. Но думать о ней, не рискуя при этом впасть в полное отчаяние, не выходило. Мелисса осталась с Клэр? Мелисса не осталась с Клэр? Они нашли Мелиссу? Клэр успела спрятаться? Они нашли только Клэр и Люка, но не Мелиссу? Сонм вопросов, ни одного обнадеживающего ответа. Слишком жутко. Грохот в голове не утихал ни на минуту, жестокий, эгоистичный инстинкт самосохранения вопил о помощи, заставляя ее искать пути к спасению.

«Что они собираются делать? Со мной».

Несколько раньше, когда они еще только шли от дома по поросшему травой полю, она позволила себе – правда, только однажды – обернуться и посмотреть назад. Высокая женщина куда-то исчезла. Как и мужчина, и несколько детей. Она не знала, куда они ушли, и не могла позволить себе даже мыслей на эту тему – из-за того, что именно увидела у себя за спиной.

Чумазый до одури мальчишка с бельмом на глазу и девочка в плаще из человеческой кожи шли там. Мальчик нес пару человеческих рук, отрубленных чуть ниже лопаток. Нес так, как обычно тягают дрова. Это были руки Дэвида – его обручальное кольцо и наручные часы узнавались с ходу. Девочка в страшной накидке, с птичьим пером в волосах и какой-то драгоценностью, свисавшей на шнурке с грязной шеи, тащила его ноги, забросив себе на плечи бледные лодыжки. Впереди нее голая девушка-подросток несла желтое пластиковое ведро, стоявшее у Эми в ванной под раковиной. А что в ведре том – не увидать.

Строить догадки на сей счет ей не очень-то хотелось.

К тому моменту она была готова полностью отключиться, но внезапно и совершенно спонтанно снова возник все тот же вопрос: «А как же я? Что они намерены делать? И что могу сделать я сама?» Все это были составные части одного большого вопроса, давившего на мозги сильнее всего – и не дававшего дорогу потере бдительности.

Где-то в глубине потоков струившейся в ней крови клокотала безумная ярость к этим существам за все то, что они сотворили с Дэвидом, хотя поначалу Эми даже не осознавала ее присутствия, ибо эта ярость уже успела стать частью ее самой. К ней примешивался прежний жуткий страх, хотя главным оставался все тот же мучительный, колотившийся в сознании, как в клетке, вопрос.

Теперь же ее разум окончательно очистился. Но тело хранило память всего того, через что пришлось пройти. Оно видело, слышало и чувствовало абсолютно все. Сверчки, сосны, крохотные колючки звезд…

Эми даже обрадовалась этому нежданному просветлению и скользившему по ногам неугомонно-прохладному ветерку. Благодаря ему ноги обретали былую чувствительность и наливались силой.

Сулило ли все это ей хоть какую-то надежду на спасение или нет, ее сейчас даже не особо и волновало, ибо место некогда активного сознания теперь заняло все чувствующее и все воспринимающее тело.

Ее тело – и все тот же вопрос.

* * *

– Мама, сюда… кажется. Ну конечно сюда!

Люк понимал, что его голос звучит не вполне уверенно.

Но ничего не мог с этим поделать. Вечером, пусть даже и таким лунным, как сейчас, все казалось совсем не таким, как днем. И потом, они ведь убегали, скрывались от врагов. Люк был явно напуган, и именно этот страх стал причиной его неуверенности и смущения, что, в свою очередь, бесило мальчика настолько сильно, что в любую секунду он был готов разрыдаться.

Между тем мать ни словом, ни жестом не выразила ему своего недовольства, раздражения или чего-то подобного и лишь продолжала терпеливо следовать за ним.

– Все в порядке, Люк, – тихо проговорила она. – Иди дальше, и мы обязательно найдем то место.

Люк уже начинал сомневаться в том, что настил на дереве действительно был самым подходящим местом. Зато Клэр, похоже, верила в его крепость – и уже одно это хоть как-то ободряло парня. К страхам начала примешиваться толика радостного возбуждения. Он и самому себе казался настоящим мужчиной – ему доверили выполнение серьезного дела. Серьезного – и уж точно конкретного.

Вскоре они миновали заросли кустарника. На этот раз Люку повезло, он почти не поцарапал ноги о шипы. Мать шикнула на него лишь однажды, когда он наткнулся на колючку и вскрикнул. Шум грозил бедой – они не знали, как далеко преследователи от них сейчас. Голос ее звучал странно, но какая-то серьезность дошла до Люка, и если бы он даже не знал, что мать идет босиком и в тонком платье – на нем самом была только пижама, – то не издал бы после этого ни звука, даже и наступив на дюжину колючек разом.

А временами так хотелось вскрикнуть – уж очень острые они были.

Вскоре под их ногами остались лишь мох и толстый ковер сосновых иголок. Они приближались к холму – на его вершине Люк стоял в тот день, когда завидел укрепленный на дереве настил. Теперь у него уже почти не оставалось сомнений в том, что он не сбился со следа и нужное ему дерево окажется на вершине следующего холма. И все же он стоял, крутил головой то в одну сторону, то в другую, задирал ее вверх, но так и не находил то самое дерево. Темного настила нигде не было; он не видел его, зато продолжал слышать шаги взбирающихся следом за ними по холму мерзких чудовищ.

– Ну что, здесь? – прошептала Клэр. – Где?

Мелисса издала булькающий звук. А вдруг они услышали ее? И не получилось ли так, что он миновал три холма вместо двух? А вдруг он вообще все перепутал? Люку снова захотелось плакать.

– Где-то… – В голосе мальчика задрожали близкие слезы. Нет!

А что, если они взошли на холм не с той стороны?

На том холме, разве что чуть ниже, имелась небольшая прогалина… по левую руку, сразу за зарослями высокой травы, идущими от самого дома, после карликовых деревьев.

Люк посмотрел вниз, затем влево. При луне он отменно различал все особенности местности, хотя знакомой прогалины так нигде и не было – ни прямо под ними, ни левее.

Хотя вон же она! Справа от него! Ну конечно, он просто сделал лишний полукруг, потому что слишком спешил и к тому же двигался в темноте – и вместо того чтобы взобраться по прямой, свернул чуть вправо. Так вот почему на пути у него попадалось гораздо меньше колючек.

– Сюда! – воскликнул Люк.

Он достиг вершины, отчетливо различая на фоне темного неба контуры соседнего, своего холма. Ему даже показалось, что сейчас эта вершина стала как-то выше, но, может, это тоже все из-за темноты? Какой же коварной оказалась эта темнота!

– Видишь? – спросил он мать. – Пошли. Туда!

– Осторожно! – прошептала Клэр.

Но он уже бежал – сперва вниз, затем вновь вверх по склону. Люк уже прекрасно все видел – и теперь ловко перепрыгивал через заросли колючек. Подбежав к основанию ствола того самого дерева, он с теплым чувством победы у сердца стал дожидаться мать.

* * *

«Люди никогда не смотрят наверх, – подумала Клэр. – Ну, есть такая хитрость – если надо от кого-то спрятаться, лучше всего наверху». Проверить эту народную мудрость ей предстояло, поставив на кон свою и Люка жизни. Ключи от машины остались на лежащей на кухонном столе книге – без хлопот убраться отсюда им все-таки не удастся. Разве что на время спрятаться.

«Ну, и это уже неплохо, – подумала она. – Все же лучше, чем всю ночь брести, спотыкаясь, по темному лесу в компании восьмилетнего мальчика, с грудничком на руках. Можно было, конечно, идти по дороге, но там они на добрую четверть мили окажутся как на простреле – тем более в лунную ночь. И по пути к дороге пришлось бы снова огибать дом».

Дом, занятый страшными врагами.

Ну нет, без крайней нужды она и на пушечный выстрел к нему не подойдет.

Оставалось уповать на деревянный настил.

У настила было и еще одно преимущество – сквозь листву деревьев поверх холмов с него будут видны все дорожные огни. Дистанция приличная – но, если кто-то прокатится мимо, они это заметят заранее, и даже успеют спуститься.

Клэр молила Бога, чтобы так и случилось. У нее были на то определенные основания. Убегая по поросшему травой полю, она краем глаза заметила, как к дому действительно подкатила какая-то машина. Она даже на несколько секунд остановила Люка и всмотрелась, надеясь, что подъехавшие привезут помощь. Ведь иначе и быть не могло, верно?..

Машина с ревом умчалась обратно.

Стивен? Не исключено. Как раз сейчас он и должен был подъехать.

Да кто бы это ни был – все равно уже уехал. В этом она убедилась, когда услышала удаляющийся рокот мотора. Может, хоть в полицию этот трус сообщит…

– Ложись, – шепнула она сыну. – Ложись посередке. Настил широкий – думаю, нас не заметят снизу. И постарайся особо не трепыхаться.

Люк сделал так, как сказала ему мать.

Держа на руках Мелиссу, наконец уснувшую – слава богу, ночь выдалась теплой и спокойной, – Клэр затаилась сама. Лежа на настиле, она смотрела ввысь, пытаясь вытеснить из своего сознания нагромождение мучивших ее звуков и образов.

Даже сейчас, в такую ночь, вид звезд умиротворял. Если попытаться, можно даже представить себе, как дети мирно и тихо лежат, спят и видят сны, такие далекие от мира взрослых…

Ей было интересно, о чем думает Люк. Что он видит в этих звездах?

Эми рассказывала, что до них дом принадлежал доктору и его жене. У четы было по меньшей мере двое детей, и после смерти мужа вдова жила там с одним из них. Наверное, детям этот настил и поставили. Нынче-то они такие же взрослые, как Клэр, если не старше.

Как только она подумала об Эми, в голове снова зазвучали ее крики… но Клэр тут же вытолкнула эти фантомные звуки за пределы разума, оттеснила прочь.

Если все будет складываться нормально, они смогут переночевать тут. Утром слезут вниз и выйдут на дорогу – если горизонт будет чист.

«Все так и будет, – попробовала заверить себя Клэр. – Все будет хорошо».

Единственная проблема, все еще донимавшая ее и не дававшая рукам окончательно избавиться от противной дрожи, заключалась в том, что она чувствовала себя полностью изолированной от остального мира. Все они были отрезаны от него.

Почти как… в ловушке.

И вниз был только один путь.

В памяти всплыл один эпизод, наполнивший ее леденящим страхом.

Когда Клэр была девочкой, ее дядя имел на окраине Нью-Йорка молочную ферму. Дядя был крепким, крупным мужчиной, ростом больше шести футов. С детьми он бывал довольно крут и к тому же обладал довольно своеобразным чувством юмора. Если ты девочка, то он, бывало, возьмет тебя на руки и начинает тискать и тереться своей двухдневной щетиной о твою нежную щеку, пока у тебя на глазах не появляются слезы; а если мальчик, то так сожмет тебе руку, что аж кости захрустят – естественно, с тем же финалом.

Клэр тогда было девять или десять лет, а ее брату Адаму – около двенадцати. Как-то вечером дядя пригласил всех поохотиться на енота. Ее отец воспитывался в Бостоне, был типичным горожанином и никогда не бывал на такой охоте, так что мигом воодушевился. Девочек не взяли, но Адаму разрешили пойти со взрослыми.

Позже он рассказывал, что все это звучало так волнующе – бежать по темному лесу за лающими в отдалении собаками. Впечатлений ему перепало порядочно. Как только псы загнали енота, дядя вручил ему винтовку двадцать второго калибра и велел стрелять.

Ее брат был неплохим стрелком. У него самого была точно такая же винтовка, и он регулярно тренировался в местном тире. Адам глянул туда, где съежился енот, и увидел его не далее чем в пятнадцати футах от себя – насмерть перепуганный и вконец вымотанный зверек сидел в корнях дерева у самого основания ствола, похожий на большой меховой шар. В такую мишень попал бы и куда более слабый, чем Адам, стрелок, тем более что енота со всех сторон окружили обезумевшие от ярости псы – подпрыгивающие от возбуждения и щелкающие зубами. Им не терпелось достать дичь, вытащить на открытое место.

Брат посмотрел на енота еще раз – и стрелять наотрез отказался.

Дядя тогда рассмеялся, посмотрел на него и спросил, в чем дело.

– Боишься промахнуться, что ли? – уточнил он тогда.

Брат покачал головой и сказал – нет, тут не промажешь, с такого расстояния никто бы не промазал. Дядя тогда даже удивился и спросил, что неужели бы он и в самую голову еноту угодил, прямо промеж глаз?

– Да, – сказал Адам, – и это можно устроить. Но я не хочу. Он же… беззащитен.

Позже он сказал, что это была не охота, а самая настоящая казнь. Он тогда еще посмотрел на своего отца, словно ища у него поддержки. Но отец относился ко всему как к одной из сторон сельской жизни – к чему-то, через что городской человек просто обязан пройти, – и предпочел не вмешиваться, не занимать чью-либо сторону.

И дядя это заметил. Он тогда улыбнулся и сказал Адаму:

– Знаешь, парень… не тяни резину и пристрели-ка добычу. Но точно так, как сказал – промеж глаз. Если не сделаешь – я перешибу ему пулей хребет и оставлю на растерзание псам. В любом случае ему не жить – так что сам выбирай.

Брат тогда выстрелил. И с тех пор никогда больше не ходил на охоту.

Много лет спустя дядя умер от рака. Умирал он долго и мучительно, о чем рассказала Адаму Клэр. Ни он, ни она не могли заставить себя сожалеть о его смерти.

И вот сейчас на память Клэр снова пришла та история. Вспомнила она ее настолько живо, во всех подробностях, как если бы услышала только вчера.

Она снова почувствовала ее.

Вот только сейчас уже она сама была енотом и в ночном безмолвии почти различала лай бегущих в отдалении псов.

В самом деле, если они обнаружат их здесь, им конец. «Люди обычно не смотрят наверх», – напомнила она себе.

Мелисса пока спала, но что будет, если она проснется и заплачет?

У Клэр было такое ощущение, словно она проснулась после жуткой попойки и обнаружила, что в пьяном состоянии совершила нечто ужасное.

До нее наконец дошло, как же это глупо – торчать здесь. Ей страсть как захотелось слезть вниз, на землю, – туда, где еще можно спастись бегством; чувство сродни позыву, внезапному инстинктивному наущению.

Так, хорошо, вниз – а дальше куда? Где именно они смогут обрести безопасность? Ближайшие соседи, как она слышала, жили примерно в полутора милях от их дома, но в каком направлении им следует идти?

– Мам, – прошептал Люк.

Едва слышно она шикнула на него.

– Мам, ты слышала?

И в тот же миг она действительно услышала это, совсем неподалеку от них, – негромкий, натужный женский плач. Услышала и сразу же узнала этот голос, и тут же ощутила прилив радости, почти счастья от осознания того, что женщина эта была все еще жива. Чувство это мгновенно слилось воедино с ощущением дикого страха перед тем, что может случиться и с этой женщиной, и с ними самими. Вскорости до нее донеслись звуки приглушенных шагов – кто-то явно пробирался сквозь заросли кустарника.

Клэр повернулась к сыну и приложила палец к губам. Мальчик кивнул.

Оба принялись ждать.

Звуки плыли, подобно призракам в ночи, доносясь до них словно из дальних далей и леденя кровь в жилах: вот кто-то хихикнул и прошел чуть правее настила, почти под их головами.

Если ей и суждено было хоть как-то помочь Эми, то она должна была узнать, в каком направлении они движутся. Как же хотелось Клэр повернуться и посмотреть вниз.

Она прекрасно понимала, что не сможет даже на долю дюйма шевельнуть головой, и пребывала словно в оцепенении – даже когда звуки начали стихать в отдалении. Клэр опасалась, что от малейшего ее движения Мелисса проснется, и тогда едва слышный голос ребенка оглушительным эхом разнесется по ночному лесу.

Да, теперь она сама превратилась в енота. Неподвижного. Прямо под ними прошла их собственная смерть во плоти.

У нее хватило сил лишь на то, чтобы шепнуть Люку:

– Смотри, куда они пойдут!

Люк повернулся, чуть приподнялся на одном локте – она увидела, как он выхватил их взглядом и стал смотреть вслед.

Когда мальчик снова лег рядом с ней, глаза его были широко распахнуты.

– Мам, это была Эми, – прошептал он. – Они увели ее с собой!

– Я знаю, – сказала Клэр. – Теперь наш долг спасти Мелиссу и как можно скорее прийти на помощь самой Эми.

– А разве сейчас нельзя ей как-то помочь? Ведь они же могут сделать ей больно.

Клэр вдруг почувствовала, что в эту самую минуту гордится собственным сыном – отнюдь не из-за его смелости, ибо это была всего лишь мальчишеская бравада, безрассудная и бестолковая. Нет, она гордилась тем, что ее сын оказался способен проявить заботу о других, и тут же почувствовала, как на глазах у нее выступают слезы.

– Сколько ты их насчитал? – спросила она.

Он задумался, машинально считая на пальцах.

– Пятеро. Не считая Эми.

– Мужчина с ними был? Большой такой?

Мальчик покачал головой.

– Значит, спускаться нам пока нельзя. О боже! Ведь он все еще бродит где-то по лесу.

– Но, мам…

– Нет, Люк. Я люблю Эми, и тебе это прекрасно известно. Я ее… очень люблю. Но спускаться нам пока нельзя.

«И если ты заплачешь, то никому из нас от этого лучше не станет», – подумала она.

В данную минуту Клэр не только как никогда отчетливо представляла себе, что именно чувствовал тогда енот, – нет, теперь она отлично осознавала и чувства Адама, понимала его ненависть, хотя в данный момент это чувство было обращено на людей, что заставляют тебя забираться в такие места. Ставят в такие условия, когда ты просто не в силах совершить хороший, правильный поступок – спасти жизнь другого человека. Теперь Клэр окончательно убедилась в том, что была совершенно права, когда ничуть не скорбела о смерти своего дяди.

22:17

– Холбард, черт побери! Ну да, конечно, это Холбард!

– Дэвид Холбард, – сказал полицейский. – Скрабпойнт-роуд. Сейчас свяжусь с ним.

Стоило Стивену подумать о чем-то другом, как нужная фамилия тотчас же всплыла в его памяти. В частности, подумать о том, в какую же историю влип он сам.

Они пока не успели далеко отъехать, так что вплоть до самого поворота через заднее стекло патрульной машины ему все еще был виден его побитый «Мерседес».

Может, именно нью-йоркский акцент шерифа вернул ему память, ну, или просто сказалось виски, которым угостил его тот толстяк. Виски помогло хоть немного проветрить мозги. Стивен угодил в компанию троицы копов – он смекнул, что толстяк с револьвером в руке тоже коп, хотя по виду и не скажешь. Староват для полицейского, да и потом – с какой это стати он возит с собой виски? И все же, скорее всего, он не ошибся.

Итак, трое полицейских. А сам он сидит на заднем сиденье рядом с самым молодым из них. Трое сраных полицейских.

Вот ведь дерьмо!

Стивен не мог сообразить, чего опасается больше – того, что снова возвращается на то жуткое место, или поездки в мусорской машине.

– Ладно, – сказал он. – Итак, парни, вы уже поняли, куда вам надо ехать, правильно? Так, может, отпустите меня с богом? У меня и вправду нет никакого желания снова возвращаться туда. Клянусь господом…

Шериф снял палец с кнопки микрофона автомобильной рации.

– Вы пережили сильный шок, мистер Кэри. Мы это понимаем. Сейчас я свяжусь с нашими людьми и попрошу их прислать врача для первой помощи. Поверьте, с нами вам будет гораздо спокойнее.

– Да я и так уже нормально себя чувствую. Нет, правда. Вот и фамилию вспомнил, так ведь? Вернулся бы к своей машине и…

– Ваша машина в ужасном состоянии, мистер Кэри. Ей самое место в ремонтной мастерской. Утром мы об этом позаботимся.

– Но я мог бы подождать и здесь. Мне и в самом деле не хотелось бы…

– Я понимаю ваши чувства, мистер Кэри. Прошу вас все же поехать с нами. Обещаю, с вами будет все в полном порядке.

«Итак, ситуация патовая, – подумал Стивен. – Копы в деле, вот дерьмище».

Он ощущал на себе взгляд молодого парня и чувствовал себя обезьяной в цирке.

Перед его мысленным взором всплыла та женщина с топором в руках, разбивающая лобовое стекло машины. Потом он увидел Мэрион, толстую и голую, лежащую на кровати, – язык вывалился изо рта и походил на кусок свежей печени; шнур от фена глубоко впился в шею.

– …дом Холбарда на Скрабпойнт-роуд, – сказал в микрофон шериф.

– Сами вы где находитесь? – спросил диспетчер.

– Шестое шоссе, только что миновали лесопосадки.

– Самая ближняя к вам машина, двенадцать-ноль, у Боджек-Лейн. Послал ее к вам.

– Блеск. И сообщите всем патрульным, объезжающим дома, пускай подтягиваются. Полагаю, придется организовать поиски.

– Понял вас.

– Да, и пришлите «Скорую помощь». Рваные раны, последствия шока. Пострадавший – мистер Стивен Дуглас Кэри, номерной знак штата Коннектикут, номер М, ноль-девять-семь-два-один-пять-один-восемь-четыре-один-один-три-пять-три. А лучше – пришлите две «Скорых». Трудно сказать, что нас может там ожидать. Конец связи.

– Принято. Конец связи.

Стивену не понравилось, что коп сообщил его имя. «Вот оно ему надо? Наверное, у них такой порядок заведен», – подумал он. И все же у него неприятно засосало под ложечкой. Возникло такое ощущение, будто патрульная машина сжалась в объеме. Спинка переднего сиденья стала давить на колени, а сидевший рядом коп еще плотнее прислонился к нему своим телом.

«Да, вот это ты попал, парень, это ты попал», – сокрушался Стивен про себя.

Постепенно он все более узнавал приметы окружающей местности. Он уже ездил по этой дороге. У края придорожной канавы стоял, опасно накренившись, разбитый трактор. Промелькнул щит с рекламой виски «Джим Бим». И то и другое смотрелось чужеродно на фоне простиравшихся впереди полей.

Теперь они поднимались по склону холма. Где-то поблизости должен был быть съезд на Скрабпойнт-роуд – скорее всего, через один или два поворота.

Стивен чувствовал, что что-то было не так.

Коробка у ног шерифа подала голос:

– Шериф? Повторите названное вами имя.

– Кэри. Ключ, Эмаль, Рука, Икота. Стивен Дуглас.

На другом конце связи возникла пауза, было слышно легкое потрескивание, и еще до того, как снова зазвучал голос диспетчера, Стивен вздохнул. Блуждавший в подсознании белесый образ чего-то такого, что должно было случиться, возникший, еще когда он стоял у изголовья кровати Мэрион, за несколько секунд до того, как электрошнур обвился вокруг ее шеи, снова встал перед глазами. Внутри его словно что-то сжалось – холодно, пугающе и все же почти приятно. «Полегче, – подумал Стивен. – Сбавь-ка обороты, дружок».

Извилистая дорога. Шестьдесят миль в час. Слишком быстро. Впереди у них крутой поворот. Значит, придется притормозить. Поросшая травой обочина. Можно скатиться по склону – без особого вреда. А дальше куда? Вокруг никого, ни огонька. Дверь они так и не заперли. Подожди-ка, а вдруг все обойдется? Сидевший рядом коп пристально таращился в его лицо. Входя на поворот, патрульная машина сбавила скорость.

Нет, это вовсе не «ничего». Действуй!

– Я так и думал, что ты это скажешь, – послышался голос диспетчера. – Интересно. Примерно час назад мы получили довольно подробную информацию о Стивене Дугласе Кэри. Он разыскивается для дачи показаний в связи с убийством…

Стивен распахнул дверцу машины, почувствовал, как в лицо ударил прохладный ночной воздух, бросился в сторону и тут же почувствовал удар от соприкосновения с жесткой землей. Камни больно царапали ребра и бедра, пока он скользил по влажной траве. Машина между тем проехала вперед, затем послышался скрежет тормозов, а он все катился и катился по склону холма, вниз, и вскоре почувствовал, что трава стала гораздо выше. Он перекатывался через заросли рогоза и высокой, типично болотной густой травы, стегавшей его по лицу и рукам, но все же тормозившей падение. Остановился он окончательно, застряв в какой-то жиже, тут же услышав стук захлопываемых наверху дверей машины. Вскочив на ноги, Стивен, чуть ошалевший от подобной встряски, почуял, как земля уходит из-под ног, и с трудом удерживал себя в прямом положении. Потом тряхнул головой и заметил, как с лица слетают капли жидкой грязи.

И, наконец почувствовав под ногами твердую почву, бросился бежать.

За спиной у него, где-то в вышине, плясали и скрещивались лучи фонарей, тут же сместившиеся ниже вдоль склона.

Станут ли они преследовать его?

«Мэрион, ну и сука же ты – все же заложила меня. Даже дохлая – заложила…»

Поначалу Стивен бежал, не разбирая дороги. Сперва под ногами была вода, но потом он снова выбрался на сухое место. Фиг с ним, самое главное – бежать дальше, продираться, поскальзываться на камнях и суматошными взмахами рук отбивать от себя жесткие стебли рогоза. Вот, снова вода, на сей раз уже глубже – его окутал запах застоявшегося болота и гниющей растительности. Поняв, что угодил в русло какой-то протоки, Стивен медленно стал пробираться вдоль нее, двигаясь вверх по склону холма.

Бежать, бежать и еще раз бежать, вот что важно. Не останавливаться. Месяц игрищ в гандбол его неплохо подтянул. Да и потом, кому за ним поспеть? Тому жирному выродку?

«Не поймать меня, ох, тебе меня не поймать. Ведь если подползешь – знай, что я тут же умчусь вдаль…»

Никогда еще Стивен не чувствовал себя таким свободным.

Он слышал, как между холмами колышется эхо его собственного смеха, различал топот своих ног, внимал чавканью мокрой грязи, устилавшей берега протоки.

«Пошли бы вы все на хрен!»

Наконец-то заработали и глаза, и сейчас, когда луна снова выплыла из-за облаков, он разглядел в лучах ее света, что оказался в лесу, и довольно густом, со всех сторон окруженный деревьями.

«Точно, в лесу, – подумал он. – Лес – край чудес, и масса мест, где можно плотненько засесть…»

Сорвав с шеи новый шелковый галстук, он швырнул его в грязь и продолжил бег.

22:25

Манетти снова подбежал к рации.

– …точно. Сообщите парням из полиции штата, что он выскочил из машины примерно в сотне ярдов от развилки Скрабпойнт-роуд и Шестого шоссе. Скорее всего, движется вверх по течению ручья. Мы даже слышали отголоски его смеха – ржал как полоумный. Если он и дальше станет так гоготать, отыскать его будет нетрудно. Держите меня в курсе.

Питерс не отводил взгляда от мелькавшей впереди грунтовой проселочной дороги, высматривая в свете фар признаки малейшего движения.

Он был рад тому, что Манетти не стал тратить время на поиски этого типа. Знавал он полицейских, ни за что не позволивших бы Кэри так просто удрать, – такого просто не позволило бы их профессиональное самолюбие. Манетти же, видать, отлично понял, что сейчас самое главное – люди на холме. Даже если тот парень в самом деле убил кого-то, в данный момент он – цель второго приоритета.

Они вырулили на подъездную дорожку. Со стороны могло показаться, что половина огней в доме по-прежнему зажжена.

Манетти оставил включенными мотор, фары и мигалку.

Обычно в подобных ситуациях полагалось дожидаться подмоги. Но Манетти принял решение действовать самостоятельно. По словам диспетчера, подмога прибудет всего через несколько минут. Но в сложившейся обстановке дорога была каждая секунда.

Питерс нащупал рукоятку револьвера, и все осторожно вышли из машины.

Гаррисон поводил лучом «Мэглайта» из стороны в сторону. На подъездной дорожке валялись осколки лобового стекла «Мерседеса» Стивена Кэри. И больше ничего.

Питерс окинул взором дом. Он увидел крутой склон холма и сваи, держащие веранду у противоположной стороны постройки. Два этажа – и подвал, глядишь, есть.

Питерс смекнул, что, пройдя через располагавшуюся перед ним дверь, человек сразу попадал на кухню. Вдоль обшитой кедровыми досками наружной стены он повернул за угол и заглянул в окно. В кухонной раковине стояла просторная кастрюля для варки омаров; по полу валялись банки с консервами и столовые приборы. Вроде бы никакого движения. Он еще немного подождал, убедился в том, что все тихо, и сделал знак Манетти и Гаррисону, с ружьями на изготовку стоявшим у входной двери.

Гаррисон надавил на дверную ручку – дверь оказалась незапертой, – резко распахнул ее, и Манетти рванулся внутрь. Метнувшись на то место, где только что стоял шериф, и на всякий случай прикрывая его, Гаррисон быстро последовал за ним. Затем он обогнул угол и прошел в холл – Питерсу через окно были видны спальня и лестница, – тогда как Манетти взял на себя кабинет. Вскоре Питерс также вошел в дом, пристроившись за спиной Манетти. Почувствовав запах крови, он сразу понял, кому из них суждено сделать страшную находку, что именно это будет и где она находится.

Дверь он оставил чуть приоткрытой.

Для вентиляции.

Парень лежал на полу неподалеку от одного из компьютеров. И экран монитора, и письменный стол, и стены, и округлый очаг, и раздвижные стеклянные двери – все в крови.

Рук и ног у лежащего парня не было.

Много чего у бедняги не оказалось, при ближнем-то рассмотрении. Сердце, печень и почки отсутствовали; внутри, можно сказать, вообще ничего не было. Разве что озерцо крови вытекало через отверстие, располагавшееся на том месте, где некогда находились его гениталии – со стороны могло показаться, будто он мочится кровью. Его причиндал, надо думать, где-нибудь под столом – если такую деликатную деталь вообще найдут.

Манетти неотрывно смотрел на труп.

– Срань господня… – только и смог вымолвить он.

Питерс прекрасно понимал, что именно в данную минуту чувствовал шериф. Как же пусто и безнадежно бывает на душе, когда опаздываешь в подобных ситуациях!

– А ведь такой хороший парень был, – пробормотал Манетти, покачивая головой.

Питерс не спешил встревать с расспросами.

– Холбард, да? – наконец спросил он.

Манетти кивнул.

По лестнице спускался Майлз Гаррисон. Повернув за угол и войдя в комнату, он побелел при виде представшего его глазам зрелища.

– Нашел что-нибудь? – спросил Манетти. Было заметно, как он старался перебороть собственные чувства. Судорожно сглотнув, Гаррисон заставил себя отвести взгляд от тела.

– Взломана дверь в одну из верхних спален. Там наверняка находился ребенок – повсюду игрушки разбросаны. Окно широко распахнуто, как если бы кто-то выбрался через него наружу или собирался сделать это. В соседней комнате чемоданы, всякая парфюмерия, женская одежда. В спальне на первом этаже, близ двуспальной кровати, – милая плетеная колыбелька. В шкафу – женская и мужская одежда.

– Как ты сказал? – перебил его Питерс. – Колыбелька? То есть еще и младенец был?

Гаррисон посмотрел на него, подумав о том же. Дело смердело керосином.

– А не могло так получиться, что в ней раньше лежал ребенок?

– У них вроде как недавно родилась дочь, – спокойно произнес Манетти. – Пару-тройку месяцев назад.

На Питерса снова навалилась, словно вынырнув откуда-то из глубины мозга, тупая головная боль. А может, она там все это время и находилась и он лишь сейчас заметил это, только сейчас выпустил ее наружу? Он вздохнул, подумал о фляжке во внутреннем кармане пиджака, но тут же отбросил эту мысль. Может, в спальне где-нибудь найдется аспирин?

– Я сейчас, – сказал он.

Лекарство действительно нашлось, и он взял из пачки три таблетки, когда из комнаты, где остались полицейские, послышался какой-то шум – голоса и звуки поспешных шагов. Питерс высунул голову.

Манетти и Гаррисон стояли у распахнутой двери. Со стороны могло показаться, будто они намеревались уходить и оставить его одного.

– Эй, что там у вас? – спросил он.

– Кто-то кричал, – ответил Гаррисон, держа револьвер на изготовку. – Там кто-то кричал.

* * *

Клэр увидела свет автомобильных фар, затем мелькание луча фонаря и подумала: «Слава тебе, Господи!»

Ей казалось, что они уже целую вечность сидят на дереве в надежде лишь на то, что Мелисса будет продолжать спать и что мимо них никто не пройдет. И вдруг ночную темень прорезали лучи света, неся надежду на помощь, защиту и спасение.

Люк тоже заметил свет.

– Все в порядке! – воскликнул он.

Она отнюдь не рассчитывала на то, что полиция станет прочесывать лес. До рассвета к этой работе нечего было и приступать. Между тем где-то поблизости все еще бродили эти люди, и с ними – Эми. Где-то совсем рядом. Надо было все же слезть на землю.

В последнее время она то и дело подвергала сомнению собственные же решения – неизбежное последствие шока от перенесенного развода. Девять лет назад Клэр отважилась на единственное в своей жизни настоящее приключение, в которое двое взрослых людей отправляются всегда вместе – любовь, обязательства, дом, семья; решилась потому, что, как она полагала, достаточно хорошо знала своего партнера. Оказалось – не знала.

Если уж в таком деле она допустила промашку, то что же дальше-то будет? Уверенность в себе теперь казалась ей чем-то вроде норовистого жеребца – никак не можешь удержать в руках поводья.

Правда, была еще Эми. Символ надежности и уверенности. Двадцать лет их дружбы практически не оставляли места для сомнений в целесообразности перемен.

– Я первая, – сказала Клэр.

Она укутала Мелиссу в шарф; ребенок открыл глаза и улыбнулся. Клэр попыталась ответить девочке тем же. Потом нащупала ногой верхнюю ступеньку лестницы и начала осторожно спускаться.

Глянув наверх, она увидела присевшего на корточки Люка. Мальчик смотрел на мать так, словно был готов в любую секунду протянуть спасительную руку и удержать ее, если она случайно оступится. Легкий ветерок шевелил ее летнее платье.

Взбираясь на дерево, Клэр обратила внимание на то, что на всей лестнице была только одна сомнительная, не вполне надежная ступенька, и именно на ней она сейчас стояла, стараясь для лучшей опоры сдвинуть ноги поближе к тому месту, где планка была прибита парой гвоздей к остову лестницы. Нахмурив брови и широко раскрыв глаза, Мелисса с серьезным видом рассматривала ее подбородок. Ступенька скрипнула под ногой – скрипнула, но выдержала.

Наконец Клэр ступила на землю и, подняв голову, увидела маячивший на фоне темного неба силуэт Люка, смотревшего на нее с высоты настила.

– Давай! – шепнула она сыну.

Мальчик нырнул под перила и подполз к лестнице. Клэр поспешно скользнула взглядом вправо и влево вдоль тропинки. В груди бурлило яростное стремление броситься вперед и бежать. К тому же подстегивал совершенно безотчетный страх: вдруг полицейская машина не дождется их и уедет? Они ведь уже побывали на месте и потому вполне могут уехать, оставив их в пустом доме Эми, где все еще жил отзвук дикарских воплей.

Люк опустился на колени рядом с матерью, и она погладила его ладонью по спине, затем по груди, желая всего лишь прикоснуться к нему, убедиться в том, что он здесь, в целости и сохранности, что с ним все в порядке.

Они вместе пошли по тропинке. Закрывавшие луну облака заставили их сбавить шаг, тем более что тропинка и без того была темной и узкой. Они медленно миновали мелкую лощину меж двух холмов и вышли на ее дальнюю сторону. Мелисса снова заплакала, мягко ударяя Клэр крохотными ручонками. Она плотнее прижала малышку к себе, похлопывая и поглаживая ладонью спину девочки, пока та не успокоилась.

Оказавшись на вершине холма, они окинули взглядом темные заросли кустов. Дальнейшую панораму заслоняли высокие деревья – освещенные окна дома не видать. Небо прояснялось, и Клэр начала различать вспышки красных и синих огней – это работала мигалка патрульной машины.

Они начали спуск. Облака огибали луну, и несколько секунд оба шли, залитые ярким сиянием. Вдруг их обступили стволы деревьев – огромных, от земли до неба, сомкнувшихся кронами над тропинкой и отнявших последний свет.

Тропинка стала более каменистой, и Клэр пару раз чуть не подвернула ногу. Ей все же удалось удержаться прямо, но от резких рывков Мелисса снова заплакала – протестующе и одновременно удивленно. Пришлось снова гладить девочку, баюкать ее на усталых руках.

Тропинка снова вывела их на открытое место, и свет явился вновь. Им оставалось пройти последний ряд деревьев. Сразу за ним, в считаных ярдах, начинались поля.

– Пошли, – сказала Клэр. – Быстрее.

Люк хотел было вырваться вперед и побежать перед матерью, но что-то заставило ее удержать его – от резкого рывка мальчик даже чуть было не упал, и она тут же пожалела о своем поступке, об этом отказе, а когда задалась вопросом о том, что именно заставило ее поступить так, тут же увидела мужчину. Выйдя из-за деревьев, тот шагнул им навстречу.

«Сукин сын, – подумала она, – а ну пошел прочь!»

Как же нечестно. Мысленно она все еще продолжала видеть пробивавшийся со стороны основания холмов свет фар и мелькание мигалки, представляла себе, как нежные и такие неловкие руки полицейского принимают у нее Мелиссу, смотрела на то, как они с ружьями на изготовку бегут вверх по холму – спасать Эми…

Страх и гнев поползли по ее коже, подобно сцепившимся в ожесточенной схватке красным и черным муравьям. Яростным движением руки она смахнула их с себя.

Убирайся!

Теперь Клэр откровенно боялась этого человека – его крепкого тела, исходившего от него едкого запаха экскрементов, уверенной позы, глаз, впившихся в нее взором бешеной собаки, его топора, медленно поворачивавшегося в лучах лунного света.

А затем ее снова охватил гнев, за его надменность, за то, что он осмелился испугать их – женщину, ребенка и младенца.

Гнев за его трусость. Страх перед его мощью.

Клэр хотелось куда-нибудь убежать – и в то же время броситься на него. При этом она понимала, что и то и другое – неверно, что все это абсолютно ничего не даст и обернется лишь гибелью. Она мысленно увидела собственное тело, извивавшееся у его ног здесь, на этом же месте, и поняла: существовал единственный способ избежать подобного исхода, выжить в сложившейся ситуации. Нужно и убежать, и напасть разом, как бы раздвоиться. Это вполне осуществимо. Потому что она была не одна – вот уже много лет она не одна.

Их двое.

– Люк!

Мальчик стоял, буквально прикованный к месту.

Клэр сунула младенца ему в руки. Мужчина сделал шаг вперед.

Взгляд ее скользнул вправо, влево, осматривая землю вокруг. Ну надо же, ни одной палки. Почва под ногами все еще довольно каменистая. Наклонившись, она стала хвататься за камни, ковырять пальцами ссохшийся дерн. Пустой номер – уж слишком крепко сидели в земле те камни, и земля не хотела уступать напору.

А мужчина между тем продолжал приближаться, слегка покачивая топором.

Клэр упала на четвереньки и выставила вперед руки с растопыренными пальцами, чувствуя, что задыхается от ярости, и ощущая, как по щекам струятся слезы отчаяния.

Затем она почувствовала, как стоявший позади нее Люк сделал шаг в сторону. Так, хорошо. Она повернулась к нему.

– Беги! – завопила Клэр.

Мелисса уже заливалась отчаянным криком.

– Мам?..

– Беги!

Мужчина уже почти приблизился к ним, и Клэр собиралась было встать, воздвигнуть у него на пути бастион из одного своего тела. Люк резко развернулся и побежал. Увидев это, она испытала приступ безмерного облегчения, тут же сменившийся глубоким вдохом, как если бы и она намеревалась перейти на бег. Клэр встала, готовая встретить врага, если потребуется, при возможности – причинить ему какой-нибудь вред.

Мужчина неотрывно смотрел на нее. В его взгляде, как ей показалось, промелькнуло что-то вроде смущения. Когда он перевел взгляд на Люка, до Клэр дошло, кто именно из них двоих был по-настоящему важен – и что будет дальше.

– Не-е-е-ет! – протяжно завопила она, стремглав бросаясь вперед, впиваясь ногтями уже не в неподатливую землю, а в его тело. Мужчина резко оттолкнул ее в сторону. Она все же заставила его покачнуться, потерять равновесие. Когда же он выпрямился, Клэр снова налетела на него и, обеими руками обхватив его ноги, не позволила броситься в погоню за Люком. Издав возглас изумления, он упал, всем телом грянув оземь, и стал отползать в сторону, притом поворачиваясь и замахиваясь на нее топорищем. Через долю секунды Клэр ощутила его мощный удар по лицу, почувствовав характерный привкус собственной крови. Женские руки ослабили хватку, но враг не освободился – Клэр вцепилась в него не на страх, а на совесть, предоставляя Люку шанс убежать подальше. Перед глазами у нее дико плясали разноцветные всполохи, а в голове все гудело и ломило.

Наконец он высвободил одну ногу и с силой саданул Клэр пяткой по лицу – на сей раз она уже едва не поперхнулась собственной кровью, ощутив, как хрустнул один из дальних зубов и что-то острое вонзилось ей в верхнее нёбо. Клэр разжала руки, и мужчина высвободил вторую ногу. Сама она отвалилась в сторону, обессиленная и перепачканная.

Лежа на земле, она увидела, как дикарь поднялся на ноги и стал оглядываться, явно высматривая мальчика. И прислушиваясь. Она же отчаянно пыталась встать хотя бы на колени.

Люк исчез. Его нигде не было видно. Тропинка превратилась в сплошную пелену мертвого безмолвия.

Даже несмотря на боль, она почувствовала глубокое удовлетворение, смешанное с презрением к этому существу. Ее триумф.

Только сейчас их было двое – и вот одному из них удалось спастись.

Эти чувства переполняли ее даже тогда, когда мужчина протянул руку и вцепился в ее волосы – Клэр истошно завизжала от боли – и силой заставил подняться на ноги.

* * *

Присев на корточки, Женщина спряталась в зарослях папоротника и кустарника.

Она видела, как навстречу им вдоль русла протоки поднимается какой-то человек.

Порядком уставший, похоже.

За спиной у нее, еще дальше в кустах, прятались Заяц и Землеедка, также пристально наблюдавшие за чужаком. Землеедка, правда, смотрела лишь изредка – она сосредоточенно жевала молодой побег хвоща, перетирая зубами сладковатый стебель.

Женщина не узнала этого человека, и его появление у протоки не на шутку встревожило ее. Да и одежда на нем была какая-то странная: плащ, не прикрывавший все тело, а при ходьбе болтавшийся на груди из стороны в сторону, рукава настолько короткие, что на запястьях выглядывали манжеты рубашки, как если бы он снял одежду с подростка. А может, и с добычи. И потом, человек этот чему-то улыбался. Улыбка у него была совсем не такая, как у Зайца, – мальчик и сейчас продолжал щериться, – вовсе не идиотская, хотя и в ней тоже чувствовалось тревожившее Женщину отсутствие причины для веселья. Шагал мужчина тяжело, устало, то выходя на берег, то снова заходя в воду, отчего его брючины покрылись толстым слоем грязи. Так он и шел в ночи – одинокий и усталый путник.

И все же страха в нем не чувствовалось, он даже чему-то улыбался.

Вроде бы раньше она не встречала его в этих местах… но мужчина, казалось, чувствовал себя здесь как дома, словно был родом из этих мест.

Как и ее люди. На какое-то мгновение она почти испугалась его.

Когда он подошел ближе, Женщина заметила жесткий излом его губ, холодные, поблескивающие глаза, и ей стало ясно: и он ловит кайф от непонятной пока охоты.

И все же в сравнении с ней мужчина был намного слабее.

Ей было достаточно обратить внимание хотя бы на то, как он дышит.

Инстинкт Женщины почувствовал в нем конкурента в погоне за кровью ребенка, а такие противники ей были ни к чему. Такой человек был способен на всякие фокусы, ибо мог что-то знать. Сама по себе физическая сила значила еще далеко не все. Тем не менее она разглядывала мужчину с явным и довольно редким для нее любопытством. Если не считать Быка, ей еще не приходилось уводить взрослого и вполне себе здорового мужчину. Едва ли можно было считать Быка полноценным самцом. Сейчас же она наблюдала за тем, как незнакомец, словно малое дитя, хлопал руками по воде, и даже не допускала мысли о том, чтобы убить его, пока он так улыбался, – ей хотелось узнать, чему именно он улыбается.

Женщина дождалась, когда он миновал ее, вышла из кустов и ступила в воду. Затем вынула нож. Он почувствовал ее присутствие и начал уже было оборачиваться, и тогда она полоснула лезвием по сухожилиям под его левым коленом. Мужчина вытаращился на нее и тут же стал оседать в воду, зажав рану обеими ладонями. Ни на мгновение он не свел с нее взгляда – сверкающие глаза подернулись легкой пеленой боли.

Ну что ж, здесь он и останется. В таком состоянии ему далеко не уйти.

Не издав ни звука, он таки остался лежать в воде, по-прежнему уставившись на Женщину недоумевающим взглядом, пока она взмахами руки приказывала Землеедке и Зайцу, чтобы мелюзга показалась из укрытия.

Глянув на берег, чтобы заметить это место, Женщина двинулась вверх по течению.

Обернулась она лишь однажды, в тот самый момент, когда дети начали беготню – и в этот самый миг раздался пронзительный женский вопль.

Мужчина тем временем все же выбрался на берег и теперь тоже прислушивался.

Однажды ей довелось видеть волка, завязшего лапой в капкане. Волк вырвал капкан из земли и полз, волоча его за собой; так он добрался до вершины холма, где остановился, стоя на трех лапах, тяжело дыша, яростно воя в ночное небо и щелкая челюстями.

Для нее в данный момент волк и этот человек были очень похожи друг на друга.

22:42

«Староват я стал, Мэри, для подобных забав, – подумал Питерс. – Чертовски правильно было бы отправить меня на скамейку запасных…»

Сердце тяжко ухало в груди. Даже просиди он целых полчаса в покое – и то едва ли смог бы как следует отдышаться. Колени дрожали, ступней он не чувствовал вовсе, но все же продолжал карабкаться вверх, отпустив Манетти и Гаррисона не более чем на двадцать футов впереди себя. И все же к тому времени, когда они уже начали спуск, он лишь едва добрался до вершины холма, уговаривая себя не сдаваться.

Обернувшись, Питерс глянул поверх плеча в сторону дома. По рации они сообщили свои координаты вместе с предполагаемым курсом дальнейшего продвижения. Подмога что-то задерживалась – никакого другого света, кроме горящих фар их собственной тачки, не видать.

Питерс понимал, что полицейские слишком уж разбросали силы. Отчасти повинен был он сам. Основное внимание им следовало уделить более ограниченной территории, а машины держать в пределах нескольких миль вокруг дома в Кальцесе, широко оповестив тамошних жителей, – вот что надо было делать, а не мотаться до Лаббока и обратно. Таким образом, им удалось бы держаться более компактной группой. Впрочем, кто б им подсказал… Одному богу ведомо, где скрываются эти сучьи отродья.

Питерс стал спускаться с холма, напрягая ноги, не позволяя им, приводимым силой тяжести собственного тела в ускорение, слишком уж разбежаться. Думая о том, что, будь он моложе, в долю секунды преодолел бы всю дистанцию – в гору да без малейшей одышки.

Конечно, на деле-то приходится и сдерживаться, и тормозить – опасаясь того, что, не ровен час, проклятые колени вот-вот подломятся под тобой.

К тому моменту, когда он наконец достиг ровной поверхности, Манетти и Гаррисон уже взобрались на половину следующего холма.

Когда же он добрался до его середины, они уже окончательно скрылись из виду.

Сам себе он сейчас казался утлой лодчонкой, плывущей по бурному морю, когда из-за вздымающихся волн не видно даже линии горизонта. С того места, где он находился, ему были видны лишь верхушки деревьев. Вздохнув, Питерс заставил себя продолжить подъем.

Старый человек, сражающийся с силой собственной тяжести. Когда он достиг вершины, его колени дрожали так сильно, что он едва не потерял равновесие и снова не покатился вниз. Постояв так несколько секунд и пытаясь отдышаться, Питерс принялся выискивать взглядом фигуры ушедших вперед парней и вскоре увидел их – они замерли и теперь смотрели в его сторону, сплотившись у кромки зарослей карликовой сосны. Ветви сплелись над тропой, будто персты молельщика. Его явно караулили. Ждали, когда старик включит первую передачу и все же догонит их.

Питерс чувствовал, что они заметили, как он сделал пару шагов вперед – уже более уверенно и свободно, ведь идти по ровной поверхности было все же намного легче. Они выждали еще пару-тройку секунд, пока расстояние не сократилось футов до пятнадцати, а затем двинулись в сторону тени, явно полагая, что теперь он уже достаточно близко – и они снова идут все вместе.

Вскоре он вступил под полог тени, давая глазам приспособиться к темноте – и почти в тот же момент услышал первый выстрел. Что-то или кто-то с силой ударило его по животу, сбивая с ног. Револьвер отлетел в кусты, а лежавшая в кармане куртки бутылка разлетелась на части, наполняя ночной воздух терпким запахом старого виски.

Ощутив новый удар – на этот раз чем-то твердым в грудь, – Питерс внял резкому, на тройку октав выше обычного, почти мальчишескому крику Гаррисона.

Голос патрульного был исполнен невероятной муки.

* * *

Женщина, удивившись не меньше их самих, оказалась все же проворнее.

И все же быстрее всех оказался Заяц – он промчался мимо шедших перед ней двух мужчин, подлетел к идущему позади них толстяку, опрокинул его на землю и вонзил ему в грудь лезвие ножа.

Она успела увидеть, отметить все это, хотя сама уже тянулась к молодому высокому мужчине с револьвером в руке. Она вцепилась в эту руку, резко согнула. Револьвер выпалил единственный раз. Ее острый нож уже пронзил ткань брюк и в мощном вертикальном рывке взметнулся от ноги, через кожаный ремень и всю рубаху, к ключице. Тело Женщины омыло горячей кровью мужчины. Землеедка уже кинулась на другого, потощее, обхватила обеими ногами его талию. Левой рукой уцепилась за плечо, садовой трехзубой тяпкой, зажатой в правой, полоснула его поперек глаз. Обостренное чутье позволяло Женщине держать под контролем всю ситуацию – она увидела, как левый глаз мужчины стек на щеку, но он все же успел приставить дуло револьвера к шее Землеедки и нажать на спусковой крючок.

Стоявший перед ней молодой мужчина рухнул на колени, явно шокированный от случившегося и сжимая вываливающиеся наружу, булькающие потроха. Голова Землеедки вдруг завалилась набок, как бутон цветка на сломанном стебле. Раздался похожий на стук дождевых капель плоп-плоп стекающих по кустам и папоротнику ошметков. Заяц смекнул, что именно сотворил этот человек. Он еще раз, для верности, ткнул лезвием ножа в грудь толстяка, соскочил с него и ринулся туда, где худой все еще пытался сбросить вцепившийся намертво труп его младшей сестры. Вдруг враг упал на спину, и труп Землеедки отвалился сам, потешно дрыгнув в воздухе всеми конечностями.

Заяц нанес очередной удар ножом.

Мужчина выстрелил снова, на сей раз в сторону леса, когда Женщина прыгнула на него, полосуя ножом грудь. Грозно крича, очередной удар она нанесла ему в шею, вспоров дыхательную трубку. Горло мужчины уродливым алым пузырем разошлось надвое, когда она рванула нож из раны. Всем телом он завалился вперед, роняя свою стрелялку, и тогда, сжав обеими руками рукоятку ножа, Женщина загнала полосу острой стали ему аккурат в макушку. Скользнув по шейному позвонку в полете, лезвие увязло у него в мозгу.

Враг мелко задрожал, из его раззявленного рта стеганул поток ярко-красной, почти что малиновой крови. Наземь он падал уже абсолютно точно мертвый.

Вокруг сомкнулась безмолвная ночь.

Кровь, покрывавшая лицо и груди Женщины, постепенно начинала подсыхать.

Это был один из тех редких моментов, когда Заяц не улыбался.

Женщина собрала оружие убитых, их револьверы.

Правда, она никак не могла отыскать револьвер толстяка. Видать, в кусты отлетел.

Несколько секунд она молча постояла рядом с телом, пристально всматриваясь в его лицо. Почему-то оно казалось ей знакомым. Вроде бы она уже видела его когда-то, давным-давно. Она смотрела, прищуривалась… но так и не вспомнила.

Его куртка в тех местах, где успел поработать нож Зайца, пропиталась кровью. Для пущей уверенности она пнула его ногой под ребра – толстяк даже не шелохнулся.

Она еще раз вгляделась в его лицо.

Человек этот представлял из себя некую загадку.

Определенно, когда-то она его уже встречала.

Оставались и другие загадки. Тот младенец, например.

Она слышала вопли женщины – они звучали где-то рядом, – и надеялась на то, что Первый Добытый все же отыскал их всех – и мальчишку, и женщину, и, главное, младенца, чей дух помог бы смыть пятно позора непролитой крови.

Больше потом никто уже не кричал.

Не оставалось ничего иного, кроме как самой пойти и посмотреть, как там дела.

Она перебросила Землеедку себе через плечо, стараясь при этом не смотреть на ее рану – не стоило глядеть на то, как умирают другие. Нехорошо это.

С безмолвно идущим следом за ней Зайцем и лежащим на плече телом Землеедки – из него продолжала вытекать все еще теплая кровь, стекавшая по ее спине и падавшая на землю, давшую девочке это имя, – Женщина направилась в сторону моря.

* * *

Люк спрятался за деревом в густой тени от высившегося над ним помоста, обозревая тропинку позади себя. Глядя на мужчину и мать, прекрасно различая обоих.

Вцепившись одной рукой в волосы Клэр, мужчина волочил ее за собой – та плакала, пыталась вырваться, спотыкалась. Потеряв терпение, он вытолкал ее вперед себя, тыча ей в затылок обухом топора и тем самым подгоняя. Она тихонько постанывала от боли.

Судя по всему, ему нравилось угрожать его матери. Причинять ей боль.

Еще никогда Люку не было так страшно, как при виде этого зрелища.

Неожиданно он вспомнил нечто такое, что уже успел давным-давно забыть. Как-то однажды он проснулся от доносившихся с первого этажа их дома громких голосов, и, спустившись, увидел мать прижавшейся спиной к дверце холодильника. Возвышавшийся перед ней отец одной рукой обхватил ее за шею, а другой сжимал стакан с какой-то жижей. Отец то отпивал из стакана, а то подносил его к лицу матери, словно намереваясь ударить ее им, и при этом беспрерывно кричал, что «не ее собачье дело», как он проводит свободное время, и что будет приходить домой – если вообще будет приходить – тогда, когда ему это заблагорассудится. А уж будет она сидеть и ждать его или нет, пусть решает сама, и вообще пускай делает все, что хочет.

При этом он часто произносил одну и ту же короткую фразу, начинавшуюся с «Еб…», но делал это как-то злобно, угрожающе, а отнюдь не так, как обменивались ею приятели Люка, когда играли на школьном дворе, и при этом сжимал шею матери, хотя она неоднократно просила его отпустить ее, умоляла: «Стивен, пожалуйста!» – и все это время, как казалось Люку, старалась сдерживаться и не плакать. Но тогда, сам того не подозревая, заплакал уже Люк, и когда это случилось и родители услышали его – отец вдруг обернулся, посмотрел на него и наконец отпустил мать.

Она тут же бросилась к сыну и снова увела его наверх. На следующий вечер она собралась было поговорить с ним. Но теперь уже ему не захотелось. Как ни странно, в эту самую секунду Люк страстно возжелал, чтобы тогда между ними все же состоялся разговор.

Именно сейчас – когда он снова страшно испугался за нее.

Мелисса вновь попыталась зареветь – и это наполнило его неменьшим страхом. Пока она только готовилась, просто негромко посапывая, но тот мужчина все равно мог ее услышать. Надо было что-то предпринимать.

Но он не знал, что именно.

Между тем расстояние между ними неуклонно сокращалось.

Мать как-то говорила ему, что с младенцами надо обращаться очень осторожно и нежно. Они такие маленькие, что их можно, даже незаметно для себя самого, поранить. Будь Мелисса одного с ним возраста, он бы попросту зажал ей ладонью рот, и все… но если он поступит так с такой крохой, то вдруг это причинит ей боль?

«Черт, да они же совсем близко!»

Мужчина продолжал крепко сжимать волосы матери, толкая ее перед собой, отчего она то и дело коротко и негромко вскрикивала, так что в первую очередь Люк услышал именно ее. И все же теперь они были действительно слишком близко от него, и потому он был просто обязан что-то сделать с Мелиссой. Люк взглянул на девочку – такая маленькая, будто щенок, – и побоялся как причинить ей боль, так и убрать руку с ее крохотного рта. Мужчина и в самом деле мог в любую секунду услышать их, а затем быстро обнаружить и схватить. По щекам мальчика ручьями текли слезы отчаяния, и все же он продолжал зажимать ей рот ладонью – нельзя ведь иначе!.. В какое-то мгновение ему показалось, что издаваемые ею звуки стали даже громче – судя по всему, Мелисса наконец поняла, что именно он делает, и теперь собиралась перейти уже на настоящий рев, извиваясь и брыкаясь в руках. «Прошу тебя, Мелисса, потерпи, прости меня, пожалуйста, прости, но потерпи хотя бы минутку», – думал он, еще плотнее прижимал ладонь к ее лицу. Она все же издавала слишком много шума. Люк очень боялся сделать что-то не так, как-то навредить ей – да и самому ему очень хотелось в туалет, давно уже хотелось, а сейчас вдруг желание это стало просто невыносимым. Но он все так же продолжал смотреть прямо перед собой, наблюдая за тем, как мимо проходят эти двое – мужчина и его мать. Материнский голос казался ему тонким, пронзительным, и в какой-то момент дикарь особенно сильно дернул ее за волосы, отчего она едва не упала, но все же удержалась на ногах. Они побрели дальше, заглушая криками и шорохами плач Мелиссы. Только тогда до него дошло, что мать вторично спасла ему жизнь.

Сам же Люк старался почти не дышать.

Дождавшись, пока эта пара не скроется за изгибом холма, он стал полегоньку ослаблять нажим руки, медленно и как можно осторожнее убирая ладонь ото рта девочки, пока наконец не отпустил ее вовсе. Когда же, взглянув на ребенка, он убедился в том, что та не только не умерла и никак не пострадала, но и даже не заплакала, а всего лишь посмотрела на него широко раскрытыми глазами, он поднял Мелиссу и поцеловал в лоб – раз десять, не меньше. В тот момент он любил ее так, как не любил, пожалуй, еще никого на свете.

Мелисса же продолжала удивленно таращиться на него, словно недоумевая, какую новую игру он затеял, и вдруг улыбнулась.

Тут его словно кто-то толкнул в спину: «Мама – она ведь удаляется от него!»

Странная пара и в самом деле уже успела исчезнуть из его поля зрения, скрывшись за холмом.

Значит, он рискует вообще потерять ее.

Сознание Люка пронзила дикая мысль о том, что если он немедленно не пойдет следом за ними, то никогда уже больше не увидит свою мать. Он был просто уверен в том, что так оно и случится.

Это было ему совершенно ясно – как то, что сам он учился в третьем классе, что мать постоянно называла его комнату помойкой и что дома, во дворе, у него стоял велосипед, а рядом с ним лежал скейт.

Он же больше никогда не увидит ее! Потеряет навсегда! Мамочка!..

Импульс оказался настолько сильным, что он даже качнулся под его воздействием.

Мужчина вселял в него дикий ужас, он был просто ужасен. Хуже Джейсона, хуже Фредди Крюгера – хуже кого угодно.

Но если мать так и уйдет, он останется…

…совсем один.

Сейчас его сердце колотилось еще сильнее, чем даже когда мужчина проходил мимо него. Люк жутко испугался, а дикая паника буквально парализовала его горло – и все же что-то надо было делать. Без промедлений. Помощи ждать неоткуда, да и не мог он ее дожидаться, потому что теперь уже даже не видел ни этого мужчины, ни матери. Где там она, эта помощь? Далеко. И потом, полиция вообще могла уже уехать, исчезнуть – такую вероятность тоже нельзя сбрасывать со счетов. Ну нет, он должен пойти следом за ними и найти их! Должен увидеть ее, убедиться в том, что она недалеко, и больше не упускать из виду.

Люк почти было вышел на тропу, когда вдруг вспомнил: «Мелисса».

Как же он пойдет с Мелиссой на руках? Ведь она опять станет плакать!

Пеленки намокнут или еще там что – и заплачет, обязательно разревется!

Несколько секунд он пребывал в полнейшем замешательстве, чуть ли не проклиная мать за то, что она оставила его с этим младенцем… Но затем вдруг наступил момент полного просветления, заставивший его почувствовать себя на много лет старше и умнее – настолько, что он никогда не решался даже подумать об этом. Ну что ж, он был готов следовать за ними – не рискуя при этом попасться и даже как-то помогая матери. Люк устремился назад и стал поспешно взбираться по лестнице.

Положив Мелиссу на середину настила, он сложил один конец шарфа, получив нечто вроде подушки, а другим плотно обмотал ее тело, подоткнув со всех сторон, чтобы девочка не простудилась. Ночь выдалась на редкость теплая – благодарение Богу!

– Я еще вернусь, – прошептал он, в ответ на что Мелисса издала легкий икающий звук и разжала пальчики, пытаясь дотянуться до него.

– Не волнуйся.

Проворно спустившись на землю. Люк кинулся вверх по склону холма.

И тут же почувствовал, как с плеч его словно свалился огромный груз – внизу снова замаячили два силуэта, медленно пересекавшие поляну.

Мужчина все так же держал мать за волосы, дергал, причинял ей боль, но она была там, шла, спотыкалась – живая.

По-прежнему пробираясь в зарослях кустарника, поближе к тени, и стараясь лишь не упускать их из виду, словно сохраняя эту связывавшую их друг с другом мысленную ниточку, Люк шел следом.

Чуть позже он услышал донесшиеся с холмов звуки выстрелов. Они показались ему не громче треска праздничных хлопушек, и все же Люк знал – это настоящая пальба. Как знать, может, это как-то поможет ему. Может, и не поможет никак. Стреляли где-то вдали. Ну пусть – не это нынче главное.

Главное же для него сейчас – быть как можно ближе к матери, не отпускать ее от себя. Мало-помалу, потихоньку, снова восстановить их семью…

Эта лунная ночь стала благодатной для восхода столь взрослых мыслей в нем.

23:15

Где-то плакал ребенок.

В пещере царила темень, и Эми различала лишь слабые отблески почти выгоревшего костра. До нее доносились стоны, звон цепи, плач младенца – на какое-то мгновение она даже подумала, что это Мелисса. Но затем поняла – не ее голосок.

Нет, плач Мелиссы она не спутала бы ни с каким другим.

Девушка втащила Эми в глубь пещеры и, все так же держа за стягивавшие ее руки ремни, передала кому-то другому. Поначалу она не могла понять, кому именно, но затем небольшая фигура приблизилась к костру, стала подбрасывать в него сначала мелкие веточки, затем те, что были покрупнее, а наконец и поленья, и когда пламя начало вздыматься ввысь, увидела, что за ремни ее держал один из мальчиков-близнецов. Другой тем временем занимался костром.

Эми услышала, как девушка поставила пластиковое ведро. Пламя взметнулось еще выше, по стенам заплясали всполохи света и пятна тени, и теперь она смогла как следует разглядеть их. Даже девушку-подростка, укрывавшую свою израненную, исполосованную шрамами наготу синей мужской рубашкой не по размеру. Эту тряпку она незадолго до того выудила из большой, более трех футов в высоту, кучи неподалеку от входа в пещеру. Появившаяся из темноты крыса испуганно пробежала мимо тряпья и вновь скрылась в глубине пещеры.

Эми окинула взглядом окружавшие ее стены и тут же почувствовала, как чувство реальности, подобно той крысе, покидает ее, растворяясь в непроглядной темени.

Стены пещеры были увешаны кожами и шкурами.

Иные узнавались с ходу – еноты, скунсы, олени.

Другие же оставались незнакомыми – какие-то бледные, полупрозрачные.

Ей почему-то не захотелось всматриваться в них.

В этой пещере явно поддерживалось некое подобие порядка. Помимо одежды и горы инструментов вперемешку с оружием виднелись обособленные кучи – собранные, правда, не столько по признаку функционального назначения предметов, сколько по их размеру. Пожитки пещерных людей были нехитры: маленькие кастрюли, пустые и полные закатки, мелкая дырявая плетеная корзинка, покрывшиеся зеленым налетом медные подсвечники, грязный плюшевый медвежонок – все это лежало в одной куче. Более мелкие предметы – ложки, вилки, нитки, ключи, цепочки для ключей, части сломанных очков, бумажники, монеты, штопор и даже плетеный стул из кукольного домика – образовывали еще одну приличную кучу, лежавшую у самых ее ног.

Очередная груда располагалась у самой стены и своими размерами превосходила все остальные. Здесь лежали уже более крупные предметы: пара помятых кастрюль для варки омаров соседствовала со старинным сосновым табуретом для дойки коров, чьи ножки давно подгнили и покрылись засохшей грязью и налетом морской соли. Неподалеку валялись шахматная доска, пластмассовая тридцатилитровая канистра из-под отбеливателя и пустая проволочная переноска для кошки. Вконец разбитый радиоприемник был придавлен к земле небольшим плоским чемоданом и побитым металлическим корытом.

А вдоль всех стен валялись побелевшие от времени кости.

Челюсти. Черепа.

Животных. И не только.

Эми увидела, как мальчик с бельмом на глазу и девочка в накидке из чьей-то кожи нанизывают запястья рук и лодыжки ног на поржавевшие крючья, свисавшие на веревках с потолка пещеры. Подвешенные на них и слегка покачивающиеся руки и ноги истекали тягучими, вязкими каплями крови.

Дэвиду они больше не принадлежали.

Она не могла больше о них думать как о его частях. Слишком уж явным безумием эта мысль сквозила.

Снова заплакал младенец. Наконец Эми разглядела и его, на ворохе сосновых иголок и лапника. Поверх было расстелено тонкое, измазанное незнамо чем одеяло с опаленными краями. По возрасту младенец был не старше Мелиссы.

Голенький. Девочка.

Присутствующие не обращали на младенца ни малейшего внимания. Ребенок явно хотел есть. Едва мысль дошла до сознания Эми, она почувствовала, как в инстинктивном позыве заныла ее грудь.

А ведь она как раз на этой вот неделе стала постепенно приучать Мелиссу к более твердой пище, начав с крохотных порций ароматизированного риса, замешанного на сухом молоке. У нее до сих пор хватало и собственного молока. Скоро оно начнет сочиться из грудей – это происходило чисто автоматически. Мозг протестовал, а тело не разумело этого.

Эми отвернулась.

А ведь сейчас на ее месте должна была находиться Мелисса, ее собственное дитя, лежащее в ее собственном доме, в материнской спальне, прильнув губами к ее груди. Но никак не это существо в свои, скажем, три месяца такое же грязное и неухоженное, как и все прочие жильцы пещеры, в данный момент подтекавшее тонкой струйкой поноса.

О чужом младенце ей думать не хотелось – это превращалось для нее в очередную пытку: глаза застилали слезы, охватывала предательская слабость.

Нет, слабеть ей никак нельзя.

«Он умрет, – почему-то подумала она об этом ребенке, – я своими руками прикончу его. Провались он пропадом!»

Тем временем оба брата-близнеца вплотную приблизились к ней и стали потихоньку отталкивать куда-то в глубь пещеры. Эми не сопротивлялась – какой смысл? Тем более со связанными руками. Она уже успела убедиться в силе той девушки-подростка…

Видела, как она потянула Дэвида к полу, обвив его обеими руками, словно змеями, раскрыв рот…

Снова послышался все тот же металлический лязг, и вскоре Эми разглядела человека, прикованного цепями к дальней стене пещеры – это был мужчина, – увидела, как он, натянув цепи, чуть наклонился вперед. Тело его было совсем тощим, иссохшим, дряблым и настолько бледным, что даже оранжево-красные всполохи пламени оказывались неспособными придать ему хоть какой-то оттенок настоящей человеческой плоти. Глаза оставались безнадежно пустыми, незрячими, и смотрели скорее сквозь Эми, пока братья подталкивали ее вперед. Наконец они остановили ее в нескольких футах от мужчины и грубо толкнули в направлении стены.

Казалось, мужчина даже не замечал ее присутствия. Его вытянутая, изможденная челюсть отвисла вниз, и жужжащие мухи свободно залетали ему в рот, безбоязненно садясь на зубы и язык.

Эми сразу же заметила причину такого скопления насекомых.

У ног странного создания образовалась лужа мочи, а непосредственно между ними лежала горка экскрементов. От них след тянулся вверх по бедру и уходил куда-то за спину.

Она поняла, что человек этот здесь уже очень давно. Живет, гадя под себя.

Эми почувствовала, как конвульсивно задергался ее желудок.

Между тем мухи уже обнаружили новую добычу и теперь роем носились вокруг ее рук и лица.

Она принялась судорожно отмахиваться от них и тут же услышала смех близнецов, явно развеселившихся при виде неловких движений ее связанных рук.

Обогнув костер, девушка приблизилась к Эми – близнецы сразу же уступили ей дорогу.

Остановившись перед Эми, девушка развязала петлю на ее левом запястье, отвела обе руки за спину и снова туго связала их.

Потом улыбнулась и провела пальцами по длинным каштановым волосам Эми, грубо продираясь сквозь их перепутанные места, где застряли мелкие ветки и прочий мусор, и все это время неотрывно разглядывая ее тело.

Эми в который раз вспомнила про свой распахнутый на груди халатик, тонкие трусы и лифчик. Девушка буквально пожирала ее взглядом.

Наконец повернувшись, она удалилась по другую сторону от костра, но вскоре вернулась снова, на сей раз держа в руках веревку для развешивания белья и нож.

Как ни странно, испугал Эми не столько нож, сколько эта самая веревка. Девушка, отмотав футов пятнадцать, резким взмахом перерезала ее и бросила нож на землю, едва не угодив им в лужу с мочой, после чего закинула конец поверх массивного камня, торчащего из стены у них над головой.

Эми смотрела на покачивающуюся веревку, а затем, увидев, как девушка стала завязывать ее узлом примерно на уровне ее шеи, в панике задергалась, пытаясь отскочить в сторону. Однако братья-близнецы тут же приблизились к ней вплотную, схватили за руки и приложили лезвия ножей к ее ребрам по обеим сторонам тела – острая, холодная сталь не прорезала кожу, просто продавливала ее, но и этого оказалось вполне достаточно.

– Пожалуйста… – взмолилась она.

И подняла взгляд на девушку. Та же, казалось, даже не замечала ее присутствия, сосредоточенно завязывая на веревке узел.

После нескольких неудачных попыток ей наконец удалось сделать нечто вроде петли на дальнем конце веревки.

«Мала, – подумала Эми. – Не пролезет. Моя голова сюда не пролезет».

Значит, убивать ее они не собирались. Пока. Девушка натянула веревку, и узел чуть сместился вперед.

А затем потянулась вперед и вцепилась в волосы Эми – до того резко, что та даже вскрикнула от боли. Зажав волосы в кулак, девушка накинула на них веревочную петлю, как следует затянула ее и разжала руку. Там, где секундой ранее находилась рука девушки, теперь располагался крепкий узел, туго стягивавший волосы Эми.

Она почувствовала, как ей в скальп словно впились, насквозь пронзая его, тысячи острых иголок, но все же каким-то образом смогла перенести приступ жуткой боли. Это было все же лучше повешения, лучше смерти – так и не увидеть Мелиссу! – в этой кошмарной пещере, где жужжали бесчисленные мухи, то и дело опускавшиеся на ее лицо и норовившие заползти в ноздри; в пещере, где лежал этот грязный младенец, орущий от голода, алчущий и явно ощущавший запах переполнявшего ее молока. Все это она могла как-то пережить – чтобы просто выжить.

Эми, несмотря ни на что, еще не потеряла желание выжить.

Уже в следующее мгновение девушка нащупала противоположный конец веревки и с помощью близнецов принялась тянуть его на себя. Эми почувствовала, как ноги отходят от пещерного пола. Через пару секунд она уже зависла над ним, отчего все те тысячи просто острых иголок превратились в тысячи раскаленных прутьев. Тело ее закачалось из стороны в сторону. Рот распахнулся в сдавленном животном вопле.

Вокруг продолжали роем носиться бесчисленные мухи.

23:47

В том месте, где тропинка ответвлялась в сторону скал, Женщина передала Зайцу тело Землеедки, перекинув его через плечо мальчика, отчего разорванное горло исторгло из себя сгусток крови и еще какой-то жидкости, обагрившей росшие под их ногами мох и лишайник.

Потом дождалась, пока он не скроется из глаз, направляясь в сторону пещеры.

Ноша его явно не тяготила.

Да и сам он с годами наверняка станет сильным – таким же сильным, как Первый Добытый. Если, конечно, хотя бы малость наберется ума…

Между тем Женщина пока нигде не замечала ни малейших признаков ни Первого Добытого, ни орущей женщины, ни мальчика или хотя бы ребенка. Таким образом, самым лучшим для них сейчас было возвратиться в пещеру. Чтобы перегруппировать силы и еще раз задуматься – на тот случай, если Первый Добытый не нашел убежавших.

Не бог весть какая трудность. Ярко светила луна, да и времени для охоты оставалось предостаточно. Она стала спускаться по склону холма в направлении протоки, осторожно пробираясь сквозь заросли к месту, где остался подрезанный ею, истекающий кровью волк.

Далеко он уйти не мог.

Женщина и в самом деле увидела его на берегу – он лежал на боку, поставив обувь рядом с собой и пытаясь перевязать рану длинным черным носком. Руки у него дрожали от боли и постоянно соскальзывали – со стороны могло показаться, что они совсем ослабли и неспособны совладать даже с жалкой полоской ткани. Лицо мужчины, все в коричневатом налете засохшей крови, казалось глубоко несчастным. Но стоило ей только приблизиться к нему, как взгляд его тотчас же яростно вспыхнул.

– А ну, пошла прочь отсюда, ведьма!

Он был все еще довольно опасен. Поразительно.

Волк, угодивший в капкан.

– Мразь поганая! Я тебя…

Женщина обнажила нож, поднесла его кончик к переносице мужчины, медленно сместила к центру лица и дождалась, пока острая точка не привлекла к себе все внимание, буквально заворожила его. Он застыл в безмолвном ожидании ее последующих действий – сейчас или в любой другой миг.

Зажав зубами обмотанную веревкой рукоятку ножа, она ухватила концы носка и завязала его тугим двойным узлом. Мужчина не издал ни звука – разве что между зубами прорвался тихий, натужный свист.

Женщина поднялась и вставила нож в ножны. Прищурившись, мужчина посмотрел на нее, и она перехватила его взгляд, устремленный на заткнутые за пояс револьверы. По ее губам скользнула тень улыбки. И впрямь сущий волк. Такому палец в рот не клади – мигом оттяпает. Она протянула ему руку. Надо будет его как следует приручить. Не получится – можно и убить, но попытка не пытка.

Залитая светом полной луны, она стояла и наблюдала за тем, как глаза мужчины скользили по ее изборожденному шрамами лицу, затем переметнулись на рассекавший волосы широкий рубец, оставшийся от удара молнии. Она чувствовала, что эти глаза с явной опаской смотрят на нее, и ей это определенно нравилось. Конечно же, он что-то замышляет, планирует – и это было уже не так хорошо.

Теперь его глаза превратились в две тоненькие щелки, едва поблескивавшие в лучах лунного света. Но за ними, спрятавшись в облаке боли, по-прежнему сидел волк.

Ну ничего, она выманит волка из его норы, вытащит. Женщина протянула ему руку.

Затем помогла встать на ноги и перекинула руку мужчины себе через плечо.

Теперь он уже больше не поднимал на нее взгляд и смотрел лишь себе под ноги, стараясь не споткнуться, пока она медленно вела его по тропе через лес. Она приблизилась к тому месту, где рассталась с Зайцем, и свернула в сторону скал, к морю.

Она вела его к своему логову. И к его клетке.

23:55

Теперь они брели по пляжу, и Люк изо всех сил старался не отставать.

В образовавшихся после отлива лужицах покачивались и колыхались морские водоросли, похожие на черные паучьи ноги, одним концом приклеившиеся к белесым от засохшего птичьего помета камням. Окружающие валуны были покрыты толстым слоем белого гуано и разбитыми панцирями сухопутных крабов.

Он внимательно смотрел себе под ноги, одновременно стараясь не выпустить из виду идущую впереди пару. После двух темных фигур на залитом лунным светом песке оставались отчетливые следы.

Люк уже не различал голоса матери. Либо мужчина перестал мучить ее – и потому она больше не вскрикивала то и дело от боли, – либо сказывались расстояние и рокот прибоя, беснующегося в разделявшей их узенькой протоке. Он вполне допускал, что мать и сейчас продолжала плакать, но слышал лишь волны – и ничего больше.

Никакого четкого плана действий у Люка не было. Он совершенно не представлял себе, что именно и когда станет делать, и лишь шел следом, стараясь достичь одного – чтобы мужчина не вычислил его. Родилась неожиданная идея. Интересно, сколько времени осталось до рассвета? Ведь тогда наверняка появятся какие-то люди. Он тут же отогнал от себя эту надежду: восход нескоро, а у него до сих пор – ни малейшего представления, как быть дальше. Вообще, нужно просто идти за ними, и все – но вдруг они так и будут шагать дальше, до самой первой зорьки? И такое возможно.

Теперь мужчина уже чуть ли не волоком тащил мать за собой, ухватившись за подол ее платья, так что ей невольно приходилось подстраиваться под его шаг. Шел быстро, и потому Клэр иногда спотыкалась, но он все равно не останавливался и продолжал тянуть, покуда она наконец не поднималась на ноги и не шла дальше.

Непросто было угнаться за ними.

Люк уже основательно притомился. Ноги саднило от постоянного соприкосновения с панцирями крабов и шершавой от засохшего птичьего помета поверхностью камней. Правда, ближе к береговой линии идти стало легче – влажный песок приятно холодил ноги. За крупными валунами, опять-таки, сподручнее прятаться.

Воздух здесь стал заметно более влажным и прохладным от наполнявшей его водяной пыли. Мальчику вдруг захотелось пить.

Вскоре каменная гряда стала уклоняться в сторону от берега. Люк столкнулся с дилеммой – тут предстояло поломать голову: то ли на короткое время выйти на открытое пространство и идти дальше по пляжу – но в таком случае мужчина мог обернуться и засечь его, – то ли продолжать прятаться за камнями. Особенно долго раздумывать не выйдет, ибо с каждой секундой пара все больше удалялась от него. Он и так держался на приличном расстоянии все это время.

Итак, камни или мужчина?

Камни показались ему все же безопаснее.

Люк стал передвигаться по ним, опустившись на четвереньки – уж очень скользкие оказались. Беспрерывно накатывали волны, то и дело заполнявшие водой многочисленные выемки в почве. Каждая новая волна оказывалась выше предыдущей; вскорости и пижама, и волосы окончательно промокли, с них стала капать соленая вода. Иногда ему приходилось ступать и в лужи, что было особенно неприятно – ведь никогда точно не знаешь, насколько они глубокие. И нет ли там кого – ну, крабов, угрей или еще кого-нибудь, – спрятавшегося под толстым слоем пены?..

Он забрался на плоскую гранитную глыбу – тоже скользкая, черт бы ее побрал.

И к тому же покрытая какими-то водорослями.

Потом он перепрыгнул на другой, более округлый и высокий камень – ну вот, здесь ноги стояли уже прочнее, – слегка согнулся и потянулся руками к следующему валуну. Тот был еще выше, вся его поверхность блестела от покрывавшей ее слюды. Люк осторожно переполз на противоположную сторону и понял: придется снова прыгать. Череда камней по соседству – всех, кроме нужного, – загибалась в сторону берега, а сам валун смахивал на форпост, длинный и плоский, наполовину в воде в нескольких футах от мальчика.

Люк снова присел на корточки, сделал вдох и прыгнул.

Опустившись на камень, он почувствовал, как ноги едва было не выскользнули из-под него, так что даже пришлось упасть на руки, чтобы сохранить равновесие. Ему все же удалось это сделать, он выпрямился и тут же метнул взгляд вслед удаляющейся паре, ибо чувствовал, что изрядно повозился на каменной гряде, потратив больше времени, чем ему хотелось. «Надо было все же по пляжу идти», – подумал Люк, увидев, что две фигурки стали уже едва различимы на фоне песка, так что даже если мужчина и в самом деле обернулся и посмотрел назад, то едва ли бы смог заметить его. Он уже собирался было перескочить на следующий камень – ну, этот был гораздо более легкой целью, – когда накатившая волна ни с того ни с сего подсекла его под ноги и опрокинула в море.

Нижние пласты воды чуть оттянули его от берега и перевернули вверх тормашками. Люк глотнул соленой влаги и тут же нащупал ногами твердое дно, но вот оно снова куда-то исчезло, и его голова опять скрылась под водой. Он чувствовал, как течение обволакивает его – словно громадный невидимый рак хватает своими клешнями, – и уволакивает в пучину; так продолжалось до тех пор, пока он не почувствовал резь в напрягшихся от недостатка воздуха легких.

Снова нащупав под собой дно, Люк все же прорвался на поверхность, открыл глаза и, закашлявшись, судорожно выдавил из себя остатки спертого воздуха. Чуть повернув голову, он увидел лишь очередную подступающую волну, за ней еще одну, и еще, а уже за той, последней, разглядел зависшую над поверхностью воды круглую луну. Где же он сейчас находится? Как далеко от них? Мальчик повернулся, захлопал руками по воде, пытаясь развернуться, но тут новая волна все же настигла его и мощным натиском белой от пены воды швырнула вперед. Люк успел заметить, что его сносит все ближе к камням – темным, блестящим, твердым, – и что-то подсказало ему: лучше уйти под воду.

Сделав глубокий вдох, он пригнул голову, выставил перед собой обе руки, пронзая ими пенящуюся водную массу, почувствовал, как его, словно в гигантском чертовом колесе, переворачивает вверх ногами, потом еще и еще. Наконец он решил выпрямиться – и тут же почувствовал, как лоб с силой столкнулся с твердью камня. Голова тут же словно онемела, а потом вспыхнула обжигающим пламенем. Волна с размаху швырнула его на песчаное дно и протащила по нему, сдирая кожу на подбородке и груди. Подстегиваемый жадным стремлением сделать вдох, Люк почти смог в очередной раз прорваться к глади наверху, когда что-то ударило его в живот, и очередная волна оцарапала его спину об узкий выступ прибрежного камня.

Люк инстинктивно сжался в комок. Песок над ним безумно вихрился.

Он перевернулся лицом вверх. По щекам заплясали соленые водяные брызги.

И вот сначала его голова, а следом за ней и спина заскользили по мокрой гальке у самой кромки воды. Наконец-то он остановился. Вокруг продолжали течь окаймлявшие его неподвижное тело струйки песка, увлекаемого потоком назад, к морю. Пару минут он лежал, жадно захватывая воздух. Вода нежно, ласково омывала его ноги, чуть вздымаясь по бокам, поднимая и разводя руки в стороны.

Люк совершенно не представлял себе, где находится и он сам, и преследуемая им пара. В левом предплечье пульсировала ноющая боль. Грудь, живот и подбородок пылали на внезапно охолонувшем пронизывающим ветру.

В мозгу же трепетала одна-единственная мысль – о том, что он все же упустил их. О том, что сам он едва не погиб, мыслей не было. Вот сейчас он обернется и не увидит ее, и получится так, что между тем мгновением, когда он стоял на камнях, и настоящим моментом его мать исчезла, растворилась в небытии.

Люк приподнялся на одной руке и, превозмогая позыв закричать, перебарывая в себе жуткую потребность завопить, посмотрел вдоль пляжа.

Оказывается, разделявшее их расстояние оказалось даже меньше, чем он мог себе представить.

Более того, Люк был настолько близко от них, что это его даже испугало.

Теперь он совершенно отчетливо различал обе фигуры: платье матери, порванное на том месте, где в него вцепился мужчина; ее волосы, поблескивающие в лучах лунного света; даже краешек ее лица, мокрого, перепачканного в грязи и слезах. Оба удалялись в сторону высоких, зазубренных скал.

Люк распластался на песке, неподвижный, словно кусок плавника, и пристально наблюдал за тем, как пара начала подъем.

Часть II

13 мая 1992 года

0:00

Клэр вошла в пещеру, прямо навстречу их безмолвным взорам, потрескивающему костру, приглушенным стонам Эми, оставив позади себя шум грохочущих далеко внизу волн.

Мужчина втолкнул ее внутрь и встал за спиной, загораживая собственным телом узкий вход, словно опасаясь того, что она может вдруг развернуться и убежать. Словно она и в самом деле могла убежать после того, как увидела Эми.

И того, что они с ней сделали.

Руки Клэр взметнулись к лицу, плотно прижавшись ладонями к глазницам, а голова несколько раз мотнулась из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть внезапно подкативший приступ головокружения и тошноты.

Прошло.

Снова уронив руки, она сжала ладони в кулаки, потом глубоко вздохнула и огляделась.

Перед уходом на пенсию ее отец работал школьным учителем в Бруклине, штат Массачусетс, где преподавал английский язык. Старик всегда любил ходить в кино. Оно нравилось ему не меньше, чем читать Джейн Остен или Пруста – хотя Томаса Гарди, Генри Миллера и Джойса отец любил все же больше. Он и ее приучил к кино и где-то в конце шестидесятых – начале семидесятых частенько брал с собой в кинотеатры. В то время в моде были довольно прямолинейные, резкие фильмы, отражавшие воззрение режиссера. Зритель в Америке как-то резко перешел со слезливых мелодрам и пошленьких комедий на кино об экзистенциальных вопросах, жизни, доме и семье: «Бонни и Клайд», «Беспечный ездок», «Воскресенье, проклятое воскресенье», «Дикая банда», «Холодным взором», «Выпускник», «Пять легких пьес» с Джеком Николсоном. Некоторые из этих фильмов отец по нескольку раз смотрел вплоть до самой своей смерти. Клэр они тоже очень нравились.

Несмотря на то что по натуре своей отец всегда был добрым и мягким человеком, крови в этих фильмах было не меньше, чем во вьетнамской войне или чикагских бунтах, служивших метафорическим или даже историческим прообразом. Старику очень нравилось цитировать по этому поводу режиссера Акиру Куросаву. «Быть художником, – говаривал он, – значит никогда не отводить глаз».

Ее отец не был художником, хотя порой баловался акварельными зарисовками. Клэр думала, что совершенно не разбирается в живописи, однако вторая часть фразы известного режиссера, эти самые слова о том, что глаза нужно держать прямо, надолго врезалась ей в память. В истории со Стивеном она поступала с точностью до наоборот. Только и делала, что отворачивалась от его бесконечных пьянок, старалась не замечать того, что на самом деле являлось чистейшей правдой. За это она тысячу раз нещадно корила себя.

Слова Куросавы призывали к стойкости, честности, непоколебимости, и в данный момент она даже не столько помнила само ее содержание, сколько чувствовала, что где-то в глубине ее души продолжал жить столь точно выраженный дух ее отца. Вот и сейчас он словно подал ей свой голос и мгновенно сокрушил возникший было импульс отвернуться и не смотреть на то, что предстало ее взору, удовлетвориться чувством скорби по поводу несчастной судьбы подруги – да и своей вдобавок – и смириться с происходящим.

– Отпустите ее, – коротко бросила она.

Обычно Клэр говорила довольно тихо – за исключением тех случаев, когда орала на Люка, но сейчас был явно не тот случай. Но в этой пещере ее голос прозвучал неестественно громко и к тому же намного тверже, чем она сама могла предположить. Пожалуй, так разговаривал бы учитель со своими учениками. Например, ее отец.

Клэр чувствовала, как все ее тело бьет неукротимая дрожь. Хотя голос звучал ровно, без перепадов. Никто даже не шелохнулся в ответ, если не считать двух братьев-близнецов – изумленные, те молча переглянулись и прыснули со смеху. Стоявший за спиной мужчина заржал в унисон. Голос у него оказался намного выше, чем можно было ожидать для столь крупного человека. Почти что захихикал. «Идиот какой-то», – подумала она.

– Опустите ее на землю.

Клэр увидела, как девушка-подросток – та самая, которую они тогда впустили в дом, на сей раз уже укрывшая свое истерзанное тело старой синей рубахой, – склонилась над желтым пластиковым ведром и принялась вываливать содержимое в покрытый ржавчиной чугунный котел, где уже плескалась вода. Когда Клэр вошла в пещеру, девушка стояла к ней спиной. Оглянувшись, она мазнула по ней взглядом, а когда пленница заговорила, снова отвернулась, с улыбкой отбросила волосы со лба и продолжила начатое занятие.

Подвешенная в глубине пещеры, Эми издала протяжный стон, судорожно пытаясь сглотнуть.

Даже это едва уловимое движение заставило ее тело чуть качнуться, что вызвало очередной натужный стон.

Они уже срезали ее лифчик и трусики. Полы халата вяло спадали с ее плеч.

Где-то у линии роста волос скапливались тоненькие струйки крови. Они стекали ей на лицо, шею, и, частично впитываясь в воротник халатика, сползали на грудь.

Десятки струек.

А затем ее тело медленно повернулось вокруг веревочной оси.

В дюйме от лица Эми с жужжанием кружили мухи.

Находившийся рядом с ней тщедушный мужчина напрягся и даже слегка задрожал, чуть погромыхивая цепью. Перед ним стояла девочка, облаченная в чью-то кожу. Струпья были стянуты у нее на спине. Остервенело дергая его кровоточащий пенис, она, казалось, с головой ушла в это занятие, и до пленницы ей не было дела. Клэр заколебалась, вообразив себе Люка и Мелиссу, притаившихся где-то в темном лесу, но затем решительно шагнула вперед.

Никто даже не попытался ее остановить.

Пройдя мимо близнецов, она подошла к девочке и, даже увидев, чем именно та занималась, заметив кость, пронзавшую мошонку сидевшего на цепи мужчины, выхватила нож, торчавший у соплячки из-за пояса.

Девчонка резко дернулась, гневно ощерилась. Действия Клэр были быстрыми, и уже через секунду, молниеносно перерезав бельевую веревку, стягивавшую Эми, она подхватила ее тело и столь же ловко рассекла путы на руках подруги.

Эми вскрикнула и судорожно вздохнула – на сей раз с явным облегчением. Клэр плотно прижала к себе ее теплое и такое знакомое тело. Поначалу Эми даже не могла стоять на ногах, но Клэр поддержала ее, помогла сохранить равновесие. Девчонка выхватила у нее из рук свой нож и тут же поднесла его сначала к ее подбородку, а затем к горлу Эми – и в это самое мгновение пещера словно сомкнулась вокруг нее.

Мужчина, девушка, мальчики-близнецы, все они разом двинулись на нее, обступили плотным кольцом, так что ей даже стало трудно дышать от исходившей от их тел вони и дыхания, походившего на смрад, вырывающийся из пасти разгоряченного пса. Мужчина снова оттолкнул ее к стене, но она уцепилась за халат Эми, защищая ее руками и сохраняя установившуюся между ними связь, но тут же почувствовала, как от грубого столкновения с твердью гранита вдруг онемела рука.

Клэр старалась не замечать боли – ей вообще хотелось не замечать всех их.

Вокруг яростно носились мухи.

Эми подняла на нее взор. Клэр дотронулась до ее окровавленного лба. Глаза подруги словно заволакивала легкая алая дымка, и она утерла их рукавом своего платья. То же самое она сделала с ее лицом и губами. Плотно запахнула полы ее халатика.

Мужчина шагнул вперед и ухватил Клэр за волосы. На сей раз она напряглась, оказывая ему сопротивление.

– Нет, – произнесла Клэр.

Мужчина особенно и не старался – скорее, просто подтрунивал над ней.

Теперь все они смеялись, чуть расступившись, словно предоставляя ей свободу.

Мужчина опустил руку и толкнул ее голову на стену – несильно, желая не столько поранить ее, сколько причинить боль, – и принялся колошматить ее о камень с упорством имбецила. Клэр вообще ничего не почувствовала в первое время. Затем расцветающая боль наполнила реальность перед ее взором пляшущими разноцветными огоньками. Все так же крепко прижимая к себе Эми, она ждала, терпела, превозмогая муку, словно черпая в ней свою жизненную силу. Кажется, и подруга начала подпитываться этой энергией. Теперь обе они слушали смех дикарей. К нему примешивался лившийся откуда-то плач младенца, эхом разносившийся по всей пещере.

Стиснув зубы, Клэр ждала.

Бум.

Мало-помалу она начала ощущать, как в груди нарастает непонятное чувство, новое и явно опасное для них обеих, почти неконтролируемое, непреодолимое, усиливающееся на фоне их смеха и завываний младенца. Один из близнецов протянул руку и, ухватившись за ее сосок, сильно ущипнул его. Другой с силой ткнул ее кулаком в ребра.

Бум.

Смех.

Вот, теперь в живот. Снова в ребра. Еще тычок.

Проклятые нелюди. Почище Стивена. Все они…

Бум.

Затем пара рук потянулась мимо нее к Эми, пытаясь оторвать от нее тело подруги.

Клэр еще плотнее прижала к себе Эми, чувствуя, как в нее впиваются ее холодные пальцы, как нарастает в груди то самое напряжение. При этом она прекрасно понимала, что пройдут какие-то считаные мгновения, и их все же оторвут друг от друга – окончательно, раз и навсегда, что пещерные люди намного сильнее ее самой и без особого труда смогут это сделать. И все же она была не в состоянии смириться с подобным исходом, все так же ощущая рыдания прильнувшей к ней Эми, чувствуя опасность, переполняясь гневом и той яростной силой, пока не раздался очередной звук.

Бум.

Клэр ощутила, словно внутри ее что-то вспыхнуло, и тут же в ярости оторвалась от стены, с силой вонзаясь во что-то согнутым коленом. Дикарь отчаянно заголосил и, в три погибели согнувшись и держась за промежность, рухнул перед ней на колени. Он покатился к костру и там остановился перед самой кромкой огня.

Уже через мгновение девушка-подросток выхватила из ее объятий Эми, а близнецы и та девочка в человеческой коже, вцепившись в Клэр, повалили ее на землю и принялись топтать и пинать – в ребра, в голову, в спину. Боль металась по ее телу, готовая в любую секунду вырваться за его пределы, словно скользящая над поверхностью океана птица, намеренная избавиться от преследующего ее хищника.

Ее взгляд оставался прикованным к катающемуся у костра мужчине.

0:05

Грудь Питерса ощущалась как осиное гнездо.

А все это виски – как же жгло оно, это сучье творение рук человеческих, будто двумя ножами полосовало его плоть возле грудины.

Между тем именно оно и спасло его жизнь.

Словно он и в самом деле собирался еще жить.

Питерсу казалось, что он воняет, словно полбара «Карибу» наутро после новогодней ночи, а сам он был похож на недорезанного борова. Вдоль бока от подмышки и вниз, к самой пряжке ремня, тянулась темная и широкая полоса. В темноте ее можно было запросто принять за кровь.

Судя по всему, они посмотрели на него и решили, что перед ними лежит еще один мертвый пьяница.

Крови тоже хватало, хотя и нельзя было сказать, что он прямо-таки истекал ею. Пока – не истекал. Мальчишка явно торопился, но все же успел смекнуть, что нож задел кость. Рана в боку оказалась куда глубже, крови из нее успело вытечь больше, чем из груди, но щенок перерезал ему всего лишь хрящ – в общем, вышло то самое, что в киношках про ковбоев называют «царапиной». Хотя боль и вправду была адской.

Встав на четвереньки, Питерс снова замер, словно задумался, стараясь определить, куда именно собирается вот так ползти.

Не было никакого смысла проверять состояние Манетти или Гаррисона. Во время схватки он был достаточно близко от них, да и луна светила ярко. Он совершенно отчетливо видел мертвые тела, лежавшие у дороги. Их полнейшая неподвижность почему-то вызвала в памяти образ свалки – как-то так же мертво и уныло лежат отправленные туда вещи.

Их смерть показалась столь же нелепой и отвратительной, как и кончина Кудзиано. Славные, смелые были парни, погибшие задолго до полагающегося им срока.

А ведь Майлз Гаррисон еще мальчишкой приносил им газеты.

«Мэри, ты помнишь?»

Сейчас не время для скорби. Перво-наперво стоило отыскать револьвер. Когда на него наскочил тот малец, оружие выскользнуло из руки. Но далеко отлететь не могло.

Питерс стянул с себя куртку, стряхнул брызги стекла с нее и с рубашки. Перетягивая рану в боку, стянул рукава, завязал их узлом и, стоя все так же на коленях, принялся шарить руками по окружавшим его кустам – справа от себя, потом слева, чуть углубляясь в заросли и ощущая под собой прохладную твердь слежавшейся почвы. Осторожно огибая колючие, спутавшиеся ветви кустов, он медленно пробирался в их гущу – на фут, два, потом три, – стараясь не спешить, мысленно проклиная колющие приступы боли в груди и боку, но все так же медленно и методично действуя… покуда рука наконец не скользнула по гладкому стволу. Все так же неторопливо выбравшись на прежнее место, он уселся на землю.

Когда дыхание наконец успокоилось, Питерс поднялся на ноги, вставил револьвер в кобуру и подошел к Гаррисону и Манетти. Неподалеку от шерифа тянулась широкая полоса сохнущей крови, явно не соответствовавшая положению тел как его самого, так и Майлза.

«Значит, Вик, одного ты все же зацепил, – подумал он. – Я был почти уверен, что так оно и будет. Бьюсь об заклад, подстреленного они уволокли с собой».

Он видел, что они довольно поспешно уволакивали истекающего кровью сородича. Идти по такому следу было сплошное удовольствие. Зрение у него было, конечно, не то, что прежде, но и нынешнее – вполне сгодится.

«Судя по количеству крови, пуля, скорее всего, угодила в голову или шею», – подумал он. Видать, несший раненого перекинул его себе через плечо – разбрызг значительный. Кровь не только окропляла тропу, но также поблескивала на листве соседних кустов и даже на стволах деревьев.

Питерс посмотрел на часы – значит, он пролежал примерно час с четвертью, а может, и больше. Плохи дела. Он подошел к краю вершины холма. Внизу все так же поблескивали огни дома. Теперь к ним примешивались лучи фар патрульных машин – пар семь-восемь – и сине-красные мигалки. Навстречу ему, насколько он мог судить, никто не спешил. Трудно было сказать наверняка – макушки деревьев мешали обзору. Скорее всего, сейчас они там, сравнительно недалеко.

Питерс задумался над тем, что делать дальше.

С того места, где он находился, и вплоть до самых скал тянулась почти сплошная равнина, и он подумал, что этот путь ему вполне по плечу. Спуститься же к дому, чтобы встретиться с ними, или идти через поле оказалось бы сложнее! Намного сложнее. Не просто спуститься – с этим он как-нибудь справился бы, – но и снова подняться. Даже в нормальном состоянии, не истекая кровью, ему и тогда было бы довольно трудно преодолеть такой путь.

Он смог бы с достаточной точностью объяснить патрульным, где все это случилось. Они отыщут нужное место, пускай и не с ходу. Сначала спуститься с холмов… потом обо всем рассказать. Объяснить, как туда идти. Располагал ли он всем этим временем?

«К черту», – решил Питерс.

Эти люди опережали его где-то на час с четвертью. Еще не успели уйти настолько далеко, чтобы не заслышать звук выстрела. Пальнуть для уверенности все же не мешало. Они, само собой, смекнут, что непосредственной угрозы их безопасности пока нет, незачем паниковать и убивать пленников – враг покамест далеко. А может, и не враг вовсе – просто другой вид охотника.

Он направил дуло револьвера в воздух и выстрелил; дождавшись, пока стихнет эхо, еще раз нажал на спусковой крючок, потом еще.

Ветер к тому времени практически утих, так что в воздухе было спокойно. Если у копов внизу имелась хотя бы капля мозгов, они смекнут, где именно он находится.

В любом случае лучшего придумать он все равно не мог.

От резких движений рана в боку стала кровоточить намного сильнее. Нет, этак можно и до смерти истечь кровью. С глубокими ножевыми ранами шутить не следовало, и Питерс еще туже затянул рукава куртки.

Потом полез в карман и вставил в барабан револьвера новые патроны.

«Теперь с пальбой надо повременить, – подумал он. – Пока не начнут стрелять другие».

С такой мыслью он двинулся дальше.

0:12

Женщина вошла в пещеру и небрежно свалила, почти что бросила мужчину у края костра. Он и сам давно уже хотел потрогать землю.

Окинув быстрым взглядом окружающую обстановку, она тут же заметила в дальнем конце пещеры пленницу. Та стояла рядом с Быком и бездумно запахивала на груди халат. Вторая женщина, избитая, с окровавленным лицом и в рваном платье, лежала на земле, затравленно глядя на стоявших около нее близнецов. Мальцы сияли от распиравшего их ликования. Но ни малейших признаков младенца – ежели не считать хныкавшего у стены ребенка Второй Добытой.

Не было тут и Землеедки, и Заяц невесть куда пропал. А ведь обоим надлежало уже дотащить сюда свои бесполезные огузки.

Чувствуя, сколь сильно Женщина разгневана, к ней осторожно приблизился Первый Добытый. Явно ранен, но несильно. Сейчас ее мало интересовало, как и что именно с ним произошло.

Женщина буквально кипела от ярости. Итак, он смог найти свою добычу – но не ее ребенка. Как такое могло случиться, она пока не понимала.

И лишь ощущала дух того, другого ребенка, жаждущий своего освобождения.

– Заяц?

Он смущенно развел руками – мол, разве Заяц не с тобой?

Пройдя мимо него, Женщина подошла ко Второй Добытой, на корточках сидевшей у костра. По запаху она догадалась, что варится в котле: легкие, почки, печень.

– Найди Зайца, – сказала она девушке. – Землеедка – все. Найди Зайца.

Вторая Добытая заглянула в котел. То, что Землеедка была ее дочерью, и к тому же мертвой, казалось, ее совершенно не интересовало. В данный момент она была голодна, чертовски голодна, и Женщина понимала это.

– Сейчас, – сказала она.

Миновав мужчину, Вторая Добытая направилась к выходу из пещеры.

Тот никак на это не отреагировал и даже не поднял головы.

– Подожди, – сказала Женщина.

Подойдя к девушке, она сунула ей в руку револьвер, убивший Землеедку, и увидела, как изменилось выражение ее лица. От столь явной чести с него исчезло прежнее угрюмое выражение. Женщина знала, что мужчина также смотрит на нее и что это ему очень даже не нравится.

И это ее также ни капельки не волновало.

Первый Добытый рассердится еще и потому, что именно она привела сюда мужчину – волка, – изредка бросавшего сейчас на нее взгляды, полные гнева и страха.

– Стивен!

Это был хриплый, наполненный болью шепот.

Она увидела, как его взгляд сместился в направлении лежавшей на полу женщины.

Он явно узнал ее.

* * *

После того как Стивен сбежал от полиции, окружающее словно утратило для него былую реальность. Маячившая возле протоки смутная тень женщины, неожиданный взрыв боли и вялая, сломленная бесполезность его ноги. А затем она опять вернулась, эта дурно пахнущая амазонка с покрытым бесчисленными шрамами телом, ножом и парой торчащих из-за пояса пистолетов, и почти с заботой помогла ему добраться сюда…

До этого места.

Какой-то курятник. Хлев. Дурацкая и к тому же вооруженная средневековая крепость. Дыра в стене.

Сторожевой отряд. Суки чертовы.

«Из какого же внеземного мира возникли эти существа?» – подумал он, оказавшись в вонючей, черной космической дыре, где с потолка свисали человеческие руки и ноги, в котле над костром булькало что-то, источавшее сладковатый мясной запах, смешивавшийся с вонью кала и мочи, и где тараканы размером с мужской кулак ползали по младенцу, спавшему на расстеленном на полу грязном одеяле, и по почерневшим ногам посаженного на цепь и вовсе непонятного существа с половым членом.

«И здесь же – твоя жена. Ее отделали в кровь. Ее стережет пара грязных сопляков. Поистине, сцена из ужастика – скорее бы режиссер показался».

– Стивен!

Сейчас он готов был ее убить.

Боже святый! Да эта сука совсем спятила! Неужто не понимала – признавая факт своего знакомства с ним, она абсолютно ничего не выгадает? А потерять можно очень даже много – если учесть, что в данный момент эти дикари были не в духе.

– Заткни пасть, Клэр, слышишь? – сквозь зубы выдавил он.

Сработало.

Та женщина, хозяйка, была, судя по всему, отнюдь не дурой – все прекрасно поняла и тут же посмотрела на него со смесью удивления и любопытства во взгляде.

Правда, никаких вопросов задавать не стала. Нет, сейчас она смотрела уже на старую подружку Клэр – на Эми, сидевшую, обхватив колени, у стены в дальнем конце пещеры. Поначалу он даже не узнал ее, особенно с учетом размазавшихся по лицу потеков крови, и тотчас подумал о том, где же может находиться ее муж, Дэвид.

И где Люк?

Люк, конечно, был отъявленным шалопаем, но все же не таким уж плохим пацаном, каким казался на первый взгляд.

Хорошо бы, искренне подумал Стивен, чтобы ему удалось спастись.

Что же до Дэвида… ну что ж, неплохо было бы, если и тому тоже удалось бы унести ноги, правда, уже по другой причине.

Особой щедростью характера Стивен явно не отличался. Дэвид с Эми давно уже имели на него зуб, это было ясно. Ублюдки. Одалживали Клэр деньги на адвоката, гасили ее счета. Если разобраться, то его не особо опечалило бы, если бы они оба отправились на тот свет, и все же следовало признать, что эта пара всегда принадлежала к его миру, к цивилизованным людям, жившим не в вонючей дыре, заваленной кучами костей и говна. С ними всегда можно было договориться. Хоть как-то, но договориться.

«А с этими как быть? Может, Дэвид даже успел связаться с полицией?»

Тюрьма уже не казалась Стивену таким страшным местом, как раньше, – пусть даже и упекут его по обвинению в предумышленном убийстве.

В тюрьме ведь тоже люди живут. Подчас вполне нормальные.

Явно не чета этим примитивам.

Эти примитивы его до одури пугали.

Взять хотя бы вот эту девчонку.

Сколько ей было? Лет десять, от силы двенадцать, но Стивен увидел, как она скинула с себя напяленную на нее кожу, бросила ее на землю и направилась к тому мужику, что стоял в глубине пещеры, потом выхватила нож и стала тыкать его им, колоть и даже легонько резать, покуда тот не взвыл, не заорал, да так тонко и пронзительно, словно кричал вовсе не он, а эта самая девчонка, если бы ее так же шпыняли ножом. После Стивен стоял, весь в потеках крови, и эта сучка – ну надо же! – эта нелюдь стояла и насмехалась над ним. Веселуха! И никто не обратил на них ни малейшего внимания – разве что тот младенец на подстилке захныкал.

А Мэрион еще, бывало, говорила, что это он сошел с ума.

Ведь, если разобраться, в том, что он натворил, все же был определенный смысл, он хоть что-то выгадывал, учинив над ней такое. Вот не будь в его действиях смысла – тогда это действительно походило бы на проделку маньяка.

Нравились ему эти бабы или нет, а все же сейчас Клэр и Эми объективно являлись его союзницами. Знакомыми. Людьми, от чьих сил или слабостей зависело в том числе и его благополучие. Даже в кровь избитые и изувеченные, они могли хоть как-то послужить ему, помочь вырваться из этого ада.

А союзники – уже какой-никакой свет в конце тоннеля.

* * *

Услышав плач младенца, Эми инстинктивно перевела разгневанный взгляд на посаженного на цепь мужчину и терзавшую его девчонку. Их шум потревожил ребенка, заставил его подать голос, снова пробудил в нем чувства голода и боли. У нее вновь заныли груди. В тоске по Мелиссе учащенно забилось сердце. Она заметила, что девчонка будто тайком следила за ее реакцией, искоса поглядывала на нее – взгляд был какой-то мутный, отстраненный, но и прикидывающий, как если бы она уперлась в некий мысленный тупик и напряженно пыталась прорваться за его пределы.

Наконец она улыбнулась и отбросила нож, следя за тем, как мужчина в изнеможении привалился к стене пещеры. Повернувшись, она уставилась на Эми. Несколько секунд она пристально изучала ее глазами. И снова – отворотилась.

Шагнула к младенцу.

Еще до того, как Эми увидела, что намерена сделать эта девчонка, она поняла, что именно сейчас произойдет, и все ее естество восстало против. Она прекрасно понимала суть происходящего – все это время ребенок пронзительно кричал, его матери поблизости не было – ее отослали из пещеры, – зато Эми сидела сейчас внутри с набухшими, саднящими от переполнявшего их молока грудями, сидела и с ужасом представляла, как ей придется предать и саму себя, и Мелиссу.

Едва успев покачать головой в безмолвном «нет», она тут же почувствовала, как глубоко внутри ее всколыхнулась странная тревога, но девчонка тем временем уже сунула орущего младенца ей в руки, опустила его ей на колени, и тот моментально просунул свою голову в распахнутый на груди халат, прильнул слюнявым, обметанным коркой засохшей грязи ртом к соску и принялся кусать, сосать, вгрызаться в мягкую, податливую плоть. Глаза ребенка сощурились до узеньких щелок, как у змеи. Его крохотные челюсти продолжали методично и яростно пережевывать, оттягивать, сминать и высасывать из содрогающегося от его рыданий тела уже не просто ее молоко, а все силы, всю ее жизнь.

Эми сжимала лежавшего на коленях младенца, плакала и ощущала, будто странные волны жизни – грозные, требовательные – вздымаются кругом нее.

* * *

Заяц присел на корточки в зарослях ежевики – его зрачки были широко расширены, – и стал следить за добычей, которая оказалась тоже зайцем, тоже ищущим корм.

Зайца интересовали не ягоды, а нежные листочки и побеги, серые в лунном свете. Ничего не подозревая и двигаясь с подветренной стороны, он все время приближался к нему. Через мгновение он был уже на расстоянии удара. Он слегка щелкал пальцами. Заяц услышит – тогда вопрос будет только в том, в какую сторону он прыгнет. Заяц выдавал свои намерения, наклоняя узкую голову вправо или влево за долю секунды до того, как задние лапы сжимались и отталкивались, и к тому времени руки Зайца оказывались рядом, избегая мощных задних лап, готовые схватить его за уши и верхнюю часть туловища и свернуть шею.

Заяц много раз охотился в этих зарослях ежевики по ночам, и чаще всего ему это удавалось. Они образовывали густые заросли на вершине утеса, высоко над ним, справа от пещеры, в стороне от более легкой и проторенной тропы, по которой ходили остальные. Но остальные были не такими охотниками, как Заяц. Они никогда не утруждали себя поисками этого места.

Однажды он привел сюда Землеедку и Девушку, но обе не удовольствовались тем, что нужно просто сидеть, наблюдать и ждать. Они смеялись над ним, над его ухмылкой, над его терпеливой позой. Они подняли такой шум, что ни одна дичь не осмелилась бы появиться, даже глупая белка. Он прождал всю ночь после того, как они ушли, и вернулся ни с чем. Впредь он не стал совершать ошибку, прося их составить ему компанию снова.

Он вспомнил, что не смог бы снова привлечь Землеедку, даже если бы захотел. Ее тело лежало в нескольких ярдах позади него, спрятанное в кустах у тропы. Он пробыл здесь некоторое время, наблюдая за зайцем, хотя намеревался остановиться всего на минутку, чтобы посмотреть, что там такое. Он не хотел, чтобы запах смерти напугал какую-нибудь дичь поблизости, поэтому оставил ее там, прикрыв палками и высокой травой, чтобы сбить запах. Он знал, что уже поздно, но у него почти не было чувства времени, а заяц был совсем рядом.

Заяц ощущал себя безмерно счастливым здесь, среди ягод и их колючих стеблей, похожих на тростник, вдыхая запахи леса и заячьей шкуры. Его ступни упирались в землю. Вес тела распределялся между руками и ступнями, давая равновесие, обеспечивая максимально быстрый выпад. Он точно знал, как далеко унесет прыжок, в каком направлении ежевика встанет у него на пути и в каком направлении они помешают прыжку зайца. Он знал, где твердая почва, где мягкая, а где каменистая, и ждал, пока заяц доберется именно до того места, что представляло для него наибольшую выгоду. Эти переменные не принимались во внимание осознанно. Они были рассчитаны с плюсом или минусом в его теле – в ступнях и ладонях, в его глазах и ушах. Их калькуляция производилась у него в крови.

И этот момент почти настал, когда заяц встрепенулся, принюхиваясь к воздуху, и мальчик услышал позади себя далекие тяжелые шаги по тропинке и одышку человека. По звукам он понял, что это не кто-то из его племени. Он вспомнил тело Землеедки в кустах и услышал, как человек остановился на долгое мгновение, и понял, что тот нашел ее.

Понял, что сам он задержался здесь слишком надолго.

Он увидел, как ноги человека прошаркали мимо, нетвердо ступая по вьющейся вдоль края утеса тропе. Ему было слышно, как шаги приблизились к самой кромке – и вернулись назад, к прежней меже. Теперь он совершенно отчетливо чувствовал запах этого человека. Более того, он прекрасно помнил этот запах, ибо уже успел узнать, что именно так пахнет смерть – ведь не кто иной, как он сам, совсем недавно своим собственным ножом убил его.

И все же сейчас мертвец почему-то снова шел по тропе.

Дрожа всем телом, Заяц вжался в гущу зарослей, впервые в жизни почувствовав самый настоящий страх. Призрак тем временем начал медленно спускаться с горы.

* * *

Сквозь волны пульсирующей боли Клэр наблюдала за тем, как высокая, покрытая бесчисленными шрамами женщина опустилась на колени перед Стивеном и стала всматриваться в его глаза. Словно бы изучала – легонько и по-звериному тряся головой.

Так могла бы вести себя кошка.

Клэр было ясно, что оба близнеца и мальчик с бельмом на глазу смотрят на мужчину в ожидании приказов, готовые к тому, что в любой момент им снова дозволят – и они снова набросятся на нее. Станут пинать ее ногами, рвать своими острыми, грязными ногтями. Она совершенно отчетливо видела их рты и ощущала, какая грозная сила таится за их оскалом.

Но еще она продолжала слышать, как плачет Эми.

На гребень одного из лежавших у края костра валунов заполз крупный таракан и тут же с легким хрустом свалился вниз, запекшись на его жгучем дыхании.

Это она тоже увидела. Но львиная доля ее внимания была обращена на женщину.

Было в ее облике нечто такое, чего явно недоставало остальным обитателям пещеры. Это Клэр ощущала с особой силой. Некое особо опасное естество, целостность. Полнейшая концентрация чисто животной энергии, мощной и неделимой.

Женщина склонилась чуть ниже.

Клэр заметила, что Стивен не решался даже встретиться с ней взглядом.

– Младенет-с-с, – проговорила она.

В слове этом отчетливо прозвучала ярость, кровь, и Клэр почувствовала это, словно внезапно налетевший порыв холодного ветра.

Стивен озадаченно посмотрел на нее.

– Ее, – спокойно произнесла женщина, указывая рукой в дальний конец пещеры.

Наконец до него дошло.

– Я не знаю, – ответил он.

И она увидела, как испугался он собственного незнания.

Ненадолго отведя взгляд от женщины, Стивен словно бы о чем-то задумался, а затем снова посмотрел на нее. Все это время глаза женщины ни разу не моргнули. Он скользнул взглядом по костру, потолку, на мгновение задержался на фигурах близнецов, потом на мальчике с бельмом, и даже – лишь на долю секунды – на Клэр. Однако, когда он снова посмотрел на женщину, Клэр мгновенно почувствовала, что он уже что-то надумал, принял какое-то решение; теперь он уже осмеливался встретиться с ней взглядом, пусть даже совсем мимолетным.

Ей и раньше приходилось замечать подобный взгляд.

И она даже не могла с уверенностью сказать, кого из них – Стивена или женщины – ей следует опасаться больше.

Потом Стивен снова посмотрел на мальчиков, на их открытые ухмыляющиеся рты и сказал:

– Я правда не знаю. Но, думаю, вы сможете его найти. – А затем перевел взгляд на Клэр и добавил: – Ей не нравится, когда ее кусают.

0:25

Клэр ошеломленно смотрела на Стивена.

Ведь этот человек когда-то был ее мужем.

Они же столько раз занимались с ним любовью, и это было так хорошо.

Вместе с ним они зачали ребенка. Поговаривали, не завести ли второго.

Катались на лыжах в Вермонте и проводили уик-энды на берегу моря.

«Ей не нравится, когда ее кусают».

Клэр отчетливо расслышала, как Стивен сказал это. Ей показалось невероятным, что он на самом деле произнес эти слова – неимоверно спокойным и столь же серьезным тоном, как если бы речь шла не о человеческих жизнях – ее самой и Люка. Как будто он просто высказывал деловому клиенту личное суждение по интересующей того проблеме.

– У вас есть все необходимое, – сказал он, кивнув на мальчиков. – Прямо здесь.

«Так вот, значит, какой ты на самом деле», – ужаснулась Клэр.

Где-то под слоем внезапно охватившей ее паники уже зрела лютая ненависть к этому человеку.

«Ну что ж, сукин сын, ты и в самом деле слишком хорошо меня знаешь, чертовски хорошо. И меня саму знаешь, и верно оценил сложившуюся ситуацию. Но главное в другом – просто у тебя нет души, и ты сможешь предать кого и что угодно».

Стивен явно понимал, что Люк остался где-то снаружи, в данный момент прятался в каком-нибудь укромном месте и был единственным, кого не удалось схватить. Знал он и то, что Клэр никогда не бросила бы ребенка Эми на произвол судьбы. Выходит, малышка с Люком – и Клэр могла знать, где именно они прятались. Теперь же Стивен предлагал этим дикарям найти Мелиссу при помощи Люка, а Люка – при помощи ее. Он предлагал им боль. Исход его предательства – боль.

«Поступиться собственным сыном…»

«Ей не нравится, когда ее кусают».

Простая констатация факта – до нелепости простого и банального, справедливого в своей земной, повседневной, элементарно-убийственной простоте.

Клэр взаправду страшно не нравилось, когда ее щекочут или касаются пяток; не любила вкус свежего лука, чересчур дождливые или снежные дни, запах виски или бензина. Что было, то было – достоверные факты из анамнеза ее личности. Эми знала об этом. Дэвид знал. Люк знал.

Этот же копнул глубже, воспользовался уникальным выведанным знанием – чем-то, что обозначало физические пределы ее морального мужества и умения одолевать страх.

Это уже не просто лук или какое-то виски. Это было сродни кошмару, ибо проникало в самые глубины ее понимания своего естества. А он продал ее, рассказал им об этом – сделал это так запросто, словно его спросили о цвете ее волос.

«Кто же хуже из них двоих? Мужчина, выдающий секреты, или женщина, готовая использовать их в собственных целях?» То, что за женщиной не постоит применить знания, не вызывало ни малейших сомнений. Сейчас она смотрела на мальчиков – а ведь первым о них обмолвился именно Стивен.

Они пинали ее, но, слава богу, всего лишь босыми ногами – было больно, но никаких серьезных увечий они ей не причинили. Да и боль была намного слабее, чем у мужчины, – его она несколько раз с силой пнула, да так, что он пополз по полу, застонал и взмолился о пощаде.

Мальчишки подчинились, отошли от нее к стене. Пацан с бельмом на глазу принялся копаться в куче всякого хлама и наконец извлек из нее две пары зазубренных железок – как вскоре выяснилось, это были самодельные искусственные зубы, грубо вырезанные из старых банок из-под содовой воды. Поднеся свою пару ко рту, он просунул закругленный край железки между верхней губой и десной верхней челюсти, отчего со стороны могло показаться, будто изо рта у него и в самом деле растут острые металлические зубы.

Затем они снова подошли к ней и, чуть наклонившись, широко распахнули рты, поблескивая стекающей на подбородки слюной. Теперь они ждали сигнала – ждали, когда мужчина разрешит им действовать.

Женщина также приблизилась к Клэр и, слегка наклонившись, резким рывком подсунутых под мышки огрубелых шершавых рук поставила ее на ноги. Она провернула этот трюк с такой легкостью, словно это было не живое тело из плоти и крови, а какой-то пустой мешок.

– Говори, – сказала женщина.

Ее взгляд впился в лицо Клэр, изо рта пахнуло тухлым мясом, а гладкий шрам почти засветился на фоне бледной кожи.

Позади нее, в тени, встал мужчина. Сейчас он улыбался.

«А у него-то какие зубы?» – подумала Клэр.

Коричнево-черные, гнилые, остро заточенные.

Дети подступили ближе.

Она почувствовала, что помещение пещеры начинает плыть у нее перед глазами, поры ее собственного тела словно распахиваются, исторгая наружу все свое содержимое, а желудок выворачивается наизнанку, как после слишком обильной выпивки. Клэр знала, что пройдет еще мгновение, и ее обязательно стошнит. Прямо на стоявшую перед ней женщину. И та, конечно же, ее за это убьет. Может, оно и к лучшему. Не придется ни о чем им рассказывать. Можно держать язык за зубами до конца – и точка.

– Говори, – повторила женщина.

Клэр увидела зубы, поблескивающий светлый шрам и вдруг осознала, что не сможет произнести ни слова, даже если захочет. Вот пространство пещеры соскользнуло в пучину белого света, а сама она оказалась на мокром тротуаре плохо освещенной улицы на окраине Бостона. Теперь ей было всего десять лет. Начинало темнеть, а она шла в гости к своей кузине Барбаре, чтобы поиграть с ней и с ее друзьями в прятки.

Водить выпало Клэр, и она довольно быстро отыскала всех детей – вот только Барбару никак не могла найти. Тогда она осторожно, чтобы не испачкать свое коротенькое платье, проползла под забором, отделявшим их от смежного двора, и оказалась на соседской территории. Кусты у самого забора росли густо, отчего там всегда царила тень и было немного страшновато – в общем, самое место, где могла бы спрятаться ее кузина. И там ее не оказалось. Клэр снова собралась переползти под забором в свой двор, потому что ей очень не хотелось оставаться в том темном и неприятном месте, но в этот самый момент из-за угла дома показалась собака, большая такая, черная и явно старая. По одному лишь оскалу пасти Клэр сразу догадалась, что сейчас та будет кусаться. В общем, было в ее взгляде что-то, наводящее на подобную мысль.

Ей кто-то когда-то сказал: собаки обычно бросаются на тех, кто пытается убежать от них. Она решила не шевелиться и просто стояла, застыв на месте, в надежде на то, что зверь тоже постоит-постоит да и уйдет. А тот словно прикипел к девочке взглядом; глаза у него были мелкие, мерзкие и чуть подернутые дымкой, словно яичные белки. Через секунду он тронулся с места, резво сокращая расстояние между собой и Клэр, ни на миг не отводя от нее своего взгляда – бешеного взгляда, совсем не такого, как у других собак. Дрожа, Клэр так и стояла будто вкопанная. От страха она обмочилась. Собака, подбежав, неожиданно остановилась, раскрыла пасть и медленно, будто даже нежно, зажала между слюнявыми челюстями переднюю часть ее бедра.

А потом – больно, всерьез, укусила.

Клэр уже и не помнила, заплакала ли тогда, закричала ли, а может, сделала и то и другое. Она попыталась слегка отдернуть ногу. Собака усилила хватку. По коже зазмеилась струйка крови – одинокая, теплая.

Собака подняла голову, посмотрела в глаза девочке. И зарычала. И укусила сильнее.

Только тогда Клэр поняла, что смотрит в глаза самого воплощения зла, в морду и глаза безумия, чего-то, получавшего удовольствие от ее боли – огромное удовольствие, затмевавшее все на свете. Она продолжала стоять в мокрых трусиках и негромко хныкать, но потом со стороны крыльца вдруг донесся мужской голос. Тогда собака разжала челюсти и убежала – и Клэр тоже побежала, крича уже во весь голос, а когда добралась до дома и рассказала обо всем матери, та хотела было пойти к тому мужчине, показать, что натворил его пес. Но к тому моменту Клэр все еще не оправилась от парализовавшего ее страха и потому не пошла с матерью, так что той пришлось идти одной.

Она привела того мужчину – это оказался старик, сгорбленный и тщедушный. Клэр даже не предполагала, что у столь крохотного человека может быть такой грозный голос, которого испугалась даже собака. А спустя некоторое время они снова услышали голос того старика – он что-то кричал, бил чем-то по стене, а собака дико выла.

– Говори, – в третий раз сказала Женщина.

– Я не знаю, – ответила Клэр. – Клянусь, я не знаю.

Женщина снова посмотрела на Стивена – тот покачал головой.

Тогда она еще крепче сжала предплечья Клэр, вгрызаясь в кожу зазубренными ногтями.

– Ну хорошо. Дом. Я сказала Люку, чтобы в случае чего он возвращался к дому… если со мной что-то случится. Чтобы он взял Мелиссу на руки и немедленно шел к дому.

Стивен улыбнулся. «Он слишком хорошо меня знает», – подумала Клэр, в мыслях кляня бывшего мужа. Уж он-то всегда замечал, когда она ему лгала.

– Правду надо сказать, Клэр, – проговорил он. – Ну давай. Скажи ей.

«Я не могу», – подумала она.

В данный момент она думала лишь о том настиле на дереве, ибо не представляла себе иного места, где бы мальчик мог спрятаться. С таким же успехом его могло там и не оказаться – он мог быть где угодно, в том числе и в полной безопасности, но если отдавать предпочтение какому-то одному месту, то им, несомненно, являлся тот самый настил. Люк обязательно отыщет его, ведь он и раньше показался ему достаточно надежным, чтобы они смогли там спрятаться.

«Не могу пойти на такой риск. Они не должны узнать о таком».

Женщина заметила ее сопротивление, отчетливо прочитала его на лице Клэр и, положив ладонь ей на грудину, с силой толкнула на стену. Затем ладони переместились ей на плечи, вцепились в ткань открытого воротника платья и резким движением сорвали его с ее плеч. Потом она потянулась руками к запястьям Клэр, подтащила ее к костру и снова толкнула на землю, отчего та рухнула на жесткое покрытие, обдирая о него кожу на ладонях и коленях и ощущая обнаженными грудями непривычно холодное прикосновение каменного пола.

Шагнув к ней, женщина поставила ногу на ее поясницу и одним движением сорвала хлопчатобумажные трусики.

Затем сразу несколько ладоней вцепились в ее руки и ноги и перевернули Клэр на спину.

Теперь руки этих созданий крепко удерживали ее, широко раздвинув руки и ноги. Она сопротивлялась, но силы были явно неравны. Над ней уже замаячили их лица, похожие на маски хэллоуинских чудовищ. Клэр принялась всматриваться в эти рожи, в эти клыки – и вдруг ощутила ту же самую слабость, что и много лет назад, перед той собакой; заплакала, стала кричать – никто не препятствовал ей, но никто не пришел на помощь, не утешил, как мама. Лица стоявших вокруг людей продолжали медленно приближаться к ее телу, рты их раскрывались, и вот она уже почувствовала, как горячий рот мальчишки с бельмом на глазу вцепился в ее лодыжку, потом еще кто-то впился зубами в икру. Клэр видела, что девочка крепко удерживает ее вторую щиколотку. Изо рта у нее торчали такие же стальные зубы, чьи острые края утопали в ее мягкой плоти, чуть повыше подмышек соединяющей плечи с грудями. Еще чьи-то зубы погрузились в бедро над коленом, и тут боль из четырех пораженных точек молниями разметалась по всему телу.

Клэр ощущала прикосновение к себе их влажных языков, чувствовала, как капает изо ртов прохладная слюна, смешавшаяся с кровью, слышала, как они сглатывают. Громко вопя, она отчаянно мотала головой, покуда челюсти по обеим сторонам ее тела методично продолжали свою работу.

Клэр звала на помощь Стивена. Звала Бога.

Сама толком не понимая, что за звуки рождает ее гортань.

Изо всех них остался один лишь мужчина – мужчина и ее собственное внезапное и ужасное понимание того, что он хочет сделать, что значит этот взгляд сверху вниз на ее обнаженное тело. Клэр почувствовала, как его пальцы сомкнулись у нее на лодыжках, а все остальное подалось навстречу ей, к раздвинутым бедрам. Он как-то странно, но очень алчно домогался ее израненного тела, скользя и подползая к нему – медленно, как змея, – широко раскрыв рот, капающий тягучей слюной. Его голова продолжала склоняться ниже и ниже, рыская в нескольких дюймах от лобка и обдавая его влажным жаром своего дыхания.

«Прости меня, Люк, – подумала она. – Я ни о чем им не скажу, но и здесь оставаться, чтобы когда-нибудь прийти тебе на помощь, тоже больше не в силах. Прости меня, очень прошу, прости…»

Когда рот опустился и зубы мужчины впились в ее лоно, Клэр закрыла глаза.

* * *

Они встретились у основания скалы: Питерс как раз выходил из-за камня на песок, думая о том, что первыми устали все же ноги, когда из-за зарослей невысокого кустарника появилась девушка, держа в руках полицейскую модель револьвера тридцать восьмого калибра. Он сразу все понял.

Всем телом качнулся в сторону, неожиданно споткнулся, но понял абсолютно все.

Девушка явно не умела обращаться с оружием и стояла, держа его перед собой в вытянутой руке, целясь не столько в какое-то конкретное место на его теле, сколько в общую массу. Она знала лишь одно: надо дергать за этот гладкий крючок, безостановочно дергать – и немедленно принялась это делать.

Поэтому, споткнувшись, Питерс, сам того не подозревая, спас себе жизнь; для него это было сродни провидению Господню. Больно ударившись коленями о камень, он тут же выправил положение тела и прицелился в тот самый момент, когда первая пуля вонзилась в песок слева от него. Когда мимо головы просвистела вторая пуля, он уже успел нажать на спусковой крючок. Третья пуля ушла к звездам. К тому временем он сразил девушку прямо в грудь; та рухнула на землю в четырех футах от него, но тут же снова вскочила, словно не живой человек, а чертов зомби. Правда, на сей раз она уже утратила былой контроль над тем самым гладким крючком – безуспешно шарила пальцем, пытаясь отыскать его. Второй выстрел Питерса – и снова в грудь – окончательно поверг ее на землю.

Револьвер отлетел на песок. Питерс поднялся на ноги и подошел ближе.

Посмотрел на девушку и лишь покачал головой.

Сейчас отчасти повторялась история одиннадцатилетней давности.

Столкнувшись лицом к лицу с бойней, Питерс оказался во власти странного чувства. Бессмысленные смерти были, конечно, плохи сами по себе – но его вдруг захлестнул какой-то пытливый натурализм: кто эти люди, что это за чертово племя? Как так вышло, что они – такие? И как вышло, что дикари, недалеко в своем развитии ушедшие от неандертальцев, или кроманьонцев, или еще бог знает кого, снова, уже второй раз за жизнь, досаждают ему? Вот что не укладывалось в сознании отставного шерифа. Он понимал, на самом деле все не так просто. Существуют маньяки вроде Мэнсона или Банди – вопреки тому, что он сам с подобными выродками никогда не сталкивался на практике. Незнание природы зверя не освобождает от встречи со зверем, проживи ты на этом свете хоть сотню лет.

Он стоял и смотрел на распростершееся перед ним тело, отдававшее песку последние капли крови. Он видел, как бледные, дрожащие ладони девушки потянулись вверх, вдоль тела, покуда пальцы не нащупали под грязной, залитой кровью рубахой входные отверстия от пуль – и не стали слабо, осторожно, ощупывать их.

И все то время, пока это продолжалось, девица не переставала улыбаться.

* * *

Вторая Добытая купалась в теплом, дремотном, благотворном океане боли.

Она помнила, что давным-давно встретила мужчину, одетого примерно так же, как вот этот, стоявший сейчас над ней. Такого же, как он, большого, тяжелого. Она помнила – правда, более смутно – женщину, бывшую вместе с ним: худое, изможденное лицо, сильно контрастировавшее с крупным профилем мужчины, и взгляд мягкий, чуть рассеянный, как бы немного обиженный и отсутствующий. В любом случае – непохожий на то, как смотрели на нее поросячьи глазки мужчины, чьи руки не отличались мозолистостью и грубостью, но оказались не менее смертоносными.

Она улыбнулась, вспомнив, как ей удалось убежать от мужчины и как потом, ночью, в комнату вошла Женщина и забрала ее с собой.

Женщина тогда была совсем молодой, а Вторая Добытая – и вовсе ребенком.

Она никак не могла понять происходящего и потому без конца плакала и плакала, а Женщина взяла и оставила ее одну в темноте.

Это ощущение проникло в нее намного глубже, чем в других.

Сейчас же пальцы девушки чувствовали под собой жар ее тела, воспринимали тепло влажной жизни, ощущали слабое, едва заметное сердцебиение. Это была знакомая боль, слабо напоминавшая ей, кто она такая.

Но вот воспоминания стали постепенно затухать.

* * *

Так вот зачем привел его сюда призрак! Чтобы он мог понять, что происходит внизу, услышать звуки выстрелов, вдыхать запах пороховой гари и увидеть, как рухнула на землю Вторая Добытая. Призрак явно хотел продемонстрировать ему силу, заставив следовать за собой, сделав так, что он сам увидел все это. Заяц тут же успокоил себя – на самом-то деле идея прийти сюда принадлежала ему, а не какому-то там привидению.

Он притаился в тени за каменной грядой и вскоре увидел, как призрак мужчины возвысился над телом Девушки. Протянув руку, он дотронулся до основания ее горла, после чего вперевалку, словно медведь, побрел по песку в направлении пещеры.

«Пошел, чтобы убить их всех, – подумал Заяц. – Всех до единого».

Ему не показалось странным, что призрак стреляет из револьвера, да и дыхание у него слишком уж натруженное.

В данную минуту он страшно боялся чудодейственной силы призрака. Экий сильный, зараза, – смог привести его за собой, выманил Вторую Добытую из безопасного укрытия пещеры и убил ее… молниеносно, со скоростью змеи.

Повернувшись, Заяц пополз вверх по гладкому камню.

Он решил не идти той же тропой, что и призрак, а побежал лесом, мимо «ловушек», где мог сохраниться его запах. Услышав голоса людей и поняв, что людей этих очень много и все они движутся прямо на него, из одной точки, но при этом как бы цепью растянувшись в разные стороны по холмам, он сбился с шага и почувствовал запах – их собственный и запах масла, которым было смазано их оружие. Пришлось ему снова притаиться в зарослях кустов с подветренной стороны и надеяться лишь на то, что и они, подобно тому призраку, пройдут мимо и наконец оставят его в покое. Не тронут.

В запасе у него, правда, было еще одно, более надежное укрытие, вот только как до него добраться? Раньше они с Землеедкой и Мальчиком довольно часто им пользовались, да и располагалось оно недалеко.

Нет, оставаясь здесь, в относительно безопасном укрытии, он мог все же переждать, пока они пройдут там, внизу.

Отсюда, с высоты скалы, ему было все отлично видно, так что он мог просидеть здесь не только всю ночь, но и весь следующий день.

А дорога до того места и в самом деле была недальняя.

* * *

– Сюда! Сюда, скорее!

Питерс вскинул револьвер, но тут же понял, что это уже не те дикари, а кто-то другой.

Кричал явно мальчик, самый обычный мальчишка, вроде того, одиннадцать лет тому назад им застреленного, – не дай бог тому повториться! Пацан, засевший в зарослях высокой травы у самого основания скалы и сейчас махавший ему рукой.

Ребенок был одет в мокрую пижаму, до бровей перепачкался в грязи и крови, сильно исцарапал лицо и руки и сейчас, чуть не плача, отчаянно махал ему рукой – и пронзительно шипел, что, видимо, сходило у него за шепот.

Казалось, что мальчик не на шутку перепуган.

Но все же живой.

Питерс дал себе слово сделать так, чтобы таким он и остался.

– Где они? – спросил он.

Мальчик указал. То, что он увидел, походило на узкую и черную как смоль трещину в возвышавшейся над их головами скале.

Расщелина. Пещера.

– Вон там, – сказал паренек.

Да, подняться туда будет чертовски непросто. Тем более что рана в боку все еще кровоточила. Намного сильнее, чем поначалу показалось.

– Кто там с ними?

– Моя… моя мама. И еще, может, Эми. Да, кажется Эми.

– Кто такая Эми?

– Мамина подруга. Миссис Холбард.

– Ты их видел?

– Маму видел. И еще, я думаю… может…

– Кто еще, сынок?

Казалось, мальчик смутился.

– …кажется, я видел своего отца, – проговорил он. – Там еще кто-то был. Но это уже позже. Мужчина и женщина – он опирался на нее, пока они шли вверх, и мне показалось, что он похож… но мой отец вроде бы сейчас должен быть в своей квартире в Нью-Йорке, так что это не может… я даже и не…

«Итак, – подумал Питерс, – мальчик шел следом за ними. Потом остановился, чтобы понаблюдать за этим местом». Ну что ж, получалось, что он видит перед собой очень даже решительного, очень выносливого и очень мужественного человека, пусть даже в данный конкретный момент он и дрожал как осиновый лист. Причина тряски заключалась отнюдь не в его мокрой одежде, однако Питерс не хотел укорять его за этот страх.

От смущения ребенок под конец все же расплакался, и старик почти обрадовался, увидев его слезы. Они показались ему сейчас вполне нормальным делом, чем-то в порядке вещей. Тем более в подобной ситуации.

Положив ладонь на плечо мальчика, он опустился на корточки.

В боку снова стрельнуло, но он все же пересилил себя.

– Хорошее дело ты сделал, сынок, – проговорил Питерс. – А теперь послушай меня. Я собираюсь подняться туда и хочу, чтобы ты остался здесь – схоронился где-нибудь и потихоньку посматривал за мной. Спрятаться можешь прямо здесь же, в траве. Если увидишь, что приближается кто-то из тех, кто тебе не понравится, все равно сиди и не шевелись. Обо мне не беспокойся. Не пытайся ни предупредить меня, ни вообще что-либо делать. Просто сиди и жди, и все будет хорошо. Но если увидишь кого-то, смахивающего на полицейского, то, конечно, покажи, куда я пошел. Сюда должны подойти полицейские. С ними мы вытащим оттуда всех пленников целыми и невредимыми. Верно ведь?

Мальчик шмыгнул носом и кивнул.

– Мы только что встретились, но мне почему-то кажется, что ты и впрямь чертовски смелый парень, – сказал Питерс. – Так что сиди в засаде и жди людей в форме. Мы с тобой еще увидимся. Ну, давай, иди и прячься.

Мальчик снова кивнул, к этому моменту глаза его уже успели высохнуть.

«Всегда полезно поставить перед ребенком конкретную цель, – подумал Питерс. – Вот ведь, черт, кому-то поставил такую цель, а вплоть до прошлой ночи так и не смог отыскать ее для себя самого».

Определенно, в последние дни ему попадалось слишком много незнакомых людей.

«Ну что ж, Мэри, – подумал он, – до встречи».

Повернулся лицом к скале.

Ему удалось преодолеть не более четверти пути, когда послышались женские вопли.

0:35

Услышав крики Клэр, Эми словно вынырнула из густого тумана полузабытья, снова оказавшись в слабо освещенном пространстве пещеры.

И тут же увидела, что держит на коленях какое-то существо, ползающее по рукам, тискающее маленькой ладонью ее грудь – и сосущее. Один сосок уже пылал огнем.

Отерев запекшуюся на глазах кровь, она тут же увидела подругу. На полу пещеры та отчаянно сопротивлялась навалившимся на нее детям – задрав вверх острые локти, словно огромные летучие мыши, они со всех сторон облепили ее тело.

До нее доносились звуки шлепков и какого-то приглушенного хлюпанья.

А затем она увидела Стивена, бесстрастно наблюдавшего за происходящим.

И еще – возвышавшуюся над всеми Женщину.

Потом ее взгляд выхватил фигуру мужчины. Словно огромный неуклюжий варан, он наползал на Клэр, елозя у нее между ногами. В какое-то мгновение он резко вскинул голову и столь же стремительно дернулся вперед – Клэр инстинктивно завалилась на бок, отчего его зубы вонзились во внутреннюю поверхность ее бедра. Мужчина тут же задергал, замотал головой, пытаясь освободиться от застрявшего в зубах мяса. Клэр громко визжала и изо всех сил сопротивлялась, стараясь вырваться из рук сжимавшего ее правое запястье мальчишки. Его металлические зубы впились ей в плечо, из раны брызнула кровь – к этому моменту мужчина наконец высвободил голову, раскрыл рот и сглотнул, или даже всосал, как вампир, ее выделения. Но уже в следующее мгновение Эми превратилась в Клэр, Клэр стала Эми. А прильнувшее к ее груди существо опять стало одним из них.

Опираясь спиной о стену, Эми рывком встала на ноги и оторвала его рот от груди, кожей ощущая прилипшие к ней влажные остатки слюны. Воздела дико орущий комок над головой.

– Прекратите! Остановитесь! – завопила она, чувствуя, как на лице лопается корка засохшей крови.

– Вы что, совсем тут все сбрендили?.. – Сидевший у костра Стивен попытался было встать, но раненая нога то и дело выскальзывала из-под его массивного тела. – Эми, ради Христа, опусти его! – крикнул он. – Они же поубивают нас всех!

Но они и в самом деле остановились, разом отпрянули от тела Клэр.

И все уставились на Эми.

Даже мужчина замер на месте – и повернул голову.

– Поубивают, говоришь? – переспросила она, испытывая жуткое желание истерично расхохотаться. – Стивен, да они в любом случае нас прикончат. Ты только посмотри на нее. Посмотри, черт побери! Полюбуйся, во что они превратили твою жену, ты, вонючий кусок дерьма!

– У меня нет жены, – сказал он и, пожав плечами, перевел взгляд на Клэр. – Ты про нее? Да плевать.

Женщина сделала шаг вперед.

– Не смей!

Эми еще выше вознесла над головой ребенка. Тот брыкался в ее руках, явно желая освободиться. На какую-то долю мгновения она испытала чувство вины за то, что прибегает к шантажу, и Женщина, похоже, прочитала это по ее глазам – мимолетную слабость, колебание, – ибо сделала еще один шаг вперед. Остальные медленно подтягивались за ней.

Козырей у Эми не осталось. Только этот ребенок.

«Не доставай меня, – подумала она. – Ты еще меня не знаешь – не знаешь меня и Клэр».

– Стой где стоишь, – приказала она.

Эми заметила, как Стивен стал, припадая к полу, пробираться к выходу из пещеры. Увидела, как Клэр, рыдая, вдруг завалилась на бок. Как остальные остановились было на миг – но затем снова двинулись на нее.

Именно это медленное, словно происходящее во сне кошмарное скольжение снова сплотило их в единую стаю – детей, измазанных в крови Клэр, мужчину, с чьего подбородка капала густая, поблескивающая жижа. Она услышала характерное «вш-шик» вынимаемого из ножен клинка и тут же увидела его в руке девочки; затем заметила блеснувшее в руке одного из близнецов лезвие опасной бритвы. Потом услышала лязг цепи и только тогда смекнула, что почти приблизилась к тому странному, непонятному, голому мужчине и на мгновение перехватила его не лишенный любопытства взгляд, пока он натягивал свои цепи и тупо рычал, словно завороженный совершенно незнакомой доселе сценой.

– Не смей, – повторила она.

Женщина остановилась, потянулась рукой к торчавшему из-за пояса револьверу – и в то же мгновение Эми поняла одновременно две вещи: что в данный момент ей был нужен именно этот револьвер и что иного случая завладеть им у нее уже просто не будет.

«Прости меня», – подумала она.

Казалось, что ребенок прочитал ее мысли, потому что завопил еще громче, когда ее руки крепко сжали его тело и чуть откинулись за спину. А затем она что было сил швырнула его куда-то за спину Женщины, совершенно не соображая куда именно – скорее всего, в самую гущу стаи, – увидела, как взметнулись в разные стороны его маленькие руки, как рухнуло на землю тело. Женщина, оба близнеца и мальчик с бельмом мгновенно развернулись, потянулись к нему, и кто-то из них – кажется, это был тот самый мальчик – схватил его за отброшенную в сторону голую руку и грубо потянул на себя.

Женщина снова повернулась, зарычала, но в этот самый миг Эми уже налетела на нее, неловко метя обхватить широкую талию – ведь именно там находился револьвер. Женщина лишь чуть покачнулась. Эми вцепилась в нее, пытаясь нащупать рукой рукоятку револьвера, а затем и вытаскивая его из-за пояса. Уже в следующую секунду от мощного удара кулака соперницы она рухнула наземь, наполовину оглушенная; откатилась к самому костру, но все же подняла оружие и навела его на цель.

Женщины на прежнем месте уже не оказалось. Стоило ей только повернуться вокруг своей оси, как та исчезла. Теперь эта грозная и грязная амазонка уже находилась в дальнем конце пещеры. Подхватив топор, она устремилась к Эми. То же самое сделали мужчина и дети, так что она никак не могла сообразить, в кого же ей стрелять, – они просто летели на нее со всех сторон. Ей не оставалось ничего иного, кроме как нажимать раз за разом на спусковой крючок.

Под сводами пещеры загрохотало оглушительное эхо. Эми увидела, как мужчина потянулся было к ней, но затем качнулся, когда пули вонзились в его грудь – словно в жидкую грязь вошли, – обдав брызгами крови и плоти находившуюся рядом с ним девочку. Один из близнецов рухнул на землю, обхватив руками колено. Мужчина снова дернулся вперед – она опять выстрелила и внезапно почувствовала, что патронов больше не осталось, боек стукнул по пустым гильзам. Женщина уже занесла над ней топор, а мужчина ухватился покрытыми кровью ладонями за рукав, а потом и за ворот халатика. Повалив ее на землю, он повернул ее, подставляя тело жертвы женщине и ее страшному орудию.

* * *

«Ого, да тут у нас поэтическая справедливость…»

Питерс узнал его сразу – тот же заляпанный грязью костюм, да и все остальное тоже.

Увидев Питерса, мужчина, казалось, буквально остолбенел.

Ему не хотелось тратить на него ни слов, ни патронов. Хватило одного лишь удара рукояткой револьвера тридцать восьмого калибра по голове, чтобы тот осел на землю.

Теперь Питерс поднимался по узенькой тропке, петлявшей в пятнадцати футах от выступа в каменной гряде, где, по словам мальчика, находился вход в пещеру, и вскоре увидел ее прямо перед собой.

«Ну вот, Мэри, я снова вхожу туда, – подумал он. – Совсем как тогда, одиннадцать лет назад. Как и в ту ночь, когда они убили Кудзиано, а сам я застрелил того парнишку.

Вот что не давало нам спать все последующие годы.

Вот через что тебе пришлось пройти, живя со мной все эти годы.

Ну что ж, Мэри, пожелай мне удачи. Скрести пальцы за меня.

Может, на сей раз я уже не ошибусь».

До входа в пещеру оставалось всего несколько шагов, когда кто-то из находившихся внутри начал стрелять. Питерс не стал дожидаться того момента, когда пальба завершится, а просто шагнул внутрь.

* * *

Боль была какая-то странная, режущая.

Каждый взрыв выстрела, казалось, разламывал в теле Клэр все новые и новые кости.

Она как раз собиралась встать на ноги, когда в пещеру вошел незнакомый грузный мужчина. Пронзившая тело боль заставила ее снова сникнуть на каменный пол.

На ее глазах толстяк воздел свой револьвер.

Казалось, он с первого взгляда оценил сложившуюся ситуацию. Обойдя Клэр со стороны, он приблизился к ней, присел на корточки. Ее захлестывали исходившие от него волны крайнего напряжения, мешавшиеся с ее собственным, совершенно новым чувством небывалого восторга – ведь теперь кошмар начался уже для них. Не для Клэр и Эми, а для этих дикарей! Он открыл огонь – и тут же глаз мучившего ее типа исчез с лица. Эми выпала из его расцепившихся лап. Голову гада с пробитой в ней огромной дырой мотнуло назад, и на стену за ней брызнула кровь. Когда застреленный опрокинулся на пол и навек затих, она с трудом удержалась от того, чтобы не вцепиться обеими руками в этого угрюмого старика с револьвером и не расцеловать его.

Эми тоже уже успела встать на четвереньки, когда он выстрелил снова. Женщина согнулась пополам и завертелась рядом с ней, клацая лезвием топора по стене.

Потом он еще раз нажал на спусковой крючок – в тот самый момент, когда через костер на него прыгнул мальчик с бельмом на глазу. Теперь дети были буквально повсюду, стремительно мельтеша перед глазами. Даже близнец с перебитым коленом – и тот пытался волочить по полу грязные мослы, судорожно рассекая воздух лезвием бритвы. Эми поняла, что незнакомец выстрелил бы и в этого мальчишку, если бы тот не подцепил вдруг ногой ручку висевшего над огнем котла, отчего он перевернулся вверх дном, на мгновение зависнув на предполагаемом пути пули. Малец угодил левой ногой точнехонько в костер, взметнув над ним фонтан искр.

Исходящее паром содержимое котла выплеснулось на землю, и серый бульон вскользь лизнул подошвы ног Клэр.

Резко поджав их под себя, она поспешно вскочила и выпрямилась, дрожа всем телом. Прямо перед ней по полу пещеры разметались сварившиеся в котле легкие и почки Дэвида. Мужчина между тем выстрелил еще раз.

Одна штанина мальчишки была уже объята пламенем. Он этого словно не замечал, не обращал на нее ни малейшего внимания. Занеся над головой нож, он кинулся вперед, так что толстяку пришлось выстрелить ему прямо в лицо. Отвернувшись, чтобы не видеть труп, Клэр заметила, что Эми уже поднялась на ноги и, пошатываясь, направляется в ее сторону, хотя между ними все еще находился тот скрючившийся близнец с бритвой. Волоча раненую ногу, он изо всех сил пытался добраться до женщин.

Грянул очередной выстрел. Вовремя обернувшись, она увидела, как второй близнец, словно подкошенный, рухнул у стены пещеры. Заметила и то, что мужчине не удалось избежать контакта с ножом мальчишки – лезвие застряло у старика в плече. Подкравшаяся сбоку девочка пырнула его ножом в грудь, затем медленным, долгим движением повернула лезвие в ране, еще больше вгоняя его в тело, покуда он все же не собрался с силами, вскинул револьвер и выстрелил ей прямо в ухо.

Припав на колени, он ухватился за длинное лезвие ножа дикарки, явно не в силах вытащить его из раны. Все лицо незнакомца было залито ее кровью.

Старик посмотрел на Клэр за какую-то долю секунды до того, как рухнуть вперед, и она заметила в его взгляде предостерегающий сигнал.

Резко обернувшись, Клэр почувствовала, как что-то полоснуло ее по руке – горячее, почти безболезненное, – и увидела, как раненый близнец уже занес руку, чтобы ударить ее вторично, но в этот момент у него за спиной возникла фигура Эми. Подруга вцепилась в его косматые грязные волосы и всем телом вжала его лицо в груду тлевших рядом угольев.

Мальчишка отчаянно сопротивлялся, визжал и царапал воздух. Когда его волосы занялись, Клэр буквально почувствовала, как пламя обожгло руки Эми – как если бы оно лизнуло ее собственную плоть. Та по-прежнему не разжимала их, не отпускала своего врага. Теперь ей казалось, будто они обе удерживают мальчишку – покуда его вопли и брыкания не стали затихать, а уткнувшееся в пылающие угли лицо не начало шипеть, подобно мясу в гриль-печке.

Клэр помогла подруге подняться на ноги.

Не считая потрескивания огня и позвякивания цепи в углу, в пещере воцарилась полная тишина.

Внезапно откуда-то из темной ее части донесся плач младенца.

По лицу Эми струились слезы, размывая сажу и кровь. Руки тоже почернели – кроме тех мест, где обгорели добела, – и сейчас она беспомощно держала их перед собой.

– Все в порядке, – сказала Клэр. – Все кончено.

Потом посмотрела на спасшего их мужчину, на его руки, все так же сжимавшие рукоятку ножа. Его полуоткрытые глаза были совершенно неподвижны, и она не могла с уверенностью сказать, дышит он или нет.

Клэр испытала болезненный укол чувства потери. Она его совершенно не знала – но все же чувство это возникло. Ей почему-то показалось, что его появление здесь оказалось отнюдь не случайностью, что какой-то глубоко человеческий импульс заставил его прийти им на помощь. Но, может, еще не все потеряно? Хоть как-то отблагодарить бы его за все сделанное…

– Надо выбираться отсюда, – сказала Клэр. – И поскорее найти кого-нибудь.

Позади нее лежала куча одеял – она взяла одно для себя, а другое для Эми. Ткань была покрыта толстым слоем ссохшейся грязи и воняла застойной мочой. Но обеих женщин била жуткая дрожь, и у Клэр все же хватило самообладания вспомнить, что, во избежание шока, им надо чем-то укрыться.

Рана в бедре продолжала напоминать о себе обжигающей болью, и потому она шла, едва ли не купаясь в собственной крови. Забавно, а ведь ненадолго она почти забыла про этот вид напасти. Клэр помогла подруге закутаться в одеяло и сама сделала то же самое.

– Пошли, – сказала она.

Лицо мальчишки в костре уже покрылось лопающимися, шипящими пузырями.

Они ступили в теплую лунную ночь.

Клэр увидела Стивена – он лежал на земле в нескольких футах от входа в пещеру; не испытала ни малейшего чувства – даже любопытства, – жив он или уже издох. Гораздо больше ее волновала судьба того старика, оставшегося с тяжелой раной внутри.

Стивен же в любом случае уже принадлежал к мертвым – во всех отношениях.

«Но только не Эми, – подумала Клэр и плотнее прижала к себе подругу. – И не я. И не тот дядечка, что остался внутри».

А когда она услышала донесшийся снизу голос Люка – его характерный театральный шепот и приглушенные голоса следовавших за ним людей, – то почувствовала, словно из нее выпорхнула сидевшая на яйцах чайка, будто все, чего она лишилась, время рано или поздно снова вернет ей, и почти нашла в себе силы улыбнуться.

0:45

«Постарайся не убегать от боли, – думала Женщина. Прими ее и порадуйся ей».

Этому приему ее обучили давно – настолько давно, что она и сама уже не помнила, когда именно. Однажды он даже спас ей жизнь – и всякий раз делал необоримой.

Она как бы спрятала рану внутрь себя – в том числе и пулю, впившуюся под ребро. Она укутала ее собственным существом и принялась убаюкивать, покуда поврежденная плоть не превратилась в нечто второстепенное, незначительное.

Вроде расщепленного ногтя или вырванной пряди волос.

Так она нашла в себе силы подняться на ноги.

Она встала, вобрала в себя влажный, насыщенный густым запахом пороховых газов воздух и спокойным взглядом окинула пещеру.

Все дети погибли.

Первый Добытый погиб.

Значит, придется все начинать сначала.

Дважды пнув толстяка в живот, она заметила, как между его сомкнутыми губами наружу вырвался последний сгусток все еще остававшегося в легких воздуха.

Потом снова заглянула ему в лицо и, как и в прошлый раз, узнала его, почувствовала, что кем бы он ни был, но однажды этот человек уже посещал ее сны.

Может, это случится еще раз. Может, тогда-то она постигнет суть странного чувства.

Женщины, ее пленницы, также исчезли. Значит, надо поспешить.

В притороченных к ремню ножнах по-прежнему лежал ее нож.

Скинув с себя окровавленную рубаху, Женщина подняла с земли орущего младенца Второй Добытой – при ее прикосновении ребенок неожиданно замолчал. Всмотрелась в его глаза. Их выражение заставило ее напрячься, словно он тут же уловил ее намерения – и одобрил их. Это были отнюдь не глаза несмышленыша. В них светилась мудрость. И сила.

Закутав ребенка в рубаху, она стянула узлом ее нижние края у него между ногами, затем связала рукава, и в образовавшуюся петлю просунула голову, так что теперь младенец оказался у нее за спиной, плотно прижавшись животом и сидя в некоем подобии самодельной упряжи и в то же время находясь достаточно высоко, чтобы при необходимости можно было быстро выхватить нож. Крохотные пальцы ребенка, то и дело сжимаясь и разжимаясь, ощупывали спину Женщины, словно выискивая на ней что-то невидимое.

Она быстро прошла в дальний конец пещеры.

И почувствовала, как по телу пробежала волна озноба. Тело того, другого младенца, навлекшего на них все эти беды, по-прежнему лежало справа от Быка в белом пластиковом пакете из-под мусора. Ей был виден край его лица и одно плечо, плотно вжавшееся в стенку пакета и словно пытавшееся, прорвав ее, вылезти наружу.

Его дух так и остался сидеть в нем.

Женщина так и не успела его освободить.

Конечно, сейчас это сделать было уже нельзя. Однако она могла хотя бы попытаться максимально удалить от себя его мстительную силу, отдав его пучине моря.

Подняв пакет, она связала его углы и прикрепила к поясу.

Протянула руку к стоявшей рядом с Быком желтой банке из-под кофе, извлекла из нее ключ и открыла замок, стягивавший железные цепи, оставив их болтаться над полом. Цепи она всегда сможет найти, а вот Быка оставлять здесь было никак нельзя. Бык был ей нужен для того, чтобы начать все снова.

Стянув крепкими, сделанными из кишок ремнями запястья Быка, Женщина обмотала противоположный их конец вокруг ладони одной руки, в другую взяла топор и повела его к выходу из пещеры. В обычной ситуации она повела бы его спиной вперед, со связанными сзади руками – Бык научился весьма ловко передвигаться подобным образом, и было даже забавно наблюдать, как он нелепо переставляет ноги, – но тропа была слишком узка, и ей никак не хотелось, чтобы он свалился вниз или запнулся о камень.

Снаружи задувал легкий ветерок, донесший до нее соленые запахи моря. Она услышала чьи-то голоса. Шепот. Не у самого входа в пещеру, но близко. Она дернула за ремни – Бык заворчал и двинулся вперед.

Снаружи Женщина прислушалась. Легкий шорох шагов внизу – но проходившая над ними тропа была пока свободна. Теплый ночной воздух ласкал рану в боку. Шаркающей походкой Бык приблизился и остановился у нее за спиной.

На тропе, в считаных футах от нее, сидел мужчина с перерезанной коленной жилой. При их приближении он поднял взгляд и отнял руку от виска. На пальцах осталась кровь.

Женщина даже почувствовала что-то вроде сочувствия к этому выползню. В чем-то он уже помог им. Со временем он мог бы оказаться даже более полезным. Сидевший внутри его волк стал бы безжалостно биться за собственные интересы, отбивался бы насмерть.

Но в данный момент волк был ранен. И одурманен несшимися от горы голосами.

Казалось, он толком даже не понимал, что происходит вокруг него, и потому лишь в безмолвной мольбе поднял руки ладонями вверх и покачал головой, словно завороженный бесстрастной маской ее лица. Попытался было подняться на ноги, но хватило его лишь на очередной стон.

Он либо понял ее намерения, либо просто не хотел оставаться здесь один.

В любом случае сейчас это был всего лишь человек – некогда сидевший в нем волк сбежал, умчал на крыльях ветра.

Женщина совершила акт чистого милосердия, когда взмахнула топором и рубанула его по уху, умело раскроив череп и отбросив его половину в зиявшую под ней пропасть, туда, где камни смешивались с прибрежным песком. Его тело еще немного продержалось в прежней позе – и медленно завалилось по диагонали вниз. Воздух наполнил характерный, отдающий металлом запах крови. Соленый запах – такой же, как и море.

Рана в боку требовала пищи.

Вскоре она поняла: того же требует и все остальное тело. После предыдущей охоты и пиршества минувшей ночью прошло уже много часов, и неизвестно еще было, сколько их пройдет, пока она снова раздобудет пропитание.

Так что придется поспешить.

Крутой склон горы на время задержит тех, что внизу.

Женщина схватила заваливающиеся к земле плечи трупа, выпрямила его и припала губами к краю разрубленного черепа, жадно глотая лившиеся через его край потоки крови и всего того, что к ней примешивалось, – густого, нежного, солоноватого. Для устойчивости придерживая тело за шею и подбородок, всасывая в себя все еще теплое содержимое его чаши, она никак не могла оторваться – и сделала это лишь тогда, когда сидевший у нее за спиной младенец заерзал всем телом, а Бык вдруг потянулся к ее поясу и молча выдернул заткнутый за него нож.

Бык смотрел на свою раскрытую ладонь так, словно оружие появилось там не по его собственному желанию, а по какому-то волшебству, будто некое чудо перенесло его туда.

А ведь за эти восемь лет он перевидал немало подобных штуковин. Ножи для среза и скобления шкур, тесаки и кинжалы. Ножи для еды и для заточки костей, палок. Ножами даже ковыряли жучков из-под кожи. А если лезвие нагреть на костре, можно прижечь рану. Ножи годились для убийства людей и зверей. Для быстрого убийства, для медленного.

Вот только у него самого никогда не было своего ножа.

Годы сидения на цепи сильно ослабили его – сильным остался, пожалуй, лишь один орган. И в тот самый момент, когда в ладонь Быка легла резная рукоять, именно этот орган вдруг начал стремительно возбуждаться.

Перед его глазами возник образ человека, долгие недели – во всяком случае, так ему самому казалось – сидевшего в узком и темном проеме без солнечного света, где никак не встать не только во весь рост, но даже и на колени. Окруженного кучами собственных, густо облепленных мухами испражнений.

Было у этого человека и имя – Фредерик. Остальное стерлось.

В неволю его загнала эта Женщина. Именно она посадила его в пещере на цепь.

Там он и превратился из Фредерика в Быка.

Долгие годы сидения на цепи сильно ослабили его, но все же не настолько, чтобы обеими руками не обхватить рукоятку ножа и не вонзить лезвие ей в спину. Он лишь смутно распознавал очертания тела ребенка в нескольких дюймах от его рук, ищущего свободы от своей колыбели-самоделки. Всей массой он налег на нож, одновременно чувствуя, как в сладостном предвкушении неги набрякший член заскользил по ее гладкому бедру.

Слабо постанывая, он, казалось, даже улыбался, когда Женщина душила его.

Душила и трясла, словно тряпичную куклу, так что скоро изо рта Быка вывалился кончик языка – и все же он не умирал. Его глаза будто и вправду переполняло невыразимое блаженство, неспособное вот так просто взять и улетучиться. Она же недоумевала: неужели злобная сила духа, оставшегося внутри тела убитого ими младенца, оказалась настолько мощной, что сейчас мешает справиться даже с Быком? Неужто сила эта до того могуча, что сперва сокрушила весь окружавший ее уклад, а теперь и саму лишила привычных навыков? Все это настолько ошеломило Женщину, что она даже и не удивилась, когда раздался залп выстрелов. После них ее тело словно взорвалось в нескольких местах и дождем из каких-то обтрепанных разрозненных кусков пролилось с обрыва.

Последнее, что она успела заметить и осознать, были очертания младенца Второй Добытой. Когда в нее выстрелили, он вылетел у нее из рук. Глаза холодно уставились на нее в полете – взглядом охотницы, – а потом они оба низвергнулись в ночь, в темноту и пустоту.

0:55

Заяц карабкался по стволу дерева в направлении деревянного настила.

Он дождался того момента, когда наполнявшие лес звуки наконец затихли, когда бродившие по чаще люди миновали его, вскоре зашуршав ногами по камням где-то внизу. Потом подождал еще немного – просто чтобы убедиться. Или из страха.

Он как раз пробирался сквозь заросли кустарника, когда услышал звуки выстрелов. Как же много их было! И – снова ничего, снова тишина.

Заяц уже не сомневался в том, что все его люди погибли.

Главное для него сейчас заключалось в том, как бы понадежнее спрятаться.

Он был Зайцем, и остался совсем один. Значит, надо было научиться стать Волком.

Он продолжал взбираться на дерево, зажав в зубах нож и ощущая доносившиеся сверху незнакомые запахи – не его самого, и не Землеедки, и не Мальчика.

В стылой атмосфере леса они спускались на него вместе с медленно струящимися, обволакивающими потоками воздуха. Иногда ему казалось, что он даже видит их.

Знакомый запах страха защекотал ему ноздри. Пока очень слабый, далекий – скорее даже не сам страх, а всего лишь его отголосок. Но каким же приятным был этот запах. Он вдыхал аромат невинности, бездумный покой слепого птичьего выводка, спящего в гнезде.

Сделав еще один шаг наверх, Заяц окинул взглядом деревянный настил.

И тут же сжимавшие лезвие ножа губы растянулись в широкой улыбке.

Именно это они все это время упорно искали, блуждая в ночи, теряя одного своего соплеменника за другим. И вот он, Заяц, предмет всеобщих насмешек и шпилек – именно он, чей тупой оскал всякий раз напоминал, что он родился ущербным, – именно он нашел, что нужно. Дитя в одеяле – на том самом месте, куда он водил Землеедку, чтоб она поиграла с ним. Он уже почти скучал по ней и остальным павшим – некому теперь его хвалить.

Легко, словно дуновение слабого ветерка, закатившись всем телом на платформу, он замер в полной неподвижности. Находившийся рядом с ним ребенок продолжал спать, безмятежно раскрыв рот и закрыв глаза. Он приблизился к нему – от младенца пахло чем-то сладким. Распахнул одеяло, обматывавшее ноги ребенка. Девочка.

Женщина говорила, что они должны использовать кровь младенца, дабы утолить жажду духа, томившегося в мертвом ребенке – и тогда это обернется благом для всех них.

Но теперь уже не было всех их.

Остался один лишь Заяц.

Он задумался.

Мысленно наслаждаясь вкусом теплой, сладкой крови младенца. И при этом почти – правда, не вполне – представляя себе реакцию остальных. Что ж, время покажет, что это за реакция будет. Зайцу казалось, что Женщина наверняка одобрила бы его решимость. Ей бы он более не казался таким уж беспросветно тупым.

Итак, младенец оказался девочкой. С девочкой всегда можно начать заново.

Стоило лишь ждать, охотиться и скрываться. Пусть даже десяток-другой лет.

Женщина его обязательно похвалила бы.

Он лежал, едва освещаемый лучами полной, но затянутой облаками луны, слышал шорох моря и мысленно звал ее. Протянув руки к спящему младенцу, он обнял его – дитя открыло глаза, – еще раз осознал, кому теперь оно принадлежит, но внезапно услышал, что кто-то бежит, быстро и в сторону дерева. Голос издалека призывал бегуна остановиться. Пристально вслушавшись в топот шагов, подумал: «Постарше будет, но все равно такой же невинный, тоже ребенок».

Но голос вдалеке явно принадлежал взрослому.

Оценив все эти новые звуки, Заяц присел на корточки и стиснул нож.

* * *

Люк вовсе не считал себя героем, но, достигнув нужного ему дерева, вдруг ощутил небывалый душевный подъем. Во всем недавно приключившемся ужасе оставалось одно светлое пятно – надежда на то, что уцелела Мелисса, что с ней было все в порядке.

И только он один знал, где она находится, поскольку сам же и спрятал ее там, и ему было очень приятно сознавать это. А потому, когда один из полицейских кивнул ему – мол, ну ладно, давай веди, показывай, хотя другой вроде бы заметил, что надо подождать, ведь эти люди могут еще бродить где-то поблизости, вот когда соберутся остальные, тогда и можно будет пойти всем сразу – о, как же он тогда обрадовался! Да и мама сказала, что ее надо найти прямо сейчас, пока с ней ничего не случилось. Он в самом деле обрадовался, услышав эти слова, хотя ему и было трудно оставить мать одну, и он даже подумал: «Да что с ней может случиться-то? Ведь все эти гады погибли, разве не так? А сама Мелисса еще такая кроха, даже ползать толком не умеет. Никуда она не денется, не поранится. Ее мама сама сказала, что для этого она слишком маленькая».

Поэтому, что там может случиться-то?

«Звери», – подумал Люк.

Уж звери-то наверняка смогут до нее добраться. Он даже испугался при этой мысли – но мимолетно. Он не верил в подобный исход.

Конечно, всякое возможно, но все равно как-то неправильно будет, если после всех этих приключений, после того, как он так надежно укрыл девочку, вдруг появится какой-то зверь, который сцапает ее. В это Люк отказывался верить, и потому, когда он все же повел полицейских за собой и пока они карабкались на скалу, весь былой страх как-то развеялся, и у него снова стало легко на душе.

Мама теперь в безопасности.

Он тоже в безопасности.

И Мелисса тоже скоро будет в безопасности.

Вот потому-то он и испытывал душевный подъем, когда вел их к дереву. Отнюдь не считая себя никаким героем, а просто чувствуя, как приятно бурлит кровь в теле.

Наверное, именно поэтому он даже не расслышал слов полицейского, крикнувшего ему, чтобы он остановился.

– Сюда! – позвал Люк.

И первым бросился вперед, стараясь как можно быстрее взбираться по лестнице.

Полицейские все равно отставали – они же были взрослые, передвигались намного медленнее, да и не испытывали такого подъема, как он сам, – а потому они даже не успели приблизиться к лестнице, когда он уже оказался наверху, когда его голова поднялась над уровнем настила.

Он уже предвкушал, как увидит малышку.

В этот самый миг на него кинулась черная тень.

Люк не успел даже увидеть проблеск взметнувшегося ножа.

Только почувствовал, как теряет опору под ногами и заваливается назад, крича.

Он повернулся вдоль своей оси, одной рукой пытаясь ухватиться за перила, а другой отчаянно полоща воздух. Лезвие просвистело в дюйме от его головы. Люк услышал, как заскрипели перила, когда мальчишка нагнулся над настилом, пытаясь достать его своим ножом, – однако он все еще цеплялся, висел, болтался, пытаясь ухватиться свободной рукой хоть за что-нибудь, за что угодно прочное.

Ему удалось наконец схватить что-то – ту самую руку с ножом.

Он ухватился за нее по ошибке, но не отпустил, ведь нож не мог порезать его таким образом. Что-то подсказало ему потянуть, поэтому он потянул, и та часть перил, на которую опирался мальчик, снова треснула – и вдруг мальчик выпустил нож, отлетевший в сторону, и вместо этого схватил его за запястье. На нем, судорожно обхватив свободной рукой его ногу, он и повис.

И стал подтягиваться.

Боль пронзила его руку, вцепившуюся в перила.

Но ноги Люка нащупали лестницу, иначе они оба упали бы.

Люк никогда не видел такого сильного мальчика, и мгновение спустя они оказались лицом к лицу. Лицо было таким грязным, что грязь казалась частью его самого.

Дыхание мальчика было горячим и вонючим, и он улыбался. Люк увидел безумные глаза и искривленные коричнево-черные зубы.

Мальчик отпустил его запястье и обнял за плечи. Затем он огляделся по сторонам, посмотрел наверх – и Люк понял, что он намеревается сделать: вскарабкаться по его телу наверх, на настил, а оттуда еще выше, на само дерево, чтобы затем перебраться на одно из соседних деревьев, потом еще на одно и так дальше… С учетом окружавшей их темноты подобное представлялось вполне возможным, и полицейские, скорее всего, так ничего бы и не заметили.

В следующую секунду Люк услышал плач Мелиссы и подумал: «А что, если он возьмет с собой Мелиссу и станет прикрываться ею, чтобы полицейские не стреляли? И что будет, если после этого он все же сорвется вниз?»

Как только хватка на плечах ослабла, Люка охватил приступ жгучей ненависти. Даже не к парню с безумной улыбкой, а ко всем вроде него – к самой окружавшей среде, запросто вредившей хорошим людям.

Он отвел руку назад и со всей силы ударил Зайцу локтем по ребрам.

Парень вскрикнул, явно не ожидая атаки.

Всплеснул руками – на лице его наконец-то отразилась растерянность, вытеснив эту прилипшую навек ухмылку.

И полетел вниз. Точно ракета. Если не быстрее.

Люк не стал смотреть. Ему не требовалось проверять, расшибся парень или нет – это можно было определить по одному звуку.

Звук был такой же, как у людей, падающих со скал.

Ему не понравился этот звук. Но и не испугал. Больше его такие вещи не пугали.

Его ноги дрожали, но он справился еще с двумя ступеньками к Мелиссе, а потом просто сел рядом, дрожа и тяжело дыша, и постепенно снова почувствовал себя хорошо и подумал: «Я действительно сделал все как надо, я помог ей, я, может, даже спас ее». В самом деле, он чувствовал себя довольно хорошо, позволяя Мелиссе держаться за его палец, пока не пришел полицейский и не забрал их оттуда.

Мелисса улыбалась полицейскому всю дорогу.

«Было бы здорово, – подумал Люк, спускаясь по лестнице, – если бы у мамы когда-нибудь родился еще ребенок. Такой, как Мелисса.

Кто знает. Может, она встретит какого-нибудь хорошего парня.

«Было бы здорово», – подумал он.

Ну а если и не получится, тоже ничего страшного.

Было приятно осознавать, что на самом деле это все не так уж и важно.

Эпилог

13 мая 1992 года

9:45

Питерсу приснилось, что они с Мэри прыгнули с пирса в море. Они держались за руки. Они были обнажены, и их тела были двадцатилетними, гладкими и упругими. Солнце пригревало. Они убегали от кого-то или от чего-то, чего они не то чтобы боялись, но что их беспокоило, и именно поэтому они нырнули в море.

Они проплыли по мягким волнам вокруг небольшого мыса, нащупали под ногами песок и, снова держась за руки, начали выходить из воды.

Внезапно пляж превратился в городские улицы, и Мэри поняла, что она голая. Люди, как обычно, занимались своими делами, не пялясь на нее, но Мэри была скромнягой, и Питерс понимал, что ей неудобно бегать по городу такой, какой ее создал Бог. Он пожалел, что оставил их одежду. У них даже не было денег, чтобы купить что-нибудь.

Он решил проблему, остановившись, повернувшись к Мэри и обняв ее.

– Теперь они ничего не видят, – сказал он.

Она рассмеялась:

– Джордж! Мы стоим посреди улицы.

– В том-то и дело, – сказал он. – Если мы простоим здесь достаточно долго, кто-то заметит, какие мы хорошие люди и как мы любим друг друга, и в конце концов купит нам какую-нибудь одежду. Верно?

– Убедил, – сказала она и обняла его в ответ.

– Рано или поздно добрые дела случаются, – сказал он.

И проснулся.

Он увидел покрывала на своей кровати и свое тело, лежащее под ними, и понял, что может двигать руками. На мгновение он пришел в изумление.

Он увидел больничную палату и цветы. И людей у его постели.

Вот женщина с забинтованной головой, в кресле. Кормящая грудью хорошенького малыша. Его рука – в руке у другой женщины, сидевшей рядом на кровати. На женщине был такой же светло-голубой больничный халат, как и на нем, но она улыбалась ему, первой заметив, что Питерс проснулся.

И мальчик, одетый в джинсы и футболку, стоящий у окна и любующийся солнечным светом, – мальчик повернулся, взглянул на Питерса и тоже улыбнулся.

Когда все эти незнакомцы окружили его, Питерсу ужасно захотелось улыбнуться им в ответ. И вдруг он вспомнил. Посмотрел на мальчика с пляжа – и вспомнил.

И улыбнулся.

Черт возьми, они не были для него незнакомцами.

Кем угодно, но – не незнакомцами.

– Как у меня дела? – спросил он.

Примечания

1

Персонаж вселенной DC, ловкач по имени Патрик О’Брайен, растягивающий свое тело, словно резину. – Здесь и далее – примеч. перев.

2

Серия андеграундных малотиражных комиксов времен молодежной контркультуры конца 1960-х годов.

3

Американская сеть гостиниц с филиалами по всему миру, а также бывшая сеть ресторанов. Сеть начиналась как ресторан, основанный Говардом Дирингом Джонсоном в 1925 году; в 1950-х годах компания расширила свою деятельность, открыв отели, тогда известные как «Howard Johnson's Motor Lodges», часто располагавшиеся рядом с ресторанами. На протяжении 1960-х и 1970-х годов это была крупнейшая сеть ресторанов в США, насчитывавшая более 1000 точек, работающих по франшизе.

4

Георг Эренфрид Гросс (1893‒1959) – немецкий живописец, график и карикатурист.

5

Популярная карточная игра для четырех игроков, где главной задачей является набор наименьшего числа очков. Каждая игра состоит из нескольких раундов, и количество очков, полученных игроком в раунде, определяется количеством черв во взятках, собранных данным игроком. В игре используется обычная колода из 52 карт.

6

«Христианский союз молодежи» (англ. YMCA) – молодежная волонтерская организация, созданная в 1844 г. в США с целью укрепления нравственного и физического здоровья населения. Вест-Сайдский филиал ХСМ в Нью-Йорке – один из самых крупных и оснащенных филиалов (включает тренажеры, два бассейна, детский сад), функционирующий по сей день.

7

Многие названия рассказов Роберта Блоха построены на игре слов, странных словесных каламбурах, ироничных перефразировках известных цитат и т. п.

8

Уоррен Уильям Зивон (1947‒2003) – американский рок-музыкант. Известен своим необычным саркастичным видением жизни, отраженным в текстах песен, зачастую остросоциальных по теме.

9

Обезболивающий лекарственный препарат.

Content

Джек Кетчам
Мертвый сезон. Мертвая река

Мертвый сезон

Часть I 12 сентября 1981 года

Часть II 13 сентября 1981 года

Часть III 14 сентября 1981 года

Послесловие автора

Мертвая река

Часть I 12 мая 1992 года

Часть II 13 мая 1992 года

Эпилог 13 мая 1992 года

Примечания