Елена Александровна Аронова

История как наука и политика. Эксперименты в историографии и Советский проект

УДК 930(091)«19»

ББК 63.1(0)6

А84

Редактор серии К. Иванов

Перевод с английского M. Семиколенных

Е. А. Аронова

История как наука и политика: Эксперименты в историографии и Советский проект / Елена Александровна Аронова. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «История науки»). ISBN 978-5-4448-2463-4

В первые десятилетия XXI века история переживает очередной «научный поворот»: программы биоистории, глубинной истории и Большой истории призывают исследователей пересмотреть свои представления о методологии истории и ее доказательной базе, преодолев традиционный разрыв между «двумя культурами» – естественными и гуманитарными науками. В своей книге Елена Аронова показывает, что разнообразные «научные повороты» провозглашались в исторической науке неоднократно со времени появления профессиональной истории как самостоятельной дисциплины. В основе книги – судьбы шести интеллектуалов ХX века и их масштабных программ: философа истории Анри Берра, политика и интеллектуала Николая Бухарина, историка Люсьена Февра, биологов Николая Вавилова, Джулиана Хаксли и Джона Десмонда Бернала. Прослеживая переплетения их научных и жизненных путей, автор помещает «научные повороты» в исторический контекст и помогает понять, как идеи, методы и практики генетики, ботаники или информатики становились востребованными историками, а также то, какое влияние история оказывала на эти науки. Елена Аронова – профессор департамента истории университета Калифорнии, Санта Барбара.

Фото на обложке: © Lidija Ostojić on Pexels

Elena Aronova

SCIENTIFIC HISTORY: Experiments in History and Politics from the Bolshevik Revolution to the End of the Cold War

Licensed by The University of Chicago Press, Chicago, Illinois, U.S.A

© 2021 by The University of Chicago. All rights reserved.

© M. Семиколенных, перевод с английского, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Введение

В конце 1931 года Арнольд Тойнби, работая над очередным томом своей монументальной сводки международной политики, охарактеризовал прошедший год как annus horribilis, или «смутное время», когда «по всему миру люди всерьез размышляли о вероятном крушении западной системы общества»[1]. Одновременно Тойнби работал над другим трудом, емко озаглавленным «Изучение Истории» (A Study of History). Тойнби надеялся, что история возникновения, роста, крушения и распада древних цивилизаций и культур, которые также прошли свои «смутные времена» в глубоком прошлом, может помочь понять причины и последствия «смутного времени», выпавшего на долю его поколения[2].

На протяжении большей части XX века Тойнби был одним из самых читаемых, переводимых и обсуждаемых историков. В мере, сравнимой с его успехом у широкого читателя, он был непопулярен среди коллег-историков, многие из которых высмеивали его морализирующий тон и отвергали его метод: Тойнби считал, что все научные методы хороши, и призывал историков дополнять традиционные исторические источники данными археологии, социологии, биологии, антропологии, лингвистики, палеонтологии и других дисциплин[3]. Однако большинство критиков разделяли с Тойнби его убеждение в том, что для изучения как прошлого, так и настоящего необходимо объединение всех заинтересованных ученых, невзирая на их дисциплинарную принадлежность. Так же как и Тойнби, многие его современники полагали, что на чаше весов было ни много ни мало как выживание западной цивилизации.

Настоящая книга посвящена масштабным экспериментам с методом и практикой написания истории, которые предпринимались в XX веке в разные периоды «смутных времен» – от кризисов, предшествовавших Первой мировой войне, до кризисов холодной войны. В основе этой книги лежат переплетающиеся траектории шести колоритных фигур и их программ новой, «научной истории»: последователя Огюста Конта и философа истории Анри Берра (1863–1954); политика Н. И. Бухарина (1888–1938), чей трагический конец вдохновил писателя Артура Кёстлера на сочинение его знаменитого политического триллера Слепящая тьма; генетика Н. И. Вавилова (1887–1943), разделившего судьбу Бухарина несколькими годами позже; французского историка и со-основателя историографической школы Анналов Люсьена Февра (1878–1956); и двух биологов – Джулиана Сорелла Хаксли (1887–1975) и Джона Десмонда Бернала (1901–1971), – проживших достаточно долго, чтобы стать свидетелями двух мировых войн и, в разгар холодной войны, высокой вероятности третьей. Что может быть общего у таких разных людей, принадлежавших к разным поколениям, преследовавших разные цели, придерживавшихся разных политических взглядов и говоривших на разных языках? То, что их объединяло и между собой, и со многими другими учеными-естественниками, историками, журналистами, активистами и предпринимателями, – это стремление переосмыслить границы, инструменты и методы написания истории. Эта книга прослеживает историю взаимодействий между историками и учеными-естественниками, которые обменивались методами, подходами и предметами своих исследований с конца XIX века, когда профессиональные историки начали использовать разделение на естественные и гуманитарные науки для легитимации их дисциплины, и на протяжении XX века, когда это разделение утвердилось как само собой разумеющийся факт[4].

В последние годы историки начали вновь обращаться к естественным наукам. Сторонники «био-истории» и «глубинной истории» призывают пересмотреть ставшие общим местом представления о самом определении истории, ее методах и ее доказательной базе[5]. Участники проекта так называемой «Большой истории» утверждают, что пора объединить «две культуры» естественных и гуманитарных наук, и призывают историков рассматривать историю человечества в контексте истории Вселенной и поддерживать диалог с представителями биологии, геологии и других дисциплин[6]. На смену культурному, лингвистическому, транснациональному и прочим историографическим «поворотам», прокатившимся в конце XX века, история, как кажется, переживает свой «научный поворот» в первых десятилетиях XXI века.

Историки, однако, прекрасно знают, что кажущиеся революционными «повороты» в их дисциплине на самом деле имеют длинные корни[7]. Историзация «поворотов» в историографии часто выводит на авансцену сложный набор подходов, возможностей и интеллектуальных выборов, не просто заставляющих усомниться в их притязаниях на новизну, но поднимающих по-настоящему интересные вопросы, позволяющие поместить очередной «поворот» в его исторический контекст. Что касается «научного поворота» в историографии, в XIX веке те, кто называл себя «историками», по большей части имели те же интересы, что и ученые-естественники, и охотно прибегали к таким методам естественных наук, как статистика – область сама по себе принадлежащая обеим из «двух культур»[8]. Профессионализация истории во второй половине XIX века не столько обозначила границу между историей и естественными науками, сколько изменила само-репрезентацию историков как ученых-гуманитариев, с их специфическими методами, отличными от методов их коллег-естественников. Это проявилось, в частности, в том, что взаимосвязи историков и естественников были исключены из исторических описаний историков об их дисциплине. В результате такой коллективной амнезии «научный поворот» сегодняшнего дня кажется чем-то революционным и новаторским. Однако, как показывает эта книга, разнообразные «научные повороты» совершались в исторической науке многократно со времени появления профессиональной истории как самостоятельной дисциплины.

Первым «научным поворотом» в историографии можно считать само установление истории как дисциплины в конце XIX века, когда на семинарах Леопольда фон Ранке были установлены научные стандарты исторического доказательства и профессиональной истории, основанной на дотошном изучении и критике сохранившихся в архивах документов – практики, ставшей символом исторической профессии, начиная с конца XIX века[9]. Однако можно также говорить и о другом «научном повороте» в истории, обусловленном современным развитием биологии: сначала в форме характерных для историков и биологов XIX века аналогий между биологической эволюцией и историческим развитием, а затем, в начале XX века, в форме попыток некоторых историков использовать генетику для преодоления исторического детерминизма, которым характеризовались эволюционные объяснения исторического процесса. В первые десятилетия XX века многие ученые и историки стали видеть новоиспеченную дисциплину – историю науки – как мостик между гуманитарными и естественными науками, и это во многом определяло то, как история науки практиковалась в это время. После окончания Второй мировой войны появление компьютеров стимулировало создание новых способов анализа данных и развитие уже существовавших количественных приемов и методов сбора, агрегации и обработки данных в историческом исследовании. Одновременно, и в контексте другого «научного поворота», были попытки применения практики «Большой науки» к написанию истории, в частности среди участников больших международных проектов под эгидой ЮНЕСКО. Все перечисленные примеры можно с полным основанием назвать «научными поворотами», однако ни об одном из них не упоминается в описаниях современных историков, размышляющих о формах взаимодействия истории с естественными науками, при которых историки и естественники различают свои методы, но в то же время находят способы «взаимного дополнения»[10]. Я называю этот проект научной историей. В этой книге прослеживается забытая история научной истории на протяжении XX века.

Написать историю научной истории во всех ее проявлениях и формах было бы необъятной задачей. Эта книга по необходимости выборочна и не претендует на исчерпывающее изложение научной истории во всех ее многообразных вариантах. Скорее это очерк истории представлений о том, как идеи, методы и практики генетики, ботаники или информатики оказались востребованными историками, а также о том, какое влияние история может оказать на эти науки и почему это важно. В основе этой книги лежат жизненные траектории конкретных людей. Многие из них – например, историки, связанные с историографической школой Анналов, или такие биологи, как Джулиан Хаксли, Н. И. Вавилов и Джон Десмонд Бернал – будут знакомы читателю из существующей литературы. Однако связи между этими историками и этими (и другими) биологами не были до сих пор предметом внимания историков. Между тем, переплетения жизненных путей ученых и историков помогают поместить «научные повороты» в их исторические контексты.

В переплетении судеб ученых и историков, разбираемых в этой книге, есть общая тема: все шесть главных героев этой книги были участниками международных конгрессов по истории науки. Именно поэтому они знали друг друга и встречались друг с другом – или, по крайней мере, были в одних и тех же местах в одно и то же время и по одной и той же причине. Берр, Бухарин, Вавилов, Хаксли и Бернал участвовали во Втором международном конгрессе по истории науки и технике, состоявшемся в Лондоне в 1931 году, том самом annus horribilis. Двумя годами ранее Берр приветствовал участников Первого международного конгресса по истории науки, который состоялся в Париже в его собственном институте, Международном центре исторического синтеза (Centre international de synthèse). Февр, возглавлявший Центр вместе с Берром, был участником первой «недели синтеза», в рамках которой состоялся и конгресс историков науки. Для участников этих конгрессов история науки виделась особым метанаучным проектом, целью которого было, по словам Берра, «установить прочную связь между естественными и гуманитарными науками»[11].

Разные герои этой книги по-разному представляли себе связь между гуманитарной историей и естественными науками через посредство истории науки. Берр (Глава 1) и Бухарин (Глава 2) примиряли историю с наукой в рамках соперничающих между собой концепций единства знания, укорененных в двух центральных интеллектуальных системах XIX века – позитивизме и марксизме – применительно к истории и историческому методу. Международные конгрессы историков служили ареной, на которой в начале 1930‑х годов разыгрывались драматические столкновения этих двух соперничающих программ: позитивной философии Конта (в ее преимущественно французском варианте) и марксистской философии (в ее раннесоветской версии). Драматическое появление Берра и Бухарина в программе специальной сессии, посвященной историческому синтезу, спланированной во время Лондонского конгресса 1931 года и состоявшейся (уже без Бухарина) на конгрессе в Варшаве в 1933 году, подготовило почву для событий, описанных в последующих главах книги.

Глава 3 посвящена другому участнику Лондонского конгресса 1931 года – генетику Николаю Ивановичу Вавилову – и его работе о центрах происхождения культурных растений, которую он представил на конгрессе. После конгресса Февр и другие французские историки, имевшие опыт участия в «неделях синтеза» Бера, заинтересовались работой Вавилова и обсуждали ее на страницах Анналов. Для этих историков геногеография Вавилова казалась новым мостиком между биологией и историей, обещающим заменить дискредитировавшие себя построения эволюционистов XIX века.

Хотя во второй половине XX века позиционирование истории науки как гуманитарной дисциплины стало определяющей чертой ее дисциплинарной идентичности в англоязычном академическом пространстве, программы «научной истории», в которых история науки преподносилась в качестве мостика между естественными науками и историей, продолжали находить себе институциональные ниши, часто вне академии или под эгидой новых международных научных организаций. В следующих двух главах (4 и 5) прослеживается история совместной работы историка Февра и биолога Джулиана Хаксли, еще одного участника Лондонского конгресса 1931 года, над проектом «История человечества: Культурное и научное развитие» под эгидой ЮНЕСКО. Проект имел целью написание новой истории современного мира, в которой истории науки отводилось центральное место. По мнению Хаксли, после войны возглавившего новую международную организацию в качестве ее первого директора, «История человечества» была «ключевым проектом» ЮНЕСКО.

Цифровая гуманитаристика (англ. Digital Humanities) – это та область, в которой культуры естественных и гуманитарных наук, казалось бы, объединяются сегодня после долгого размежевания. История науки и в данном случае выступала связующим звеном. Глава 6, прослеживающая связи между компьютерами, автоматизированной обработкой данных и написанием истории, начинается, как и другие главы, с Лондонского конгресса 1931 года. В центре этой главы еще один участник конгресса – биолог и информационный визионер Дж. Д. Бернал. Программа информационного социализма Бернала любопытным образом пересеклась с жизненной траекторией филадельфийского предпринимателя и создателя Индекса цитирования (англ. Science Citation Index) Юджина Гарфилда, видевшего в истории прежде всего науку о данных и использовавшего именно историю науки для обкатки Индекса цитирования[12].

Я использую термин научная история для обозначения этих очень разных программ и визионерских проектов. Семантически этот термин может показаться спорным в связи с его полифоничностью. В исторической литературе ярлык «научная история» иногда применяется к историографической школе Ранке, но также используется и в более широком смысле. Прилагательное научный является общепринятым синонимом слова объективный, в смысле идеала объективности, ассоциируемого с наукой, или в качестве ироничного обозначения попыток открыть «законы истории» или объяснить общество и его историю подобно тому, как астрономы объяснили движение планет[13]. Вдобавок прилагательное научный имеет разные коннотации в разных языках. В отличие от английского языка, в немецком, французском и русском языках история называется наукой (как в выражении «историческая наука»), и в соответствующих академических традициях противопоставление между гуманитарными и естественными науками не так выражено, как в англоязычном академическом пространстве.

При всей полифонии термина «научная история», есть одно обстоятельство, которое, как мне кажется, оправдывает его использование как собирательного термина для описываемых в этой книге программ и практик. В первые десятилетия XX века ученые и гуманитарии, называющие себя историками науки, употребляли термины история науки и научная история как взаимозаменяемые[14]. Такая семантическая подмена подчеркивала то раннее представление об истории науки как гибридной и междисциплинарной области, играющей роль связующего звена между естественными и гуманитарными науками, которое использовалось для легитимации истории науки как самостоятельной области на стыке гуманитарных и естественных наук[15]. Несмотря на то что дисциплинарные границы истории науки со временем сузились, это раннее представление об истории науки как о мостике между гуманитарной историей и естественными науками продолжало существовать. Среди историков и ученых-естественников, занимавшихся историей науки, было много тех, кто стремился совмещать идеи, технические приемы, практики и подходы естественных наук в написании истории науки. К «научным историкам» принадлежал и, пожалуй, самый известный историк науки, Томас Кун, с именем которого часто связывается решительный поворот в истории науки к самоидентификации как прежде всего исторической дисциплине. Как обсуждается в Эпилоге, сам Кун считал, что его неправильно поняли. Данная книга проливает свет на эту сегодня забытую школу мысли.

Живя в эпоху так называемого антропоцена, все больше историков сегодня задумываются о том, что может означать осознание масштаба изменений окружающей среды в результате человеческой деятельности для исторической науки XXI века[16]. Историк Дипеш Чакрабарти в своем влиятельном эссе писал, что антропоцен помещает историю человечества в контекст истории геологических эпох, ставя под вопрос то понимание исторического времени, к которому историки привыкли и который принимают как данное[17]. По словам Чакрабарти, «осознание глобального изменения климата в результате человеческой деятельности разрушает концептуальное разделение между естественной историей и историей человечества, сыздавна выстраиваемое гуманитариями»[18].

Осознание того, что глобальная трансформация окружающей среды меняет как землю, так и человеческое общество, все больше влияет на работу современных историков. На страницах влиятельных исторических журналов все чаще поднимается вопрос о принятых в исторической профессии представлениях о масштабах исторического процесса и соизмеримости точек зрения, подходов и методов гуманитарной истории и естественных наук (или отсутствии такой соизмеримости)[19]. Такие программы, как «Большая история», «глубинная история» или «био-история», стремятся сформулировать способы конструктивного взаимодействия с естественными науками[20]. Но у этих программ тоже есть прошлое. Историки науки, в частности, начинают картографировать эту обширную территорию, находя корни и резонансы современных проектов «больших» и «глубинных» историй в разнообразных научных программах XIX и XX веков[21].

Опираясь на эти работы моих коллег, в этой книге я переношу центр внимания на историю истории науки, рассматривая ее как ключевой исторический контекст сегодняшнего «научного поворота» в исторической науке. Как я показываю на последующих страницах, история истории науки сама по себе поучительна для понимания исторического контекста сегодняшних попыток наведения мостов между историей и естественными науками, поскольку она проливает свет на междисциплинарные программы, в рамках которых историки и естественники взаимодействовали, научные практики, которые делали это взаимодействие возможным, и политические цели, которые ставились этими междисциплинарными программами и их участниками[22]. По мере того как история науки укрепляла свои позиции на исторических факультетах университетов, историки науки дистанцировались от естественно-научных корней своей дисциплины[23]. Однако один из выводов этой книги заключается в том, что сегодняшняя историчность истории науки не противоречит гуманитарной программе ее создателей, ставящей целью примирение исторического понимания и естественно-научного объяснения[24]. Прослеживаемые на страницах этой книги исторические сюжеты, разворачивавшиеся в лиминальных пространствах на периферии дисциплин, происходящие вне традиционных дихотомий или вопреки им, высвечивают многообразные, неоднозначные и сложные взаимоотношения между естественными науками и историей[25].

«Россия как метод»

Историки неоднократно замечали, что география является мало отрефлексированным методом в истории[26]. Сравнительно недавно этот вопрос дискутировался среди историков науки в отношении концепции «Азии как метода» – подхода, в рамках которого историки начали пересматривать историю «проекта модерна» (англ. Modernity), традиционно укорененного в европейской интеллектуальной традиции, позиционируя Азию в качестве географического центра глобальной истории современности[27]. В рамках этой методологической стратегии «многообразие, неоднозначность и неопределенность понятия Азия» используется как полезная эвристика, позволяющая «получить в распоряжение историков более содержательный исторический материал и менее противоречивый инструментарий, чем это позволяют другие концептуальные схемы – как, например, неуклюжая концепция “глобального Юга”»[28]. Историки, работающие на материале таких вненациональных географических регионов, как Латинская Америка, Африка, Атлантический мир (англ., Atlantic world) и мир Индийского океана (англ., Indian Ocean world) – то есть географических и геополитических пространств, не укладывающихся в границы традиционных наций и государств, – также прибегают к географическому «объективу» в качестве стратегии для того, чтобы раздробить, регионализировать или другим образом выбить традиционно европоцентричную мировую историю из проторенной колеи[29].

По аналогии с исследовательским подходом «Азия как метод», в котором географический регион используется в качестве метода исторического исследования, я предлагаю «Россию как метод» для репозиционирования традиционно европоцентричной и как бы универсальной аналитической оптики самой исторической науки[30]. Использование «России как метода» для рассмотрения разных историографических направлений, таких как историографическая школа Анналов, количественная история и всемирная история, позволяет высветить циркуляцию и модификацию знаний, практик и философских систем, связанных с научной историей[31]. С конца XIX и на протяжении большей части XX века Российская империя (а затем Советский Союз) оставалась активной, хотя и не равноправной, участницей движения за научную историю, и в процессе апроприации знаний, практик и философских систем, связанных с научной историей российскими, а затем советскими учеными, эти знания и практики, в свою очередь, изменялись и реконфигурировались в местах их происхождения.

Одна из историй, которая прослеживается на протяжении всей книги, – это история взаимодействий между французскими историками-гуманитариями и советскими учеными-естественниками. Эти взаимодействия оказали важное влияние на историческую науку XX века, однако советская глава в существующей истории историографической мысли остается за интеллектуальным «железным занавесом». Как я показываю в этой книге, история научной истории будет выглядеть совсем иначе, если проследить связи между историей историографии и историей науки в Российской империи и СССР.

Я использую концепцию «Азия как метод» в качестве отправной точки отчасти из‑за ее объяснительной силы, а отчасти потому, что между Азией и условно-собирательной «Россией» существуют очевидные исторические параллели и взаимосвязи, как географические, так и исторические. В историческом воображении народов, населяющих обе территории, понятие универсального, абстрактного «Запада» играло и продолжает играть роль важного культурного компаса[32]. На протяжении всей российской истории «Запад» являлся для российских интеллектуалов и реформаторов важнейшим экзистенциальным Другим – иными словами, служа в одно и то же время ориентиром, целью, соперником, которому нужно подражать, объектом желания и ресентимента. Но если разнообразные общества и народы, населяющие огромную территорию собирательной «Азии», сформировали свои собственные культурные, интеллектуальные и экономические традиции, то «Россия» в разных своих ипостасях была и оставалась частью европейской культурной традиции, в которую российские элиты были и оставались интегрированы в разные периоды российской истории. Российский имперский опыт, как показал Александр Эткинд, был гибридным, соединив в себе опыт колонизатора и колонизируемого, западного ориентализма и его объекта. Опыт «внутренней колонизации» сделал Россию «в ее разнообразных проявлениях и периодах… как субъектом, так и объектом ориентализма»: Россия колонизировала саму себя и была ориентализирована своими собственными «другими» – европеизированными высшими классами и элитами[33].

Двусмысленное положение «России», подрывающее бинарную оппозицию Запада и его Других, делает ее хорошим «методом» для зондирования интеллектуальной истории историографии, которая обычно сводится к обсуждению вклада западноевропейских интеллектуалов, от Маркса и Ранке до Фуко и Ферро. «Россия как метод» позволяет выявить эпистемологические ограничения использования Запада в качестве универсального метода для изучения истории историографической мысли и исторических методов, которые формировались, как и другие формы знания, в результате культурных обменов и взаимных заимствований, происходивших в разное время в разных регионах мира.

В последние десятилетия историки начали пересматривать интеллектуальную историю своей собственной дисциплины, используя подходы транснациональной истории (англ., transnational history), позволяющей выйти за узкие рамки национальных нарративов и взглянуть на давно изученные вопросы с точки зрения циркуляции знания в глобальном историческом контексте[34]. Однако лишь немногие работы, посвященные истории гуманитарных наук в Российской империи, не говоря уже об их советских вариациях, написаны в жанре транснациональной истории[35]. Объяснение достаточно очевидно. Как заметил Олег Хархордин, «Россия не дала миру своих Витгенштейнов, Малиновских, Хайеков, Полани или Фрейдов». Действительно, советские гуманитарные и общественные науки приравнивались к официальному марксизму и подлежали идеологической цензуре и партийному контролю. Советская продукция в области гуманитарных наук не «экспортировалась за рубеж» и, за редким исключением, не выходила «на мировые рынки по производству знаний»[36]. После развала СССР, «когда замкнутый мирок советских общественных наук был открыт для мира, он оказался, по стандартам этого большого мира, по большей части пустым». В результате, как объясняет Хархордин, постсоветские гуманитарные науки стали функционировать как сырьевая экономика: методы и теории «импортировались… в Россию» с Запада, а «сырье» – как, например, копии архивных материалов, – экспортировалось из России на Запад. Иными словами, перемещение знаний проходило по большей части в одном направлении – с запада на восток[37].

В данной книге я предлагаю пересмотреть этот, казалось бы, самоочевидный тезис, применив к советской исторической мысли тот же подход, что историки применяют в других случаях, – то есть рассматривать взаимодействия между учеными разных стран не как линейный процесс, который можно описать в терминах импорта/экспорта, а как сложное переплетение множества дискурсов, в процессе чего знание меняетя как результат его перемещения и рецепции. История взаимодействия между историками школы Анналов и советскими учеными начиная с 1930‑х годов – лишь один из иллюстрирующих этот тезис примеров. На первый взгляд рецепция историографических подходов школы Анналов в постсоветской историографии может служить иллюстрацией одностороннего перемещения знания: широко известно, что в 1970‑е годы Анналы были популяризированы в СССР медиевистом А. Я. Гуревичем посредством его переводов работ французских историков на русский язык, а после развала СССР именно французское влияние оказалось преобладающим в постсоветской историографии[38]. Однако, если учесть контакты между французскими историками и советскими учеными в 1930‑е годы (глава 3), которые возобновились в 1950‑е годы в рамках проекта ЮНЕСКО по написанию «научной и культурной истории человечества» (глава 5), можно видеть, что междисциплинарные обмены и трансферы между советскими учеными и французскими историками происходили задолго до 1970‑х годов, когда Гуревич популяризировал историографическую школу Анналов среди советских историков. Я не хочу утверждать, что вавиловские теории каким-либо образом «повлияли» на французских историков, но, скорее, привожу этот пример, чтобы проиллюстрировать ложность представления о знании/теориях/идеях как перемещающихся в одном направлении: из центров его производства в места его рецепции на периферии, даже в тех случаях, когда это представляется само собой разумеющимся положением дела[39].

Разнообразные программы научной истории, прослеженные в этой книге, имели не только интеллектуальные мотивы, но также преследовали политические цели. В раннесоветский период провозвестники новой, социалистической, науки рассматривали междисциплинарность как одну из фундаментальных черт науки при социализме, отличающих советскую науку от науки «буржуазной», с ее специализацией и фрагментацией академических дисциплин как отражении индивидуалистической природы капиталистического общества. Доступный язык, как другая отличительная особенность «социалистической науки», виделся способом коммуникации, позволяющим преодолеть дисциплинарные границы. В этом контексте филолог и сотрудник Коммунистической Академии И. А. Боричевский призывал к созданию специальной «науки о науке», или «науковедения». Сокрушаясь о «непрерывно растущем разделении труда в науке», в результате которого «великое здание научной мысли все больше начинает напоминать огромное промышленное предприятие, где каждый работник выполняет какую-нибудь частичную работу», Боричевский представил науковедение в качестве метаязыка коммуникации между разными «мастерскими современной науки»[40]. В этом же контексте Бухарин видел в истории науки способ преодоления дисциплинарных границ и пригласил Вавилова представить доклад о значении его геногеографических исследований для историков на Лондонском конгрессе историков науки (см. главы 2 и 3).

Во время холодной войны политика и идеология формировали программы научной истории по обе стороны «железного занавеса». Джулиан Хаксли, первоначально симпатизирующий наблюдатель за разворачивающимся в Советском Союзе социалистическим «экспериментом», а затем один из научных идеологов холодной войны, видел в научной истории противовес советской универсалистской идеологии. Для Хаксли смысл советского эксперимента менялся со временем, однако он продолжал занимать его мысли то как утопический идеал, то как осуществляющийся на практике опыт научного планирования, то как опасная антинаучная идеология, уникальным образом сформировав его видение проекта научной истории, инициированного им под эгидой ЮНЕСКО в 1950‑е годы.

Используя «Россию как метод», эта книга ставит задачей высветить переплетенные истории естественных и гуманитарных наук в российском и советском научном ландшафте. Расширяя дисциплинарные рамки истории науки, эта книга фокусирует внимание на общем и неразделенном поле «научной гуманитаристики», выявляя исторические связи между историями естественных и гуманитарных наук. В качестве канвы для рассказа об амбициозных и идеологически мотивированных программах научной истории я использую переплетенные жизненные истории историков и ученых как исторические срезы, позволяющие пересмотреть и дополнить интеллектуальную историю исторической науки, реконструируя истории контактов и сотрудничества между представителями разных стран и дисциплин[41]. Следуя за героями этой книги из Москвы или Ленинграда в Лондон, Париж, Вашингтон или Филадельфию, я реконструирую забытые связи между историей исторической методологии на протяжении большей части XX века и историей радикальных амбиций и меняющихся смыслов советского проекта.

Иллюстрация 1. «Научная история». Панч, 2 февраля 1910 года, с. 89.

Глава 1. Научная история и единство науки

Когда в 1903 году Джон Багнелл Бери (J. B. Bury), принимая престижную позицию regius professor истории Кембриджского университета, провозгласил в своей инаугурационной речи, что история – это «наука, не более и не менее», ответ его коллег не заставил себя ждать: что за бессмыслица![42] Даже журнал сатиры и юмора Панч посчитал нужным высказаться на этот счет, высмеяв в стихах представление истории как «науки» (см. Иллюстрацию 1)[43].

Начиная с последней четверти XIX века большинство профессиональных историков настаивали на принципиальном различии между гуманитарным историческим знанием и естественным научным знанием. История, согласно принятой аргументации, – наука интерпретативная, и качественные методы гуманитариев качественно отличаются от аналитических и количественных методов естественных наук. В той или иной форме разграничение между гуманитарной историей и естественными науками, по большей части, сохраняется до настоящего времени.

Тем не менее, последующие историки вновь и вновь поднимали вопрос о «научности» истории, отстаивая право «научной истории» на существование. В 1929 году, в тот же год, когда одни из наиболее язвительных критиков Бери триумфально занял его место как новый regius professor истории Кембриджского университета и таким образом символически поставил точку в споре историков в Англии, во Франции, два историка Страсбургского университета, Люсьен Февр и Марк Блок, объявили о создании нового журнала, Анналы экономической и социальной истории (Annales d’histoire économique et sociale), давшего имя историографической школе, идентифицирующей себя с программой «научной истории». При всех своих различиях связанные со школой Анналов историки считали себя именно научными историками в том смысле, который как раз и вызывал возражения и раздражение критиков Бери: отказываясь признать культуру и природу несовместимыми категориями, историки школы Анналов – от Февра до Фюре – стремились продуктивно соединить биологию, географию и изучение климата, с одной стороны, и изучение «форм политического и культурного самовыражения конкретных групп индивидов» – с другой, поскольку и то и другое представлялось им разными движущими силами истории человечества[44].

Сегодня многие историки и ученые вновь пытаются перекинуть мостики между естественными науками и исторической дисциплиной. Независимо от того, преуспеют они или нет, сегодняшние сторонники «большой истории», «глубинной истории», «био-истории» и других программ, призывающих раздвинуть границы и истории, и различных естественных наук, сильно отличаются от своих предшественников. Тем не менее, новая волна интереса к «научной истории» и призывы преодолеть воображаемый или и в самом деле существующий разрыв между естественными и гуманитарными науками побуждает поставить вопрос о продолжающейся привлекательности проекта научной истории и о причинах его неприятия. Эта глава предлагает одну из многих «генеалогий» научной истории, начиная с зарождения этой программы в движении за единство науки конца XIX – начала XX века.

Два движения за единство науки

Если сторонников научной истории что-то и объединяло, то это было их стремление объединить науки о прошлом. В этой программе объединение знания виделось как способ формирования единого мировоззрения, лекарство от сокрушительных войн и неутихающих межнациональных конфликтов. В своей инаугурационной речи 1903 года Бери призывал историков к объединению фрагментарных знаний о прошлом в единую историю мира, высказывая при этом свое убеждение, что такая история, когда и если она будет написана, послужит укреплению мира[45].

Объединение исторического знания было мечтой и современника Бери, французского философа и предприимчивого организатора Анри Берра. В 1900 году Берр основал журнал Revue de synthèse historique (Журнал исторического синтеза), целью которого, как это явствовало из названия, был синтез исторического знания. В 1907 году Берр пригласил к сотрудничеству в Revue историков Люсьена Февра и Марка Блока. Будущие взгляды Февра и Блока об истории и историческом методе сформировались во многом в результате их сотрудничества с Берром. В продолжение амбициозной программы Берра, ставящей своей целью синтез всего доступного знания о прошлом, Февр настаивал на «необходимости синтеза всего знания в рамках истории», призывая историков рассматривать свою дисциплину как основу для достижения «живого единства науки» (“l’Unité vivante de la Science”)[46]. Реализацию этой программы Февр видел в «организованных и согласованных коллективных исследованиях», объединяющих историков и естественников на пути к созданию единой «науки о прошлом человечества» (“science du passé humain”)[47].

У историков науки движение за объединение знания обычно ассоциируется с другим историческим эпизодом, а именно с движением, инициированным философами и учеными, входившими в так называемый Венский кружок за объединение науки, в который входили, среди прочих, философы Мориц Шлик и Рудольф Карнап, экономист Отто Нейрат, физик Филипп Франк и математик Курт Гедель[48]. В том же 1929 году, когда Февр и Блок основали Анналы, поставив своей целью «объединить исследователей разных дисциплин и специализаций»[49], члены Венского кружка издали свой манифест, объявив о намерении объединить «различные ветви науки»[50]. Участники Венского кружка стремились создать единую формальную «логическую структуру мира» (по выражению Карнапа), которая служила бы основанием «научной картины мира»[51]. Международные конгрессы по объединению науки и публикации, такие как Международная энциклопедия единой науки (International Encyclopedia of Unified Science), сделали Венский кружок безусловным эталоном проекта объединения науки в XX веке[52].

Одна дисциплина, однако, отсутствовала в программе Венского кружка. Этой отсутствующей дисциплиной была история. Принадлежащие к кружку философы имели для этого объяснение: Ганс Райхенбах, один из философских лидеров кружка, обосновывал разграничение «контекста обоснования» научного знания от «контекста открытия», или между эпистемологическими вопросами обоснования знания (как мы знаем то, что знаем?) и обстоятельствами его «открытия»[53]. Философов Венского кружка, которые стремились к разработке новой, научной философии, интересовал «контекст обоснования». История же, в терминах Венского кружка, принадлежала к «контексту открытия»: как дисциплина, имеющая дело с установлением «истин» о прошлом, она могла выявить уникальные обстоятельства открытия научных «истин», но, поскольку исторические обстоятельства уникальны, они не имели эпистемологических последствий. Соответственно, участники Венского кружка рассматривали историю как источник фактического материала для конструирования теорий, но во всех остальных отношениях не относящуюся к их программе объединения науки.

Проводя различие между контекстом обоснования и контекстом открытия, Райхенбах воспроизвел известную аргументацию, в рамках которой естественные науки, как точные и объективные, противопоставлялись наукам гуманитарным, как интерпретативным и субъективным формам знания. Наиболее ярко это противопоставление между гуманитарными и естественными науками как взаимоисключающими формами знания было сформулировано в немецкой интеллектуальной традиции третьей четверти XIX века. Так, в своей влиятельной работе Введение в науки о духе берлинский философ Вильгельм Дильтей утверждал, что у естественных и гуманитарных наук разные предметы исследования. В противоположность природному и материальному миру, который изучают ученые-естественники, мир, который исследуют историки, – это мир смыслов, возникающих в результате взаимодействий между людьми. Предметом гуманитарных наук являются разум и дух (Geist), находящие выражение в историческом процессе. По мнению Дильтея, причинно-следственные отношения, выявляемые естественными науками, не могут сами по себе объяснить действия людей или передать историю человечества, сотканную из передаваемых из поколения в поколение смыслов[54]. Таким образом, задача гуманитарных наук, или наук о духе (Geisteswissenschaften), состоит не в причинном объяснении (Erklären), а в понимании (Verstehen) и интерпретации (Deutung)[55]. Согласно Дильтею, понимание возможно потому, что историки (в отличие от ученых-естественников) могут переживать (Erleben) то, что происходило с другими людьми, и таким образом понимать их действия. Иными словами, в отличие от естественных наук история герменевтична по своей сути[56].

Все лидеры Венского кружка – в частности, Рудольф Карнап, Мориц Шлик и Отто Нейрат – были хорошо знакомы с работами Дильтея, прибегая к ним в своей критике метафизики. В частности, Карнап обсуждал критическую герменевтику Дильтея в своих работах, подчеркивая, вслед за Дильтеем, что «интуитивное чувство жизни» не может быть частью единой системы науки, поскольку ему невозможно дать концептуальное определение[57].

Конечно, реальные практики работы гуманитариев и естественников, как в конце XIX века, так и сегодня, мало укладываются в прокрустово ложе бинарной оппозиции между пониманием и объяснением, или между универсальным и уникальным. Тем не менее, на протяжении всего ХX века представление о том, что гуманитарные и естественные науки являются разными и даже взаимоисключающими формами знания, вновь и вновь проговаривалось такими влиятельными философами, как Генрих Риккерт, Эрнст Кассирер и Ганс-Георг Гадамер[58]. В философии науки разграничение между контекстом открытия и контекстом обоснования, сформулированное Райхенбахом, принималось философами науки на протяжении большей части XX века[59]. В своей возможно наиболее популярной версии, бинарная оппозиция гуманитарных и естественных наук обрела новую жизнь в послевоенный период в популярной и по сей день книге Чарльза Сноу о «двух культурах»[60].

Совсем иное движение за единство науки существовало начиная с последнего десятилетия XIX века во Франции, где рассуждения об объединении знания были связаны с философской традицией, восходившей к Огюсту Конту и другим представителям французского позитивизма. Хотя участники Венского кружка и их последующие комментаторы использовали ярлыки неопозитивизм или логический позитивизм для своей программы, во франкоязычном пространстве термин позитивизм применялся совсем к другим вопросам и проблемам, нежели чем в немецко– и до некоторой степени англоязычном дискурсе[61]. Основное отличие было в том, что французские позитивисты рассматривали именно историю как центральную науку в той системе объединенного знания, о которой мечтал Конт и которую впоследствии по-разному понимали и претворяли в жизнь его читатели, последователи и даже оппоненты[62]. Именно контовское понимание истории как центральной дисциплины в системе единой науки легло в основу исторического синтеза Анри Берра и опосредованно вдохновило проект историков, объединившихся вокруг Анналов.

Родившийся в 1798 году в Монпелье, Огюст Конт (1798–1857) посвятил всю свою жизнь разработке и продвижению позитивной философии (philosophie positive), или «новой универсальной системы знания для современной эпохи»[63]. Программа Конта была вдохновлена идеями Анри Сен-Симона, поборника универсальной системы научного знания, который был убежден, что новая «позитивная философия» должна привести к новой стадии исторического развития, на которой ученые и промышленники станут правящей элитой общества, сменив в этой роли священников и военачальников. Конт работал некоторое время ассистентом Сен-Симона после того, как его в 1816 году исключили из престижной парижской Политехнической школы за своемыслие. Расставшись с Сен-Симоном, Конт занялся развитием этих идей в последовательную философскую систему, над которой он продолжал работать всю свою жизнь, между тем безрезультатно пытаясь получить профессорскую позицию, которую он получить так и не смог. Труд своей жизни, шеститомный Курс позитивной философии (Cours de philosophie positive), излагающий его систему, Конт написал во время своей работы в Политехнической школе, где ему удалось получить должность ассистента преподавателя[64].

В основу своей системы позитивной философии Конт положил представление об обществе как об отражении философии природы, доминирующей в каждый отдельный исторический период. В своем Курсе позитивной философии Конт описывал эпистемологическое соединение знания о природе и обществе, прибегая к двум ключевым концептуальным элементам: закону трех стадий и шестичастной классификации наук. Первый, – пользуясь словами Конта, – гласил, что «каждая из наших главных идей, каждая из отраслей нашего знания проходит последовательно три различных теоретических состояния» или «три метода мышления» – теологическое, метафизическое и положительное (позитивное), – которые «по характеру своему… прямо противоположны друг другу»[65]. Конт утверждал, что закон трех стадий подтверждался конкретным историческим развитием шести основных наук, а именно математики, астрономии, физики, химии, биологии и «социальной физики» (или социологии – неологизм, который Конт ввел для обозначения новой науки: «науки об обществе»).

Поскольку, согласно Конту, устройство общества отражает доминирующую философию, оно переходит в те же состояния в ходе тех же последовательных стадий. Так, на теологической стадии доминируют идеи и представления божественного закона, и потому оно находится во власти священников и военачальников. На метафизической стадии на первое место выходят «абстрактные и метафизические представления, обосновывающие первичный общественный договор», и «те права, которые считаются естественными и в равной мере присущими всем людям», обеспечиваются властью юристов и судебной системы. На последней же, «позитивной» стадии, которой только еще предстоит наступить, каждая отрасль науки достигнет позитивной фазы своего развития, на смену абсолютным понятиям придут относительные, люди придут к соглашению в понимании, а общество обретет стабильность, превратившись в республику знаний, управляемую «позитивными философами»[66].

На позитивной стадии, согласно Конту, знание будет единым, поскольку все науки будут подчиняться одним и тем же методологическим стандартам. Для Конта главная ценность науки заключалась в ее методе. Каждая наука в контовской шестичастной иерархии вносила что-то свое и уникальное в «позитивный метод»: математика привнесла анализ, астрономия – наблюдение и гипотезы, физика – эксперимент, биология – сравнительный метод, а социология – «синтетический» исторический метод (химия составляла исключение, поскольку, согласно Конту, химия не добавила ничего нового к экспериментальному методу физики). Каждая из наук в этом иерархическом ряду развивалась на основе предшествующей науки, проходя через стадии развития – от анализа к наблюдению, эксперименту, сравнению и, наконец, историческому методу. По мере развития метод науки усложнялся. Тем не менее, методы различных дисциплин являлись наиболее стабильным фактором в этом ряду развития и усложнения: в то время как научные доктрины и теории со временем менялись, методы сохранялись, и как раз методы, а не идеи или теории, способствали развитию научного знания. Исторический метод – последний в иерархии Конта – понимался им не только как метод социологии, но и как синтетический метод науки, пронизывающий и объединяющий все науки на позитивной стадии ее развития.

Еще при жизни идеи Конта, изложенные в его главном труде жизни, Курсе позитивной философии, стали пользоваться изрядной популярностью[67]. Хотя Конту так и не удалось получить вожделенное профессорское звание, его лекции и сочинения снискали ему известность не только во Франции, но и за ее пределами. В число английских почитателей Конта входил философ Джон Стюарт Милль, поспособствовавший распространению его учения по другую сторону Ла-Манша. Во Франции учеником и одним из первых сторонников учения Конта стал влиятельный интеллектуал Эмиль Литтре (Littré)[68], который не только популяризировал учение Конта, но и учредил специальный фонд, призванный обеспечить материальную поддержку (названную «позитивной субсидией») стареющему учителю в последние годы его жизни.

К старости Конт стал, к разочарованию своих последователей-республиканцев, гораздо консервативнее в своих политических взглядах. После революций 1848–1849 годов он приветствовал реставрацию империи и хвалебно отзывался о Наполеоне III. Конт также стал очень критически высказываться о доктрине революции, предлагая в качестве альтернативы свою собственную доктрину позитивной философии, в рамках которой революции противопоставлялся закон «эволюции» – постепенного, или стадийного, общественного развития и прогресса[69]. Он также начал проповедовать «религию человечества» (заимствовав термин у Сен-Симона и его последователей), представляя позитивную философию как универсальную секулярную систему убеждений, которая должна заменить католическую, или любую другую, религию. Последние годы жизни Конт посвятил разработке этих идей, написав свои наиболее спорные книги – Система позитивной политики, или Социологический трактат, учреждающий Религию Человечества и Позитивистский катехизис[70]. Эти идеи пришлись по душе некоторым поклонникам Конта в Англии, где группа последователей Конта учредила «церковь человечества» при Лондонском обществе позитивистов[71].

В Германии, где работы Конта стали известны в 1850‑х годах, отношение к позитивной философии было сложнее. Немецкие профессора обсуждали идеи Конта в контексте дискуссии об образовании и университетах, развернувшейся в Германии после революций 1848–1849 годов. В рамках этих дебатов идеи позитивной философии Конта оказались сплетены с сетованиями, типичными для немецких гуманитариев того времени, о том, что им представлялось посягательством естественных наук на «историко-философский характер образования» (Bildungsweise) в Германии. Таким образом, немецкие профессора истории старались использовать позитивную философию для отстаивания традиционных форм политического и академического авторитета, при этом указывая на позитивизм как на угрозу как научным исследованиям вообще, так и немецкой национальной общности в частности[72]. Когда, полвека спустя, участники Венского кружка, работавшие по большей части независимо от Конта и его французских преемников, начали активно претворять в жизнь свою программу под именем «неопозитивизм», они ссылались прежде всего на радикальный статус позитивизма в академическом дискурсе Германии, нежели чем на его интеллектуальное содержание[73].

Если интеллектуалы и политики в Германии употребляли слово Positivismus в качестве уничижительного ярлыка, то во Франции влияние Конта еще более возросло в первые годы существования Третьей республики, созданной после поражения Франции во Франко-Прусской войне 1870 года, положившим конец Второй империи Наполеона. В историографии Третья республика часто описывается как «позитивистская» по своей идеологии[74]. И действительно, ведущие политики Третьей республики называли себя учениками Конта и сторонниками позитивной философии. Надеясь заменить авторитет католической церкви в общественной жизни на авторитет «позитивной науки», такие лидеры как Жюль Ферри и Эмиль Литтре переинтерпретировали учение Конта, приспособив его к своей антиклерикальной и образовательной политике[75]. В частности, Литтре использовал свое политическое положение для продвижения контовского учения как философии культа науки. Входивший в политическую элиту республики – сначала как депутат парламента (1871–1875), а затем как сенатор (1875–1881), – Литтре утверждал, что позитивная философия Конта, связывавшая «незыблемость разума и общества с непоколебимостью науки», представляла собой «лекарство для смутного времени»[76].

Востребованный политиками и философами-республиканцами, контовский позитивизм стал официальной философией Третьей республики в первые годы ее существования, перевоплотившись в разнообразных программах в самых разных областях жизни – от литературы до рабочего движения[77]. Привлекательность позитивной философии заключалась не только в ее социополитическом обещании прогресса, но и в пластичности ее содержания, которое позволяло наполнять ее самым разным содержанием. Профессиональная история, которая впервые стала востребованной во Франции с начала Третьей республики, стала одной из тех «лабораторий позитивизма», в которых контовская позитивная философия была политически переупакована и концептуально переработана[78].

История и позитивизм

До революции 1789 года истории как области знания не придавалось большого значения, в отличие от естественной истории, которая развивалась, как и в других странах, движимая имперскими интересами Франции, и получила мощный толчок к развитию в результате Французской революции[79]. В свою очередь, исторические исследования во Франции получили мощный импульс в годы между так называемыми второй и третьей Французскими революциями (1830 года и 1848 года соответственно)[80]. В это время история приобрела ценность в глазах республиканцев, которые видели в исторических исследованиях способ создания удобной для последующих республик истории первой революции, представив ее как событие, заложившее фундамент новой эры в истории Франции. В это время французское правительство учредило и финансировало ряд новых исторических институтов, в частности, Комитет исторических исследований (Comité des travaux historiques) и Комиссию по историческим памятникам (Comission des monuments historiques)[81]. За первые годы существования Третьей республики финансирование, выделяемое правительством на высшее образование, выросло в разы, и история, как дисциплина, находящаяся на переднем крае общественных наук, стала объектом государственных инвестиций и энтузиазма. Число профессиональных историков, находящихся на жаловании у государства, стало весьма значительным и продолжало расти.

Профессиональные историки во Франции, как и в других европейских странах, следовали нормам профессионализации истории, введенным Леопольдом фон Ранке. К концу XIX века разработанный Ранке метод преподавания – исторический семинар – и методы исторических ислледований, в основе которых лежали архивные исследования и критика источников, были распространены его студентами в Берлинском университете, где Ранке преподавал с 1824 по 1871 год, по Европе и Северной Америке[82]. Во Франции профессионализация исторической дисциплины совпала по времени с первыми годами существования Третьей республики, когда позитивная философия Конта активно обсуждалась и политиками, и учеными, утвердившись в качестве политической платформы, которую такие интеллектуалы, как Литтре, отделили от ее автора и подвергли переоценке. Историки – современники этого процесса соединили модернизированную ими доктрину позитивизма с новыми практиками изучения истории и историческим методом Ранке, к этому времени ставшими стандартом исторической профессии.

В исторической литературе выражение позитивистская история или позитивистская школа часто употребляется для обозначения группы парижских историков, называвших себя «методическая школа» (école méthodique), в которую, помимо прочих, входили Шарль-Виктор Ланглуа, Шарль Сеньобос, Денис Фюстель де Куланж и Габриэль Моно. Именно членами этой группы были написаны и опубликованы первые во Франции книги, посвященные историческому методу, начиная с влиятельного труда Сеньобоса и Ланглуа 1898 года, Введение в изучение истории (Introduction aux études historiques), которое ввело в обиход крылатую фразу: «История пишется по документам… Нет документов, нет и истории»[83]. Как отмечал в 1888 году Фюстель де Куланж, «наилучший историк – это тот, кто держится близко к текстам, кто аккуратно их истолковывает, кто думает и пишет лишь в согласии с ними». В этом смысле он подчеркивал: «история – не искусство; это чистая наука»[84]. Под наукой Фюстель де Куланж в данном случае понимал профессиональные нормы исторического мастерства, с их упором на методический анализ и критику исторических источников с целью доказательства надежности содержащихся в них свидетельств.

Принципы, которых придерживались члены «методической школы», имели своим источником скорее практики профессиональных историков, нежели философскую доктрину Конта, поэтому называть их «позитивистами», как часто приходится видеть в литературе, исторически неверно. Более того, в отличие от сегодняшних историков, которые часто используют выражения «научная история» (имея в виду школу Ранке) и «позитивистская история» как синонимы, в XIX веке эти понятия часто противопоставлялись как разные, и даже альтернативные, подходы к историческому исследованию[85]. Именно позитивисты, то есть сторонники доктрины Конта, были самыми решительными критиками историков-методистов.

В первые годы существования Третьей республики, когда не только количество историков, но и их влияние в государственных делах возросло, историки, связанные с методической школой, сформировали интеллектуальный авангард парижского академического сообщества. Однако к концу XIX века методическая школа была уже в кризисе. Как указывает Изабель Норонья-ДиВанна в своем исследовании, посвященном этой школе, попытки историков-методистов профессионализировать историю и усовершенствовать ее метод привели к потере той широкой читательской аудитории, от которой зависело их положение как профессиональных историков, получающих зарплату и средства финансирования из государственного бюджета. Историки-методисты старались поправить положение, прибегая к контовской риторике и делая громкие заявления об обобщающей роли исторического метода, что сделало их, в свою очередь, мишенью для критики со стороны социологов, которые прибегали к доктрине Конта для легитимации новой дисциплины, которая была институализирована во Франции в 1890‑х годах. Так, в переработанное Введение в изучение истории (выпущенное под новым названием Исторический метод в общественных науках) Сеньобос и Ланглуа включили разделы, в которых заявляли о необходимости распространения исторического метода на все аспекты социальной реальности[86]. Вторя Конту, они подчеркивали, что исторический метод является подлинным методом социологии. Неудивительно, что социологи выступили как самые яростные критики учебника и всей методической школы[87].

Журнал исторического синтеза (Revue de synthèse historique), основанный философом Анри Берром в 1900 году, служил одной из главных площадок для организованных атак на методическую школу. Критика методической школы истории стала визитной карточкой нового журнала. В помещенной в первом номере редакционной статье Берр заявил, что méthodiques, как вообще все историки, неверно понимают исторический метод. Несмотря на «ренессанс исторических исследований во Франции после 1870 года», – подчеркивал он, – исследование истории по большей части остается на стадии «исторического анализа». В противовес этому подходу французских историков, который он уничижительно назвал histoire historisante («историзирующая история»), Берр объявил, что целью нового журнала является создание новой программы истории, в которой «сила анализа будет сочетаться с духом синтеза» – отсюда и название журнала, «исторический синтез» (synthèse historique)[88]. Берр противопоставил свою программу исторического синтеза «эрудизму» профессиональных историков, приводя в качестве примера труды Сеньобоса и Ланглуа. В отличие от синтеза историков-«эрудитов», то есть методистов, исторический синтез должен был стать истинно «научным». Как Берр подчеркивал в 1911 году в своей книге Синтез и история, «исторический синтез должен быть наукой, подлинной и всеобщей наукой. Именно это мы имеем в виду под словом синтез»[89].

В исторической литературе Берр обычно рисуется как принципиальный критик «позитивистской истории»[90]. Его уничижительная фраза «историзирующая история» (histoire historisante) стала повсеместно употребляться в отношении позитивистской истории после того, как Люсьен Февр и другие представители школы Анналов построили свою идентичность на критике своих предшественников – поколения Сеньобоса и Ланглуа – как примера «чуждой нам истории» (l’histoire qui n’est pas la nôtre)[91]. Однако, критикуя Сеньобоса и других представителей господствующего направления в исторической науке, Берр в то же время сформулировал свою собственную программу как развитие доктрины позитивизма, решительным образом, однако, модифицировав и обновив ее содержание. Программа исторического синтеза и попытки Берра воплотить ее на практике, в свою очередь, заложили фундамент для школы Анналов.

Берр впервые представил свой исторический синтез, или «науку истории», в 1890 году, в статье, опубликованной в литературном журнале Le nouvelle revue. В этой первой экспозиции своей программы Берр представил исторический синтез в контовских терминах, рассуждая о «стадиях развития» и шестиступенчатой иерархии наук. Во вводных абзацах Берр писал: «Близится рождение новой науки – науки долгожданной, давно обещанной, появление которой постоянно откладывалось; из всех наук эта появляется последней, но по значению она первая, основанная на многих других и их превосходящая, ибо ее предмет заключается в сложнейшем из всех явлений: том, что составляет эволюцию человечества. <…> Если мы принимаем три стадии развития Огюста Конта, то на позитивной стадии, наконец, появится эта “новая наука”»[92]. Эта новая наука, продолжал Берр, сделает возможной новую, научную, «синтетическую стадию» развития человечества. На этой стадии истории предстоит стать не чем иным, как наукой «тотальной реальности» и единства человечества.

Берр начал разрабатывать свою программу исторического синтеза, обучаясь в докторантуре по философии Высшей нормальной школы в Париже. По окончании докторантуры в 1890 году Берр изложил свою программу в докторской диссертации, амбициозно озаглавленной Будущее философии: Эскиз синтеза знаний на основе истории. Берр настаивал, что неокантианская философия, с ее отстаиванием дедуктивного метода и неизменности априорных систем знания, зашла в тупик. В пику неокантианцам Берр утверждал, что законы природы не являются чем-то неизменным или раз и навсегда установленным, но меняются со временем. А поскольку история является дисциплиной, имеющей непосредственное отношение к проблеме времени и изменения во времени, то история и исторический метод, по мнению Берра, должны задавать общие рамки всякого знания[93].

В ходе своей полемики с философами Берр опирался на союзника – математика и философа Анри Пуанкаре. Сочинения Берра полны ссылок на Пуанкаре, в частности, на статью Пуанкаре 1911 года «Эволюция законов», в которой Пуанкаре рассуждал о возможности изменения законов природы во времени[94]. Берр привлек сформулированную Пуанкаре концепцию геометрических конвенций как гибридных аналитико-синтетических выводов, базирующихся на опыте, для того чтобы обосновать то, что он назвал новой «логикой истории». Поскольку история не подчиняется ни законам, ни кантовским «априорным» моделям, – писал Берр, «нам необходимо стремиться к созданию [новой] логики истории, заменив понятие априори индуктивной логикой, порожденной опытом, и превратив эту новую логику в рутинную практику»[95].

Берр исходил из представления о знании как о коллективном процессе. Претворение своей программы исторического синтеза в жизнь Берр видел возможным только посредством сотрудничества специалистов из разных областей. Понятие синтеза как совместного усилия не только пробегало красной строкой через все труды Берра, но и нашло воплощение в тех институтах, которые он создал для того, чтобы претворить свою программу в жизнь.

В предисловии редактора, открывавшем первый номер Revue de synthèse historique, Берр писал, что в задачу журнала входит «призыв к более масштабному сотрудничеству между учеными[-естественниками] и историками»: «Исторический синтез должен побудить различные научные группы [работать] сообща… и постепенно становиться более полезными друг другу по мере того, как общая цель сотрудничества станет яснее». Такой подход, по мнению Берра, был первым шагом к созданию новой историчной науки (histoire-science)[96]. С этой целью журнал публиковал статьи гуманитариев и естественников, работавших в различных дисциплинах. Совместные публикации были призваны установить связи между учеными и гуманитариями, стимулировать контакты или помогать «завершать» разнообразные «научные синтезы», которые только начинали намечаться.

На протяжении существования журнала на его страницах историки встречались с психологами, социологами и учеными-естественниками, что делало его необычным и интересным[97]. Люсьен Февр, который начал печататься в журнале Берра еще будучи студентом-историком в Высшей нормальной школе, со временем стал ближайшим его сотрудником. Как Февр позже вспоминал, «В 1900 году мы – группа молодых историков из École normale – начали находить наши занятия скучными и были уже готовы оставить занятия историей вообще, когда наш интерес к истории вспыхнул с новой силой с появлением Журнала исторического синтеза»[98].

В 1920 году Берр запустил новый проект: многотомную энциклопедию Эволюция человечества (L’évolution de l’humanité). Целью этой работы было ни много ни мало как создание «новой универсальной истории»[99]. В предисловии к первому тому Берр описывал свой замысел так: «Это начинание представляет собой обширный эксперимент, шаг за шагом разворачивающийся перед глазами публики на великое благо исторической науке, в ходе которого выдвигающиеся для проверки идеи будут подтверждены или исправлены». По замыслу Берра, каждый том энциклопедии состоял из отдельного авторского исследования, «несущего отпечаток личности своего создателя». Февр был одним из авторов, привлеченных Берром. Опубликованный им в 1922 году том энциклопедии под названием Земля и эволюция человека (La terre et l’évolution humaine) стала эталонной работой школы Анналов[100].

В развитие своей программы Берр учредил институт, посвященный историческому синтезу. Международный центр синтеза открыл свои двери в 1929 году в Париже[101]. Одно из ключевых подразделений нового института, Отдел исторического синтеза (Section de synthèse historique) был доверен Февру, возглавившему его вместе со своим патроном. Наряду с этим отделом были сформированы два других: Отдел естественных наук (Section de sciences de la nature), который возглавлял сначала философ Абель Рей, а затем физик Поль Ланжевен, и Отдел по истории науки (о котором пойдет речь позже). Уже пару лет спустя Центр синтеза Берра завоевал репутацию полноценного исследовательского института, существовавшего независимо от французской Академии: в нем числилось много видных ученых, а в правление входили такие научные знаменитости, как Альберт Эйнштейн, Эрнст Резерфорд, Эмиль Ру, а также директора ведущих французских научных институтов, включая Высшую нормальную школу и парижский Музей естественной истории[102].

Междисциплинарная работа была определяющей характеристикой Центра синтеза. Жизнь этого необычного института была организована вокруг так называемых недель синтеза (les semaines de synthèse), особенно активно проводившихся с 1929 по 1939 год[103]. Каждый год Берр вместе с консультативным советом определяли две темы, одну из области естественных наук, другую – из гуманитарных. Далее составлялся список приглашенных докладчиков, представляющих как гуманитарные, так и естественно-научные дисциплины. Во время недели синтеза докладчики и участники обсуждали обе темы параллельно, посещая заседания по обеим темам. В 1929 году парными темами недели синтеза были «биологическая эволюция и цивилизация», в 1930‑м – «теория относительности и происхождение общества», в 1931‑м – «квантовая теория и индивидуальность», и так далее. Недели синтеза были престижными событиями в парижской интеллектуальной жизни. Согласно Бернадетт Бенсод-Венсан, проанализировавшей опубликованные материалы недель синтеза за несколько десятилетий, эти мероприятия регулярно сводили вместе и стимулировали междисциплинарный диалог между астрономами, математиками, физиками и биологами – с одной стороны, и философами, историками, антропологами, лингвистами и социологами – с другой[104].

В отличие от проекта энциклопедии, имеющего своей целью объединение всех современных знаний по истории, будь то история человечества или естественная история, недели синтеза не ставили своей задачей публикации как таковые. Скорее, Берр и другие руководители Центра синтеза делали акцент на стимулировании контактов между гуманитариями и естественниками, которые возникали (или не возникали) в результате совместных заседаний и дискуссий. Главным результатом недель были сами семинары, а не публикации, хотя по окончании каждой недели синтеза материалы публиковались отдельными сборниками. Каждый сборник включал доклады приглашенных участников, представляющие обзоры современных научных представлений о предложенных темах и описания дискуссионной части, в которой участники задавали вопросы и предлагали комментарии[105]. Опубликованные сборники, в отличие от самих семинаров, следовали установленным дисциплинарным конвенциям, представляя собой специализированные книги, в которых не осталось следов тех междисциплинарных диалогов, которые Берр устраивал в своем центре.

Центр синтеза, энциклопедическая серия Эволюция человечества, и журнал Revue оказались весьма успешными начинаниями Берра, предоставившими площадку для обсуждения и уточнения его программы исторического синтеза. Эти институты также служили интеллектуальным пространством для историков, впоследствии сплотившихся вокруг Февра и Анналов. Февр подчеркивал, что он, как и другие современные ему представители движения Анналов, разделял представление Берра об истории как дисциплине, которая «должна быть широко открыта для знаний и методов других дисциплин»[106] (подробнее об этом речь пойдет позже).

Во время первой недели синтеза, ознаменовавшей создание Центра летом 1929 года, были одновременно созданы еще две организации. Первая – Международный комитет по истории науки, сформированный во время международного исторического конгресса в Осло несколькими месяцами ранее, но собравшийся на свое первое организационное заседание в Центре синтеза как часть первой недели синтеза. Вторая организация была связана с первой, а именно регулярные международные конгрессы по истории науки. Решение о проведении международных конгрессов по истории науки было принято на организационном заседании Международного комитета по истории науки во время первой недели синтеза. В опубликованных материалах Международного комитета по истории науки его первое собрание уже было названо Первым международным конгрессом по истории науки[107].

То, что первые международные организации, посвященные истории науки, оказались связаны с программными институциями Берра – его Центром синтеза и неделями синтеза, – является иллюстрацией того, что история науки получила мощный импульс во Франции в рамках движения за объединение знания, отсылающей к контовской позитивной философии. Берр, в частности, придавал истории науки центральную роль в программе исторического синтеза, считая историю науки связующим звеном между науками о человеке и науками о природе, языком коммуникации между историками и учеными-естественниками.

История науки и исторический синтез

Берр приурочил инаугурацию своего журнала, Revue de synthèse historique, к Международной выставке 1900 года, которая прошла в этом году Париже. Пятая из всемирных выставок, первая из которых состоялась в Лондоне в 1851 году, выставка в Париже была большим событием, к которому были приурочены Олимпийские игры и организованы многочисленные экспозиции разных стран, демонстрировавших технические, научные и промышленные достижения, экономическое развитие и культуру своих наций. За семь месяцев выставку посетило более пятидесяти миллионов человек[108]. Для французов выставка 1900 года была возможностью продемонстрировать все, чем гордилась Франция, – технические и научные достижения, промышленность, экономику, культуру и науку. Более сотни научных конгрессов состоялось в Париже во время Всемирной выставки. Международные конгрессы стали привычной частью академической жизни с конца XIX века[109]. Ученые в разных областях естественных наук использовали представительные международные конгрессы и как публичную платформу для своих дисциплин, и как возможность прогнозировать их будущее. Историки воспользовались выставкой 1900 года в Париже для организации своего первого международного исторического конгресса[110].

Берр, участник Первого международного исторического конгресса, организованного в рамках выставки 1900 года, не преминул использовать эту возможность и широко заявить о своей программе исторического синтеза[111]. Берр зарегистрировался на конгрессе как «историк науки» и представил свой программный доклад на секции конгресса, посвященной именно истории науки[112]. И в своем докладе на конгрессе, и в других своих выступлениях Берр подчеркивал, что история науки имеет ключевое значение для исторического синтеза.

То, что на конгрессе была выделена специальная секция по истории науки, само по себе свидетельствует о статусе этой сравнительно новой дисциплины во Франции, где, начиная с Конта, последователи его философской доктрины отводили важную роль именно истории науки. Описывая научное знание как продукт социального и исторического развития, Конт любил подчеркивать, что «подлинная философия любой науки совершенно неотделима от ее истории»[113]. Именно с Контом историки связывают возникновение во Франции особого жанра философии науки с сильно выраженной историко-научной ориентацией[114]. Конт также сыграл ведущую роль в институционализации истории науки как самостоятельной дисциплины во Франции. В 1832 году Конт предпринял попытку учредить в Коллеж де Франс отдельную кафедру по истории науки[115]. Хотя кафедра тогда не была учреждена, его ученики – математик Пьер Лафитт и проживавший в Париже русский аристократ Григорий Вырубов – сумели основать такую кафедру при режиме Третьей республики, когда учение Конта переживало ренессанс. В 1892 году кафедра «общей истории науки» была учреждена при Коллеж де Франс. Ее первым заведующим стал Лафитт, близкий ученик и последователь Конта[116]. К 1900 году история науки имела признанный статус во французской академии, а Париж являлся важным центром для исследователей, работавших в области, которая в других странах только лишь начинала приобретать статус независимой дисциплины.

На историческом конгрессе 1900 года в Париже истории науки было отведено почетное место: она была выбрана одной из пяти тем конгресса и стала предметом отдельного симпозиума[117]. Организаторы исторического конгресса не только отдавали должное тому факту, что история науки имела прочные позиции во французском академическом пространстве, но и использовали симпозиум по истории науки как площадку для обсуждения контовской философии историками. Всемирная выставка в Париже шла под девизом «определить философию и выразить синтез XIX века» – где под «философией» века понимался именно позитивизм, с его культом науки и представлением об иерархии научного знания. Открывая конгресс историков, его президент Гастон Буассье напомнил собравшимся девиз выставки и заявил, что этот век с полным правом следует считать «веком истории». По словам Буассье, к рубежу веков исторический метод восторжествовал в разных науках, от биологии до социологии, причем история как наука способствовала не только установлению связей между различными научными дисциплинами, но и укреплению взаимопонимания между народами[118]. Другой организатор конгресса, профессор истории юриспруденции и конституционного права Адемар Эсмен, продолжил на оптимистичной ноте развивать эту тему, завив, что на пороге нового века история превратилась в science mâitresse – одну из «ведущих наук» наряду с естественными науками[119].

Идеи О. Конта о роли истории и уникальном вкладе исторического метода в позитивную науку были взяты за концептуальную основу организации конгресса. В качестве сквозной темы конгресса была заявлена «сравнительная история». Согласно контовской шестичастной классификации наук, сравнительный метод был введен биологией, однако на позитивной стадии развития всех наук именно история должна стать дисциплиной, в которой сравнительный метод будет главенствовать[120]. В духе учения Конта, организаторы конгресса подчеркивали, что сравнительный метод является основным методом «научной истории»[121]. Берр представил свою программу исторического синтеза именно как воплощение сравнительного метода[122].

На секции по истории науки обсуждению учения Конта было отведено заметное место. Два доклада были целиком посвящены учению Конта и его значению[123]. В духе времени, однако, хотя оба докладчика выражали свое согласие с общими положениями Конта о развитии знания, они призывали переосмыслить и обновить доктрину, связанную с его именем. Один из докладчиков, Гастон Мило, профессор истории философии университета Монпелье, критиковал контовскую «религию человечества» и поздние работы Конта, в которых нашли отражение наиболее консервативные взгляды основателя позитивизма[124]. Другой – Эжен Гли, профессор медицины Коллеж де Франс, критиковал Конта за отстаивание представлений о неизменности видов и отрицание «теорий трансформизма», в первую очередь теории трансформизма Ламарка. Гли призывал к коренному обновлению системы позитивизма в свете достижений биологии последних десятилетий в области эволюции[125]. Вывод участников: не только история биологии, но история науки в целом являлась ключевым звеном для модернизации доктрины позитивизма.

Для Берра история науки была не только важным элементом программы исторического синтеза, но и областью, в которой он видел свое место как философа. Берр дважды (в 1903 и 1906 годах) выдвигал свою кандидатуру на пост заведующего кафедрой истории науки в Коллеж де Франс. Несмотря на поддержку Анри Бергсона, философа, имевшего колоссальный авторитет во Франции в эти годы, желанного поста Берр не получил[126]. Когда Берр учредил Международный центр синтеза, он подчеркнул, что намерен отвести важное место в его институте истории науки. Объясняя свои планы относительно центра, он писал: «Для синтеза знаний, этой основной цели наших усилий, нет ничего важнее истории науки, поскольку именно история науки поможет установить прочную связь между науками естественными и науками гуманитарными»[127].

Когда Международный центр синтеза открыл свои двери в начале 1929 года, история науки была включена в Отдел естественных наук под директорством философа Абеля Рея. Причина того, что истории науки поначалу не был отведен свой собственный отдел, была проста: Берр не мог найти подходящую кандидатуру на пост директора такого отдела. Стечение обстоятельств помогло: летом 1929 года, вскоре после открытия Центра синтеза, итальянский историк науки Альдо Миели вынужден был покинуть Рим, спасаясь от преследований тайной полиции Муссолини. Миели был страстным пропагандистом истории науки. С 1919 года он издавал журнал, целиком посвященный истории науки, Archivo di storia della scienza (Архив истории науки; в 1927 году журнал получил новое название – Archeion). Миели также был неустанным организатором небольшого международного сообщества историков науки, встречавшихся на международных исторических конгрессах. В 1928 году по предложению Миели на Шестом Международном историческом конгрессе в Осло был учрежден Международный комитет по истории науки. Миели стал его секретарем, взяв на себя организационную работу[128]. Когда Берр, узнав, что Миели в Париже, пригласил его возглавить Отдел истории науки, тот с готовностью принял приглашение.

Вместе с Миели и только что утвержденный Международный комитет по истории науки разместился в Центре синтеза Берра. Первое заседание Международного комитета по истории науки состоялось во время первой недели синтеза, прошедшей летом 1929 года. Как отмечено в опубликованных материалах недели синтеза, организаторы решили «сознательно совместить» заседания комитета по истории науки с заседаниями первой недели синтеза, в ходе которой, как мы видели, биологи, историки, антропологи и философы сообща обсуждали вопросы биологической эволюции и истории цивилизации на проводившихся параллельно заседаниях[129]. Историки науки ходили на семинары биологов и историков, а некоторые участники недели синтеза (например, биолог Морис Кольри) приняли участие в заседаниях комитета по истории науки[130]. К концу недели организационное заседание Международного комитета по истории науки было переименовано в Первый Международный конгресс по истории науки. Место проведения и повестка Первого Международного конгресса по истории науки наложили отпечаток на планирование следующего конгресса. Второй конгресс, проведенный в Лондоне в 1931 году, также будет организован в форме параллельных секций, посвященных проблемам, имеющим отношение к естественным и гуманитарным наукам[131].

Подобно Конту и его ученикам, приверженцы истории науки имели на эту область знания весьма амбициозные планы. По словам бельгийского историка науки Жоржа Сартона, члена-корреспондента Международного центра синтеза Берра и последователя Конта, «история науки – это история объединения всего человечества, история его высшего назначения и его духовного перерождения»[132]. В 1913 году Сартон основал журнал Isis, который до сих пор остается лидирующим журналом по истории науки и поныне считается журналом по истории науки par excellence. Вначале Первой мировой войны Сартон вынужден был бежать из Бельгии в Англию и затем в США, где на первых порах работал в Фонде Карнеги, а затем получил место в Институте Карнеги в Вашингтоне, финансировавшем издание Isis в течение нескольких лет после окончания войны в Европе[133]. Позже, став преподавателем Гарварда, Сартон разработал первые университетские курсы по истории науки в США. Сартон видел историю науки как выражение того, что он называл «новым гуманизмом», – мировоззрения, в рамках которого наука видится главным средством достижения всемирного единства и политической солидарности[134]. Как Сартон провозгласил в своей книге История науки и новый гуманизм, «единство науки и единство человечества – это две стороны одной и той же истины»[135]. Сартон, как и другие исследователи в это время, видел в истории науки не просто новую дисциплину. Для группы, сплотившейся вокруг Центра синтеза в Париже, история науки была средством достижения цели, где цель – ни много ни мало как прекращение войн и установление всеобщего мира.

Политика синтеза

Подобно многим другим участникам движения за единство науки в первые десятилетия XX века, Сартон сочетал свои интеллектуальные занятия с политическим активизмом. Сартон был интернационалистом. В том же 1913 году, когда Сартон основал журнал по истории науки, Isis, он опубликовал серию статей в журнале La vie internationale – программном журнале движения за «интернационализм» и пацифизм. Главным редактором La vie internationale, издававшегося в Брюсселе Союзом международных ассоциаций, был социалист Анри-Мари Лафонтен, соучредитель Союза и его генеральный секретарь, который пустил на издание журнала средства от своей Нобелевской премии мира, присужденной ему накануне Первой мировой войны. В своих написанных для Лафонтена статьях Сартон представлял себя как профессионала нового типа — organisateur internationaux – агитаторов за мир. В случае Сартона, он агитировал за мир, используя историю науки как метод «демонстрации интернационализма в действии»[136]. Для тех, кто изучает международную политику, – указывал Сартон, – история науки является поучительным примером: наука учит объединяться, поскольку сама наука является продуктом глобальной коллективной работы, в которой ученые учатся быть гражданами мирового научного сообщества[137].

Термин интернационализм (internationalism) происходит от прилагательного интернациональный (international), введенного в XVIII веке в контексте «международного (international) права». В конце XIX века этот термин вошел в англоязычные словари для обозначения определенного набора ценностей и политических убеждений. Изначально использование этого термина было связано почти исключительно с деятельностью Международной рабочей ассоциации – социалистической организации, сформированной в 1864 году в Лондоне под руководством Карла Маркса[138]. На рубеже веков словари определяли интернационализм шире, а именно как «сотрудничество между правительствами или гражданами разных государств во имя материального или духовного совершенствования в интересах всего общественного порядка»[139]. В обоих контекстах «интернационализм» означал политическое движение, внутри которого международная кооперация была не самоцелью, а средством достижения постнационального, космополитического общества будущего.

Сартон и его круг примыкали к той форме этого движения, которую историк Гирт Сомсен назвал социалистическим интернационализмом[140]. Сартон, как и многие другие представители его поколения, был пылким социалистом. В студенческие годы в университете Гента Сартон увлекался идеями Маркса, был активным участником студенческих социалистических организаций, однако в итоге отверг марксистскую доктрину революции в пользу фабианского социализма, делавшего акцент на мирном и постепенном переустройстве общества изнутри. В 1910 году Сартон руководил организацией Общества студентов-социалистов в Генте и в течение двух лет служил его председателем[141]. Свой журнал Isis Сартон рассматривал как рупор интернационализма и социализма. В 1920‑е годы, после того как он заново устроил свою жизнь в США, он отказался от открытого озвучивания политической повестки журнала. Как заметил его биограф, в это время «На страницах Isis социализму стало уделяться меньше внимания, чем пацифизму, который [Сартон] проповедовал в таких размытых формулировках, как призывы к общечеловеческому взаимопониманию»[142]. Тем не менее взгляды самого Сартона на социализм не изменились. Когда в 1926 году убежденный социалист и старый знакомый Сартона по студенческим годам в Генте Хендрик Де Ман прислал ему рукопись своей готовящейся к печати книги Психология социализма, Сартон с энтузиазмом ему ответил и написал доброжелательный отзыв на книгу[143].

Как политическое движение интернационализм сосуществовал и частично пересекался с интернационализацией науки. Обе тенденции значительно усилились, начиная с последнего десятилетия XIX века, чему способствовали новые технические средства связи, рост числа переводов и упрощение передвижения[144]. Для многих ученых, как естественников, так и гуманитариев, интернационализация науки была средством достижения определенных целей. Так, международные связи помогали установлению репутаций, предоставляли доступ к ресурсам международных организаций, а также помогали легитимировать новые области или подходы в своих странах[145]. Однако для многих интернационализм сам по себе был целью. К этой категории относились сторонники объединения наук под знаменем исторического синтеза.

Когда Берр основал свой Международный центр синтеза, он его представлял подлинно интернационалистским институтом, продвигающим как определенные интеллектуальные, так и политические цели. Центр синтеза был показательно международным по своему составу: Берр предусмотрел, чтобы в каждом отделе Центра числилось равное число французских и иностранных членов[146]. С самого начала своего существования Центр синтеза имел тесные связан с другими интернационалистскими организациями, такими как Лига наций и ее подразделения – Международный комитет по интеллектуальному сотрудничеству, работавшему из штаб-квартиры Лиги наций в Женеве, и расквартированный в Париже Международный институт интеллектуального сотрудничества. За несколько месяцев до того, как Международный институт интеллектуального сотрудничества открыл свои двери в роскошном здании Пале-Рояль в центре Парижа, его организаторы обратились к Берру с предложением разместить Центр синтеза в том же здании, поскольку и цели, и даже членство обоих институтов пересекались[147]. В конечном счете переговоры не увенчались успехом из‑за разногласий по поводу деталей, что не помешало этим двум организациям поддерживать тесную связь на протяжении 1920‑х и 1930‑х годов. Ученый секретарь Международного института интеллектуального сотрудничества Андре Толедано исполнял аналогичную функцию и в Центре синтеза, а директор института, член французского правительства Жюльен Люшер вошел в административный совет Центра синтеза[148].

Международный институт интеллектуального сотрудничества был политической организацией, исполнительным органом Лиги наций. Международный центр синтеза позиционировал себя как организация прежде всего интеллектуальная. Тем не менее, эти два института не только были тесно связаны институционально, но и осуществляли совместную программу по объединению знания. Международный институт интеллектуального сотрудничества продвигал идею объединения знания посредством ряда своих программ: от организации научных конференций на эту тему до продвижения библиографического стандарта – Универсальной десятичной классификации – как системы, способствующей объединению знаний[149]. Сама Лига наций как таковая была основана на идеях объединения знания, делегируя интеллектуалам – членам Лиги – реализацию ее интернационалистских целей. Сам термин «интеллектуал» стал широко применяться именно в это время – под этим словом понимались те ученые, которые открыто совмещали академическую работу с политической деятельностью[150].

Подобно Лиге наций, Международный центр синтеза был организацией одновременно интеллектуальной и политической. На протяжении своего существования Центр финансировался французским правительством, а в состав его консультативного совета всегда входили государственные деятели и политики. Хотя Центр синтеза был детищем Берра, его первым директором был Поль Думер, политик радикально левых убеждений, который стал в 1931 году президентом Франции. Директором Центра синтеза Думер пробыл недолго: в 1932 году он был убит выстрелом в упор террориста-одиночки, провозгласившего себя основателем радикальной правоцентристской партии. В связи с этим Центр синтеза стали за глаза называть «приютом картели леваков (cartel des gauches)» за его откровенно левую повестку[151].

Как и многие другие французские интеллектуалы его поколения, Берр придерживался левых политических взглядов[152]. Многие связанные с Центром интеллектуалы, включая Февра, симпатизировали социалистам и поддерживали связи с французскими коммунистами. Некоторые сотрудники Центра, как, например, физик Поль Ланжевен, один из лидеров радикально настроенных французских интеллектуалов, были убежденными марксистами. Ланжевен активно работал в Лиге наций в качестве члена ее Международного комитета по интеллектуальному сотрудничеству[153]. Во время Второй мировой войны Ланжевен размежевался с социалистами и вступил в коммунистическую партию Франции[154]. Для участников движения за объединение науки и «научную историю», вне зависимости от их конкретных политических убеждений, революционное движение в России и создание первого социалистического государства, СССР, представляли огромный интерес. В международном движении за научную историю Россия и, позже, СССР, занимали уникальное положение.

Глава 2. Научная история и Россия

Движение за научную историю, набравшее силу к концу 1920‑х годов, совпало по времени с выходом на международную арену советских историков-марксистов, выступавших со своей интерпретацией научной истории и «исторического синтеза». Летом 1931 года политик и теоретик марксизма Н. И. Бухарин воспользовался вторым Международным конгрессом по истории науки и техники как площадкой, на которой он представил марксистскую версию исторического синтеза. Бухарин и Анри Берр, также участвовавший в Лондонском конгрессе, должны были встретиться снова в Варшаве, на предстоящем через два года международном историческом конгрессе, где они планировали представить свои программы исторического синтеза.

Этому драматическому моменту предшествовала долгая история участия российских, а затем советских историков в том движении за научную историю, о котором шла речь в предыдущей главе. История научной истории в России – это история распространения, усвоения и видоизменения знаний, практик и мировоззрений, связанных с двумя модернизированными интеллектуальными системами XIX века – позитивизмом и марксизмом, – применительно к истории и ее методу.

«Россия и Запад»

Профессионализация истории, прошедшая во многих европейских странах во второй половине XIX века, в имперской России проходила на фоне дискуссий под общей рубрикой «Россия и Запад»[155]. Суть споров составлял и вопрос о применимости к России западноевропейских моделей управления и организации общества и, в более широком смысле, о культурной идентичности России в ее отношении к «Западу». Была ли Россия частью Запада? Или существовала особая русская культура, основанная на православной религиозной традиции? Ответ на эти вопросы был частью концепций российской культурной идентичности. Со времен реформ Петра Великого в конце XVII века, ознаменовавших формальное превращение Московского царства во Всероссийскую империю, интеллектуальные элиты были вовлечены в дискуссию, получившую известность как спор между «славянофилами» и «западниками» о России и Западе и о смысле российской истории[156].

Как члены интеллектуальных элит, российские историки играли ключевую роль в неослабевающем споре о «России и Западе». Специалисты по российской истории должны были определить место России во «всеобщих историях» (англ. world-universal history), написанных их западноевропейскими коллегами, которые историю России обычно упоминали лишь вскользь, если вообще упоминали. В то же время был спрос и на собственных специалистов по всеобщей истории, поскольку уроки западноевропейского прошлого казались полезными для российского настоящего. Как заметил на закате XIX века историк-медиевист П. Г. Виноградов, «То, что на Западе является антикварным интересом, для нас в России является предметом актуальной важности»[157].

К началу XIX века во всех основных университетах Российской империи были учреждены кафедры как российской, так и всеобщей истории. Частью процесса подготовки к профессорскому званию в имперской России была заграничная поездка (обычно длящаяся около двух лет) для завершения образования и подготовки диссертации. В 1848 году практика была ненадолго отменена из‑за революций в Европе и опасений, что находящиеся длительное время за границей российские студенты могут заразиться опасными идеями. Вслед за поражением России в Крымской войне Александр II, пытавшийся модернизировать свою проигравшую войну страну, предпринял ряд масштабных реформ, среди которых был декрет 1863 года, согласно которому университетам предписывалось посылать своих выпускников заканчивать обучение в европейских научных центрах, соответствующих их специализации, причем издержки должны были покрываться либо посылающим университетом, либо Министерством народного просвещения[158]. Молодые выпускники историко-филологических факультетов российских университетов обычно начинали свою заграничную стажировку в интеллектуальной Мекке историков – Германии, а затем ехали в Англию, Францию или Италию. Вернувшись из Европы и заняв профессорские должности в одном из российских университетов, они воссоздавали в своей академической среде те формы академической жизни, к которым приобщились за границей: семинары, исследовательские статьи, научные журналы, аспирантуру и двухступенчатую систему ученых степеней[159]. Вместе с формами академической жизни они усваивали знания, практики и идеи, связанные с научной историей.

Показателен пример историка Н. И. Кареева. По окончании курса по историко-филологическому факультету Московского университета Кареев в 1877–1878 годах стажировался во Франции с целью завершения образования: там он работал в библиотеках и архивах, готовя диссертацию о французском крестьянстве накануне Революции. В дальнейшем он регулярно посещал университеты Франции, Германии и других европейских стран, установив связи с ведущими европейскими историками – в том числе Анри Берром, с работами которого Кареев познакомил историков в России[160]. Кареев также последовательно распространял идеи О. Конта среди читающей публики в России. После волны революций в Западной Европе в 1848–1849 годах сочинения О. Конта были изъяты из российских библиотек и, по сути, оставались запрещенными в России вплоть до 1860‑х годов, когда в первые годы царствования Александра II многие цензурные ограничения были сняты. В начале 1860‑х годов в учебных библиотеках книги Конта начали свободно выдаваться и стали популярными[161]. Как и другие последователи О. Конта, по-разному преобразовывавшие и видоизменявшие его позитивистское наследие, Кареев не был последовательным «позитивистом», да и не называл себя таковым. С другими сторонниками позитивной философии О. Конта его связывали как убеждение, что путь к социальным изменениям лежит через научное исследование общества средствами и методами разных дисциплин, так и связанное с этим неприятие противопоставления между естественными и гуманитарными науками, характерного для неокантианской философии. Как приверженец социологии – новой науки, провозглашенной О. Контом – Кареев приветствовал контовскую классификацию дисциплин и научных методов[162]. Как историка и теоретика истории его особенно привлекал тезис О. Конта об истории как о дисциплине, давшей наукам сравнительный исторический метод, обещающий стать тем синтетическим методом, который объединит все науки на позитивной стадии развития[163].

В конце XIX века многие профессиональные историки в Российской империи считали, что история научна лишь в той мере, в которой она является сравнительной. Как писал в 1899 году историк германского права Ф. Ю. Зигель, «историку следует понимать, что <…> история может быть научной только в той мере, в которой она объясняет, а объяснения нет без сравнения»[164]. Ведущий исторический журнал того времени в России, Журнал Министерства народного просвещения, был площадкой для популяризации сравнительного метода и для публикации сравнительно-исторических исследований[165].

Отчасти успех сравнительной истории в России объяснялся тем, что она прекрасно согласовывалась с извечным вопросом об отношениях России и Запада. Выявляя параллели между европейским прошлым и российским настоящим, поколение российских историков, специализировавшихся на различных аспектах европейской истории и достигших зрелости в пореформенный период, обращалось к сравнительной методологии как средству для обнаружения исторических уроков, которые позволили бы понять общественные и экономические изменения, последовавшие за отменой крепостного права в 1861 году[166]. Так, например, Кареев посвятил свое исследование Французской революции «крестьянскому вопросу» – одному из «больших вопросов» пореформенной России. Как он объяснял в своей книге о крестьянстве накануне Французской революции, он использовал в названии книги выражение «крестьянский вопрос», чтобы подчеркнуть отход от традиционной для французских историков темы революционных элит, сместив фокус исследования на условия жизни французских сельских общин. «Если бы мы стали искать во французской литературе прошлого века выражение крестьянский вопрос, – выражение, которым я озаглавил свое сочинение… то поиски наши оказались бы тщетными, – писал Кареев в этой работе. – Крестьянский вопрос как таковой, как вопрос о крестьянском сословии, его быте, нуждах, интересах и т. п., не существовал. Я не хочу сказать этим, что [французская] публика, общество, правительство совершенно игнорировали крестьянство: напротив… никогда им не занимались столько… но… занимались сельским населением большею частью, так сказать, попутно, при рассмотрении других общественных вопросов, так что элементы, которые могли бы составить из себя крестьянский вопрос, не выделялись из других вопросов, чтобы соединиться в один – крестьянский»[167].

Проведенный Кареевым анализ положения французского крестьянства накануне революции был обращен к читателям пореформенной России, заинтересованным в научно обоснованном прогнозе будущих социальных и экономических перемен в стране. Однако он нашел благодарную аудиторию и во Франции. Работы Кареева по истории французских крестьян накануне Французской революции нашли заинтересованную аудиторию во Франции. Труды Кареева о крестьянах накануне Французской революции были при его жизни переведены на французский язык[168]. Французские историки методической школы (см. выше, Глава 1) не только положительно их отрецензировали, но и ставили их в пример французским историкам. Так, Фюстель де Куланж подчеркивал, что Кареев, в своем положении российского историка, изучающего западноевропейские общества, находился в выгодной позиции внешнего наблюдателя, позволившей ему описать природу отношений между французскими крестьянами и элитами так, как это не могли сделать сами французы[169].

К началу ХX века российские историки заявили о себе на международных исторических конгрессах, служивших, как мы видели, площадкой для международного движении за научную историю. В Первом международном историческом конгрессе, состоявшемся во время Всемирной выставки 1900 года в Париже, участвовала небольшая группа российских историков[170]. По возвращении российские делегаты доложили о новой международной организации историков на заседании Исторического общества в Санкт-Петербурге[171]. На следующий Международный исторический конгресс, проходивший в 1903 году в Риме, из России прибыла уже довольно большая делегация, возглавляемая историком античности В. И. Модестовым, избранным одним из вице-президентов конгресса. Делегация российских историков, прибывшая на следующий конгресс, состоявшийся в Берлине летом 1908 года, была одной из самых представительных иностранных делегаций, уступив только делегациям из Англии и Италии[172]. В преддверии четвертого Международного исторического конгресса, состоявшегося в Лондоне в 1913 году, медиевист П. Г. Виноградов, к тому времени переехавший в Англию, был избран членом организационного комитета, а на самом конгрессе было решено провести следующий международный конгресс историков в Санкт-Петербурге в 1918 году.

Председателем организационного комитета планируемого конгресса в Санкт-Петербурге был избран глава российской делегации в Лондоне А. С. Лаппо-Данилевский, завоевавший репутацию не только своими работами по истории права, но и как теоретик, приложивший много усилий к модернизации позитивной философии О. Конта в ее применении к философии и методологии истории[173]. В своей монументальной Методологии истории, впервые опубликованной в 1909 году, он дал собственное изложение научных методов и их применения в исторических исследованиях с тем, чтобы сделать историю подлинно «научной»[174]. Переосмысливая идеи О. Конта об историческом методе, Лаппо-Данилевский в то же время переформулировал знакомые темы русской историографии: вопрос об отношении России и Запада и сопоставление европейского прошлого с российским настоящим. Он утверждал, что великий спор славянофилов и западников возник как проявление национализма, и его продолжение обуславливалось стремлением к внутреннему единству пореформенного российского общества. Лаппо-Данилевский считал, что решение проблемы «России и Запада» состоит в постепенной «акклиматизации» западной культуры в России (он называл этот процесс эпигенезом)[175]. Неудивительно, что Лаппо-Данилевский предложил провести планируемый конгресс под общей темой «Россия и Запад»[176].

Международному историческому конгрессу в Санкт-Петербурге так и не суждено было состояться. Следующий Международный конгресс историков собрался лишь в 1923 году. К тому времени Российская империя перестала существовать, а Россия на конгрессе была представлена российскими историками-эмигрантами, которые выступали как члены Российской академии наук. Вскоре, однако, историки, представляющие «новую Россию», начали заявлять о себе на мировой арене, участвуя в международных исторических конгрессах как представители СССР и используя международные площадки для демонстрации и пропаганды советской школы марксистской истории как новой версии научной истории.

История и марксизм

Когда в октябре 1917 года, всего через несколько месяцев после падения российского самодержавия, небольшая кучка радикально настроенных большевиков захватила власть и провозгласила пролетарскую революцию, многим казалось, что они недолго продержатся у власти. Однако большевики не только удержались у власти, но и одержали победу в Гражданской войне, уже к концу 1920 года контролируя значительную часть территории бывшей Российской империи. Даже во время Гражданской войны новые лидеры страны уделяли особое внимание «культурному» фронту революции[177]. Целью «культурной революции» было, по выражению Троцкого, формирование «нового человека» – «орудие исторического действия», способное построить новое общество посредством создания новой культуры и новой науки[178]. Стремясь сформировать людей будущего, большевики уделяли много внимания прошлому: одним из условий успешного формирования новой, советской, идентичности было формирование новой модели исторической памяти. Идейным вдохновителем этой новой модели был М. Н. Покровский. Единственный профессиональный историк среди лидеров фракции большевиков, Покровский с начала 1910‑х годов преподавал в подпольных партийных школах на Капри, в Болонье и Лонжюмо, созданных для обучения рабочих революционной агитации и организации пропагандистской работы[179]. После революции, на протяжении 1920‑х годов и до своей смерти в 1932 году, Покровский был лидером и создателем новой, советской историографии. Он написал первый полный курс истории России с марксистских позиций и, как один из ведущих реформаторов гуманитарных наук среди большевиков, отвечал за формирование марксистского мировоззрения через преподавание истории, в конечном счете выпестовав, по словам Бонч-Бруевича, «плеяду новых историков-марксистов»[180].

Покровский получил образование на историко-филологическом факультете Московского университета, пройдя семинары таких известных российских историков, как уже упоминавшийся Виноградов и В. О. Ключевский. После окончания университетского курса в 1894 году Покровский начал преподавать и опубликовал свою первую работу (по истории Средневековья) по рекомендации своего ментора Виноградова[181]. По рекомендации того же Виноградова Покровский получил предложение начать подготовку к получению профессорского звания[182]. Он им не воспользовался. К этому времени Покровский вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию (РСДРП) и вскоре вошел в круг Ленина и его ближайших соратников. Наряду с преподаванием в подпольных партийных школах он регулярно печатал статьи в партийных газетах, Правда и Рабочий. Среди этих публикаций была и рецензия на Курс русской истории Ключевского, где Покровский критиковал своего бывшего учителя за «эклектизм». В 1907 году, спасаясь от преследования полиции, он уехал сначала в Финляндию, а затем во Францию и оставался в эмиграции до 1917 года.

В эмиграции и после возвращения в революционный Петроград Покровский не терял времени. Обучая будущих «агентов революции» российской истории, он быстро перешел от критики своих бывших учителей к разработке новой программы преподавания и изучения российской истории. Как он объяснял во введении к своей пятитомной Русской истории с древнейших времен, его целью было «переосмыслить русскую историю с марксистских позиций», заново используя и интерпретируя материал, собранный «буржуазными историками»[183]. Затем последовал целый корпус работ, предлагавших радикально новую интерпретацию российской истории[184]. Вместо нации и национальной идентичности, как центральных аналитических категорий «буржуазных» историков, Покровский призывал новое поколение историков-марксистов пересмотреть исторический материал через призму марксистских категорий – класса и капитала. Лишь классовый анализ, как утверждал Покровский, был подлинно научным. Как он объявил в 1929 году, история – это «самая политическая из всех наук», но история, «написанная господами [буржуазными историками] – ничего иного, кроме политики, опрокинутой в прошлое, не представляет»[185].

Покровский считал, что марксистский подход к российской истории предложил новый ответ на извечный вопрос об отношении «России и Запада». Излагая свои доводы, он рассматривал российскую историю с момента «собирания русских земель» вокруг Москвы сквозь призму «торгового капитала», как основной движущей силы внутренней и внешней политики России. По его утверждению, такой анализ показывал, что история России была историей эксплуатации и грабежа, движимых перспективой открытия новых рынков и торговых путей. Так, к примеру, после отмены крепостного права Александр II принялся завоевывать новые территории и колонизировать их ради создания новых рынков. Именно поэтому, объяснял Покровский, царь выбирал территории, «далекие, казалось, от всех соперников России – такие, как Средняя Азия, непосредственными соседями которой были Китай и Афганистан. <…> Завоевание Средней Азии имело громадное значение для развития русской промышленности. Она стала первой русской колонией»[186]. В результате «империя Романовых… объединила под одной властью самые разные народы, имевшие несчастье жить около торговых путей, необходимых русскому торговому капиталу»[187]. Огромное завоеванное пространство, протянувшееся от Москвы до Тихого океана, писал Покровский, «стало называться “Россией”», и всем проживающим здесь народам «было приказано называться “русскими”», несмотря на то что большинство их «не понимало ни слова на языке, на котором разговаривали в Москве»[188]. Таким образом, заключал Покровский, в исторической перспективе Россия не была уникальной или кардинально отличной от других европейских империй, которые также продвигали свои интересы как агенты торгового капитала в борьбе за новые рынки.

До самой своей смерти Покровский обличал имперское прошлое России. Однако вскоре после смерти Покровского его разгромная критика «великодержавного русского шовинизма» начала диссонировать с «русским поворотом» в национальной политике Сталина, ставшей официальной линией партии в середине 1930‑х годов[189]. В январе 1936 года, через четыре года после смерти Покровского, Политбюро выпустило резолюцию, имевшую целью «разоблачить ложные исторические взгляды, исповедуемые так называемой исторической школой Покровского»[190].

Хотя Покровский посмертно впал в немилость, при жизни он был не только почитаем как ведущий советский историк-марксист, но и занимал высокое положение в советской иерархии власти. В 1920‑х годах Покровский разработал и начал проводить реформы с целью полной реформации преподавания истории и обучения нового поколения историков-революционеров. В начале 1918 года Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос) начал реформировать университеты и научные заведения бывшей империи. В первые годы советской власти политика в отношении уже существовавших образовательных и научных учреждений отличалась в зависимости от того, шла ли речь о естественных или гуманитарных науках[191]. В отличие от буржуазных научно-технических специалистов, которых старались привлечь к сотрудничеству с новым режимом, гуманитариев предстояло заместить воспитанниками новых коммунистических учреждений. В 1922 году Ленин распорядился депортировать из страны ведущих философов и гуманитариев, в числе которых были и некоторые из наиболее известных российских историков[192]. Покровский отвечал за реформирование образования в области гуманитарных наук и налаживание обучения новых кадров, которым предстояло заменить буржуазных специалистов. С этой целью Покровский основал (или поспособствовал их основанию) ряд новых учебных заведений и исследовательских институтов: Институт красной профессуры, Институт В. И. Ленина (созданный после смерти Ленина в 1924 году и призванный стать государственным хранилищем всех документов и материалов, имеющих отношение к его деятельности), Институт К. Маркса и Ф. Энгельса, Коммунистический университет имени Я. М. Свердлова (или Университет Свердлова) и Коммунистическую академию[193].

Во всех этих новых учреждениях преподавалась история. Один только Институт красной профессуры за период с 1921 по 1928 год принял к обучению на историков 157 студентов, которые сформировали первое поколение советских историков-марксистов[194]. В 1925 году Покровский учредил в Общество историков-марксистов. Следом за этим он организовал издание новых периодических изданий, включая журнал Историк-Марксист, посвященный теории истории и вопросам методологии, Красный архив, где публиковались исторические источники, и Классовая борьба – для публикации исторических трудов по таким революционным темам, как история социализма, история рабочего движения и история революции[195]. В марте 1928 года, открывая Первую всесоюзную конференцию историков-марксистов, Покровский провозгласил, что марксистская историческая школа в СССР успешно создана[196]. Летом того же года состоящая из его учеников и возглавляемая им самим делегация отправилась на Международный исторический конгресс в Осло.

После Международного конгресса историков в 1913 году в Лондоне конгресс не созывался в течение десятилетия. Когда очередной конгресс, наконец, состоялся в 1923 году в Брюсселе, Россию там представляла делегация историков, представлявших Российскую академию наук, а не страну[197]. Половина российских делегатов – М. И. Ростовцев, П. С. Струве и Виноградов, к тому времени более известный как Paul Vinogradoff, с 1920 года проживающий в США, – были эмигрантами, покинувшими Россию до или после революции. Более того, Виноградов и Ростовцев, как и прежде, числились представителями России в организационном комитете конгресса – ситуация, которую глава оргкомитета, американский историк Уолдо Леланд, нашел абсурдной и потребовал, чтобы на следующий конгресс, который должен был состояться в Осло в 1928 году, была приглашена делегация историков, представляющих СССР[198]. Приглашение прислать своих представителей на организационное заседание в Женеве было официально отправлено Покровскому. Ответ Покровского: советские историки не смогут приехать в Женеву, поскольку Швейцария не признала Советский Союз – но делегация будет послана на конгресс в Осло[199].

Момент для демонстрации школы марксистской истории Покровского мировому сообществу историков был и в самом деле благоприятным. В конце 1925 года, после многих лет международной изоляции Германии, Локарнские договоры вернули Германию в содружество народов. Для Советского Союза, в свою очередь, тоже настал благоприятный момент. Используя научный интернационализм как метод международной дипломатии, советские лидеры стремились установить международные отношения с капиталистическим миром[200]. В июле 1928 года, прямо перед назначенным на август конгрессом историков в Осло, Покровский организовал проведение «недели советской исторической науки» в Берлине[201]. Объединив поездки в Берлин и Осло, он устроил большое турне, позволившее впервые продемонстрировать новую советскую школу историографии за пределами СССР. Помимо Покровского и первых выпускников Института красной профессуры, И. И. Минца и С. М. Дубровского, в делегацию входили и политики – члены Политбюро[202]. Для многих западных историков конгресс в Осло стал их первой возможностью увидеть советских историков новой генерации. Для многих этот опыт оказался шокирующим.

В своем отчете о поездке, опубликованном в Вестнике Коммунистической Академии, по возвращении делегации в Москву, Покровский нещадно критиковал своих учеников, участвовавших в конгрессе, за их пассивное поведение: «Приехали из страны, которая первая установила диктатуру пролетариата, пришли, сидят и молчат»[203]. В одновременно написанной газетной заметке он описывал происходившую «битву за историю» в апокалиптических красках: «Борьба ведется на международном фронте, и наша, историков СССР, обязанность – использовать все имеющиеся у нас возможности для поддержки нашей стороны в мировом масштабе… Исторический фронт есть часть общеидеологического фронта, часть общей подготовки к тому, что надвигается на нас с неудержимостью катаклизма, новой открытой боевой схватки классов»[204]. Для самого Покровского конгресс в Осло стал кульминацией его карьеры. Он был избран в президиум конгресса и в качестве такового сделал престижный пленарный доклад на заключительном заседании[205]. Конгресс также оказался и его последним триумфом. За год до поездки, в 1927 году, у него диагностировали рак, от которого он и скончался в апреле 1932 года. К началу конгресса в Осло он уже был тяжело болен и проходил лечение, а по окончании съезда снова поехал в Берлин, где был прооперирован. Что бы ни вдохновило Покровского в его выборе метафор для описания «боев» за историю, эти метафоры вполне отражали тон официальной риторики периода советской истории, известного в историографии под именем «великого перелома».

«Великий перелом»

В ноябре 1929 года газета Правда опубликовала статью Сталина «Год великого перелома». В ней Сталин провозгласил 1929 год «годом великого перелома на всех фронтах социалистического строительства» и началом «последней битвы» с пережитками прошлого[206]. «Битва» касалась всех сфер жизни, включая науку, как Покровский немедленно разъяснил ученым: «Надо переходить в наступление на всех научных фронтах. Период мирного сожительства с наукой буржуазной изжит до конца»[207]. За агрессивными словами вскоре последовали и действия – аресты и показательные суды над «буржуазными» специалистами по сфабрикованным обвинениям. На первом громком процессе в качестве обвиняемых фигурировали историки.

Все началось с архивной находки. В январе 1929 года, во время инспекции недавно учрежденного Центрального архива, под юрисдикцию которого были переданы в том числе и библиотеки Академии наук, в библиотеке Пушкинского дома в Ленинграде были обнаружены документы, относящиеся к предшествовавшим большевистскому перевороту событиям Февральской революции 1917 года. Среди документов были оригинал отречения Николая II от престола, материалы, относящиеся к работе Временного правительства, и личные бумаги лидеров партии кадетов – партии, основанной историком П. Н. Милюковым, в которой состояло большое число историков. Кадетами были Кареев, Лаппо-Данилевский, П. С. Струве и многие другие российские историки. Большинство из них поддержало Февральскую революцию, и многие были членами Временного правительства. Обнаруженные в библиотеке Пушкинского дома документы попали туда из разных источников, во многих случаях они были оставлены на временное хранение в Пушкинском доме их владельцами во время революции и Гражданской войны. Некоторые документы были переданы в опечатанных ящиках, с оговоренными условиями о сроках – от двадцати до пятидесяти лет, – в течение которых сотрудники библиотеки обязались их не открывать. Инспекторов Центрального архива, возглавляемого не кем иным, как Покровским, формальности заботили меньше всего. Опечатанные ящики были вскрыты, несмотря на протесты сотрудников Пушкинского дома и привлеченных в качестве консультантов архивистов Академии наук. То, что началось со спора между историками старой Академии наук и сотрудниками нового Центрального архива о том, как следует обращаться с историческими документами, быстро переросло в политический скандал. ОГПУ назначило следственную комиссию, и та начала выписывать ордера на арест[208].

Аресты историков были частью более широкой кампании, нацеленной против Академии наук («академическое дело»). Поводом послужили выборы новых членов Академии, на которых были выбраны лишь пять из восьми рекомендованных Политбюро коммунистов, включая Покровского. Вскоре, однако, были проведены специальные довыборы, на которых академики проголосовали за остальных кандидатов. Главным автором «маневра» был постоянный секретарь Академии, историк-востоковед С. Ф. Ольденбург. В результате бюджет Академии увеличился почти вдвое, однако инцидент послужил поводом для последующих репрессий: Покровский сам привлек внимание Политбюро к этому делу[209]. Последовали многочисленные аресты историков.

К концу 1929 года в связи с академическим делом было арестовано 115 ведущих историков из Ленинграда, Москвы и других городов[210]. В их число входил и Ольденбург. Один из лидеров кадетской партии, после Февральской революции Ольденбург возглавил Министерство народного просвещения во Временном правительстве, а затем пытался договориться с новыми правителями страны, на время обеспечив Академии наук автономию в обмен на лояльность «буржуазных» специалистов советскому режиму. Ольденбург отделался сравнительно легко: шестидесятишестилетнего ученого отправили на пенсию. Других историков арестовали и отправили под суд. Большинство из них было уволено, многие получили тюремные приговоры или лагерные срока[211].

По мере того как аресты историков старой школы множились, роль интерпретаторов исторического значения современных событий перешла к историкам-марксистам и партийным деятелям[212]. Н. И. Бухарин, один из главных теоретиков партии, не только выдвигал свои исторические интерпретации, но и принимал участие в академических дебатах об истории, ее теории, методе и отношении к науке. В случае Бухарина, непосредственной причиной его участия в академических дебатах было его падение как политика, начавшееся во время «великого перелома». В апреле 1929 года Бухарин был смещен со своих постов как председатель Коминтерна и редактор Правды; в ноябре его вывели из состава Политбюро. Он получил назначение руководителя Научно-технического отдела (НТО) Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), где начал разрабатывать стратегию планирования в области науки и технологии. Однако через несколько месяцев он был смещен и оттуда[213].

В октябре 1930 года, в разгар организованной против него кампании, Бухарин получил назначение возглавить Комиссию по истории знаний (КИЗ) – еще одно назначение, сигнализирующее о его политическом падении[214]. Таким образом, Бухарин оказался во главе организации и сообщества российских историков науки, которые начали устанавливать контакты с другими аналогичными международными организациями. Два члена КИЗ – историк-египтолог В. В. Струве (племянник П. С. Струве) и химик М. А. Блох – были членами-корреспондентами Международного комитета по истории науки, спонсируемого в эти годы Международным центром синтеза Анри Берра (см. выше, Глава 1)[215]. В качестве нового председателя КИЗ Бухарин неожиданно для себя не только активно занялся историей науки, но и встретился лицом к лицу с «буржуазным» теоретиком исторического синтеза. Встреча произошла летом 1931 года на конгрессе историков науки в Лондоне, на который, вместо планировавшего поехать туда Струве, отправился Бухарин и подобранная им делегация.

Комиссия по истории знаний

КИЗ была детищем В. И. Вернадского. В 1921 году Вернадский предложил сформировать Комиссию по истории науки, философии и техники (в дальнейшем ставшую Комиссией по истории знаний) при Академии наук. Подобно Анри Берру, Вернадский видел значение истории науки в контексте синтеза знания, как связующий мостик между естественными и гуманитарными науками, позволяющий ученым понять их предмет в более широкой перспективе[216]. Однако непосредственная причина создания КИЗ во время бушующей гражданской войны и послереволюционного хаоса была, скорее всего, прагматической. Многие воинствующие марксисты, включая Покровского, предлагали упразднить Академию наук как воплощение «буржуазного, империалистического прошлого»[217]. КИЗ могла бы продемонстрировать новым правителям историю и достижения российской науки и ее старейшего учреждения, основанного Петром I в 1725 году, убедив сохранить Академию как автономную организацию ученых[218]. Вскоре после создания КИЗ Вернадский уехал в Париж, где уже находился его сын, Георгий Владимирович, эмигрировавший вскоре после революции, однако попытки найти средства на создание собственной лаборатории не увенчались успехом и в 1926 году шестидесятитрехлетний ученый вернулся в Советский Союз. Известный ученый и организатор науки, который создавал и возглавлял учреждения, имевшие большое значение для экономики новой страны – как, например, сформированную им в 1915 году Комиссию по изучению естественных производительных сил России (КЕПС), – Вернадский быстро утвердился как важный для режима технический специалист, также выполнявший роль посредника между учеными и политиками[219]. Вернадский не подвергся репрессиям во время «великого перелома» и сохранил большую часть своих научных постов, по контрасту с участью многих его близких друзей (например, историка Ольденбурга), подвергшихся преследованиям и арестам по сфабрикованному академическому делу. Однако КИЗ – организация, в которой работало много историков, включая Ольденбурга – была совсем другим делом.

Ранней весной 1930 года Вернадский, к своему негодованию, узнал, что вместо него председателем КИЗ назначен Бухарин. Для членов комиссии, представлявших Россию в Международном комитете по истории науки, назначение Бухарина прозвучало тревожным сигналом. Смещение Вернадского застало В. В. Струве за подготовкой к предстоящему конгрессу по истории науки и техники в Лондоне, где он планировал представить свое обширное исследование «Московского математического папируса», только что изданное на немецком языке в Берлине[220]. В новых обстоятельствах он поспешно отменил свое участие в конгрессе. Племянник бывшего кадета и политэмигранта П. С. Струве, В. В. Струве, несомненно, имел основания опасаться ареста. В последующие годы Струве круто изменил программу своих исследований, провозгласив себя марксистом[221].

Со своей стороны, Бухарин приложил много усилий, чтобы наладить хорошие отношения со своим предшественником и завоевать доверие членов КИЗ[222]. В феврале 1931 года Бухарин узнал о планирующемся Лондонском конгрессе из информационного письма, адресованного председателю КИЗ[223]. Он тут же начал активно действовать. Обратившись к председателю Совнаркома В. М. Молотову, Бухарин попросил «в экстренном порядке» поставить вопрос об отправке делегации в Лондон на политбюро. Бухарин подчеркивал, что конгресс «организуется очень широко (американцы, французы, немцы, англичане – его ядро; Америка посылает очень большую делегацию)», и что «темы чрезвычайно интересны для нас». Бухарин особо выделил две темы конгресса: «естественные науки как интегральная часть истории (очень интересно в связи с вновь опубликованными марксовыми работами[224])» и «чистые и прикладные науки (это последнее для нас ультра-заманчиво)». В общем и целом, «…и по политическим, и по всяким другим соображениям нужно послать довольно значительную делегацию»[225]. Политбюро одобрило предложение. В делегацию, состав которой был утвержден к началу июня 1931 года, вошли два инженера, непосредственно вовлеченных в воплощение индустриальных планов первой пятилетки (В. Ф. Миткевич и М. И. Рубинштейн), три ученых-марксиста, представляющих Коммунистическую академию (философ и математик Эрнест (Арношт) Кольман, философ и физик Б. М. Гессен, философ и биолог Б. М. Завадовский), а также два представителя от Академии наук (физик А. И. Иоффе и биолог Н. И. Вавилов)[226].

Время проведения мероприятия может объяснить внезапный интерес Бухарина к конгрессу историков науки[227]. К началу 1931 года Сталина начали беспокоить поступающие отчеты об осуществлении заявленных планов первой пятилетки. В июне 1931 года в публичном выступлении Сталин высказался о предлагаемом привлечении «буржуазных специалистов» к выполнению программы индустриализации. Лондонский конгресс давал возможность установить контакты с учеными и специалистами в разных областях науки и техники – обстоятельство, которое Бухарин подчеркивал в своем докладе Сталину о конгрессе, где он подчеркнул: «Возможно, гораздо важнее самого Конгресса было установление контактов с английскими учеными»[228]. Во время конгресса Бухарин также встретился и с российскими учеными, эмигрировавшими после революции и успешно интегрировавшимися в новую академическую среду[229].

Помимо политических целей, у Бухарина в Лондоне была и амбициозная интеллектуальная программа. С 1920‑х годов он имел репутацию главного теоретика партии и систематизатора марксизма. В своей опубликованной в 1921 году книге Теория исторического материализма: Популярный учебник марксистской социологии[230] Бухарин предложил синтетическую теорию марксизма, в которой идеи Маркса увязывались с современными достижениями общественных и естественных наук, а также рассуждал о главном вызове, стоявшем перед марксизмом, – вызове, который бросала ему социология. Со времени первого упоминания в рамках системы позитивной философии О. Конта социология превратилась в увлекательную новую область, которую развивали такие крупные западные мыслители, как Э. Дюркгейм, В. Парето, Б. Кроче, М. Вебер, и другие. За развитием новой области внимательно наблюдали и марксисты, включая Ленина, однако марксисты скорее старались размежеваться с социологами как с интеллектуальными конкурентами[231]. Бухарин, однако, счел социологию «весьма интересной». Вторя Конту, он писал: «Есть среди общественных наук две важные науки, которые рассматривают не отдельную область общественной жизни, а всю общественную жизнь во всей ее сложности… Такими науками являются, с одной стороны, история, а с другой – социология». Если «история прослеживает и описывает», то социология «ставит общие вопросы». Как «наиболее общая (абстрактная) из общественных наук» она «служит методом для истории». В свете этого марксистский «исторический материализм», как утверждал Бухарин, – это «не политическая экономия, не история; [но] общее учение об обществе…, т.-е. социология»[232]. Подзаголовок к его книге – Популярный учебник марксистской социологии – как нельзя лучше выразил эту идею в самом сжатом виде.

Попытка Бухарина примирить систему Маркса с учением О. Конта не обошлась без последствий. В 1930 году, когда позиции Бухарина пошатнулись, партийные критики использовали его определение исторического материализма как социологии как демонстрацию «отклонения» от партийной линии и «отступления от марксизма»[233]. Так, один критик писал в 1930 году: «Изображение Маркса как защитника «социологического метода» может только привести к сближению его учения с учением буржуазных «социологистов», ничего общего не имеющим с марксизмом»[234]. В ноябре 1930 года Бухарин подписал заявление, в котором признавал свои «ошибки»[235]. Все еще надеясь вернуться в политику, он выступил в Лондоне с докладом о теоретических вопросах марксизма, в котором постарался решительно размежеваться с западной наукой.

Лондон, 1931

Когда 25 июня самолет с советской делегацией приземлился на аэродроме близ Лондона, это стало новостью дня в английской прессе. Трансконтинентальные пассажирские рейсы были еще редкостью и сами по себе привлекали внимание, тот же факт, что делегацию возглавлял Бухарин, стало политической сенсацией. Несмотря на восстановление дипломатических и торговых отношений между Великобританией и СССР, разорванных в 1927 году, тремя годами позже многие в правительстве продолжали выступать против поддержки отношений. Пытаясь найти компромисс с правящими консерваторами, весной 1931 года лейбористское правительство Р. Макдональда выпустило специальный меморандум о британо-советских отношениях, в котором СССР описывался как «враждебное государство, с которым, несмотря на это, нам необходимо поддерживать отношения»[236]. Правая пресса воспользовалась прилетом Бухарина, чтобы атаковать левое крыло лейбористского правительства, утверждая, что, выдав визу Бухарину, оно попустительствовало большевикам и распространению антикапиталистической пропаганды в Англии. Morning Post писала: «Одного из самых злобных коммунистических агитаторов» пустили в страну под видом «профессора»! Daily Mail вторила: «Бухарин, директор фабрики ненависти, в Лондоне!»[237]

И Бухарин действительно не подкачал. В своем докладе на конгрессе (который он прочитал на немецком) он описывал противостояние «двух миров» или «двух культур», не совместимых по своей сути: «Все человечество, весь orbis terrarum распался на два мира, две экономические и культурно-исторические системы. Налицо великая всемирно-историческая антитеза: на наших глазах происходит поляризация экономических систем, поляризация классов… поляризация культур»[238].

В своем лондонском докладе Бухарин повторил тезисы, которые он произнес в речи накануне отъезда в Лондон. Оказией была специальная сессия к тому времени окончательно «советизированной» Академии наук, которая открылась в Москве 21 июня, за три дня до начала конгресса в Лондоне. Темой съезда было обсуждение задачи, поставленной Сталиным перед советской наукой: «Догнать и перегнать капиталистические страны»[239]. Бухарин озаглавил свою речь недвусмысленно: «Борьба двух миров и задачи науки: Наука СССР на всемирно-историческом перевале». Как и в своем лондонском докладе, он проговорил лозунги «великого перелома» – «Мир вступил в полосу последних огромных и решающих битв. Мир раскололся. Есть два мира. Наука раскололась. Есть две науки. Культура раскололась. Есть две культуры», – добавив к формулам немного красок:

Все прежние переломы и зигзаги исторических путей, все известные исторические перевалы, – будь то великие крестьянские революции древнего Китая или падение античного мира, разгром старинных восточных деспотий или буржуазные революции, начиная с английской, эпоха возрождения и так называемая реформация или распадение гигантского царства Чингис-хана, – все эти этапы всемирно-исторического маршрута человечества и количественно, и качественно,… не могут идти в сравнение с теми историческими сдвигами, которые характерны для переживаемого времени[240].

И в Москве, и в Лондоне Бухарин спрятал между лозунгами свой главный тезис: что наука существует в обществе и неотделима от него. В Москве он подчеркивал, что для успешного планирования необходимо понимание неявной, но весьма материальной взаимозависимости науки и социума. В Лондоне – доказывал, что марксистское мировоззрение ведет к пониманию единства науки и тех взаимозависимостей, которые существуют между различными областями знания, между «чистой» и прикладной наукой и между наукой и техникой.

Похоже, что Бухарин хорошо понимал значение Лондонского конгресса в контексте интеллектуального движения за единство знания – и стремился играть в обеих командах. В Лондоне он обильно цитировал западных мыслителей, от Ф. Бэкона и Дж. Беркли до У. Джеймса, А. Бергсона и М. Шелера. Он признавал, что все они стремились к созданию целостной системы знания. Однако, то и дело выделяя отдельные слова и словосочетания, он настаивал: «Социалистическое объединение теории и практики есть их наиболее радикальное объединение… тем самым дается не только синтез науки, но и общественный синтез науки и практики»[241].

В своем докладе Бухарин не упомянул Берра, однако именно Берр оказался его главным оппонентом после Лондонского конгресса. Есть косвенные свидетельства того, что Бухарин встретился с Берром в Лондоне или, по меньшей мере, они общались через посредников. Берр участвовал в заседаниях Международного комитета по истории науки, проходивших в рамках конгресса в Лондоне по образцу конгресса 1929 года в Париже[242]. Одним из пунктов повестки было планирование секции по истории науки на предстоящем международном историческом конгрессе в Варшаве в 1933 году[243]. Вскоре после окончания Лондонского конгресса Берр и Бухарин подали заявки на участие в Варшавском конгрессе, по секции «Исторические методы и теория истории»[244]. Предварительная договоренность о совместной секции, судя по всему, была достигнута в Лондоне. Бухарин в конечном счете в Варшаву не поехал. Ожидая предстоящего партийного суда, первого из череды партийных «чисток», которые ему предстояли на протяжении оставшихся лет жизни, он в последний момент отказался от участия в историческом конгрессе[245]. Его имя, однако, все еще было в программе, и секция, на которой Берр и Бухарин должны были появиться вместе, привлекла необычно большое число зрителей, пришедших посмотреть на то, как советский политик и буржуазный историк скрестят риторические мечи, защищая конкурирующие программы исторического синтеза[246]. К разочарованию публики, состоявшееся заседание оказалось лишь жалкой тенью ожидаемой перформативной битвы[247].

Бухарину все же удалось вступить в риторическое противоборство с Берром, пусть и в одностороннем порядке. В том же году он подготовил англоязычный сборник Marxism and Modern Thought, предназначенный для западного читателя[248]. Открывала сборник статья самого Бухарина, а завершала его статья историка А. И. Тюменева. В своей статье Бухарин яростно полемизировал с «буржуазными» философами, противопоставляя марксизм всем основным современным философским концепциям, от логического позитивизма и прагматизма до гештальт-психологии[249]. Структурно и по тону статья Тюменева была схожа со статьей Бухарина, с той разницей, что это была полемика с современной западной историографией. Особенно много места было отведено Берру и критике его программы исторического синтеза. Тюменев писал, в частности, о Международном центре синтеза, создание которого он ошибочно датировал 1900 годом, и перечислял другие проекты Берра. В качестве главной цели полемики Тюменев выбрал многотомник Эволюция человечества (L’évolution de l’humanité), на тот момент – самую известную публикацию Центра синтеза. Приведя цитату из рецензии, автор которой поздравлял центр с выходом «грандиозного и великолепно описанного синтеза, охватывающего все цивилизации прошлого», Тюменев писал, что не видит в этой работе ни «единства метода», ни «общей концепции», которую можно было бы ожидать от обещанного Берром синтетического труда. «Что останется, если отбросить неумеренные комплименты? Останется лишь «историзирующая история», борьба с которой, согласно господину Берру, была главной задачей Центра»[250]. Статья Тюменева, которую Бухарин редактировал, дает представление о том, что Бухарин мог бы представить в Варшаве.

Лондонский конгресс оказался первым и последним участием Бухарина в академической дискуссии о научной истории. Однако ему тем не менее удалось оставить заметный след в последующих дискуссиях. Выступление советской делегации на конгрессе произвело большое впечатление на английских ученых, таких как Д. Д. Бернал, Дж. Б. С. Холдейн, Дж. Нидэм, Л. Хогбен, и других ученых с левыми взглядами, которые сами были заинтересованы в развитии марксистских концепций в их приложении к науке[251]. По предложению Хогбена доклады членов советской делегации были напечатаны перед началом последней секции конгресса, на которой выступали советские делегаты. После окончания конгресса они были опубликованы как сборник статей, Science at the Crossroads («Наука на перепутье»)[252].

Science at the Crossroads помогла разжечь у западных интеллектуалов интерес к марксистской методологии. Статьи Бухарина и Гессена вызвали наибольший интерес у западных читателей. В своем докладе «Социально-экономические корни механики Ньютона» Гессен анализировал «Начала» Ньютона как продукт своего времени, отвечающий на запрос, возникший в Англии XVII века в результате роста промышленности и зарождения торгового капитализма[253]. Тезис Гессена стал классическим примером применения марксистского подхода к истории науки. И Бернал в своих книгах Роль науки в обществе (1939), Маркс и наука (1952), Наука и промышленность в XIX веке (1953) и Наука в истории общества (1954), и Нидэм в своем монументальном труде Наука и цивилизация в Китае, публиковавшемся с 1954 по 2004 год, цитировали доклады Бухарина и Гессена на конгрессе 1931 года в Лондоне. Не только западные марксисты, но и не-марксисты, такие как Р. К. Мертон, цитировали Гессена в своих работах[254].

Хотя и в меньшей степени, чем Гессен, Бухарин также стал цитируемым автором среди западных ученых левых взглядов. В 1939 году, вспоминая о своих впечатлениях о советской секции на Лондонском конгрессе, Бернал отметил, что доклад Бухарина, наряду с докладом Гессена, «оба придали импульс и моей работе, и работе многих других». Он добавил, однако: «Мы понимали не всё, что они говорили – сейчас я подозреваю, что в действительности они и сами-то этого полностью не понимали, – но нам было ясно, что это нечто новое, чреватое колоссальными возможностями»[255]. Бернал был не единственным, кто, относясь к рассуждениям Бухарина с симпатией, находил их, возможно, не очень внятными. Другой ученый выразил это ощущение более определенно. Прочитав доклад Бухарина, Вернадский записал в своем дневнике: «В целом интересно. Но в его статье наука в конце концов подменена философией»[256].

Для того чтобы увидеть, как конкретное содержание науки любопытным образом пересеклось с программами научной истории, в следующей главе мы проследим траекторию другого участника конгресса по истории науки – биолога и протеже Бухарина Н. И. Вавилова.

Глава 3. Николай Вавилов, геногеография и будущее истории

Как мы видели, в первые десятилетия XX века историки и ученые участвовали в движении за научную историю, сотрудничая в общем стремлении к интеграции исследований прошлого в единую междисциплинарную систему знаний. Многие ученые были заинтересованы в том, чтобы найти более широкое применение новым научным методам и инструментам, включая использование методов науки, для того чтобы пролить свет на далекое прошлое – в особенности на те эпохи, от которых до нас не дошло традиционных исторических источников.

Герой этой главы – генетик и селекционер растений Николай Иванович Вавилов – фигура, занимающая видное место в исторической памяти XX века. Биологи по сей день ссылаются на его новаторскую работу о центрах происхождения культурных растений – регионах, где сосредоточено разнообразие диких родственников культурных растений. Вавилов – ключевая фигура в истории преследований генетики и генетиков в СССР, кульминацией которых стала сессия ВАСХНИЛ в августе 1948 года и разгром советской генетики. История Вавилова как «мученика генетики» (цитируя Ф. Г. Добржанского), настолько трагична и поучительна, что стала неотделима и от истории генетики, и от истории политических преследований в СССР. Эта история и по сей день остается одним из наиболее известных эпизодов в истории науки и одним из ее самых поучительных уроков.

Эта глава посвящена менее известной стороне жизни и работы Вавилова – а именно его обращению к истории и обращению историков школы Анналов к его работам в контексте интереса обеих сторон к «научной истории». В процессе своих исследований происхождения генетического разнообразия растений Вавилов использовал исторические и лингвистические сведения, почерпнутые из трудов историков и филологов, а также изучал доисторические поселения в регионах, где не сохранилось письменных источников, в надежде найти следы древних аграрных традиций, используя методы ботаники и генетики растений. В 1931 году Вавилов представил свои заключения об использовании генетики в исторических исследованиях на Лондонском конгрессе по истории науки. В последующие годы Люсьен Февр и другие связанные со школой Анналов историки внимательно следили за работами Вавилова и его института, обсуждая его идеи на страницах Анналов и опираясь на некоторые из его выводов в своих собственных исследованиях. Похоже, эти историки разделяли мнение Вавилова о том, что генетика может дать историкам доступ к сокровищнице необычных данных, дополняющих традиционные исторические источники.

Сегодня заявления, что находящаяся в генах информация может пролить свет на далекое прошлое, можно услышать повсеместно и от историков, и от биологов[257]. В своей нашумевшей книге Семь дочерей Евы Брайан Сайкс, генетик и основатель занимающейся ДНК-генеалогией компании, заявил, что с наступлением «эры геномики» приходит конец историческим исследованиям в их классическом понимании. По его словам, «В ДНК записаны не только наши индивидуальные родословные, но и история всего человеческого рода. Научные и технологические достижения последних лет позволяют приподнять завесу тайны над этой историей»[258]. Частные компании, такие как 23andMe, предлагают исторические нарративы исторических миграций людей прошлого, «прочитанные в генах», т. е. реконструированные на основе аналитической обработки ДНК[259]. Историки, в свою очередь, спорят о пределах применимости генетического анализа для понимания истории, о том, что стоит на карте, и о том, действительно ли историкам так уж надо беспокоиться о генетике. Как показывает эта глава, генетика и написание истории пересеклись много раньше. Эта история просто была забыта и историками, и биологами.

География истории и генетический архив

Вплоть до 11 июня 1931 года Вавилов и не предполагал, что всего через две недели он окажется в самолете вместе с Бухариным и другими членами советской делегации, отправляющимися на Второй Международный конгресс по истории науки и техники в Лондоне[260]. Несколькими днями ранее Бухарин, не ставя Вавилова в известность, предложил включить его в советскую делегацию после того, как физиолог и патриарх российской науки И. П. Павлов отказался от участия в конгрессе, сославшись на свой преклонный возраст (ему было к тому времени восемьдесят два года)[261]. Вместо Павлова Бухарин предложил сорокачетырехлетнего Вавилова, за два года до того избранного действительным членом Академии наук, в знак признания его ведущей роли в модернизации советской агрономии и международной известности его работ по биологии[262]. Поскольку Бухарин и остальные члены Политбюро надеялись использовать Лондонский конгресс для приглашения в Советский Союз иностранных специалистов и работавших за рубежом советских ученых[263], кандидатура Вавилова, учитывая его международную репутацию и его активное участие в индустриализации советского сельского хозяйства в ходе первой пятилетки, оказалась убедительной. В ходе секретного голосования члены Политбюро единогласно проголосовали за то, чтобы ввести Вавилова в состав делегации[264].

Узнав от Бухарина о своем назначении, Вавилов спешно поменял свои планы. Решив извлечь максимальную пользу из предоставившейся возможности, он договорился об осмотре коллекций и приобретении семян и посадочного материала в старейших агрономических научно-исследовательских учреждениях Англии, включая ботанический сад Кью в Лондоне и Институт сельскохозяйственных культур в Ротамстеде, а также добавил остановку в одном из ведущих центров агрономических исследований Германии, Институте селекции Общества кайзера Вильгельма в Мюнхеберге[265]. Официальная цель поездки – посещение Лондонского конгресса, – как Вавилов откровенно отметил в своем отчете, «не представляла большого интереса»[266]. Однако отнесся он к полученному заданию серьезно.

Выступление Вавилова на конгрессе историков науки (он был последним докладчиком на советской секции, в свою очередь назначенной на последний день конгресса) было его самым подробным на тот момент изложением тех выводов из проведенных им исследований, которые «могли бы заинтересовать историков и археологов»[267]. В противоположность большинству археологов того времени, Вавилов утверждал, что его ботанические исследования происхождения культурных растений указывают на существование не одного, а нескольких центров земледелия и древних аграрных цивилизаций. Он указал на семь регионов: три центра происхождения в Азии, один в сопредельных со Средиземноморьем горах, один в Африке, один на юге Мексики и еще один – в Перу. Он подчеркивал, что одомашнивание растений и животных в этих различных регионах, по всей видимости, происходило независимо друг от друга. Таким образом, заключил он, связанные с этими центрами земледельческие культуры «возникли автономно, было ли это одновременно или в разное время, и необходимо говорить по меньшей мере о семи основных культурах или, вернее, группах культур». Вавилов предположил, что «знание основных мировых земледельческих центров» обещает «бросить свет на всю историю человечества и историю мировой культуры»[268].

Представленная Вавиловым картина весьма отличалась от взглядов историков того времени на географию всемирной истории. Вавилов это, судя по всему, прекрасно осознавал. Использованные в его докладе выражения показывают, что он был хорошо осведомлен о сравнительно недавно предложенной концепции «Плодородного полумесяца»[269]. Автором и пропагандистом этой теории был американский египтолог Джеймс Генри Брэстед, который представил ее в своем написанном в соавторстве двухтомнике Основы европейской истории, опубликованном накануне Первой мировой войны[270]. «Плодородным полумесяцем» Брэстед назвал плодородные и богатые запасами воды земли, протянувшиеся полумесяцем от северного побережья Персидского залива через Месопотамию и современный западный Иран к южной Анатолии, а оттуда – к югу вдоль восточного берега Средиземного моря к Синайской пустыне. Именно эта полоса земли, – утверждал Брэстед, – была местом зарождения земледелия и, следовательно, первой цивилизации. Как писал Брэстед, «цивилизация возникла на Востоке в районе Плодородного полумесяца, и оттуда пришла в Европу»[271].

Брэстед был хорошо известен в сообществе историков науки. В 1916 году он вступил в переписку с Сартоном и с тех пор не прекращал тесного общения с сообществом историков науки[272]. В 1926 году он стал председателем Общества истории науки, организованного стараниями Сартона, а в 1930 году опубликовал обширный анализ так называемого «Хирургического папируса Эдвина Смита» – одного из старейших дошедших до наших дней папирусов (Брэстед датировал его XVII веком до н. э.), содержащего медицинский трактат, на основе которого удалось узнать о состоянии знаний древних египтян о человеческой анатомии, их методах диагностики и лечения болезней, включая хирургические вмешательства[273]. Сартон написал обширную рецензию на работу Брэстеда, подчеркивая, что тот смог пролить новый свет на извечный вопрос: когда возникла наука? Сартон также ссылался на работы Брэстеда в своей статье «Восток и Запад», написанной в том же году, где он доказывал, что возникновение науки в древности на Ближнем Востоке демонстрирует неразрывную связь между Западом и Востоком, а также между двумя научными «культурами» – «старой гуманитарной и современной естественнонаучной»[274].

Сартон опубликовал свою рецензию в журнале Isis в апреле 1931 года, незадолго до открытия Лондонского конгресса. Вопрос Сартона – «Когда возникла наука?» – был в центре речи оксфордского историка медицины Чарльза Сингера, открывшего Лондонский конгресс как его председатель. В своем выступлении Сингер обсуждал открытие Брэстеда, а также свежую публикацию ленинградского историка Василия Струве, который планировал приехать на конгресс, но в последний момент отказался в нем участвовать в свете развернувшейся травли академических историков в СССР[275]. Как подчеркивал Сингер, хирургический папирус, описанный Брэстедом, и математический папирус, описанный Струве, – древнейшие из «сохранившихся папирусов, которые имеют научное содержание», – указывали на Египет как место зарождения раннего медицинского, математического и агрономического знания, которое впоследствии было усвоено греками и стало основой эллинистической научной традиции[276].

Доклад Вавилова о центрах происхождения культурных растений явным образом противоречил историко-географической картине, нарисованной Сингером в приветственной речи, которую Вавилов, весьма вероятно, слушал несколькими днями ранее. В своем собственном докладе Вавилов подчеркивал: «Несмотря на огромное культурно-историческое значение средиземноморского центра происхождения величайших цивилизаций древности, <…> детальный анализ сортового состава возделываемых растений указывает на то, что данный центр содержит довольно небольшое число автохтонных (т. е. появившихся и произраставших на конкретной географической территории. – Е. А.) растительных культур»[277]. Согласно Вавилову, культурные растения были привнесены в Египет из других мест, как, например, из Абиссинии. Абиссиния была выбрана Вавиловым в качестве примера неслучайно – этот регион, где, согласно Вавилову, находится величайшее в мире разнообразие разновидностей пшеницы, был раз, и лишь вскользь, упомянут в книге Брэстеда Основания европейской истории[278]. Вавилов же утверждал, что «несмотря на отсутствие археологических документов, которые могли бы свидетельствовать о глубокой древности абиссинского культурного очага… на основании изучения растений и техник земледелия (таких как мотыжное земледелие) этот центр несомненно нужно считать самостоятельным и очень древним. Для нас нет сомнения в том, что Египет заимствовал свои культурные растения в значительной мере из Абиссинии. Все сравнительные данные… говорят определенно об этом, указывая на автономию и глубокую древность абиссинского очага»[279].

Концепция «Плодородного полумесяца» также предполагала, что земледелие возникло в долинах крупных рек и богатых водой землях, как, например, в бассейне Нила или в долине Тигра и Евфрата. Вавилов же утверждал, что это тоже не так, подчеркивая недооцененное значение горных областей. Освоение таких больших рек, как Нил, Тигр и Евфрат, и других сравнимых с ними водных путей требовало строительства дамб и масштабных технических проектов для регулирования сезонных наводнений. Все это «могло быть под силу только многочисленному населению, объединенному в большие группы», что «могло иметь место в более поздние стадии эволюции человеческого общества». Следовательно, – настаивал он, – «в отличие от бытующих представлений археологов, наши исследования древних земледельческих культур приводят нас к заключению, что первобытное земледелие было в основе неполивным»[280]. В противовес, Вавилов утверждал, что первые земледельцы были горцами и это они изобрели первые, рассчитанные на небольшие хозяйства приемы земледелия в горных местностях, где климатические условия и окружающая среда переменчивы, условия ирригации сравнительно просты, а разнообразие растений велико. Однако история этих древних горных социумов была утрачена или искажена в доминирующих всемирно-исторических нарративах, в центре которых неизменно находятся крупные земледельческие общества, историю которых можно реконструировать на основе оставленных ими же самими письменных источников.

Вавилов представлял свои выводы об исторических следствиях его ботанических исследований в разных работах. Так, в своей книге Центры происхождения культурных растений, опубликованной в 1926 году одновременно на русском и английском языках, он писал: «Тщательное изучение культурных растений и их множества сортов, дифференциация их географических групп свидетельствует о том, что история происхождения человеческой культуры и земледелия является более древней, чем об этом говорят дошедшие до нас документы в виде пирамид, надписей, барельефов или захоронений»[281]. В другом месте он отмечал, что изучение географии генетических вариаций позволит ученым в недалеком будущем раздвинуть временные рамки истории и включить в нее «такие отдаленнейшие эпохи, для которых 5 или даже 10 тысячелетий представляются очень коротким сроком»[282]. Генетика растений, по представлению Вавилова, позволит исследователям найти ответы на многие вопросы о древнейшей истории, в особенности в отношении тех народов, которые не оставили после себя письменных источников. Ответы на эти вопросы можно будет со временем получить из исторических источников другого рода, но для этого историкам нужно обратиться к архивам естественной истории и научиться находить свидетельства, работая с историей сельскохозяйственных культур и культурных растений.

Подход Вавилова к изменчивости и разнообразию растений представлял собой особое направление генетики, развивавшееся в Советском Союзе в 1920‑х годах под названием геногеографии[283]. В основе геногеографического метода лежала организация больших объемов данных о генетической изменчивости на географической карте. Такой визуальный и пространственный подход к изучению генетической изменчивости вначале сформировался в рамках агрономической генетики, а затем был перенесен и на генетику животных и человека. Вавилов сыграл центральную роль в формировании и становлении геногеографии как особого подхода к генетическим исследованиям, получившего распространение в Советском Союзе[284].

Менделеев биологии

Вавилов родился в семье состоятельного директора мануфактурной компании и имел возможность получить прекрасное образование, перед тем как сделал свой выбор агрономии как карьеры. В 1911 году Вавилов окончил Московский сельскохозяйственный институт (знаменитую «Петровку») и в числе немногих других выпускников был рекомендован к продолжению обучения[285]. В рамках своей подготовки к профессорскому званию Вавилов прошел стажировку в Бюро прикладной ботаники в Санкт-Петербурге. Основанное при Александре III вскоре после катастрофического по масштабу голода 1891–1892 годов, Бюро было частью предпринятой царским правительством программы модернизации сельского хозяйства Российской империи с целью предотвратить новые продовольственные кризисы. С 1900 года его несменным директором был Роберт Регель, сын обрусевшего немецкого садовода и ботаника, в 1855 году переехавшего в Россию и возглавившего Императорский Ботанический сад в Санкт-Петербурге[286]. Будучи непосредственным участником процесса интернационализации науки (о которой шла речь в первой главе), Регель организовал Бюро по образцу Департамента сельского хозяйства США (USDA), который был создан в конце XIX века в рамках американского проекта усовершенствования и модернизации сельского хозяйства[287]. По примеру американского Департамента сельского хозяйства, Бюро Регеля озадачилось организацией и сбором коллекции семян основных сельскохозяйственных культур[288]. К началу ХX века Бюро стало важнейшим центром растениеводства и селекции дореволюционной России. Вавилов провел там нескольких месяцев, изучая используемые в Бюро приемы и методы, и в последующие годы продолжал поддерживать с ним тесную связь.

В 1913 году Вавилов отправился на обязательное для будущего профессора императорского университета двухлетнее обучение в крупнейших мировых центрах по выбранной специальности. Большую часть своей заграничной стажировки Вавилов провел, работая под руководством Уильяма Бэтсона, лидирующего пропагандиста новой науки, генетики, которую Бэтсон сам и нарек таковой в 1906 году. Вавилов провел в Бэтсоновском Институте садоводства (John Innes Horticultural Institution) неподалеку от Лондона больше года, работая над своей диссертацией, посвященной иммунитету растений к инфекционным заболеваниям. Однако начало Первой мировой войны прервало стажировку: Вавилову необходимо было вернуться в Россию как военнообязанному. К военной службе его признали непригодным из‑за старой травмы глаза, но после того, как Россия потерпела катастрофические потери в кампаниях против немецкой армии в феврале 1916 года, его все-таки призвали. Признанный неспособным к службе в армии, он был приписан к Министерству сельского хозяйства, которое назначило ему задание: выяснить причины болезни, поражающей солдат императорской армии в северной Персии (современном Иране). Прибыв на место, Вавилов обнаружил, что заболевших солдат кормили хлебом из пораженной заболеванием пшеницы. Поскольку выполнение задания не заняло много времени, Вавилов решил воспользоваться предоставившейся возможностью для ботанического изучения местности и приступил к поиску и сбору устойчивых к болезням и обладающих другими ценными качествами разновидностей растений Памира. Эта первая экспедиция стала поворотным моментом в его карьере.

Маршрут Памирской экспедиции был продиктован обстоятельствами: чтобы избежать попадания на территории прямых столкновений воюющих сторон в регионе военных действий, Вавилов наметил свой маршрут по горным районам в центре Памира, следуя вдоль границы между Россией и Афганистаном. То, что Вавилов там обнаружил, превзошло его ожидания: он вернулся с богатой коллекцией разновидностей пшеницы, ячменя, ржи, гороха и других культур. Отчасти это было следствием большого разнообразия дикорастущих полезных растений на этой территории, а отчасти – необычным для ученых-агрономов подходом к сбору коллекции: вместо того чтобы собирать только наиболее ценные разновидности (как практиковалось и в американском Департаменте сельского хозяйства, и в российском Бюро прикладной ботаники), Вавилов собирал все. В этом своем подходе к коллекционированию Вавилов следовал примеру своего учителя, Бэтсона[289].

На заре своей карьеры Бэтсон путешествовал по Центральной Азии в надежде отыскать в бассейне Аральского моря ископаемые следы морских беспозвоночных, которые подтвердили бы обсуждаемую в то время гипотезу, предполагающую, что на территории Средней Азии когда-то был доисторический Индийский океан[290]. Не найдя никаких следов морской жизни, Бэтсон поменял цель экспедиции, решив изучать изменчивость беспозвоночных центральноазиатских пустынь. Изменение предмета исследования диктовало и изменение метода сбора. Первоначально, в поисках конкретных свидетельств существования прошлой морской жизни в этой местности, Бэтсон искал и анатомировал индивидуальных представителей определенных видов беспозвоночных, досконально изучая их под микроскопом. После изменения научной цели экспедиции Бэтсон стал собирать всех встреченных представителей разных видов беспозвоночных. Вместо досконального изучения индивидуальных организмов теперь он быстро просматривал большой объем материала, ища закономерности в массивах данных. Этот новый, «обзорный», метод предполагал длинные маршруты налегке и вынудил Бэтсона избавиться от большей части своих приборов, поскольку те не подходили для переездов с места на место в суровых условиях Центральноазиатской пустыни. Во время экспедиции, которая началась с неудачи, Бэтсону удалось собрать огромное количество данных по изменчивости, на систематизацию которых (в частности, выстраивание их в «регулярные серии») Бэтсон затратил годы труда. Результатом стал монументальный том, Материалы для изучения изменчивости, особенно с точки зрения прерывистости в происхождении видов (1894), который принес ему первое нучное признание и установил его научную репутацию[291].

Вавилов, как и Бэтсон, затратил годы на систематизацию и обработку материалов, которые он собрал в своей экспедиции на Памире, откуда он вернулся весной 1917 года. По возвращении он получил приглашение возглавить кафедру агрономии и селекции растений Саратовского сельскохозяйственного института. Вавилов с готовностью принял приглашение и переехал в Саратов осенью того же года, как раз когда большевики захватили власть в Петрограде. Будучи в приволжском Саратове, Вавилов имел возможность, несмотря на бушующую вокруг Гражданскую войну, работать с материалами из Центральной Азии и собранными в долине Волги, а также разработать и начать воплощать амбициозную программу изучения географической генетики растений. Разбирая коллекции и стараясь не потонуть в «многоликом хаосе бесчисленных форм», Вавилов, следуя Бэтсону, систематизировал разнообразие, объединяя разновидности растительных форм в «ряды» и «серии»[292]. Вавилов пошел дальше и на основе построенных серий предложил обобщение – «закон гомологических рядов в изменчивости», согласно которому изменчивость близких по происхождению видов растений проявляется схожим образом, т. е. генетически близкие виды характеризуются сходными рядами изменчивости по разным признакам[293]. Таким образом, зная серию изменчивости в одном виде, можно предвидеть существование схожих вариаций признаков у близкородственных форм культурных растений.

Вавилов представил свой закон гомологических рядов в докладе на Всероссийском селекционном съезде, состоявшемся после большого перерыва летом 1920 года в Саратове. Доклад произвел впечатление. Принятая на съезде резолюция сравнивала «закон Вавилова» и его последствия для биологии с открытием периодической системы элементов в химии: «подобно тому как периодическая система Менделеева дает возможность предсказывать существование неизвестных еще элементов, удивительная повторяемость, или периодичность, признаков в различных группах и рядах растений даст возможность предсказывать существование неизвестных еще форм растений»[294]. Но этим не ограничилось. Организаторы телеграфировали находившимся в Петрограде председателю Наркомпроса Анатолию Луначарскому и председателю Наркомзема Семену Середе, призывая большевистское правительство «оказать всемерное содействие» работе Вавилова и отмечая, что это «крупнейшее событие в мировой биологической науке равно по значению открытиям Менделеева в химии и открывает самые широкие перспективы для практики»[295].

Сравнение между генетикой и химией было весьма распространенной стратегией среди генетиков в первые десятилетия XX века. Тот же Бэтсон на протяжении всей своей карьеры любил прибегать к аналогиям с химией. В 1892 году, обсуждая работы основателя евгеники Фрэнсиса Гальтона, Бэтсон утверждал, что исследования изменчивости Гальтона выявляют «аналогию между явлениями биологической изменчивости и химического взаимодействия»[296]. Позже Бэтсон будет объяснять менделеевскую генетику в терминах химии, описывая менделирующие пары признаков, такие как «зеленость» или «желтость» семян, их ворсистость или гладкость, рослость или карликовость растений, и т. д., как «элементарные признаки», которые подобны химическим элементам, поскольку так же способны к бесконечному перекомбинированию. По броскому выражению Бэтсона, «Организм – это коллекция признаков. Мы можем убрать из него желтизну и поместить на ее место зеленость, убрать рослость и поместить на ее место карликовость»[297].

Бэтсон любил использовать сравнение с химией в качестве риторического инструмента для утверждения новой науки, которую он окрестил генетикой в 1906 году. По его утверждению, генетика была сравнима с химией в ее методах – экспериментальных и объективных, – а также в инженерном потенциале новой науки: генетика, по убеждению Бэтсона, обещала в будущем конструировать новые виды, как инженеры конструируют новые объекты, а химики – новые синтетические материалы. Сравнение генов с атомами или химическими элементами было широко распространено в начале XX века. Вавилов, считавший Бэтсона своим учителем, взгляды своего учителя вполне разделял и аналогию между генетикой и химией часто использовал, описывая будущее селекции растений как своего рода химическую инженерию. «Нашей задачей, – писал он в 1925 году, – является создание новых сортов… В ближайшем будущем человек сможет синтезировать, путем скрещивания, новые формы, которых нет в природе. Биологический синтез становится такой же реальностью, как и химический»[298]. Подобно периодической системе Менделеева, серии изменчивости, которые Вавилов получил, анализируя коллекционный материал, казалось бы, указывали на пропуски, которые предстояло заполнить в будущей периодической таблице растительного разнообразия: «становится возможным предсказывать существование форм и разновидностей, которые пока что не открыты», как Вавилов подчеркнул, представляя свой закон гомологических рядов в статье, написанной для журнала Journal of Genetics, редактором которого являлся Бэтсон[299].

Однако, для того чтобы понять тот прием, который доклад Вавилова вызвал в 1920 году среди российских селекционеров, необходимо вспомнить об историческом контексте. Летом 1920 года, когда ученые-аграрники собрались на съезд в Саратове, в стране свирепствовал голод. Декрет о продразверстке, принятый в мае 1918 года, узаконивал реквизицию зерна у крестьян, чтобы накормить города в условиях начавшегося голода. Эта мера голод только усугубила. К началу 1920 года в Приволжье разорены были не только деревни, голодали и города. Ученые знали о голоде не понаслышке. Из числа действительных членов Академии наук, оставшихся в России во время революции и Гражданской войны, больше трети умерло от болезней и голода[300]. К моменту проведения саратовского съезда ход Гражданской войны переломился в пользу Красной армии, и оставшиеся в стране ученые начинали искать покровительства большевистских функционеров у власти. Аграрники имели все основания считать, что им есть что предложить. Вавилов был прекрасной кандидатурой не только на роль Менделеева сельскохозяйственной науки, но и на роль посредника между научным сообществом и большевиками.

Ко времени Саратовского съезда Вавилов считался восходящей звездой российской агрономической науки. Он был первой кандидатурой на пост директора Бюро прикладной ботаники после смерти Регеля, умершего от тифа в Петрограде в начале 1920 года. В то же время именно Вавилов был организатором всероссийского съезда, не собиравшегося с 1913 года. Проведение съезда в Саратове было кульминацией этого периода его карьеры. Как организатор съезда, Вавилов его и открыл своим выступлением 4 июня 1920 года. В своей пленарной речи Вавилов постарался систематизировать ту работу, которую он провел со времени возвращения из Персии и Памира[301]. Согласно тщательной реконструкции этого события В. Д. Есаковым, первоначальное название доклада было «Из генетики злаков (К вопросу о факторах формообразования)», но между 15 мая, когда Вавилов подал заявку на выступление, и 4 июня, когда доклад был прочитан, Вавилов изменил название на «Закон гомологических рядов в наследственной изменчивости»[302]. Таким образом, как заметил Есаков, Вавилов изменил свое более раннее, расплывчатое и непритязательное, выражение «к вопросу» на недвусмысленный и обязывающий «закон». То, что свой доклад Вавилов сделал во время открытия съезда, помогает объяснить его выбор более смелой формулировки. Ставки для агрономии и биологии в это время и в самом деле были весьма высоки.

Интересно, что, в отличие от своих коллег и последователей, Вавилов в дальнейшем предпочитал использовать не слово «закон», а менее строгий термин – закономерность[303]. Французский этнолингвист Андре-Жорж Одрикур, который стажировался в институте Вавилова в Ленинграде в 1934–1935 годах, вспоминал: «У Вавилова было любимое слово – закономерность. Это слово в русском языке – калька с немецкого Gesetzmäßigkeit. На французский оно переводится как une régularité tendancielle. Как кажется, он всячески избегал говорить [о гомологических рядах] в терминах «научного закона» и вместо этого все время искал какие-то метафоры. Меня это почти оскорбляло – в особенности этот его любимый термин, закономерность; я считал это абсурдным, что он употребляет такое неточное выражение»[304].

Действительно, Вавилов всегда подчеркивал в своих публикациях, что «закон гомологических рядов» не является причинным законом, как законы физики, а скорее представляет собой удобный способ упорядочивания разнообразия. Распределение данных о генетической изменчивости по группам и рядам было методом обработки данных – способом упорядочения огромного многообразия растительных форм. В то же время гомологические ряды определяли программу будущих экспедиций, поскольку указывали на существование дикоросов, обладавших той или иной комбинацией признаков. Эти комбинации могли еще не быть обнаружены в дикой природе, но серии изменчивости подсказывали, что они должны существовать в природе или могут быть созданы искусственно.

Вторая большая экспедиция Вавилова – экспедиция в Афганистан в 1924 году – принесла и упрочила его растущее убеждение в том, что именно горные районы Юго-Западной Азии, а не богатые водой плодородные долины больших рек являются центрами генетического разнообразия растений[305]. Как Вавилов писал по возвращении из Афганистана в 1925 году, «Выяснилось, что горные районы Юго-Западной Азии и Средиземноморского побережья являются как бы хранителями сортовых богатств, откуда можно черпать материал для селекционной работы. Здесь мы имеем словно живой музей, в котором представлено все богатство сортов»[306]. Казалось, дальнейшая исследовательская программа была ясна. Отказавшись от привычных маршрутов селекционеров и охотников за растениями, Вавилов обратился к исследованиям мировых горных массивов (в особенности Азии) в поисках скрытых сокровищниц растительных генетических ресурсов. То обстоятельство, что география научных интересов Вавилова оказалась в поле геополитических интересов большевиков, не только не помешало, но и способствовало осуществлению его программы.

Геногеография и геополитика

Горы издавна рассматривались натуралистами как «природные лаборатории». До того, как Альпы стали моделью и эталоном естественно-научного изучения гор, Центральноазиатская горная цепь служила натуралистам в качестве модельной горы, на которой они пытались подтвердить или опровергнуть различные теории Земли[307]. Первый научный труд, целиком посвященный высокогорьям Центральной Азии, был написан обрусевшим прусским зоологом Петром Симоном Палласом, приехавшим на службу в Российскую империю по приглашению Академии наук. Паллас в 1768–1774 годах организовал экспедицию для изучения Памирской горной цепи в Центральной Азии и на основе своих наблюдений разработал одну из первых теорий формирования азиатской горной цепи[308]. Однако всерьез натуралисты Европы заинтересовались Центральной Азией после работ Александра фон Гумбольдта, которого Николай I пригласил возглавить экспедицию по исследованию горных районов Центральной Азии и их природных месторождений[309]. Гумбольдт, считавший теорию Палласа примером «догматической и небрежной геологии», приглашение принял, решив изучить «этот массив, [который Паллас] расплывчато именовал le plateau de Tartarie», чтобы дать пример надлежащего анализа горной цепи. Он методично измерил среднюю высоту горных хребтов Центральной Азии, составил их карту и подробно описал обнаруженные им горные породы, изложив все это в книге, посвященной Центральной Азии[310]. После этого горы Центральной Азии утвердились как модельный объект среди натуралистов, интересующихся, подобно Гумбольдту, такими фундаментальными проблемами, как причинно-следственные связи и комплексные взаимодействия между явлениями природы, вовлеченными в горообразование[311].

Горы Центральной Азии были не только ценным научным объектом, но и геополитически важным регионом. Швейцарские историки географии Бернар Дебарбьё и Жиль Рудаз предложили термин политические горы, чтобы подчеркнуть статус некоторых гор как политических субъектов[312]. Горы Центральной Азии безусловно относятся к этой категории: в большей степени, чем многие другие горные территории, изучаемые натуралистами, эти горы имели важное значение с точки зрения как науки, так и политики. Более того, их политическая значимость привлекала всевозможных путешественников. Примечательно, что, когда Бэтсон путешествовал по пустыням и степям Центральной Азии, он не встретил ни одного натуралиста, но в то же самое время его соотечественники штурмовали пики главного Центральноазиатского горного хребта Тянь-Шань и несколько экспедиций было организовано для изучения других среднеазиатских горных хребтов[313].

Когда Гумбольдт был приглашен царем Николаем I исследовать горы Центральной Азии, он очень хорошо понимал, что эти горы являются не только хранилищем ценных руд и других необходимых для индустриализации полезных ископаемых, но и важным пограничным районом расширившей свои границы Российской империи. Гумбольдт не только составил рельефную карту высокогорий Центральной Азии, являющихся естественной границей территории Российской империи с юга, но и предложил геополитическую концепцию территории Российской империи. Именно в этом контексте Гумбольдт ввел термин Евразия для обозначения концепции, отрицающей натуралистические основания для разделения Европы и Азии[314]. В этой концепции горы Центральной Азии представляли собой особо важный регион, связывающий Евразию в единое целое[315].

В первые десятилетия XX века Центральная Азия продолжала играть важную политическую роль в так называемой большой игре между Британской и Российской империями за влияние в Афганистане и других приграничных территориях[316]. В 1904 году директор Лондонской школы экономики и географ по образованию Хэлфорд Джон Макиндэр предсказывал, что в результате упадка роли трансокеанских европейских империй и одновременного экономического и промышленного развития южной Сибири Евразийский континент станет стратегическим центром «Мирового острова» (в который Макиндэр включил Азию, Африку и Европу), а высокогорья Центральной Азии, окаймляющие центральную часть Евразийского континента, станут «географической осью истории»: контроль над этим «полумесяцем приграничных земель» обеспечит контроль над Евразией[317].

Двадцать лет спустя, в 1924 году, Макиндэр опубликовал статью, в которой он пересмотрел свой тезис. Первая мировая война и крушение Российской империи, по его мнению, повернули колесо фортуны в сторону Западной Европы и Северной Америки, которые, по мнению Макиндэра, смогут совместно противостоять геополитической мощи Евразии, ослабленной произошедшими революциями, развалившими Российскую империю[318]. Однако стратеги-большевики – от В. И. Ленина до главы Наркоминдела Г. В. Чичерина – думали иначе. Веря, что за революцией в России последует всемирное революционное движение, они внимательно наблюдали за Индией как за «цитаделью революционного Востока»[319]. В этой связи Средняя Азия была ключевым регионом, проходом к Индии. Соседний Афганистан был другим ключевым регионом, поскольку через Афганистан проходили самые короткие сухопутные пути в Индию[320].

Вряд ли является случайностью то, что экспедиция Вавилова в Афганистан состоялась в 1924 году, когда советские стратеги стремились установить отношения с Тегераном, используя одновременно дипломатические, торговые и научные каналы. Геополитика сделала экспедицию Вавилова возможной. Экспедицию курировал лично Чичерин, а финансировалась она из средств Наркомзема и Наркоминдела[321]. Вавилов был направлен в Афганистан с бумагами, представляющими его как «полноправного дипломатического представителя Советского Союза». Двое из сопровождавших его помощников были снабжены официальными документами Наркоминдела, аттестовавшими их как дипломатических курьеров[322]. Вавилов не только исследовал всю территорию Афганистана, но, по его же свидетельствам, также собирал информацию, которая могла иметь военное значение. Так, в своих отредактированных путевых дневниках, которые он собирался издать отдельной книгой, он описывал, как он тайно фотографировал британские военные объекты, маскируя это под биогеографическую съемку[323]. По возвращении из Афганской экспедиции Вавилов был награжден одной из первых Ленинских премий – высочайшей советской наградой, присуждаемой за исключительные заслуги перед государством.

Уже в своей первой экспедиции в Персию и на Памир Вавилов показал себя искусным дипломатом и политиком. И, как таковой, он это не афишировал. В своих публикациях он всегда преуменьшал значение политики. В путевых журналах, легших в основу запланированной, но так и не законченной книги, вышедшей посмертно под заглавием Пять континентов, Вавилов вскользь замечал, что он «ввязался в дипломатию», но всегда с иронией и мимоходом[324]. Книга об экспедиции в Афганистан, Земледельческий Афганистан, включала множество фотографий и карт региона[325]. Книга получила признание как «серьезный вклад не только в агрономическое знание, но и в изучение Востока». Однако, как заметил один рецензент, «огромным недостатком книги» было то, что авторы оставили за кадром «все сведения о политической ситуации в регионе, играющем исключительно важную роль стратегического буфера между Индией и СССР, как авторы сами же подчеркивают»[326].

Следы интенсивных и по большей части скрытых от посторонних глаз политических контактов Вавилова всплывают в неожиданных местах. Так, существуют раскиданные свидетельства об участии Вавилова в политических схемах Николая Рериха, который вел переговоры с большевиками по организации экспедиции в Тибет в 1926 году. Эмигрировав после революции в 1917 году, Рерих и его жена Елена Рерих (урожденная Шапошникова) разрабатывали «Великий план» по созданию пан-буддистского государства Шамбала, которое должно было объединить Азию и включить в себя большую часть Центральной Азии, мусульманские части Сибири (Алтай, Туву и Бурятию), а также Монголию, Западный Китай и Тибет. Для осуществления этого плана Рерихи решили сотрудничать с большевиками, которые имели свой интерес в объединении мусульман Азии под знаменем коммунизма[327].

Вавилов был хорошо знаком с Николаем Рерихом. В 1921 году оба участвовали в создании Русского павильона для выставки «Создание Америки» в Нью-Йорке, посвященной вкладу иммигрантов в жизнь в США[328]. В том же году Вавилов учредил Нью-Йоркское отделение Бюро прикладной ботаники, назначив на пост директора энтомолога Дмитрия Николаевича Бородина. Бородин был последователем и доверенным лицом Рериха и служил посредником между Вавиловым и Рерихом[329]. Когда в 1926 году Рерих приехал в Москву для того, чтобы вести переговоры с большевиками, он пригласил Вавилова принять участие в переговорах для придачи веса своему предложению о сотрудничестве. Со своей стороны, Вавилов был заинтересован в контактах Рериха в Тибете, где, по его убеждению, могли сохраниться старейшие из существующих на земле форм древнего высокогорного земледелия. В ходе переговоров Вавилов установил контакт с далай-ламой, с которым он переписывался по вопросам обмена растениями: в ответ на образцы семян культурных растений из высокогорных областей Тибета Вавилов предлагал выслать в Лхасу семена из коллекций его института[330].

В 1920‑е годы Вавилов тесно сотрудничал с представителями большевистской элиты и сам стал ее частью. Хотя он и не был членом партии, но как член высшего исполнительного органа советского правительства, Центрального исполнительного комитета Советского Союза (ЦИК) Вавилов участвовал в партийных съездах и конференциях[331]. Вавилов был в хороших отношениях с влиятельными советскими политиками этого времени, включая Бухарина и Алексея Рыкова, председателя Совнаркома с 1924 по 1930 год.

Вавилов преуспел в налаживании связей с большевиками и смог обеспечить их поддержку для организации своих экспедиций отчасти потому, что ему не нужно было никого убеждать в их важности. Советские лидеры продолжили начатую их имперскими предшественниками практику организации экспедиций для изучения отдаленных регионов страны: ее флоры и фауны, ее народов и ее границ. После революции 1917 года количество экспедиций стремительно возросло. Советское правительство не только поддерживало таких ученых, как Вавилов, но и организовывало собственные научные экспедиции. Н. П. Горбунов, личный секретарь Ленина, после его смерти ставший секретарем Совнаркома, в 1920‑е годы организовал ряд географических, ботанических и антропологических экспедиций на Памире, в Монголии и Африке[332]. Химик-технолог по образованию, Горбунов покровительствовал ведущим советским ученым и был одним из главных покровителей Вавилова среди большевиков. Он не только поддерживал Вавилова, но и стал его сотрудником как член ученого совета Всесоюзного института прикладной ботаники и новых культур, основанного Вавиловым в 1924 году взамен расформированного Бюро прикладной ботаники (в 1930 году институт будет переименован во Всесоюзный научно-исследовательский институт растениеводства). Горбунов и сам участвовал во многих экспедициях и собирал под руководством Вавилова образцы семян и растений. Так, как организатор и участник совместной советско-немецкой экспедиции 1928 года на Памир Горбунов привез Вавилову свои сборы для институтской коллекции[333].

Без поддержки советских политиков программа Вавилова вряд ли была бы возможна. Когда финансовая поддержка иссякала (что происходило нередко: Вавилов часто сокрушался, что в сравнении с финансированием, которое получают американские селекционеры от Департамента сельского хозяйства США, он испытывает недостаток средств), власти восполняли недостачу, щедро выделяя рабочую силу, здания и земли для экспериментальных станций. С таким снабжением Вавилов смог реорганизовать небольшое Бюро прикладной ботаники, превратив его в гораздо более масштабный и амбициозный институт, где к концу 1920‑х годов работало несколько сотен исследователей. Помимо института Вавилов создал сеть из около ста экспериментальных испытательных станций, расположенных в разных климатических зонах и регионах СССР. Экспедиции были неотъемлемой частью работы института. На следующий год после возвращения из Афганистана, в 1925 году, Вавилов отправил сотрудников в экспедицию в Среднюю Азию, в 1926–1927 годах институтские экспедиции исследовали Средиземноморье, Абиссинию (Эфиопию), Эритрею и Йемен; в 1927 году Баварию, в 1929 году западный Китай, Японию и Тайвань, в 1930 году Центральную Америку, в 1932–1933 годах Центральную и Южную Америку. Если он не мог поехать сам, то посылал своих научных сотрудников, как, например, в Центральную Америку в 1930 году. К концу 1930‑х годов в институте работала без малого тысяча человек, а в коллекции семян хранилось около 200 тысяч образцов со всего света. В то время в мире не было более крупной и лучше систематизированной коллекции[334]. Для зарубежных ученых и туристов, посещавших СССР в эти годы, институт Вавилова был одной из неизменных остановок в программе визита (см. ниже, Глава 4).

Вавиловский институт и его коллекции стали образцом для создания будущих банков генофонда по всему миру[335]. Институт впечатлял посещавших его в 1920‑х и 1930‑х годах. Уильям Бэтсон, приехавший с визитом к своему бывшему ученику в 1925 году, записал в дневнике: «Все идет очень хорошо. Впечатления самые разнообразные. Спешка тут гораздо больше, чем даже в США… Сегодня выходной – «День науки» по всей стране! Институт Вавилова – огромный: он говорит, в институте работает около 400 человек, половина из которых имеет [научное] образование. Коллекция семян, только пшеницы 13 000 разновидностей, превосходна»[336].

Поддержание коллекций требовало не только сбора образцов растений и семян по всему миру, но и их каталогизацию, сортировку семян и их подготовку для хранения, а также регулярного посева с целью поддержания силы и жизнестойкости – все это достаточно трудоемкая работа сама по себе[337]. Но коллекция был лишь началом ведущейся в институте работы по созданию высокопродуктивных разновидностей основных сельскохозяйственных культур растений. Одновременно Вавилов продолжал теоретизировать. Если закон гомологических рядов подсказывал цели дальнейших экспедиций, то его другое обобщение – теория центров происхождения культурных растений – использовало визуализацию данных о генетическом разнообразии растений планеты для идентификации мест наибольшей концентрации разнообразия. Полученная картина составлялась на основе данных, полученных в экспедициях и, соответственно, хранила в себе отпечаток самих маршрутов.

Переплетение научных и геополитических задач и сделало возможными экспедиции Вавилова и в определенной степени предопределило географию сбора данных, а также последующие выводы о локализации центров биоразнообразия. С каждой последующей экспедицией Вавилову приходилось пересматривать число центров: в 1924 году он указал на существование трех центров разнообразия, в 1926‑м их стало пять, в 1929‑м – шесть, в 1931‑м – семь, а в 1935‑м – восемь; каждое изменение числа центров следовало за новыми данными, собранными в ходе последних экспедиций[338]. Горные районы Средней Азии, которые Вавилов вначале определил как один из «первичных» центров, впоследствии стали всего лишь «вторичным» центром, т. е. местом, в котором существующее биоразнообразие было результатом человеческой деятельности и, следовательно, появилось позднее, чем в первичных центрах. При этом Вавилов оставался последователен в своей оценке высокогорий Средней Азии, с которыми, по сравнению с другими горными территориями земли, он имел больше возможностей ознакомиться, наиболее богатым хранилищем ценных разновидностей растительных культур[339].

Несмотря на эти изменения в деталях, вавиловская теория центров растительного разнообразия стала дорожной картой для его современников в исследовании генетических ресурсов земли. В 1930‑х годах США и Германия одновременно организовали экспедиции в регионы, которые Вавилов определил как центры генетического разнообразия; в обеих странах были созданы национальные коллекции семян, по примеру вавиловского Института растениеводства[340]. Экспедиции Вавилова, его институт со знаменитыми коллекциями и его теория центров разнообразия сделали Вавилова признанным лидером в глазах многих селекционеров и «охотников за растениями» по всему миру[341].

За предложением Бухарина включить Вавилова в делегацию, направляющуюся на Лондонский конгресс, стоял трезвый расчет. Вавилов был одним из самых известных представителей советской биологии за рубежом, который публично выступал в роли посла советской науки и частным образом и был при этом искренним патриотом. 11 июня 1931 года, всего за пару недель до вылета в Лондон, Вавилов в который раз обращался к генетику Ф. Г. Добржанскому, работавшему в США, в надежде убедить того вернуться в СССР: «…не сомневаюсь, что при всех перипетиях бытия интереснее много в Советской стране. Индивидуальным единицам, может быть, и много удобнее в Калифорнии, но в целом наш путь, конечно, правильнее»[342]. Годами спустя Добржанский, в СССР так, к счастью, и не вернувшийся, напишет о Вавилове в своем некрологе как о «пылком русском патриоте». Многие зарубежные коллеги – отметил Добржанский, – «считали его коммунистом, хотя он таковым не был. Однако он всем сердцем принял революцию, поскольку считал, что она открывает огромные возможности для русского народа… Вавилов всегда подчеркивал, что нигде в мире ученых не ценили так высоко, как в СССР»[343].

Вавилов вполне искренне считал диалектический материализм полезной для ученых философией науки, позволяющей объединить знание[344]. Сам Вавилов подчеркивал, что его программа основана на стремлении «соединить трудно соединяемое – географию, ботанику, агрономию, историю культуры»[345]. В письмах Добржанскому Вавилов пытался убедить своего сомневающегося коллегу и друга в том, что для ученых «диалектическая методология – это только плюс», приводя свой «закон гомологических рядов» в качестве примера применения им диалектического метода[346].

В конце 1920‑х годов разработанный Вавиловым в ходе работы с растениями метод наложения на географическую карту данных распределения внутривидовой изменчивости был обобщен и перенесен на другие таксономические категории. Генетик животных А. П. Серебровский окрестил этот подход к генетике «геногеографией»[347]. Геногеография – это прежде всего инструмент организации и визуализации данных по генетической изменчивости и внутривидовому разнообразию. Однако многие генетики того времени, включая Вавилова, видели геногеографию как дисциплину, соединяющую естественную историю с историей человечества. Как писал Серебровский, «Современная геногеография – это результат длительного исторического процесса, и потому, изучая географическое распределение различных генов, будет возможность в недалеком будущем написать подробную историю не только животных, но и человека»[348].

Начиная с середины XIX века, биологи, занимавшиеся изучением географического распределения разнообразия, прибегали к работам историков, надеясь найти полезные сведения о животных и растениях. Создатель ботанической географии, работавший в XIX веке в Швейцарии Альфонс Декандоль следовал по стопам своего отца, ботаника Огюстина Пирама Декандоля, используя трактаты историков и филологов как источники информации об изменчивости и географии культурных растений[349]. Вавилов посвятил свою книгу 1926 года, Центры происхождения культурных растений, «памяти Альфонса Декандоля… отдавая дань уважения, в числе других его классических трудов, L’origine des plantes cultivée». Однако он в то же время критиковал Декандоля, указывая, что ботаническая часть его трудов безусловно устарела[350]. Декандоль был кабинетным ученым: его главным рабочим местом была библиотека, и в своих трудах он опирался на описания и редко на свои собственные наблюдения[351]. Как писал Вавилов в 1926 году, он ставил своей целью пополнение и расширение «классического труда Альфонса Декандоля <…> и новыми историческими и археологическими данными, и рядом ботанических и генетических открытий»[352]. Вавилов был убежден, что «ботанико-географический анализ культурных растений» поможет найти ответы на некоторые «вопросы истории общей человеческой… культуры»[353]. Именно в этом Вавилов и постарался убедить участников Лондонского конгресса.

«Новый вид истории»

В первые десятилетия XX века биологи разделяли убеждение Вавилова, что «многие исторические проблемы можно понять лишь в свете истории взаимодействий между человеком, животными и растениями»[354]. Современник Вавилова биолог Дж. Б. С. Холдейн видел в геногеографическом подходе Вавилова возможность бросить взгляд на «будущее истории», которое он обрисовал как увлекательную новую форму исторического исследования в своей статье с провокационным заглавием «Является ли история мошенничеством?», опубликованной в 1930 году в Harper’s Magazine. В этой статье Холдейн поставил под сомнение тезис о том, что «без документов нет и истории». Холдейн утверждал, что, если опираться только на письменные документы о прошлом, то многие люди останутся вовсе без истории: «Историки оперируют словами и ставят слово во главу угла. Они прочитали множество книг и документов. Знаменитые историки – например, Гиббон и Маколи, – это и знаменитые стилисты, прекрасно владеющие пером. Они понимают силу слова, понимают, что слово способно двигать горы». Но, продолжал он, «[Они] редко осознают, что руки человека столь же важны, как его язык <…> Смотря на историю, я вижу в ней попытки людей решить практические проблемы их жизни. Те, кто сделал больше всего для решения этих проблем, – это не те, кто думал о них, или говорил о них, или впечатлял современников, но те люди, которые молча и продуктивно работали»[355].

Холдейн написал свою статью после визита в СССР по приглашению Вавилова. Под впечатлением своих разговоров с Вавиловым Холдейн писал о работе Вавилова и его Института растениеводства как о будущей новой «форме исторического исследования». Глядя на историю «с высоты птичьего полета» и сочетая историческое знание с естественно-научным исследованием, будущие историки, рассуждал Холдейн, будут использовать методы естественных наук в добавление к своим привычным методам, с тем чтобы дать историю тем народам, которые в традиционных исторических нарративах ее лишены[356].

Холдейн был не единственным, кто рассматривал работу Вавилова как новую форму исторического исследования. В 1929 году, когда Люсьен Февр и Марк Блок основали Annales d’histoire économique et sociale, они представили свою программу как попытку разработать новый подход к историческим исследованиям, в рамках которого они хотели связать воедино все исследования прошлого (см. выше, Глава 1). Вскоре после конгресса 1931 года историки, группирующиеся вокруг Анналов, начали внимательно следить за работами Вавилова. Начиная с 1932 года, ссылки на работы Вавилова стали встречаться на страницах Анналов и в работах французских историков.

Доклады участников советской делегации на Лондонском конгрессе получили распространение во Франции благодаря «Кружку друзей новой России» (Cercle de la Russie neuve) – организации, тесно связанной с ВОКС (Всесоюзным обществом культурной связи с заграницей), учрежденным в Москве в 1925 году для координации советских контактов с западными деятелями науки и культуры. Кружок друзей новой России играл роль связующего звена между французскими учеными и ВОКС. Начиная с конца 1931 года, Кружок организовал серию обсуждений докладов советской делегации на Лондонском конгрессе, опубликованных в сборнике Наука на перепутье (Science at the Cross Roads), который члены Кружка рассматривали как «один из важнейших печатных документов о тенденциях и достижениях науки в Советском Союзе»[357]. Шарль Перэн, историк, тесно связанный с Анналами, был активным членом и со-основателем Кружка друзей новой России. Перэн сыграл ключевую роль в ознакомлении французских историков с работами Вавилова.

Перэн определял себя как историк-марксист, поборник «материалистической концепции истории». В своих работах по истории земледелия он, начиная с середины 1930‑х годов, обращался к работам Вавилова, стремясь соединить ботанические, этнографические и исторические реконструкции[358]. На протяжении 1930‑х годов Перэн рецензировал работы Вавилова на страницах Анналов и других исторических журналов, обращая внимание историков на их значение для материалистического подхода к истории[359]. В свою очередь, Февр рецензировал труды Перэна на страницах Анналов, подчеркивая, что вопрос о происхождении земледелия «был заново открыт в недавних работах ленинградского Института прикладной ботаники и, в частности, Вавилова». Февр, в частности, обращал внимание историков на вывод Вавилова о том, что «хорошо орошаемые долины не были первичными центрами возникновения земледелия. <…> Приписывание первых, великих и безымянных, земледельческих инноваций египтянам и халдеям является, соответственно, ошибкой историков»[360].

Еще один близкий соратник Февра, этнолог Марсель Мосс, также очень заинтересовался работами Вавилова. В 1929 году Мосс участвовал в первой неделе синтеза в Международном центре синтеза, на которой ученые обсуждали биологическую эволюцию, а историки – историю цивилизации (см. выше, Глава 1)[361]. В своем докладе на секции историков Мосс критиковал бывшую в то время предметом дискуссий книгу Освальда Шпенглера Закат Европы[362]. Обсуждая проблему «научной истории», Мосс приводил использование биологических аналогий Шпенглером как пример того, как не следует писать научную историю цивилизаций: «По моему мнению, „морфология цивилизаций“ Шпенглера является предприятием прежде всего литературным, а не научным… Такая философия истории <…> ничего не стоит – разве только как дешевое популяризаторство научных идей». В 1929 году Мосс сомневался в том, что биологические науки могут что-либо дать историкам или этнологам, изучающим уникальные характеристики различных культур, – подход, который Мосс называл «культурной антропологией цивилизаций»[363].

Однако генетика предложила антропологам культуры другую онтологию. Комбинаторная логика генетики привлекала тем, что она оставляла место для исторической случайности. Как обсуждал Стаффан Мюллер-Вилле, другой антрополог культуры, Клод Леви-Стросс, обращался к современной ему генетике в его критике «эволюционного» представления об истории[364]. Леви-Стросс, который заинтересовался генетикой лишь в 1950‑х годах, в контексте его участия в написании декларации ЮНЕСКО о расовом вопросе, опирался на работы Мосса, которые оказали на него глубокое влияние[365].

Генетикой Мосс заинтересовался благодаря работам Вавилова. В 1934 году Мосс послал своего докторанта, Андре-Жоржа Одрикура, в ленинградский институт Вавилова в качестве стажера: Институт этнологии в Париже оплатил поездку[366]. В течение годичной стажировки у Вавилова Одрикур, изучавший ранее лингвистику и агрономию, вел переписку с Моссом, подробно описывая геногеорафические методы и теории Вавилова (Иллюстрация 2)[367]. По возвращении из Ленинграда он продолжил разрабатывать то, что называл «географической диалектикой», и делал доклады о работах Вавилова и его института на заседаниях кружка по изучению марксизма[368].

Иллюстрация 2. Рисунок центров разнообразия согласно Вавилову, из письма А.-Ж. Одрикура к Марселю Моссу, 1935. Печатается с разрешения Коллеж де Франс.

Интерес Февра и других французских историков, близких к Анналам, к геногеографии Вавилова можно объяснить их вовлеченностью в обсуждение современной биологии, в частности через проекты Международного центра синтеза. Выводы Вавилова в том виде, в котором он изложил их на Лондонском конгрессе, были созвучны кредо исторической школы Анналов, согласно которому природный мир понимался не просто как фон исторического действия, но как активный агент истории[369]. В работе, ставшей эталоном Анналов, – книге Фернана Броделя Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II – Бродель подчеркивал, вторя Вавилову, что древние высокогорные земледельцы не оставили о себе тех источников, которые, как правило, используются историками, и реконструировать этот мир можно, лишь прибегая к нетрадиционным для историков архивам естественной истории. По словам Броделя, «Средиземное море – это пространство, окруженное горами. Этим очевидным фактом, и его последствиям, историки обычно пренебрегают. Действительно, трудно проследить историю этого пространства, и историки предпочли оставить пространство гор с их смутными следами прошлого, удалившись в пространство равнин и городов, с их упорядоченными архивами»[370]. В истории Средиземноморья Броделя море и горы не являются безмолвной «окружающей средой», но выступают агентами исторического процесса. Имя Вавилова не упоминается в библиографии Средиземного моря и средиземноморского мира Броделя, но легко прослеживается в обильно цитированных Броделем работах Перэна.

Политика истории

Когда Вавилов получил приглашение Бухарина принять участие в Лондонском конгрессе 1931 года, он уже начал чувствовать, что на него надвигаются неприятности. В 1929 году он был на вершине своей карьеры. В этом году состоялся организованный Вавиловым Первый всесоюзный съезд по генетике, селекции, семеноводству и племенному животноводству в Ленинграде. О съезде, продемонстрировавшем достижения советской генетики, и о Вавилове, как признанном ведущем представителе советской генетики и агрономии, писали ведущие советские газеты. Н. П. Горбунов, член ЦИК и исполнительного комитета Наркомзема, написал передовицу для Ленинградской правды, где подчеркивал важность работы Вавилова и его института для модернизации сельского хозяйства[371]. По окончании съезда Вавилов был введен в состав исполнительного комитета Наркомзема.

Однако 1929 год стал также и поворотным. В его собственном институте партийное бюро заявило протест по поводу того, что Вавилов не включил в организационный комитет съезда «марксистские силы» института. Между 1930 и 1931 годами конфликт перерос в организованную травлю Вавилова. Помимо прочего, критики обвиняли Вавилова в «ненужном увлечении экспедициями» и «авторитарных методах» управления институтом[372]. В контексте показательных судов по сфабрикованному делу Промпартии, где главными фигурантами выступали агрономы, многих из которых Вавилов знал лично, конфликт быстро приобрел политический характер[373]. 11 марта 1930 года службы НКВД начали вести скрытое наблюдение за Вавиловым[374]. В том же году покровитель Вавилова Горбунов был снят со своего поста секретаря Совнаркома[375].

Однако на тот момент атаки на Вавилова еще не были публичными. Первое публичное выступление против Вавилова, неожиданное для него самого, было опубликовано в 1932 году, когда Государственная академия истории материальной культуры (ГАИМК) напечатала статью одного из своих членов, историка и археолога Г. В. Григорьева, под заглавием «к вопросу о центрах происхождения культурных растений»[376]. В ней Григорьев обсуждал работы Вавилова, включая Центры происхождения культурных растений и Земледельческий Афганистан, и утверждал, что Вавилов поддерживает «миграционные теории» истории культуры, согласно которым культуры возникали независимо в немногочисленных центрах, а затем распространялись путем миграций и культурного обмена[377]. Особую остроту эта критика Вавилова и его теорий приобрела в контексте сгустившейся политической атмосферы начала 1930‑х годов, повлиявшей и на обстановку в ГАИМК.

Задуманная Лениным, Покровским и присоединившимся к ним лингвистом Н. Я. Марром, ГАИМК была образована декретом 1919 года с целью создания синтетической марксистской науки о древнем мире, как марксистской альтернативы буржуазной археологии[378]. Покровский предложил назвать новое учреждение «Академией материальной культуры», Ленин добавил к этому названию слово «история», – а Марр новое учреждение возглавил. В отличие от Коммунистической академии, учрежденной примерно тогда же для разработки марксистского эквивалента гуманитарных наук, ГАИМК уделяла меньше внимания теории марксизма, сосредоточившись вместо этого на программе объединения истории материальных культур с целью наведения мостов между такими гуманитарными науками, как археология, лингвистика и этнография, и такими естественными науками, как геология, палеонтология и ботаника. В ГАИМК ценились коллективные исследования, проводимые представителями естественных и гуманитарных наук, использовавшими для изучения материального наследия древности методы различных дисциплин. Академия также поддерживала тесные связи с Комиссией по истории знаний Вернадского (КИЗ; см. выше, Глава 2). Многие члены КИЗ, включая историка В. В. Струве, члена-корреспондента Международного комитета по истории науки, числились также и в ГАИМК[379].

В ГАИМК Вавилова знали хорошо. Этнологи и археологи ссылались на экспедиции Вавилова как на модель экспедиционной организации. Так, в 1931 году глава входившего в состав ГАИМК Института по изучению народов Советского Союза Н. М. Маторин приводил экспедиции Вавилова как образец «комплексного» и «правильного марксистского» подхода, «содействующего поднятию престижа Советского Союза» в сфере как политики, так и науки[380]. Глава ГАИМК, Марр, был хорошо знаком с Вавиловым как профессионально, так и лично. Оба жили в Доме академиков, элитном жилом доме в центре Ленинграда, где многие крупные ученые поселились вместе со своими семьями после революции[381]. Как было принято у жильцов этого дома, Марр и Вавилов регулярно встречались поговорить за чаем на темы общего интереса[382]. Марр был яростным критиком сравнительно-исторического языкознания как направления в классической филологии, укорененного в немецкой филологии XIX века, утверждая, что оно пронизано расистскими идеями. Критикуя буржуазное сравнительное языкознание, Марр писал, что «расово отличной индоевропейской семьи языков не существует» и что «изначально существовал не один, а множество языков», в результате смешения и гибридизации которых, вкупе с формирующим влиянием социального окружения, они постепенно переродились в современные языки[383]. В качестве марксистского противовеса буржуазному сравнительному языкознанию Марр предлагал так называемую яфетическую теорию языка, согласно которой языки соотносятся с классами и социальным окружением, нежели чем с нациями и расами[384]. Как записал Вавилов в своем дневнике, сам Марр считал, что работы Вавилова скорее подкрепляют его теории, перенося генетические понятия гибридности и скрещивания мировых растительных культур на языки и их эволюцию[385]. Однако сам Вавилов предпочитал оставаться агностиком в отношении любых причинных объяснений культурных изменений – главного вопроса, ответ на который стремились дать и Марр и сторонники миграционных теорий.

Вавилов, очевидно, не ожидал атаки со стороны историка. Нет свидетельств даже того, что он знал о статье Григорьева. Нападение с этого неожиданного направления объясняется атмосферой «великого перелома», превратившего академические дискуссии в политические разборки. В разгар «академического дела» многие сотрудники ГАИМК лишились работы. Некоторые археологи в это время переквалифицировались в геологи[386]. Григорьев выбрал другую стратегию[387]. В своей статье, написанной как плохо завуалированный донос, он заявлял, что теория Вавилова о центрах происхождения земледелия проводила представление об эволюции мировых культур, противоречащие марксизму, а именно миграционную теорию, вытекавшую из осужденного Марром индоевропейского сравнительного языкознания. Таким образом, утверждал Григорьев, «Н. И. Вавилов следует индоевропеистической «теории» миграций, насквозь лживой и шовинистической». Далее пояснялось: «Сущность ошибок Н. И. Вавилова заключается в том, что он разделяет точку зрения <…> реакционной шовинистической западноевропейской лингвистической теории, которая производит индо-германцев от какого-то индогерманского пранарода»[388]. Вавилов, по утверждению Григорьева, тем самым поощрял теорию о превосходстве арийской расы[389]. Даже несмотря на то что статья Григорьева была открытым политическим доносом, по-видимому, она не сыграла большой роли в падении Вавилова. Однако, показательно, что первая публичная атака на Вавилова исходила от историка, а не от биолога и что мишенью были исторические, а не биологические идеи.

К 1935 году развернулось массированное наступление на Вавилова и генетику. На заседании Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина (ВАСХНИЛ), проходившем в июне того же года в Одессе, Т. Д. Лысенко и его сторонники критиковали закон гомологических рядов, даже семенные коллекции Института растениеводства, на том основании, что они не приносили практических результатов[390]. В 1938 году Лысенко сменил Вавилова как глава ВАСХНИЛ. Через два года Вавилов был арестован и подвергнут жестоким допросам[391]. В 1943 году он умер от голода в тюрьме Саратова, в том самом городе, где началась его блистательная карьера. Однако, как покажет следующая глава, трагическая судьба Вавилова и кризис советской биологии послужили толчком для начала новой кампании за научную историю, инициированной другим участником Лондонского конгресса – биологом Джулианом Хаксли.

Глава 4. Холодные войны Джулиана Хаксли

В январе 1949 года, вскоре после ухода с поста генерального директора ЮНЕСКО, Джулиан Хаксли составил меморандум о своем проекте создания обширной «Научной и культурной истории человечества». Как он объяснил своему преемнику, «Я считаю это ключевым проектом Юнеско». Задуманная история будет «научной», будет охватывать историю всего человечества, а не отдельных народов и наций, поставит в центр угла развитие науки и культуры, а не политику и войны, и, таким образом, поможет осуществлению главной задачи ЮНЕСКО – предупреждения будущих войн и развития «всемирной цивилизации». Хаксли надеялся, что его преемник возьмет проект под свою опеку, поскольку «такая новая, научная, история может стать своего рода Библией для той зарождающейся всемирной цивилизации, к которой мы все стремимся»[392].

В послевоенные годы проект «научной истории» получил беспрецедентную политическую поддержку, ресурсы и общественное внимание. Всего этого не случилось бы без административной и политической поддержки ЮНЕСКО, которую смог обеспечить Джулиан Хаксли как первый директор организации. Чтобы понять, почему этот биолог стал провозвестником нового типа научной истории, которую он пропагандировал как средство достижения мира во всем мире, необходимо обратиться к траектории жизни и работы Хаксли в период между Лондонским конгрессом по истории науки и техники 1931 года, в организации которого Хаксли принимал участие, и началом «холодной войны», в которой он не только принял самое живое участие, но и помог концептуализировать ее как таковую. Хаксли инициировал свой проект научной истории как ответ на разворачивающийся политический кризис.

Как показано в этой главе, центральную роль в эволюции взглядов Хаксли на научную историю сыграло его меняющееся отношение к Советскому Союзу. Хаксли посетил СССР первый раз летом 1931 года, приехав сразу после окончания Лондонского конгресса историков науки, с целью познакомиться с советским «экспериментом» в действии. Между этим первым визитом, мотивированным его политическими интересами в это время, и концом 1940‑х годов, когда он внимательно следил за кампанией против генетики, развернувшейся в СССР, его отношение радикально изменилось. В августе 1948 года Хаксли участвовал во Всемирном конгрессе сторонников мира, проходившем при поддержке СССР во Вроцлаве, в то время как в Советском Союзе генетика подверглась разгрому на печально знаменитой августовской сессии ВАСХНИЛ. Во время своей первой поездки в Советский Союз в 1931 году Хаксли полагал, что развитые страны могут, и даже должны, извлечь полезные уроки из советского «научного социализма». В 1948 году он был убежден, что советская антинаучная позиция в отношении генетики представляет собой опасную идеологию, угрожающую интеллектуальной культуре во всем мире. Одновременно разрабатывая синтетическую теорию эволюции и отбиваясь от политических нападок советских идеологов во время конгресса во Вроцлаве и после него, Хаксли стал позиционировать эволюционную теорию как мировоззрение или идеологию, которая, как он надеялся, сможет противостоять марксистской идеологии.

На момент Лондонского конгресса 1931 года Хаксли считал себя «научным гуманистом» – то есть ученым, который не только не отделял сферу науки от сферы человеческой деятельности, но всячески старался эти две сферы соединить. Его навыки профессионального публициста пришлись как нельзя кстати, когда, начиная с конца 1940‑х годов, Хаксли обратился к научной (или эволюционной) истории, которую он видел как неотъемлемый элемент научного (или эволюционного) гуманизма, противостоящего марксизму.

Две карьеры Джулиана Хаксли

Когда Чарльз Сингер возглавил организационный комитет Второго международного конгресса по истории науки и техники, он также создал расширенный совет в поддержку Конгресса, в который он пригласил таких звезд английской науки, как Эрнст Резерфорд и Артур Эддингтон, а также глав наиболее важных научно-исследовательских учреждений Великобритании. Хаксли был одним из приглашенных научных знаменитостей. В отличие от остальных ученых, приглашенных в совет для поддержки конгресса, Хаксли не представлял организацию или научное учреждение, и в программе конгресса фигурировал просто как «проф. Джулиан Хаксли из Лондона»[393]. В период между двумя мировыми войнами многие ученые активно занимались популяризаторской деятельностью одновременно со своими научными исследованиями, Хаксли, однако, оставил карьеру профессионального ученого, чтобы посвятить все свое время популяризаторству и публицистике[394].

Внук Томаса Генри Хаксли (Гексли), знаменитого «бульдога» Дарвина, а по материнской линии – внучатый племянник поэта Мэтью Арнолда, Джулиан Сорелл Хаксли был урожденным членом английской интеллектуальной элиты. (Как он заметил в своих мемуарах: «Уже по факту своего рождения я получил огромные генетические и культурные преимущества».)[395]Получив также и превосходное образование – как это было принято в его социальной среде, он обучался в Итоне и Оксфорде, – Хаксли начал обещавшую стать блестящей академическую карьеру. В возрасте двадцати двух лет он получил место лектора кафедры зоологии и сравнительной анатомии в Оксфорде. Вскоре вышла его первая научная статья (о регенерации у морских губок), опубликованная в престижном журнале Philosophical Transactions of the Royal Society – как он отмечал в мемуарах, «вещь неслыханная для биолога всего двадцати трех лет от роду»[396]. В том же году Хаксли выпустил свою первую книгу, написанную в жанре, который он назвал «философской биологией». Книга Хаксли, вдохновленная идеями Анри Бергсона, называлась Индивидуальность в царстве животных и обсуждала, в духе Бергсона, индивидуальность как свойство жизни[397]. В 1912 году Хаксли получил предложение профессорской позиции и приглашение возглавить факультет биологии лично от директора Института Райса в Хьюстоне, штат Техас (ныне Университет Райса). Хаксли едва исполнилось двадцать пять.

Первая мировая война прервала начавшуюся столь блистательно академическую карьеру. Хаксли вернулся в Лондон и записался в армию. По состоянию здоровья (он был подвержен нервным срывам) Хаксли приписали к военной разведке в качестве переводчика и отправили на итальянский фронт. По окончании войны Хаксли решил в США не возвращаться и легко получил преподавательскую позицию в Оксфорде, охотно принимавшем на работу своих бывших выпускников, чтобы возместить потери преподавательского контингента во время войны[398]. Научная карьера Хаксли снова быстро пошла в рост: после опубликования нескольких важных статей по экспериментальной биологии Хаксли сыграл важную роль в институционализации экспериментальной биологии в Великобритании как со-основатель Общества экспериментальной биологии (Society for Experimental Biology) и British Journal of Experimental Biology, основанных в 1923 году[399]. В 1925 году Лондонский королевский колледж пригласил Хаксли на должность заведующего кафедрой биологии с внушительным жалованьем в тысячу фунтов в год – больше в то время в стране не получал ни один научный сотрудник[400]. Однако, получив это место, Хаксли вскоре от него отказался, приняв предложение о сотрудничестве от популярного автора «научных романов» Герберта Дж. Уэллса: Уэллс хотел написать популярную книгу о биологии и пригласил Хаксли в качестве соавтора. Сотрудничество с Уэллсом оказалось поворотной точкой в карьере Хаксли. Он никогда больше не занимал академической должности, сделав работу по популяризации биологии своей профессией и источником дохода.

С самого начала своей недолгой академической карьеры Хаксли зарекомендовал себя как биолог, способный рассуждать о фундаментальных вопросах, таких как роль науки в современном мире, соотношение между религией и наукой, роль ученых в современном обществе, а также смысл существования, который наука может предложить современному человеку. В 1923 году, на пике научной карьеры Хаксли, вышла и первая его популярная книга – Очерки биолога, представляющая собой сборник его популярных статей, опубликованных к этому времени в разных журналах. Через три года Хаксли написал достаточно новых популярных работ, чтобы выпустить еще один сборник, Научно-популярные очерки, опубликованный в 1926 году. Одновременно Хаксли работал над книгой Религия без откровения (1927), где изложил свое философское кредо: он призывал ни много ни мало к новой универсальной и научно обоснованной религии, которая заменила бы традиционные религии и примирила бы научную рациональность с секулярной духовностью[401]. Эту идею он вновь и вновь повторит во множестве своих книг, брошюр и статей, отстаивающих то представление, что наука (и в особенности биология) предоставляет не только конкретные знания, но и мировоззрение, способное объяснить человеческое существование и удовлетворить духовные, психические и социальные потребности современного человека. Хаксли был уверен, что уже при его жизни «научная религия» повсеместно заменит традиционную религию[402].

Взгляды Хаксли о науке как о секулярной религии не были чем-то из ряда вон выходящим. Напротив, такие представления были широко распространены среди его соотечественников в это время. За год до публикации книги Хаксли Религия без откровения другой биолог, Джозеф Нидэм, выпустил сборник Наука, религия и реальность, в котором рассматривались сходные темы. Помимо Нидэма статьи для сборника написали ученые и гуманитарии, представлявшие различные области знания[403]. В своей собственной книге, озаглавленной Великая амфибия (1931), Нидэм старался убедить скептиков «признать, что наука может иметь религиозные аспекты»[404]. Подобно Хаксли и многим другим своим современникам, Нидэм соединял биологию, политику, религию и философию, стремясь получить единое и всеобъемлющее описание мира[405].

Представление о науке как о современном эквиваленте религии было популярно и в зарождающемся сообществе историков науки. Сартон (см. выше, Глава 1) дал этому представлению имя – «новый гуманизм» или «научный гуманизм» (оба термина использовались как взаимозаменяемые), где новый означал одновременно «секулярный» и «научный». Будучи убежденным последователем Конта и позитивной философии, Сартон видел упадок религии в современном мире как один из признаков наступающей позитивной стадии развития, основанной на научном прогрессе. Свою книгу История науки и новый гуманизм Сартон открыл изложением своей «веры гуманиста» и утверждением, что наука – это «сознание человечества» и онтологическое выражение человеческого существования, и, как таковая, наука неизбежно заменит религию[406].

Другой историк науки, упомянутый выше Чарльз Сингер, возглавивший организационный комитет Конгресса историков науки в Лондоне в 1931 году, был убежденным сторонником и «научного гуманизма» Сартона, и «научной религии» Хаксли. Сингер и Хаксли были знакомы еще с Оксфорда, где оба изучали зоологию, а впоследствии стали преподавателями: Хаксли читал лекции по зоологии, а Сингер – по истории медицины[407]. В 1921 году Сингер переехал в Лондон, приняв приглашение занять более престижную должность на новой кафедре истории и методологии науки в Университетском колледже Лондона, но продолжал поддерживать связь с Хаксли. Так, когда в 1922 году Сингер участвовал в организации летней школы в Оксфорде, посвященной истории взаимосвязей между наукой и историей цивилизации, он пригласил Хаксли в качестве одного из участников[408].

Сартон, Сингер и Хаксли не только разделяли взгляды о научном гуманизме, но и считали своим долгом донести эти взгляды до самых разных представителей научного сообщества. Однако Хаксли при этом ставил своей целью более широкую аудиторию, включающую публику, не принадлежащую к академическим кругам. В 1929 году он начал издавать журнал The Realist: A Journal of Scientific Humanism, предназначенный, как гласила открывающая первый номер журнала статья главного редактора, для «банковского клерка…, профсоюзного работника, рабочего или скромных тружеников разных профессий». Хаксли пригласил Сингера написать программную статью для первого номера, и тот написал эссе, в котором позиционировал историю науки как воплощение научного гуманизма. Как Сингер утверждал в этом эссе, «Знание науки в ее историческом развитии может помочь [человеку] понять, почему и зачем он живет»[409].

В начале 1930‑х годов Хаксли и другие авторы журнала The Realist начали использовать новое средство – радио, – чтобы иметь возможность напрямую обратиться к своей целевой аудитории: тем самым «скромным труженикам разных профессий», которые, как Хаксли обнаружил, не очень-то охотно читают интеллектуальные журналы. Как отметил историк Роберт Бад, благодаря Би-би-си научный гуманизм стал предметом широкой общественной дискуссии в Великобритании в эти годы. Радио как медиум предполагало неформальное обсуждение вопроса, использующее формат беседы, а не лекции, и приветствовало перевод научных вопросов на язык, доступный широкой аудитории. Как регулярный участник радиопередач Би-би-си, Хаксли не только сделал свои рассуждения о научном гуманизме более доступными, но и постарался сменить академически-сухой тон на более завлекательную манеру изложения. В одном из выступлений он так объяснял слушателям новую религию научного гуманизма: «То, что я пытаюсь здесь сказать, – это то, что [научный гуманизм] дает общее мировоззрение – так же как существует националистическое, или религиозное, или социалистическое мировоззрение, только в этом случае мы имеем мировоззрение, во всех отношениях основанное на науке»[410]. Передачи с Хаксли об отношениях науки, религии и общества регулярно транслировались на Би-би-си, достигая ушей аудитории, насчитывавшей сотни тысяч слушателей.

Успех Хаксли на радио был подготовлен его публицистической деятельностью в области тогда только зарождавшейся научной журналистики[411]. С его репутацией ученого, умеющего писать популярно и понятно, Хаксли не имел недостатка в приглашениях от популярных журналов и газет. Когда в 1925 году он получил позицию профессора Королевского колледжа и переехал в Лондон, перед ним открылись новые возможности для продолжения его литературной карьеры, начиная с его сотрудничества с Уэллсом.

Известный прежде всего как публицист и автор научно-фантастических романов, Уэллс имел также амбиции остаться в памяти и как историк. Одна из его книг, Представление истории (1920), предлагала интерпретацию истории человечества как части истории происхождения Земли и Вселенной. Уэллс постарался связать новейшие открытия в физических и биологических науках в области происхождения Вселенной и Земли с открытиями в области археологии, лингвистики и истории в области культурной истории. Книга Представление истории стала возможна благодаря участию многих ученых, которых Уэллс привлек в качестве консультантов[412]. Книга оказалась бестселлером. После продажи нескольких сотен тысяч экземпляров книги, принесших порядочный доход, Уэллс решил написать продолжение, посвященное биологии, под заглавием Наука жизни (The Science of Life). Репутация Хаксли как популяризатора науки и философствующего биолога обусловила приглашение поучаствовать в написании обширного очерка о биологии вместе с Уэллсом. Приняв во внимание успех Представления истории, издатель Хаксли предложил ему большой аванс и подсчитал, что он заработает, по меньшей мере, десять тысяч фунтов, то есть сумму, равную десяти годовым зарплатам Хаксли в Королевском колледже. Хаксли принял предложение Уэллса без особых колебаний, попросив только отложить проект на срок, достаточный для того, чтобы подготовиться к завершению академической карьеры[413].

В 1927 году Хаксли оставил свою профессорскую позицию в Королевском колледже, с тем чтобы посвятить все свое время работе над Наукой жизни вместе с Уэллсом и его сыном, Джорджем Филипом Уэллсом, изучавшим биологию в Кембридже. Книга была написана быстро и печаталась по главам: отдельные главы выходили раз в две недели с марта 1929‑го по май 1930 года[414]. Хотя читательский спрос на Науку жизни оказался ниже, чем на Представление истории, он все равно превзошел ожидания издателя, и тиражи книги продолжали расходиться и в 1950‑е, и даже в 1960‑е годы. Соавторство с Уэллсом оказалось поворотным моментом в жизни Хаксли. Оставив академическую карьеру, он стал профессиональным писателем и общественным деятелем.

Ко времени проведения Лондонского конгресса историков науки в 1931 году Хаксли был одним из наиболее известных ученых в Великобритании[415]. Ежедневник, который Хаксли вел в этот год, показывает, что у него вряд ли была возможность сидеть на заседаниях и слушать доклады на секциях: каждый день недели, когда проходил Конгресс (с 30 июня по 4 июля 1931 года), у него был расписан на разные дела и мероприятия[416]. Вероятно, он не присутствовал даже на организованном Джозефом Нидэмом симпозиуме, посвященном отношениям между физикой и биологией, или на состоявшейся в последний день Конгресса советской секции[417]. Но за кулисами Хаксли был весьма активен. В частности, он встречался с членами советской делегации, чье неожиданное прибытие так взбудоражило лондонских журналистов (см. выше, Глава 2).

Благодаря знакомству с научным журналистом Джеймсом Дж. Краутером Хаксли знал больше большинства своих британских коллег о советской делегации на конгресс историков науки. Краутер был штатным корреспондентом по вопросам науки в левой газете Manchester Guardian – первой британской газете, где появилась ставка для сотрудника, пишущего о новостях науки. Студентом Краутер изучал математику в Кембридже, но не окончил университета[418]. Убежденный марксист, Краутер живо интересовался вопросом о науке при социализме и в 1929 году приехал в Советский Союз для ознакомления с положением науки в СССР. Он поехал туда снова на следующий год, а затем написал обзорную книгу, Наука в советской России[419]. В феврале 1931 года, при содействии своих знакомых из Советского Союза, Краутер начал организовывать групповые туры в СССР для английских ученых с целью установления официальных контактов между учеными Великобритании и их советскими коллегами[420]. В марте Хаксли подал заявку на участие в одной из двух планируемых поездок, которая должна была состояться сразу по окончании Конгресса[421]. Во время Конгресса (на котором Краутер был гидом Бухарина) Хаксли познакомился с Николаем Вавиловым и Борисом Гессеном. Позже этим же летом им предстояло снова встретиться в Ленинграде[422].

Отправиться в организованную Краутером поездку в СССР Хаксли побудили как политические, так и литературные интересы. В отношении политики Хаксли участвовал в дискуссии о планировании, развернувшейся в Британии в годы депрессии после биржевого краха 1929 года. Посреди депрессии, которую повсеместно считали кризисом старорежимного капиталистического рынка, в Европе вырос интерес к советскому опыту. В феврале 1931 года Хаксли вошел в группу под названием «Политическое и экономическое планирование» (Political and Economic Planning, РЕР), ставившую своей целью популяризацию идеи «планового капитализма», или сочетания методов широкомасштабного социалистического планирования с капиталистической экономикой и частной собственностью[423]. В этом контексте поездка в СССР была формой политического туризма[424].

СССР в 1920‑х и начале 1930‑х годов был меккой для западных интеллектуалов самых разных политических убеждений[425]. В число паломников в «новую Россию» входили известные писатели, такие как Уэллс, Андре Жид и Лион Фейхтвангер, – и все они написали книги о своих политических поездках[426]. Книга Россия во мгле, в которой Уэллс описывал свою личную встречу с «кремлевским мечтателем» Владимиром Лениным, принесла ему больше денег, чем Представление истории[427]. Однако среди множества книг в жанре «back from USSR» опубликованная в 1930 году Наука в советской России Краутера была единственной книгой о советской науке на момент поездки Хаксли в СССР.

Перед поездкой Хаксли заключил контракт с издательством Harper & Brothers о публикации книги-продолжения о науке в СССР. Кроме Краутера, Хаксли и его жены Джюльетт (урожденная Байо) и писательницы Айви Лоу (жена советского дипломата Максима Литвинова), группу составляли биологи и медики[428]. Хаксли провел в СССР (в основном в Ленинграде и Москве) три недели. Уже на следующий день по прибытии Хаксли отправился в Институт растениеводства Вавилова (см. выше, Глава 3)[429].

Путешествие в будущее

В своей книге о поездке в СССР, Ученый в стране Советов, Хаксли, не жалея метафор, описал свои впечатления от посещения вавиловского института и от его разговоров с Вавиловым. Эти описания полны дидактических диалогов. Так, Хаксли описывает свой разговор с Вавиловым о пятилетке. Хаксли подает реплику: «Хотя пятилетний план, без сомнения, крайне важен, в некотором смысле это лишь эпизод. Когда через два года он будет выполнен, на смену придет десятилетний план… И, несомненно, этот план будет замещен другими планами». Вавилов принимает игру: «Со временем будет и столетний план для советского сельского хозяйства, и, если это касается мирового сельского хозяйства, то, пожалуй, и тысячелетний». Гуляя по экспериментальной станции института, размещенной в бывшем дворце царской семьи, Хаксли восклицает: «Выглядит прямо-таки викторианским дворцом!» Вавилов с готовностью объясняет: «Вы совершенно правы. Это здание было подарком одному из великих князей от королевы Виктории, преподнесенным ею в 1887 году». Хаксли не комментирует сцену, но поучительная деталь вполне ясна: дворцы, некогда населенные аристократами, теперь служат дворцами науки, а их обитатели – ученые, сменившие господ и слуг царского режима – выступают новыми хозяевами социалистической утопии[430].

Разговор между Хаксли и Вавиловым действительно состоялся, что подтверждается их сохранившейся перепиской. После посещения института Хаксли отправил Вавилову письмо, выражая благодарность за подробную экскурсию и беспокоясь, что тот мог «перетрудить горло, рассказывая нам столько интересного»[431]. Однако тон, в котором Хаксли написал свою книгу, сильно отличается от тона его путевого дневника, который он скрупулезно вел во время поездки (Иллюстрация 3). В дневнике Хаксли описывал свой шок от условий жизни («множество пустых магазинов, везде очереди… полное отсутствие кафе и ресторанов») и высмеивал повсеместные «пропаганду и лозунги». В целом, он нашел жизнь в стране «ужасно удручающей»[432].

Иллюстрация 3. Джулиан Хаксли во время путешествия в Советский Союз, июль 1931 года. Архив Джулиана Хаксли. Печатается с разрешения Научно-исследовательского центра Вудсона, Университет Райса.

Дневниковые записи Хаксли свидетельствует о том, что поначалу он никак не мог найти тематический стержень, который объединил бы его наблюдения, превратив их в дидактическое повествование. Однако через некоторое время он нацарапал в своем путевом дневнике: «[Я начинаю видеть] то, что наблюдаю здесь в настоящем…, через призму утопического будущего»[433]. Эта тема действительно стала лейтмотивом книги. «Советская страна сегодня, – писал Хаксли, – это переходный этап между средневековым прошлым и коммунистическим будущим, компромисс между хаосом и планом, смесь целесообразности и принципа. Снова и снова вы сталкиваетесь со свидетельствами этой гибридности». Используя биологическую метафору, Хаксли сравнивал СССР «на третьем году пятилетки» с «эмбрионом , находящимся на полпути между зачатием и рождением»[434].

Текст Ученого в стране Советов был во многом продуктом его исторического контекста. К лету 1931 года экономический кризис в Европе и Северной Америке достиг пика. В августе, в то время, когда Хаксли путешествовал по СССР, в Великобритании финансовый кризис привел к падению лейбористского правительства и формированию «Национального правительства августа-сентября 1931 года» – чрезвычайной коалиции, созданной для того, чтобы спасти фунт и страну от падения в экономическую пропасть. В предисловии к Ученому в стране Советов Хаксли пояснил: «Мы отправились в СССР в тот момент, когда внимание всего мира было сосредоточено на финансовом кризисе июля 1931 года… Через три недели, когда мы вернулись, всем казалось, что не только Великобритания и Западная Европа, но и весь капиталистический мир мучается в агонии кризиса – кризиса, который с тех пор и до сего дня только становится все острее»[435].

В отношении ситуации в СССР поездка Хаксли, напротив, совпала по времени с отказом от той политики террора в отношении дореволюционной интеллигенции, которая была принята во время «великого перелома» (см. выше, Глава 2). К июлю 1931 года официальная риторика, делавшая упор на «последний бой» между остатками старой Российской империи и «новой Россией», изменилась – теперь стали больше акцентироваться поощрения и награды, призванные привлечь на сторону советской власти как старую, так и новую техническую интеллигенцию, и в СССР, и за рубежом. Советское туристическое агентство «Интурист», созданное в 1929 году взамен ВОКС, начало активно пропагандировать среди западных туристов привлекательный образ Советского Союза. В 1931 году «Интурист» развернул свою рекламную кампанию под девизом «Путешествие в новый мир»[436]. Поездка в СССР продавалась западным туристам как путешествие во времени: это была поездка не в конкретную страну, но в будущее. Осознавал он это или нет, но Хаксли в своей книге воспроизвел именно этот образ.

Хорошо известно, что в рассказах путешественников увиденное всегда переплетено с воображаемым[437]. Это безусловно относится и к Хаксли. В своей книге об СССР он постоянно смешивал наблюдение с фантазией, часто прибегая к литературным метафорам. К примеру, описывая свой разговор со «специалистом по городскому планированию» во время путешествия по Сибири, где тот отмечал места, «где вскоре поднимутся города», и представлял «размашистые очертания будущего города», Хаксли комментирует: «Это современная Тысяча и одна ночь, с современным джинном на современной версии ковра-самолета». В этом полном метафор повествовании оказывается вписан и проект научной утопии. Хаксли видит «новую Россию» в первую очередь как страну, где ожила позитивистская мечта об обществе, основанном на знании и науке. В Ученом в стране Советов он пишет: «Вознесение науки и научного метода на приличествующее им место [ставит] новую Россию (даже на ее теперешней зачаточной фазе развития) <…> впереди других стран»[438].

Несмотря на то что книга Хаксли была весьма просоветской, перевода и публикации ее на русском языке не последовало. Это было довольно нехарактерно для этого к тому времени уже сформировавшегося жанра книг о поездке в СССР, написанных западными политическими паломниками: их книги (включая книгу Уэллса Россия во мгле) отслеживали и переводили[439]. Западных писателей зачастую приглашали посетить Советский Союз именно в надежде, что в результате они опубликуют книги о своих впечатлениях[440]. В Великобритании и США, с другой стороны, книга Хаксли была встречена с умеренным интересом. Авторы рецензий не преминули отметить то восхищение, с которым Хаксли писал о государственной поддержке науки в Стране Советов, но в целом книга особого успеха не снискала[441]. Очевидно, что тем читателям, которые искали сведений о конкретных советских практиках планирования, об организации крупных колхозных хозяйств или администрировании науки в СССР, книга Хаксли, вольно переплетающая вымысел и реальность, могла показаться не слишком полезной.

Тем не менее, эта книга установила репутацию Хаксли как эксперта по Советскому Союзу и советской науке, что упрочило его позиции в группе «Политическое и экономическое планирование» (РЕР) и других политических организациях. В конце 1931 года, вскоре после его возвращения из СССР, Николсон организовал в рамках PEP исследовательскую группу под названием «Техника планирования». Целью группы была разработка теории и общих принципов планирования, опираясь на которые участники собирались разработать «национальный план» для Великобритании и создать политическую партию на платформе планирования. Хаксли был непосредственно вовлечен в работу этой группы[442]. Он также был активным членом другой группы, «Следующая пятилетка» (The Next Five Years), в которую входили консервативные тори наряду с социалистами. Все эти группы были объединены интересом к «плановому капитализму», понимая под этим интегрирование планирования в экономику капиталистических стран, несмотря на политические разногласия.

Интерес Хаксли к советскому опыту планирования был обусловлен прежде всего его восхищением масштабами советских проектов, нежели чем их социалистической идеологией. Хаксли проявлял такой же живой интерес и к американскому опыту планирования. В 1934 году, во время лекционного тура по США, он воспользовался возможностью изучить общее устройство Администрации бассейна реки Теннесси (Tennessee Valley Authority, TVA), американской федеральной корпорации, созданной в рамках «Нового курса» администрации Ф. Д. Рузвельта, для того чтобы обеспечить сельские районы юга Америки электроэнергией[443]. Для Хаксли эта корпорация с государственным управлением являлась примером широкомасштабного планирования, осуществленного в регионе, по размерам сопоставимом с Великобританией. Его полный энтузиазма рассказ о проекте – TVA: Смелый опыт планирования (1943) – стал первой иностранной книгой о TVA[444]. На ее написание у Хаксли ушло почти десять лет, и в окончательную версию не попал центральный сюжет, который Хаксли обсуждал в более ранних работах на эту тему: сравнение TVA с опытом советского планирования[445].

В начале 1930‑х годов те параллели, которые Хаксли проводил между большими проектами планирования в СССР и США, вполне вписывались в установившийся канон. В это время многие западноевропейские интеллектуалы относили и Советский Союз, и США к одному разряду – оба «союза» представляли собой «великие мечты современности», движимые верой в потенциал науки и техники преобразовывать мир. Несмотря на различия между этими политическими системами многие современники Хаксли считали и американский и советский проекты промышленной модернизации разными, но необязательно противоречащими друг другу воплощениями этой мечты[446].

Однако уже к концу десятилетия возник и начал использоваться для достижения полемического эффекта новый политический образ Советского Союза: этот образ больше не высвечивал сходства, но подчеркивал различия между американским капитализмом и советским социализмом. Политические преследования старой большевистской элиты Сталиным и «большой террор», развернувшийся в 1937–1938 годах, стали центром нового образа СССР среди западных интеллектуалов[447]. Артур Кёстлер, совершивший политическое паломничество в СССР в начале 1930‑х годов, драматизировал трагическую судьбу Бухарина (см. выше, Глава 2) в своем политическом триллере Слепящая тьма[448], получившем известность как одно из «самых сокрушительных из существующих изобличений методов сталинизма»[449]. Начиная с конца 1940‑х годов, кризис советской генетики стал частью нового политического образа СССР и нового нарратива «холодной войны».

Кризис советской генетики и холодные войны Джулиана Хаксли

Когда Хаксли приехал с визитом к Вавилову в 1931 году, он следовал примеру многих других западных генетиков, которые до него посетили СССР, движимые и политическими и научными интересами. К концу 1920‑х годов СССР считался одним из центров генетических исследований мирового значения. В эти годы ведущие зарубежные генетики, включая Уильяма Бэтсона, Эрвина Баура и Рихарда Гольдшмита, побывали в СССР и посетили лаборатории и институты генетики в Москве и Ленинграде. Как мы видели, в 1928 году к Вавилову в институт приезжал Дж. Б. С. Холдейн (см. выше, Глава 3). Вернувшись, Холдейн с энтузиазмом писал о состоянии биологии в Советском Союзе. К примеру, в своей статье, опубликованной в журнале Хаксли, The Realist: A Journal of Scientific Humanism, Холдейн писал: «В [советской] России биология пользуется огромным влиянием, поскольку эволюция – часть коммунистической веры. <…> В изучении наследственности животных Советы опережают остальные страны за исключением США, и, как мне кажется, в следующие десять лет они, вероятно, обгонят и их. <…> Это также и единственная страна, в которой количественные методы применяются к изучению селекции, в основном на культурных растениях»[450].

Холдейн, очевидно, приукрасил состояние дел. В частности, он, конечно, был осведомлен, что важным стимулом для развития советской генетики были контакты с американским генетиком Т. Х. Морганом и его сотрудниками, превратившими плодовую мушку дрозофилу в модельный организм генетики. В 1922 году один из сотрудников Моргана (и бывший сотрудник Хаксли в Институте Райса), Герман Мёллер, не только приехал в СССР, но и привез с собой коллекцию стандартизированных мутантных линий дрозофилы, познакомив советских биологов с разработанными группой Моргана генетическими методами картирования хромосом[451]. С тех пор установились прочные связи. Советские генетики работали в лаборатории Моргана, а сотрудник Моргана Кэлвин Бриджес проработал в институте Вавилова больше полугода в 1931 году. В 1932 году Мёллер принял приглашение Вавилова возглавить лабораторию генетики в Институте растениеводства. Вместе со своей семьей он переехал в Советский Союз в сентябре 1933 года, рассчитывая остаться там надолго[452].

Как и многие другие генетики того времени, включая Хаксли, Мёллер связывал генетику с евгеническими идеями о совершенствовании человечества, которые были созвучны советским планам создания «нового общества» и «нового человека»[453]. Ко времени переезда в СССР Мёллер был убежден, что социалистическое общество представляет собой идеальную среду для реализации самых амбициозных программ в области генетики и ее прикладного направления – евгеники. С этим были согласны многие современные ему генетики вне зависимости от политических взглядов и отношения к социализму. В 1936 году один из лидеров американского евгенического движения Чарлз Б. Давенпорт посчитал своим долгом предупредить госсекретаря США: «Я говорил многим американским генетикам, занимающимся в первую очередь генетикой человека, что СССР скоро отнимет у США ранее принадлежавшую им пальму первенства в этой области»[454]. Мёллер тоже считал, что успех генетики человека и евгеники (что в те годы было взаимозаменяемыми понятиями) зависит от государственной поддержки и планирования евгенических программ, и потому он обратился прямо к Сталину. 5 мая 1936 года Мёллер послал Сталину свою книгу Выход из мрака, в которой он расписывал перспективы «позитивной евгеники», описывая такие евгенические меры, как искусственное осеменение женщин спермой «одаренных индивидов» (в качестве примеров таких индивидов Мёллер привел Ленина, Ньютона, Пастера, Омара Хайяма, Пушкина и Маркса)[455]. Сталин на письмо не ответил, но, как Мёллер отрапортовал Хаксли в длинном письме, ему стало известно, что «[Сталин] книгу прочитал, она ему не понравилась и он велел начать кампанию против нее»[456]. Эта «кампания», как явствует из письма Мёллера, была частью большой атаки на генетику, начавшейся приблизительно в это время.

Кампания против генетики разыгралась на фоне ухудшения отношений между Советским Союзом и Германией после прихода Адольфа Гитлера к власти и становления Третьего рейха. Осенью 1936 года, после того как СССР поддержал республиканцев в Гражданской войне в Испании, отношения стали откровенно враждебными, поскольку Германия была на стороне Франко. В последующие месяцы в советской печати развернулась активная кампания против Германии, во время которой генетика фигурировала вкупе с фашизмом, нацистскими расовыми чистками и расизмом в целом. Ведущих советских генетиков атаковали как сторонников евгеники и расизма[457]. Во время начавшихся в январе 1937 года показательных процессов генетиков обвиняли в шпионаже в пользу Германии. На фоне происходящего Политбюро отменило ранее одобренное проведение в Москве в 1937 году Седьмого международного генетического конгресса[458].

К моменту отмены генетического конгресса в Москве Мёллер был свидетелем участившихся нападок на Вавилова со стороны Лысенко и в его собственном институте. Вскоре Вавилов посоветовал Мёллеру уехать из СССР, предупредив, что оставаться ему в стране дальше небезопасно. В феврале 1937 года Мёллер бежал в Испанию и присоединился к республиканцам, воюющим в Испанской гражданской войне. По дороге он отправил Хаксли длинное письмо, в котором подробно описал развернувшуюся в СССР политическую кампанию против генетики. По словам Мёллера, связь Вавилова с Бухариным и другими осужденными «врагами народа» сыграла свою роль в персональных атаках на Вавилова и в «подрыве репутации [генетического конгресса]»[459].

Бурная реакция западных ученых и журналистов, по-видимому, побудила Политбюро отменить свое решение и дать предварительное согласие на проведение генетического конгресса в СССР в 1938 году[460]. Однако к тому времени организационный комитет уже выбрал в качестве запасного варианта Эдинбург. Оргкомитет также провозгласил Вавилова председателем конгресса, в конце концов открывшегося в Эдинбурге 23 августа 1939 года. Незадолго до этого организаторы получили от Вавилова телеграмму, в которой сообщалось, что он и около пятидесяти советских генетиков, планировавших принять участие в мероприятии, отзывают свои заявки.

Эта телеграмма была последним сообщением, которое получили от Вавилова его западные коллеги. В день открытия конгресса Советский Союз подписал с Германией договор о ненападении. Через несколько дней после его окончания Германия вторглась в Польшу и началась Вторая мировая война. Связь между советскими генетиками и их коллегами из Великобритании и США фактически прервалась. В отсутствие информации многие начали подозревать, что Вавилова уже нет в живых.

В 1942 году Королевское общество Великобритании совершило продуманный ход, избрав Вавилова своим иностранным членом. Поскольку по уставу Общества его членство не распространялось на умерших ученых, избрание Вавилова не только отдавало ему дань уважения, но и создавало юридические основания для официального правительственного запроса о его судьбе[461]. В опубликованном в 1948 году открытом письме президент Королевского общества Генри Дейл отчитался, что в советскую Академию наук были отправлены «неоднократные запросы о [Вавилове] по всем доступным каналам», но на них не поступило «никакого ответа»[462]. Хаксли оказался первым, кто смог подтвердить факт смерти Вавилова.

Во время войны Хаксли продолжал интенсивно работать. Под вой воздушных налетов на Лондон он написал книгу Успехи демократии (1941), в которой предложил реформу британской системы социальной помощи. Он также закончил свою книгу Эволюция: Современная синтетическая теория[463]. Эта книга вышла в 1942 году и вскоре была признана одним из основополагающих трудов по современной теории эволюции. В 1943 году, когда совет министров образования стран-союзниц во Второй мировой войне начал деятельность по созданию новой послевоенной международной организации – Организации Объединенных Наций, или ООН, – министерство образования Великобритании выдвинуло Хаксли на роль представителя ООН по делам науки. В этом качестве в 1945 и 1946 годах Хаксли участвовал в ряде межправительственных совещаний, результатом которых стало учреждение ООН и ее дочерней организации – ЮНЕСКО. В июне 1945 года, когда делегаты пятидесяти стран съехались в Сан-Франциско для создания проекта устава ООН, Хаксли отправился в противоположном направлении в числе нескольких западных ученых, прибывших в Москву, чтобы рассказать советским коллегам о ЮНЕСКО и выяснить возможность участия СССР в международной организации.

Садясь на летящий в Ленинград самолет, а затем на поезд, направляющийся в Москву, Хаксли путешествовал как «почетный гость» Советского Союза. Хаксли приехал во приглашению советской Академии наук для участия в праздновании 220‑й годовщины Академии. Это было резонансное событие, на которое, по предложению Сталина, пригласили ряд известных зарубежных ученых[464]. У Хаксли было несколько целей поездки. Он хотел не только установить контакты с советскими учеными и обеспечить их поддержку планируемой международной организации, но и узнать, что случилось с советскими генетиками. Генетик Раиса Берг, сопровождавшая Хаксли во время его визита в Ленинград в 1945 году, вспоминала, что он спрашивал ее об уцелевших генетиках и просил помочь с ними связаться[465]. Хаксли встретился с некоторыми из них в Москве и Ленинграде. Благодаря этим встречам, а также Эрику Эшби, британскому ботанику, который прожил год в СССР (1944–1945) в качестве атташе по науке, он подтвердил то, о чем многие американские и английские генетики уже давно подозревали: Вавилов был арестован в 1940 году и умер в тюрьме в 1943 году[466].

Хаксли имел также и другую цель поездки: он хотел воспользоваться возможностью и лично встретиться с Лысенко. Хаксли попытался договориться о встрече при посредничестве организаторов его визита из Академии наук, но получил отказ[467]. Однако вскоре Хаксли получил приглашение на лекцию Лысенко в Москве в рамках официальной программы празднования юбилея Академии наук. Более того, Лысенко позаботился о синхронном переводе для «иностранных гостей», то есть Хаксли и Эшби[468]. Лекция проходила, по распоряжению Лысенко, в Институте генетики в Москве, который Вавилов возглавлял с 1934 года и до своего ареста в 1940‑м. Лысенко стал директором института в 1941 году.

В архиве Хаксли хранится написанный по-английски конспект основных тезисов лекции Лысенко и стенограмма последовавшей за ней дискуссии в переводе на английский. Вероятно, стенограмму сделали по просьбе Хаксли или Эшби. Они получили удивительный документ. Лысенко начал лекцию с заявления: «Есть две интерпретации наследственности – формальная (Менделя и Моргана) и современная (Лысенко и Мичурина). Эти две интерпретации прямо противоположны друг другу, и примирить их невозможно». Затем Лысенко раскритиковал менделевскую генетику за «механицистский» и «формальный» подход, сводивший организмы к комбинациям генов, которые никто не видел: «Некоторые говорят, что наследственность заключена в хромосомах. Некоторые говорят, что она в плазме. Нам это безразлично. Все это – метафизические постулаты, которые не имеют никакого отношения к жизни». Объясняя свою собственную теорию наследственности, Лысенко заявил: «Наша теория диаметрально противоположна. Наследственность заключена во всем теле организма. Нет отдельного органа наследственности. Нет наследственной материи, существующей отдельно от сомы. Органы размножения существуют, но органов наследственности нет. Наследственность – это свойство живой материи требовать подходящих для себя условий и пищи». Напоследок Лысенко обвинил последователей Менделя в том, что из‑за них «в науке появляется тенденция чрезмерно усложнять дело», и утверждал, что он и его последователи «могут гораздо легче [генетиков] разгадывать законы живых организмов»[469].

После лекции Хаксли задал вопрос: «Если хромосомы никак не связаны с наследственностью, как Лысенко объясняет рекомбинацию и сегрегацию?» Ответ Лысенко: «Это явление невозможно удовлетворительно объяснить с точки зрения менделизма. Но у нас есть для него объяснение… при оплодотворении одна клетка ассимилирует другую или они взаимно друг друга ассимилируют. Какая же клетка выиграет, какая из них ассимилирует другую? Та разновидность, клетки которой ассимилируют более эффективно, будет той, что проявится в следующем поколении. Сегрегация, иногда случающаяся во втором поколении, – это просто отрыжка материала, ассимилированного более сильной разновидностью»[470].

Все это шокировало Хаксли. В своих воспоминаниях он напишет о встрече с Лысенко: «Было интересно, хоть и умопомрачительно, увидеть настоящего фанатика, Савонаролу от науки»[471]. Его также потрясли масштабы послевоенной разрухи и «ужасные испытания», свидетелем которых он стал за время своего двухнедельного пребывания в СССР[472]. Деликатесы для иностранцев, входившие в меню «Интуриста», как и дорогостоящее празднество юбилея Академии, лишь подчеркивали ту бедность и разруху, которые Хаксли наблюдал на улицах Москвы и, особенно, Ленинграда[473].

Однако ничего этого Хаксли не упомянул в своем опубликованном репортаже о поездке. Вместо этого он нарисовал оптимистическую картину процветания советской науки в близкой ему области эволюционной биологии и генетики[474]. Как объяснил Николай Кременцов, в это время западные генетики старались поддержать своих коллег из Советского Союза, но при этом они воздерживались от прямой критики Лысенко или каких-либо политических замечаний, опасаясь, что это могло бы подтолкнуть советские власти принять ответные меры[475]. Кроме того, одна из целей Хаксли заключалась в инициации неофициальных переговоров с советскими представителями об участии СССР, как одной из стран – основательниц ООН, в организации ЮНЕСКО (эти переговоры, впрочем, ни к чему не привели). Вскоре после возвращения Хаксли был выбран первым генеральным директором новой международной организации, о создании которой было официально объявлено в Лондоне в ноябре 1946 года[476]. Миссия ЮНЕСКО заключалась в поддержке мирных решений международных трений, и как ее директор Хаксли выбирал компромисс, а не конфронтацию.

Вскоре, однако, многие генетики в США и Великобритании, озабоченные развитием событий в СССР, сочли нужным пересмотреть свою стратегию. В 1946 и 1947 годах отношения между бывшими союзниками стремительно ухудшались. В марте 1946 года Черчилль во время визита в США произнес свою знаменитую речь о «железном занавесе», разделившем Европу. Через несколько месяцев, в январе 1947 года, Джордж Кеннан предложил свою знаменитую доктрину сдерживания, которая вскоре станет официальной программой американской внешней политики в отношении СССР[477]. В сентябре того же года Андрей Жданов, сталинский назначенец по делам советской культурной политики, публично представил советскую картину послевоенного мира как «окончательно разделенного на два враждебных лагеря», отражающих противостоящие друг другу мировые системы[478]. Риторикой противостояния враждебных «лагерей» была обоснована и организация вскоре после этого Информационного бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформа). В июне 1948 года, вскоре после введения в действие американского плана Маршалла, советская армия начала операцию по «блокаде Берлина», перекрыв доступ западным союзникам в их сектора разделенного Берлина, положив начало первому кризису «холодной войны», а также беспрецедентной кампании гуманитарной помощи: массированной переброске продовольствия и медикаментов по организованному западными союзниками воздушному мосту.

В августе 1948 года, когда газеты во всему миру писали о Берлинском кризисе, New York Times поместила на первой полосе сообщение о том, что в СССР генетика запрещена, а учение Лысенко провозглашено официальной позицией советской биологии[479]. В течение нескольких дней новость о новом кризисе, в советской биологии, была подхвачена другими газетами и разошлась по свету[480]. Для ученых этот кризис был важен не меньше, если не больше, берлинского.

Тем временем Хаксли оказался в центре еще одного политического кризиса, который вскоре также стал предметом новостей на страницах газет. В начале августа 1948 года Хаксли получил приглашение на Всемирный конгресс интеллектуалов в защиту мира, который планировался при поддержке Коминформа во Вроцлаве на последнюю неделю августа[481]. Официальным организатором был польский издатель Ежи Борейша, который призывал «превратить Конгресс в атомную бомбу мира (bombe atomique de la paix)»[482]. После колебаний Хаксли согласился принять участие в конгрессе, поставив условие, что он будет числиться в программе как частное лицо, а не как директор ЮНЕСКО.

Во Вроцлав съехались почти пять сотен известных художников, писателей, ученых и гуманитариев со всего мира. Этот смотр знаменитостей в контролируемой СССР Польше стал одним из поворотных моментов холодной войны. Советские делегаты в унисон атаковали западную культуру, обвиняя западных интеллектуалов в «подстрекательстве к войне». В одной из особенно ярких речей А. А. Фадеев назвал писателя Т. С. Элиота и философа Ж.-П. Сартра «гиенами и шакалами»[483]. Несмотря на свое желание оставаться в тени, Хаксли был избран одним из пяти почетных председателей конгресса. В качестве такового он заявил свой официальный протест и покинул конгресс до его окончания, отказавшись подписать антизападную резолюцию и обвинив организаторов конгресса и его участников с советской стороны в разжигании ненависти[484].

Выступления Хаксли на Вроцлавском конгрессе не прошли незамеченными в СССР. Ведущие газеты, включая Правду, Известия и Литературную газету, опубликовали пасквили, заклеймив Хаксли как пацифиста. Отдельно досталось «научному гуманизму». Советские газеты писали, что рассуждения о научном гуманизме лишь отвлекают от реальной «борьбы за мир». «Видимо, – написал критик в Литературной газете, – Хаксли полагал, что примет участие в салонном разговоре на «культурные» и «интеллектуальные» темы, в некой «игре ума»; оказался же он среди людей, которые всерьез готовы вести борьбу за мир, прогресс и демократию»[485]. Автор другого пасквиля, тоже в Правде, журналист Давид Заславский, который обвинял «господина Хаксли и его единомышленников» в попытках привить конгрессу «язык общих фраз и беспредметной «возвышенной» болтовни. <…> Под флагом защиты «западной культуры» господин Хаксли проповедовал <…> космополитическую обезличку национальных культур»[486].

Опыт Вроцлава и новость о запрете генетики в СССР стали для Хаксли поворотным моментом. Уехав из Вроцлава, Хаксли еще поездил по Восточной Европе, следя за сообщениями о разворачивающемся кризисе советской биологии. Вернувшись в Лондон, он послал свою статью о Лысенко и ситуации в советской генетике, написанную во время поездки, для публикации в журнале Nature[487]. Между тем, нью-йоркский издатель Генри Шуман пригласил его написать книгу о ситуации в биологии в СССР, которое Хаксли принял[488]. Вначале он думал просто расширить свою статью. Однако вскоре работа над книгой поглотила его. Если статья в Nature являлась обстоятельным и вместе с тем доступным объяснением того, почему заявления Лысенко не только неверны, но не относятся к науке, то в книге Хаксли поставил задачей обсудить общие последствия ситуации с Лысенко в СССР для западной культуры и мира. «Научные аспекты дискуссии о Лысенко и генетике, – объяснял Хаксли в своей книге Наука о наследственности на Востоке и на Западе (1949), – это лишь второстепенные аспекты главного вопроса, стоящего перед нами, – о свободе и единстве науки»[489].

Хаксли пришел к убеждению, что подъем Лысенко и разгром генетики были симптомами явления большего масштаба: возможности того, что в партийном государстве антинаучная позиция может стать политической платформой даже несмотря на высокий уровень поддержки науки и развития техники для провозглашенных целей модернизации и индустриализации. Во время своей первой поездки в СССР в 1931 году Хаксли полагал, что советская модель сильного государства, руководимого широко образованными и научно мыслящими интеллектуалами, такими как Бухарин, является полезным образцом для западных обществ, несмотря на идеологические несогласия. Теперь же он был убежден, что Советский Союз превратился в страну-фанатика, с идеологией, угрожающей западной интеллектуальной культуре. Противопоставление интеллектуальных культур «Запада» и «Востока» стало лейтмотивом его книги Наука о наследственности на Востоке и на Западе. Вместо того чтобы спорить с Лысенко, Хаксли призывал «людей науки на Западе» к разработке идеологии «не менее мощной» и «столь же привлекательной», как коммунизм, чья всеобъемлющая, тоталитарная природа сделала возможным феномен Лысенко[490].

В своем воззвании к разработке новой «идеологии» для борьбы с идеологией коммунизма Хаксли был не одинок. В конце 1940‑х годов многие западные интеллектуалы, ранее восхищавшиеся проектом построения коммунизма, теперь использовали свои литературные таланты для того, чтобы разоблачать коммунизм как опасную идеологию. В 1947–1948 годах группа бывших соратников, каждый из которых в начале 1930‑х ездил в СССР в качестве или политических туристов или политических эмигрантов, подготовила сборник под заглавием Падший бог: исповедь, в котором изобличали свою «веру» – коммунистическую идеологию[491]. Приблизительно в то же время многие публицисты в США (и в меньшей степени – в Великобритании и Франции) начали соединять воедино фашизм в Германии и «коммунизм» в СССР как разные проявления одной и той же идеологии тоталитаризма. Сам термин «тоталитаризм» был введен в политический оборот Ханной Арендт в ее книге Истоки тоталитаризма (1951)[492]. Для Арендт и других теоретиков тоталитаризма нацизм и сталинизм стали одним и тем же явлением, а превращение СССР в тоталитарное государство стало центральной темой этого литературного жанра[493].

Таким образом, Хаксли писал в определенном жанре. Однако в отличие от других западных интеллектуалов того времени, которые развенчивали советскую идеологию или провозглашали «конец идеологии», Хаксли ставил своей целью создание и продвижение противодействующей идеологии[494]. В качестве такой идеологии Хаксли предложил «эволюционный гуманизм». Начиная с 1948 года, эволюционный гуманизм, как противовес тоталитарным идеологиям, стал темой, к которой Хаксли будет постоянно возвращаться. Как директор ЮНЕСКО Хаксли не ограничился индивидуальными сочинениями на эту тему, но инициировал коллективный проект, который, по его замыслу, должен был способствовать продвижению этой идеологии: проект написания эволюционной истории человечества.

Эволюционная история

Вскоре после того как Хаксли с женой вернулись из Восточной Европы летом 1948 года, его брат Олдос (также участвовавший в конгрессе во Вроцлаве) предложил ему идею. Олдос Хаксли полагал, что речь Джулиана на инаугурации ЮНЕСКО в 1946 году, в которой тот очерчивал основные идеи философии новой международной организации, можно было взять за основу и расширить, превратив в манифест западной идеологии мира в противовес советской идеологии, приводящей к кризисам наподобие того, который братья Хаксли только что наблюдали во Вроцлаве[495]. Джулиану идея понравилась. Однако работа над книгой о Лысенко не оставляла достаточно времени, и книга получилась короче, чем он планировал: всего шестьдесят страниц. Книга называлась ЮНЕСКО: Задачи и философия, и это был манифест новой идеологии для века атома и холодных войн. В этой книге Хаксли представил дарвиновскую эволюцию как теорию, описывающую и биологические, и социальные/духовные стороны человеческой и общественной жизни[496]. В глазах Хаксли это и была та «идеология», которую он видел идеологическим противовесом тоталитарным идеологиям. Опубликованная в конце 1948 года, то и дело напоминающая читателю о «двух враждебных лагерях», книга резонировала тревогам первых лет холодной войны.

Разберемся сперва с эволюционным тезисом, который Хаксли представил в книге ЮНЕСКО: Задачи и философия. Хаксли был одним из «архитекторов» современной синтетической теории эволюции, объединившей дарвиновскую теорию XIX века с современной генетикой. Книга Хаксли, Эволюция: Современная синтетическая теория (1942), вместе с другими текстами на эту тему, начиная с книги Добржанского, Генетика и происхождение видов (1937), объединяла знания широкого ряда дисциплин (физиологии, экологии, систематики, палеонтологии, цитологии, антропологии и этологии) под общей рамкой дарвиновской теории происхождения видов посредством естественного отбора[497]. В отличие от других биологов, стремившихся объединить дарвиновскую эволюцию и менделевскую генетику в 1930‑х и 1940‑х годах, Хаксли уделял много внимания тому, что он видел как приложение синтетической теории эволюции для понимания социальных процессов и общего прогресса человека и социума. Хаксли видел культурную эволюцию неотъемлемой частью эволюционного синтеза. В последней главе своей книги, озаглавленной «Эволюционный прогресс», он представил прогресс человечества как кульминацию биологической эволюции, где в основании и природных, и культурных процессов лежит дарвиновский отбор[498].

В своей книге-манифесте ЮНЕСКО: Задачи и философия Хаксли перенес свои более ранние идеи о культурной эволюции на историю международных организаций и интернационализма. В этом ключе ЮНЕСКО для Хаксли была и примером, и результатом культурной эволюции. Как организация нового типа, созданная для продвижения интернационализма и основанная на идеях равенства, обусловленного общим эволюционным наследием человечества – она виделась Хаксли не только результатом, но и двигателем эволюционного прогресса[499].

Наиболее последовательной темой, связывавшей разнообразные идеи в книге воедино, была весьма конкретная критика советской формы окостеневшего марксизма как тоталитарной идеологии, которую Хаксли описывал как препятствие на пути культурной эволюции. Он описывал диалектический материализм как регрессию научной теории, превратившейся в консервативную догму. «Диалектический материализм, – писал он, – был первой и радикальной попыткой создания эволюционной философии. Однако он слишком возвысил принципы социальной эволюции». Хаксли указывал, что зацикленность на социоэкономических факторах превратила марксизм-ленинизм в жесткую догму, практически элиминировав интеллектуальное разнообразие и изменчивость. Считавший разнообразие необходимым для биологической эволюции, Хаксли полагал, что то же самое верно и для культурной эволюции. Соответственно, регресс марксизма в догматическую идеологию в СССР направил культурную эволюцию в тупиковое направление[500].

Хаксли видел ЮНЕСКО проводником новой идеологии, а именно «международного научного гуманизма, глобального в своей географии и эволюционного в своей основе». Философия ЮНЕСКО, как утверждал Хаксли, являлась «синтетической философией» с «подлинно монистическим, единым философским основанием». Он надеялся, что эта философия станет фундаментом «единой мировой культуры со своей собственной философией и конкретными идеями» и обеспечит ориентирами и жизненной философией социополитическую реальность, которая на момент написания книги-манифеста была, по утверждению ее автора, заклинена между «конфликтующими философиями Востока и Запада» (под Востоком Хаксли имел в виду советский блок и симпатизирующие ему бывшие колониальные страны). Хаксли видел в этой философии возможность преодоления соперничества между «американским и советским образами жизни, между капитализмом и коммунизмом, или между христианством и марксизмом». Задачей ЮНЕСКО было примирение «двух противостоящих друг другу систем… двух противостоящих друг другу философий жизни, надвигающихся друг на друга с Запада и Востока»[501].

По мысли Хаксли, ЮНЕСКО нужно было позаботиться не только о настоящем и будущем, но и о прошлом. В своей книге-манифесте он заявлял: «Кажется, сегодня главная задача гуманитарных наук – помочь создать новую историю развития человечества как историю разума, науки и величайших культурных достижений»[502]. Хаксли считал, что новая научная и культурная история человечества вернет утраченное чувство общности человеческой природы миру, восстающему из руин войны.

К моменту публикации ЮНЕСКО: Задачи и философия Хаксли приступил к воплощению задуманного плана написания эволюционной истории культуры и науки в реальность. На второй Генеральной Ассамблее ЮНЕСКО, проходившей в конце 1947 года в Мехико, делегаты приняли резолюцию по вопросу научной и культурной истории. В ней декларировался интерес организации к изложению истории, в котором «делался бы акцент на научной и культурной сторонах существования человечества» и которое способствовало бы пониманию «взаимозависимости народов и культур и их вклада в общее наследие [человечества]»[503]. По возвращении из Мехико в парижскую штаб-квартиру ЮНЕСКО Хаксли триумфально провозгласил собравшейся в Сорбонне публике, что Ассамблея «выделила очень существенную сумму» на изучение и «последовательное описание социальных оснований науки». Результаты этой работы, – продолжал он, – будут распространяться в ходе «по-настоящему масштабной кампании на страницах газет, на радио и в кино, привлекая к участию в решении этой важной задачи лучших писателей, наиболее влиятельные радиовещательные компании и первоклассных продюсеров». «Так мы положим начало проекту, который я считаю очень важным – а именно написанию культурной и научной истории человечества»[504].

Однако до лета 1948 года проект по большей части оставался лишь в голове самого Хаксли. Стимул для воплощения замысла дали первые политические конфликты холодной войны и ситуация с генетикой в СССР. В последующие годы проект написания научной и культурной истории под эгидой ЮНЕСКО начал обретать форму. Этот проект был первым из инициированных организацией программ, касающихся прошлого, самой известной из которых стала программа выявления и сохранения древних памятников культуры по всему миру. Исторический проект Хаксли также был непосредственным образом связан с другим проектом ЮНЕСКО: написание новых учебников истории в разных странах мира. В 1949 году ЮНЕСКО призвала страны-участницы пересмотреть существовавшие на тот момент практики преподавания истории, предполагавшие, что «слишком большое значение придается военным и политическим факторам, [которые обычно] разделяют народы, и недостаточно внимания уделяется истории науки, техники и искусства, которые обычно объединяют народы»[505]. Содержание для новых учебников истории должно было быть предоставлено проектом научной и культурной истории. Эта новая история предполагала международное сотрудничество исследователей-гуманитариев и ученых-естественников из разных стран мира. Вместо национальных историй им предстояло исследовать историю развития знаний и написать историю, в которой наука выступала бы в роли великого уравнителя и объединителя людей, принадлежащих к разным культурам. В начале 1949 года Хаксли писал: «Такая История должна быть написана до того, как мы приступим к составлению соответствующих учебников истории»[506].

Для осуществления плана Хаксли привлек самых разных специалистов. К концу проекта в нем работало более трехсот историков, антропологов, социологов, ученых-естественников, экспертов в области образования и многих других специалистов из более чем пятидесяти стран. Никогда ранее исторический проект не привлекал такого огромного количества ресурсов и числа участников. В следующей главе речь пойдет о подробностях воплощения в жизнь этого редкого примера коллективного международного исторического проекта.

Глава 5. Научная история под эгидой ЮНЕСКО

Джулиан Хаксли не ограничился призывами к созданию эволюционной истории человечества, но и постарался осуществить свои идеи под эгидой ЮНЕСКО. Это положило начало одному из крупнейших проектов ЮНЕСКО 1950‑х и начала 1960‑х годов: написанию многотомной «Истории человечества: Культурное и научное развитие». На протяжении многих лет над проектом работали ведущие историки того времени. К проекту были также привлечены ученые, философы, экономисты, художники, писатели и деятели культуры из Европы, Северной и Южной Америк, Восточной и Южной Азии, Африки и, со временем, также из стран советского блока. Проект «Истории человечества» был и, пожалуй, остается самым крупномасштабным из когда-либо предпринимавшихся коллективных международных проектов по истории.

В начале 1960‑х годов американский физик Элвин Вайнберг (Alvin Weinberg) ввел ставший расхожим термин «Большая наука» (Big Science) для обозначения сравнительно новой формы работы в послевоенной науке (прежде всего в физике и прежде всего в США), характеризующейся большим масштабом, дороговизной и характерным корпоративным стилем управления научных проектов, в которых участвовали в разных ролях сотни или даже тысячи исследователей[507]. Хотя многим физикам и не нравился этот новый стиль в послевоенной науке, становящийся на их глазах превалирующим стилем физики, большие коллективные проекты, использующие специальные навыки различных ученых в междисциплинарных (и часто международных) командах ученых, сыграли ключевую роль в превращении физики в «Большую науку» и стали важным символом этого способа производства знаний[508]. В то же самое время, когда физики обсуждали «Большую науку», ЮНЕСКО предприняла исторический проект, который легко можно назвать «Большой историей». Проект «Истории человечества» заимствовал элементы коллективной и корпоративной работы из «Большой науки», а участвовавшие в проекте историки столкнулись со многими из тех же проблем, которые вызывали беспокойство ученых-естественников, наблюдавших за новым стилем научной работы.

Иллюстрация 4. Карикатура, изображающая коллективную работу участников проекта ЮНЕСКО «История человечества». Автор: Нильс Меландер. Печатается с разрешения архива ЮНЕСКО в Париже.

Как и опыт физиков, работавших в стиле «Большой науки», опыт историков в проекте ЮНЕСКО был неоднозначным. Опубликованные тома «Истории человечества» не оставили заметного следа, однако созданные для организации коллективной работы международные многоязычные журналы оказались тем интеллектуальным пространством, в котором распространялась критика, с течением времени ставшая ключевой для историков следующих поколений.

Коллективная история

В конце 1960‑х годов шведский карикатурист Нильс Меландер изобразил сцену работы над проектом ЮНЕСКО «История человечества» (см. Иллюстрацию 4). На рисунке представляющие различные культуры историки изображены в своей естественной среде обитания – библиотеке – погруженными в чтение. Большинство из них сидят за одним столом, почти касаясь друг друга локтями, однако каждый работает сам по себе. Те, кто на минутку оторвался от чтения, чтобы взять книгу с полки или размяться, не смотрят друг на друга. В сцене нет ни малейшего намека на общение историков между собой как части их коллективной работы.

Поддержка и стимулирование межкультурного сотрудничества были важной целью программ ЮНЕСКО[509]. Однако, для того чтобы люди работали сообща и производили общий продукт, недостаточно собрать их в одной комнате. Мягко высмеивая наивный мультикультурализм функционеров от ЮНЕСКО, карикатура также высветила и главное новаторство проекта: его коллективный характер.

Историки, в отличие от ученых-естественников, редко работают в групповых проектах. Впрочем, так ли это? Хотя в послевоенные годы масштабные коллективные исследовательские проекты, которые Вайнберг окрестил «Большой наукой», казались новшеством как ученым-естественникам, так и историкам, они имеют длинную историю. Как заметила Лоррейн Дастон, в первой волне «Большой науки» XIX века в авангарде были вовсе не физики или другие ученые-естественники, а гуманитарии, в частности историки[510]. Сам термин Большая наука был введен в оборот в последнее десятилетие XIX века не кем иным, как историком Теодором Моммзеном, почетным председателем одного из первых международных съездов историков-провозвестников научной истории (см. выше, Глава 2). Обращаясь в 1890 году к Берлинской Академии наук, Моммзен предложил термин «Большая наука» (Grosswissenschaft), «заниматься которой одиночка не может», поскольку такая форма науки нуждается в государственном финансировании и институциональной поддержке[511]. Моммзен опирался на свой опыт основателя и руководителя Grosswissenschaft: монументального проекта по сбору латинских надписей со всей территории бывшей Римской империи и их публикации в колоссальном Corpus Inscriptionum Latinarum. Огромный, дорогой, коллективный и долгосрочный проект, который продолжается и по сию пору, Corpus может служить показательным примером «Большой науки» того времени[512].

Задумывая проект «История человечества», Хаксли, однако, ориентировался на другой пример коллективной истории, а именно на работу Уэллса над его книгой Представление истории (см. выше, Глава 4). Уэллс задумал эту книгу вскоре после окончания Первой мировой войны, будучи убежденным в необходимости новой версии всемирной истории, которая не была бы лоскутным одеялом национальных (и националистических) историй, но целостной историей, объединенной единой концепцией. Представление истории должно было соединить воедино историю человечества, историю Вселенной и естественную историю жизни на Земле. Такая универсальная история, по мысли Уэллса, была одним из необходимых условий для поддержания послевоенного мира. Конечно, одно дело было средних лет политическому пропагандисту и автору научно-фантастических романов задумать такую книгу (или даже серию книг), и совсем другое – воплотить это в жизнь. Однако, как мы уже видели, Уэллс охотно делегировал обязанности и умел распределять работу среди своих помощников и сотрудников[513]. К работе над Представлением истории Уэллс привлек разнообразных специалистов – не только историков, но также биологов, антропологов и специалистов новых общественных наук. В число важнейших его помощников вошли филолог-классицист Гилберт Маррей, историк, антрополог (и чиновник колониального правительства) Гарри Джонсон, зоолог Рей Ланкастер и политолог Эрнст Баркер. Уэллс также обращался за консультациями по конкретным вопросам к нескольким десяткам консультантов, которым всегда щедро платил. Представление истории, однако, вышло под именем только одного автора – самого Уэллса, и только те консультанты и помощники, вклад которых был наиболее значителен, были удостоены упоминания автором[514].

Подобно Уэллсу Хаксли поначалу представлял себе «Историю человечества» как коллективный проект, результатом которого станет книга, автором которой будет значиться только он сам. В сделанных в мае 1948 года заметках по проекту он записал: «Мне кажется важным… чтобы работа была поручена одному человеку, который, разумеется, мог бы обращаться за помощью к экспертам и привлекать ассистентов». Он особо подчеркнул: «Нам не нужна серия книг, написанных разными авторами»[515]. Однако осенью 1948 года его тактика резко изменилась: в свете драматических политических событий того лета (см. Главу 4) Хаксли расширил масштабы проекта. Вместе с масштабом изменилась и модель коллективной работы.

Между «Большой наукой» и организацией проекта «История человечества» существуют не только параллели, но и пересечения. В своих размышлениях о «Большой науке» Вайнберг отмечал, что физики и администраторы науки в США «выработали институциональные и другие инструменты для того, чтобы справиться с масштабом научных работ и проблемами выбора»[516]. У Вайнберга был большой опыт работы с одним из таких инструментов – Научно-экспертным комитетом при президенте США (President’s Science Advisory Committee, PSAC), подкомитеты и комиссии которого решали, по выражению Вайнберга, «какой проект продвинуть, а какой – пустить под нож»[517]. Этот опыт дал ему материал для критики «трех болезней Большой науки – journalitis, moneyitis, administratitis»[518]. «Большое научное сообщество сегодня требует все больше и больше руководителей, – объяснял он, – [ученые] сегодня заседают в комитетах, рекомендующих кого-то поддержать, а кого-то – нет, решающих, кому следует поехать в Вашингтон [и т. д.]»: «Короче говоря, ведущему исследования профессору нужно быть не только ученым, но и администратором»[519].

Участвовавшие в проекте «История человечества» ученые прибегли к тому же институциональному инструменту – комитету[520]. Комитет позже был переименован в Международную комиссию, которая проработала почти двадцать лет (1950–1969), постоянно расширяясь. Под конец проекта Международная комиссия включала в себя несколько десятков историков, работавших в качестве консультантов, ответственных авторов, авторов-редакторов и членов исполнительного комитета, а также администраторов и распорядителей, наблюдающих за ходом работ на местах. Хаксли часто проводил параллели с «Большой наукой»[521].

В начале проекта Хаксли планировал скорее в категориях «малой науки». Первый совещательный комитет для задуманного проекта Хаксли созвал в мае 1948 года. Возглавляемый самим Хаксли комитет был небольшим, и задачей его было в основном оказывать поддержку самому Хаксли как основному автору. В комитет вошли Джозеф Нидэм, французский физик Пьер Оже, а также французский философ и ветеран Лиги наций (а на тот момент – член секретариата ЮНЕСКО) Жан-Жак Майо. Комитет одобрил предложенный Хаксли план: издание трехтомного труда, первый том которого представлял бы очерк возникновения современного западного мира после 1450 года, второй том должен был осветить взаимоотношение человека с окружающей средой, как природной, так и культурной, и третий том планировалось посвятить сравнительной истории цивилизаций[522].

Осенью 1948 года Хаксли изменил свой план. В свете идей, которые он представил в своей книге-манифесте ЮНЕСКО: Задачи и философия (см. Главу 4), Хаксли решил, что проект нужно расширить. В преддверии Генеральной Ассамблеи ЮНЕСКО в Бейруте в ноябре 1948 года Хаксли собрал расширенную группу участников, которых он пригласил помочь разработать новый план. Многие из новых участников проекта были порекомендованы Джозефом Нидэмом и Олдосом Хаксли (который к тому времени перехал в США). Нидэм, который участвовал в работе ЮНЕСКО с момента основания организации, был активным участником проекта с самого его начала, будучи убежденным в том, что написание новой всемирной истории является ключом к выполнению поставленной ЮНЕСКО миротворческой миссии. Нидэм считал, что история техники должна быть одной из сквозных тем «Истории человечества», и он порекомендовал Хаксли пригласить Люсьена Февра, «учредившего Annales d’Histoire Economique et Sociales – журнал, уделяющий истории техники гораздо больше внимания, чем любое другое периодическое издание по истории»[523]. Февр принял предложение войти в плановый комитет. Кроме Февра, Хаксли и Нидема в новый плановый комитет вошли французский историк Жорж Салль, швейцарский дипломат и ветеран Лиги наций Карл Буркхардт, египетский писатель Таха Хуссейн и мексиканский археолог и антрополог Пер Бош-Гимпера[524].

Однако, приведя новых сотрудников, Хаксли начал утрачивать контроль над проектом. Новые члены все еще небольшого планового комитета имели собственные представления об организации работы и ее результатах. Даже Нидэм, его ближайший сторонник, имел свое видение проекта, отличное от Хаксли. Во время войны, во время его пребывания в Китае в качестве директора Китайско-британского офиса по научному сотрудничеству, Нидэм опубликовал небольшую книгу под заглавием Китайская наука (1945), в которой он подчеркивал значение научных достижений в Древнем Китае[525]. В продолжение этой работы он задумал многотомное сочинение по истории китайской науки и техники. Когда он узнал о планах Хаксли о расширении проекта по истории под эгидой ЮНЕСКО, он написал Хаксли в Париж, где находилась штаб-квартира организации: «Я пошлю тебе копию описания книги, которой я собираюсь посвятить много времени в ближайшее время, – она называется Наука и цивилизация Китая. Я думаю, его надо отпечатать в достаточном числе экземпляров и раздать членам комитета как конкретный пример исследований, которые необходимо предпринять для того, чтобы История человечества смогла достичь своей цели, а именно осветить всю историю человечества»[526]. Нидэм предположил, что другие авторы могли бы провести сходные исследования других великих цивилизаций. Вместо труда по сравнительной истории, задуманного Хаксли, он настаивал на серии книг, каждая из которых независимо прослеживала бы историю одной из великих цивилизаций мира[527].

Когда в октябре 1948 года члены планового комитета встретились в Париже, Нидэм представил свою концепцию Истории человечества, согласно которой каждой культуре мира должно было быть отведено почетное место, включая те культуры, у которых на тот момент не было историографических традиций. По замыслу Нидема, тома Истории должны были осветить общность всех культур[528]. Февр выступил с критикой проекта на основании того, что план Нидэма не включал практических шагов его реализации, но в целом замысел поддержал в числе остальных участников совещания. Нидэму, как основному автору проекта, и было поручено представить его на Генеральной Ассамблее ЮНЕСКО в Бейруте.

Однако в Бейруте проект вызвал шквал критики. Многие делегаты – в том числе представители США, Австралии, Египта, Южной Африки и Норвегии – выразили сомнения в его реализуемости. Норвежская делегация предложила, вместо написания собственно истории, составление и публикацию библиографических сборников как более реалистичную цель[529]. На Ассамблее Февр был главным защитником проекта. Развивая идею Нидэма об общности культур, Февр доказывал, что план осуществим и что конкретный способ продемонстрировать эту общность будет состоять в прослеживании движения и циркуляции идей, их носителей и их материальных воплощений в инструментах и техниках между разными культурами: «Достигнутый в последние годы прогресс позволяет нам не только задумать, но и написать всеобщую историю человечества, показывающую вклад каждого из регионов мира, всех цивилизаций или народов этих регионов в общее культурное наследие… Увеличение числа обменов и заимствований с течением времени <…> миграция идей и обмен инструментами… все это показывает, что никакие культурные или научные достижения не принадлежат безраздельно какой-то одной нации»[530]. Вернувшись в Париж и докладывая о результатах Ассамблеи Национальной комиссии Франции по делам ЮНЕСКО, Февр заметил не без гордости, что «только вмешательство французской делегации» спасло проект[531].

Действительно, именно благодаря Февру проект был поддержан Генеральной Ассамблеей ЮНЕСКО. Ему же было поручено составить подробный план его осуществления. Считая, что Вторая мировая война окончательно развенчала европейскую и, в более широком смысле, западную цивилизацию, Февр видел в проекте ЮНЕСКО возможность написать первую по-настоящему неевропоцентричную историю мира[532]. В докладе Национальной комиссии Франции он представил свое видение проекта так: это должна была быть серия написанных в соавторстве монографий, которая в конечном итоге должна «показать, что с незапамятных времен народы… общались посредством взаимных обменов и заимствований друг у друга, делясь орудиями, технологиями, одомашненными животными или улучшенными образцами растений… [и] что нет народов, какими бы бедными и обездоленными они ни представлялись, которые бы не… сделали тот или иной вклад в создание наших великих цивилизаций, которые выжили, по сути дела, за счет того, что они заимствовали у других»[533].

Февр разработал план масштабной и комплексной работы, сфокусированной на «истории мирных взаимоотношений» (в противовес традиционным историям войн и политических разборок), где центральным двигателем истории служило общение и обмен знаниями между практически всеми культурами на протяжении столетий. Первый том он предполагал посвятить методологии: описать в нем вклад методов различных наук – биологии, антропологии, археологии и лингвистики – в реконструкцию глубокой истории человечества. В следующих двух томах в центре внимания должно было оказаться «все, что циркулирует между разными группами»: верования, технологии, научные знания, материальные объекты, животные, растения, орудия, сельскохозяйственные практики и т. д. «Из всего этого, – объяснял Февр, – вырастает динамический образ человечества, постоянно перемещающегося с момента его возникновения в ходе бесконечного множества трансконтинентальных миграций». Наконец, заключающий том Февр планировал как «синтетическую перегруппировку культур в географических координатах», с той целью, чтобы показать, что именно каждая из культур подарила другим и получила от них[534].

Очевидно, что ни один сколь бы то ни было эрудированный историк не смог бы в одиночку написать задуманное историческое сочинение, охватывающее длительные периоды времени, различные континенты и множество дисциплин. Февр подчеркивал ключевое значение сотрудничества для проекта. «Труд такого масштаба, – писал он, – нельзя осуществить иначе как совместными усилиями представителей разных стран… Лишь с помощью таких международных институтов, как ЮНЕСКО, подобную историю человечества… смогут подготовить коллективы ученых, которые положат оригинальные исследования в основу своей [обобщающей] работы»[535]. Осуществить работу, по мысли Февра, могла только международная группа историков и представителей других дисциплин, с опорой на информацию, предоставляемую национальными комиссиями ЮНЕСКО по их запросам.

Слегка подредактированный Нидэмом, план Февра был разослан национальным комиссиям ЮНЕСКО в последние декабрьские дни 1949 года[536]. В ответ пришло несколько доброжелательных отзывов, но большое число отзывов имело критическую и даже враждебную тональность. Некоторые рецензенты прислали довольно раздраженные письма, в которых указывали, что плановый комитет, которому следовало бы быть международным, никак нельзя счесть репрезентативным даже в отношении основных мировых культур. В отзыве Национальной комиссии Пакистана говорилось: «Эксперты Планового комитета… в лучшем случае представляют научное сообщество Европы, причем даже не всей Европы, поскольку в комитете не нашлось места ни скандинавским странам, ни немецкоязычным Германии и Австрии. Что касается Ближнего, Среднего и Дальнего Востока, то о них [практически] полностью позабыли. Значит ли это, что, по мнению ЮНЕСКО, такие страны, как Аравия, Индия, Пакистан и Китай, не стоят того, чтобы быть представленными?» Представитель Национальной комиссии Южной Африки выразился еще резче: «Лишь новый империализм сильнейших… мог навязать миру [этот замысел] “единой истории”». Эта критика отчасти отражала происходящие в это время дискуссии о включении в ЮНЕСКО представителей бывших колониальных стран, недавно обретших независимость. В течение 1950‑х и 1960‑х годов первоначальное видение организации как структуры управления «одним глобальным миром» было вытеснено концепцией национальных идентичностей и репрезентативной политики организации, продвигаемых представителями новых стран, обретших независимость[537].

Если делегатам недавно присоединившихся к ЮНЕСКО стран предложенный план комиссии «Истории человечества» показался слишком консервативным, то для рецензентов из национальных комиссий США и Великобритании план был слишком радикальным. Историк Эрнест Баркер, работавший с Уэллсом в качестве консультанта, помогавшего составлению Представления истории, а после Второй мировой войны возглавивший Национальную комиссию Великобритании по делам ЮНЕСКО, был одним из рецензентов плана Февра, который однозначно выступил против предложенного плана и проекта как такового. Баркер, от лица всей делегации Великобритании, поставил на вид тот факт, что плановый комитет возглавляли «ученые, известные своими крайне левыми убеждениями»[538]. Судя по всему, это был выпад прежде всего в адрес Нидэма, как бывшего члена Коммунистической группы Кембриджского университета. Указывая на обвинения британских спецслужб в «прокоммунистической» ангажированности ЮНЕСКО, Баркер настаивал на расформировании плановой комиссии и передаче проекта независимому от ЮНЕСКО институту или университету, к примеру, его собственному, где Баркер руководил коллективным проектом по написанию всеобъемлющей истории Европы[539]. От лица национальной комиссии Великобритании Баркер оценил проект как «предвзятый» и «тенденциозный»[540].

Несмотря на критические отзывы, проект остался на повестке ЮНЕСКО, однако после Генеральной Ассамблеи во Флоренции в мае 1950 года плановая комиссия была действительно, как и настаивал Баркер, расформирована и заменена Международной комиссией по Истории научного и культурного развития человечества, в которую не вошел никто из членов прежнего планового комитета за исключением Хаксли, которому, впрочем, была отведена роль свадебного генерала. Новая комиссия по написанию «Истории человечества», также по предложению Баркера, была административно отделена от ЮНЕСКО. Административно она разместилась в парижской штаб-квартире ЮНЕСКО, где снимала несколько комнат. Комиссия продолжала отчитываться перед Генеральной Ассамблеей, но легально она теперь действовала как независимый от ЮНЕСКО подрядчик. Нидэму была отведена второстепенная роль члена-корреспондента. Февр, под предлогом его возраста (в 1950 году ему исполнилось 72), не был введен в новую комиссию, несмотря на его протесты[541]. Главой комиссии был назначен делегат от Бразилии биохимик Пауло Е. де Берредо Карнейро, а главным редактором планируемых книг был выбран американский историк Ральф Тернер из Йеля. В число других членов в комиссию вошли историки Шарль Морази (от Франции), Константин К. Зурайк (от Сирии), Сильвио Завала (от Мексики) и Марио Прац (от Италии), а также, по предложению Нидэма, физик Хоми Дж. Баба, создатель атомной программы Индии. Дополнительные места, учитывая критику «европоцентричности» предыдущей комиссии, были резервированы для: одного представителя Китая, одного «марксиста из славянской страны» и еще одного будущего члена комиссии, относительно которого было решено определиться после того, как будут определены первые два. Кроме того, для того чтобы добиться представительства всех наций и народов в комиссии, решено было дополнительно привлечь членов-корреспондентов со всего мира.

Проект был не только реорганизован, но и переосмыслен. Вместо обмена и циркуляции, по замыслу Февра, представлявшие не только центральную тему, но и организационный принцип планируемой работы, Тернер настоял на хронологической организации материала и акценте на «вклад различных цивилизаций» в современную науку и культуру как центральной теме[542]. Сообщая об этих решениях Февру, Морази (который был помощником Февра в редколлегии Анналов) с иронией заметил, что суть нового плана заключалась в том, чтобы продемонстрировать прогресс человечества от первобытного состояния к его расцвету – «американскому образу жизни»[543]. Тернер, со своей стороны, приватно жаловался на отсутствие кооперации со стороны Морази и Февра[544].

Хотя Февр и потерял возможность определять общий план проекта, он получил своего рода компенсацию за отстранение из комиссии: ему было поручено создание и редактирование нового научного журнала, полностью финансируемого ЮНЕСКО. Журнал должен был выполнять сразу несколько функций: служить инструментом привлечения разнообразных специалистов для сбора материала для проекта «История человечества», служить его «лабораторией», обеспечивать распространение информации о проекте. Февр добавил к этим целям и свои собственные. Как редактор журнала, он оказался в своей стихии и воспользовался возможностью, чтобы воплотить свой собственный замысел «Истории человечества» другими средствами.

«Тетради мировой истории»

Февр имел свое собственное мнение относительно того, как следовало организовать коллективный проект историков. В отличие от Хаксли он был уверен, что в проект нужно вовлечь как можно больше историков со всего мира и что они должны участвовать в каждой стадии работы: от сбора и накопления материала до его обработки и интерпретации. Как и Хаксли, он опирался на свой предыдущий опыт коллективной работы: в его случае это был его опыт редактора Анналов. Когда, сообща с Марком Блоком, Февр задумал Анналы, он надеялся с помощью журнала изменить интеллектуальный ландшафт самой исторической науки. Соответственно, журнал поощрял междисциплинарные контакты между историками и специалистами других дисциплин. С помощью журнала Февр и Блок также сознательно продвигали новые практики исторического исследования. Одним из первых проектов Анналов было «исследование настоящего» (‘une enquête contemporaine’). Помимо историков, Блок и Февр привлекли к исследованию историков-любителей и разнообразных экспертов, используя журнал для анонсирования проекта, рекрутирования исследователей и публикации их работ[545]. Именно в связи с этой работой Февр привлек к участию и напечатал упоминавшуюся ранее статью Андре-Жоржа Одрикура, переквалифицировавшегося в этноботаника-агронома, который провел почти год в институте Вавилова в Ленинграде, изучая методы генетики и их применение в реконструкции истории древних аграрных культур (см. выше, Глава 3)[546].

Коллективная работа стала отличительной чертой сформировавшейся вокруг Анналов историографической школы. Более того, коллективная работа включала в себя международное сотрудничество. Один из первых номеров Анналов Февр посвятил Латинской Америке как «особо важному полю исследований», исходной точке для проведения межкультурных сопоставлений[547]. Впоследствии, как и в случае других коллективных исторических проектов, координировавшихся посредством Анналов на протяжении 1930‑х и 1940‑х годов, Февр постоянно приглашал авторов, работавших в теме, и публиковал их рецензии и статьи о Латинской Америке[548]. Большинство рецензий было написано французами, уезжавшими от экономической депрессии работать за границу. В 1935 году Фернан Бродель и Клод Леви-Стросс работали преподавателями в Бразилии, оба в Университете Сан-Пауло: один читал историю, а другой – социологию. До этого Бродель прожил десять лет в Алжире, работая как преподаватель лицея. Эта работа за пределами Франции ключевым образом повлияла на его взгляды на французскую историю и историю в целом[549].

Февр использовал свой опыт редактора Анналов к организации сотрудничества для проекта «История человечества». В 1950 году, когда только что созданная комиссия решила учредить свой собственный журнал, чтобы «заложить фундамент научной истории», было решено, что журнал будет многоязычным и будет публиковать статьи на любом из трех основных языков ЮНЕСКО: французском, английском или испанском, а также помещать аннотации на французском, английском, испанском, немецком, русском и арабском языках. Соответственно, журнал печатал свое имя на трех языках: Cahiers d’histoire mondiale / Journal of World History / Cuadernos de historia mundial («Тетради мировой истории»)[550]. Возглавив «Тетради» как главный редактор, Февр получил задание наладить издание рабочих материалов, написанных по заказу авторов-редакторов томов «Истории человечества» и международной комиссии, координирующей проект. Большинство заказов касалось конкретных регионов, о которых на французском, немецком или английском языках было написано очень мало (либо вообще ничего). Так, в одном из первых номеров Тетрадей был напечатан большой обзор (на французском языке) русскоязычной исторической литературы о древних цивилизациях Центральной Азии, написанный (изначально – по-немецки) австрийским этнологом Карлом Джетмаром по заказу британской исследовательницы-археолога Жакетты Хоукс, одной из трех авторов-редакторов одного из томов «Истории человечества», посвященного древним цивилизациям мира[551].

Разделение труда, установленное Международной комиссией, имело своим следствием то, что Февр не участвовал в принятии решений, о чем он не преминул рассказать читателям журнала. В редакционной статье, открывающей первый номер Тетрадей, он пространно рассуждал о «парадоксальности» своей роли: несмотря на то что он был главным редактором, он имел сравнительно небольшое влияние на содержание журнала. Исследовательские статьи и рецензии писались по заказу назначенных международной комиссией авторов-редакторов – или самой комиссии. То есть, – сокрушался Февр, – статьи выбирались «без его участия, и писали их люди, которых он, как правило, не знал». Главный редактор, – продолжал он, – «разумеется, может выступить с критикой; если [статья] слишком длинна, он может сократить ее, а в некоторых исключительных случаях он может поделиться своими сомнениями с автором-редактором, заказавшим текст, или даже, когда все другие меры исчерпаны, с Председателем международной комиссии [по “Истории человечества”]. Но на этом его возможности заканчиваются». Февр сравнивал себя с «шеф-поваром, которого просят приготовить пиршества, четыре великолепных трапезы в год, настолько изысканных и хорошо продуманных, насколько возможно, и в то же время настолько же дешевых, насколько это возможно, – при всем этом лишив его права голоса в вопросе закупки необходимых продуктов, не говоря уже о составлении меню»[552].

Несомненно, это описание было выстраданным. В 1955 году, в возрасте семидесяти семи лет, Февр отстранился от Тетрадей и передал журнал Морази, устав спорить с международной комиссией[553]. Однако в то же самое время Февр лукавил. Хотя его влияние на генеральный план «Истории человечества» было ограниченным и его мнение о том, как следовало претворять проект в жизнь игнорировалось международной комиссией, Февр эффективно использовал Тетради для распространения альтернативных концепций проекта. Он начал с того, что опубликовал в одном из первых номеров Тетрадей свой собственный план «Истории человечества» 1950 года, который был отвергнут реорганизованной комиссией под предводительством Тернера[554].

Февр организовал Тетради по модели Анналов: в журнале были разные секции, предназначавшиеся для решения разных задач. Над двумя секциями Февр не имел контроля, – той, в которой публиковались оригинальные исследовательские статьи, заказанные авторами-редакторами, и той, где помещались обзоры литературы, опять-таки написанные на заказ. Однако две другие секции были полностью вотчиной главного редактора: одна, «Критика и предложения», и другая, «Официальные документы». В этой последней Февр публиковал протоколы, доклады комиссии и другие подготовительные материалы проекта «История человечества». Именно в этой секции Февр обнародовал его собственный план, отвергнутый комиссией. С другой стороны, секция «Критика и предложения» исполняла ту же роль, что и рубрика «Дебаты и полемика» в Анналах, бывшая одной из характерных особенностей этого журнала и поощрявшая дискуссии в характерном дебатирующем стиле Анналов. Публикации в секции «Критика и предложения» превратили Тетради в дискуссионный форум для новых направлений исследований. Именно там Февр публиковал свои длинные редакционные статьи, начиная с первого номера, где он сравнивал себя с шеф-поваром, что в целом создавало атмосферу неформальности, ироничности и разномыслия. Благодаря этому гамбиту, Тетради стали на недолгое время в 1950‑е и 1960‑е годы площадкой, на которой обсуждались новаторские подходы к вопросам методологии истории[555]. Первый же номер журнала содержал статью, которая подвергла критике те фундаментальные категории, которые лежали в основе проекта «Истории человечества». Статья была озаглавлена «Межрегиональная история полушарий как метод изучения мировой истории», и она предлагала пересмотреть весь подход к истории мира, начиная с терминов «Европа» и «Азия»[556].

Автором статьи, опубликованной в Тетрадях в 1954 году, был востоковед Маршалл Ходжсон, ассистент одного из авторов-редакторов «Истории человечества» Луиса Р. Готтшалька, профессора истории университета Чикаго. Ходжсон был выпускником университета Чикаго, где после аспирантуры он работал в качестве ассистента в проекте по сравнению культур, поддержанном Фондом Форда, когда он получил предложение от Готтшалька[557]. Еще будучи аспирантом, Ходжсон задумал концептуальный манифест против того, что он назвал «западным провинциализмом». Как историк исламских культур, Ходжсон был хорошо знаком с существовавшей историографией предмета, которая была написана с точки зрения господствовавшей тогда концепции современности как феномена исключительно западной культуры. В 1945 году Ходжсон опубликовал план задуманной книги в малоизвестном журнале, за чем последовал ряд дополнявших этот план статей[558]. В этих статьях он предлагал подход к мировой истории, включающий в себя отказ от разделения мира на Восток (Азию) и Запад (Европу и США) и защищавший взгляд на мир и его историю не как на взлет и падение цивилизаций, но как на продолжающуюся и непрерывную жизнеспособность и со-существование разных мировых культур. «ВОСТОКА НЕТ», – писал Ходжсон в своем опубликованном плане книги[559]. По словам историка Эдмунда Берка, опубликовавшего малоизвестные работы Ходжсона в 1990‑х годах: «Основной целью межрегионального подхода Ходжсона было географически переосмыслить современность, отделив понятие современности от представления о исключительности Запада… сделав возможным найти новое место в истории для предшествовавшего современности периода, показав, что «предыстория» – это нечто большее, чем преддверие взлета Запада»[560].

Работа в проекте по «Истории человечества» стала для Ходжсона лишним подтверждением «западного провинциализма». Его научный руководитель, Готтшальк, работал над томом, который предполагал синтетическое изложение истории в период с 1300 по 1775 год. В генеральном плане проекта этот том был суммирован как «рассмотрение оснований современной европейской культуры, ее развития и распространения, а также влияния на народы Азии, Африки и Америки»[561]. Тернер, как глава проекта, пригласил Готтшальта к участию на основании его репутации как специалиста по истории Французской революции. Готтшальк, который не являлся экспертом по истории неевропейских стран, начал с того, что заказал несколько статей для Тетрадей[562]. Ходжсон нашел подход Готтшалька малосостоятельным. Специалисты, к которым Готтшальк обратился с просьбой, были англоязычными историками, получившими образование в американских или английских программах по истории Востока. В их изложении история неевропейских стран сводилась к рассказу о навсегда ушедшем золотом веке[563].

Опыт работы над проектом «История человечества» стал толчком, побудившим Ходжсона переработать одну из своих ранних работ в программную статью, в которой настаивал, что историкам следует полностью переосмыслить свой подход ко всемирной истории: вместо того чтобы прибегать к таким вводящим в заблуждение категориям, как Запад и Восток, Ходжсон призывал историков заняться исследованием целых полушарий. «Исторический процесс, – писал он, – с ранних времен и, по меньшей мере, до XVII–XVIII веков непрерывно разворачивался в зоне существования афро-евразийской цивилизации; эта зона принципиально неделима»[564]. Поэтому, – утверждал он, – историкам следует переосмыслить историю Африки, Европы и Азии как динамичное целое и с этих позиций заняться ее эмпирическим изучением.

Сначала Ходжсон отослал свою статью в South Atlantic Quaterly, откуда ему быстро прислали отказ. Он сомневался, стоит ли отправлять статью в Тетради, учитывая, что там косвенным образом критиковался проект «История человечества», с которым был связан журнал. В конце концов он решил все же послать ее туда, записав на своей копии первого номера Тетрадей: «Я ИХ ДОЛЖЕН УБЕДИТЬ в необходимости смены точки зрения». К его большому удивлению, статья была принята к публикации в Тетрадях с той же быстротой, с которой ее ранее отвергла South Atlantic Quaterly. В своем письме ассистент Февра Франсуа Крузэ написал, что мэтр «очень высоко оценил» эту статью[565]. Действительно, критика Ходжсона была вполне созвучна взглядам самого Февра на проект[566].

Предложенный Ходжсоном альтернативный подход к мировой истории предвосхитил критику ориентализма Эдвардом Саидом, озвученную спустя более чем два десятилетия[567]. Эта критика, заложившая важные предпосылки для последующих постколониальных подходов к истории, также обусловила интерес историков к наследию Ходжсона в 1990‑х годах. Но, прежде чем историки вновь ввели в оборот высказанную Ходжсоном критику европоцентризма, она начала распространяться посредством не только Тетрадей, но также и другого связанного с проектом «История человечества» журнала – Вестника истории мировой культуры, имевшего собственную политическую и научную повестку.

Интернационализм холодной войны и производство исторического знания

До 1954 года в Международной комиссии по «Истории человечества» не было советских представителей, поскольку СССР не был членом ЮНЕСКО. В апреле 1954 года, через год после смерти Сталина и последовавшей хрущевской политической «оттепели», Советский Союз официально присоединился к ЮНЕСКО[568]. В начале января 1955 года по поручению Комиссии ее секретарь Ги Метро обратился к М. Н. Тихомирову, академику-секретарю Отделения исторических наук АН СССР, с просьбой прислать работы советских историков о византийском влиянии в российской культуре и истории монголов в России и Средней Азии, а также работы по истории Киевской Руси. Метро объяснил запрос желанием заполнить некоторые пробелы в уже написанных черновиках первых томов «Истории человечества»[569]. Тихомиров, впервые услышавший о существовании проекта по всемирной «Истории человечества», проинформировал президиум АН СССР. Собрание президиума вынесло решение о «желательности» не только подготовить требуемые статьи, но и настаивать на введении советских представителей в Международную комиссию. Рекомендация АН пошла по цепочке в Министерство иностранных дел, отвечающее за все дела, касающиеся ЮНЕСКО. МИД поручил советскому послу в Париже встретиться с председателем Международной комиссии Карнейро и начать переговоры о советском участии в проекте[570].

Интерес советских политиков от науки к проекту ЮНЕСКО «История человечества» может быть объяснен несколькими причинами. После смерти Сталина научные контакты советских ученых с «прогрессивными западными учеными» стали поощряться партийными боссами, которые видели в них возможность создания позитивного образа СССР за его пределами, «разрушая миф о “железном занавесе”»[571]. В этой связи участие в международном проекте по «Истории человечества» было возможностью для культурной дипломатии. Кроме того, в СССР большие коллективные проекты были вполне обычной и даже приоритетной формой производства исторического знания. Как мы видели, в 1920‑е и начале 1930‑х годов координированное междисциплинарное сотрудничество рассматривалось как образец марксистской советской исторической науки (см. Главу 2). Запрос на большие всесоюзные, коллективные исследовательские проекты вырос после окончания Второй мировой войны в связи с увеличением числа исторических программ в университетах: большинство дипломированных историков, выпускаемых в большом количестве университетами и институтами по всей стране, получали работу сотрудников в этих коллективных проектах, и лишь единицы становились преподавателями в университетах[572].

Показательным примером советского коллективного междисциплинарного исследования может служить Большая Советская Энциклопедия (БСЭ), первое издание которой состояло из 65 томов, опубликованных в период с 1926 по 1947 год. БСЭ, как и послужившая ей моделью французская 31-томная энциклопедия эпохи Просвещения, имела своей целью распространение ценностей советского «Просвещения»[573]. В 1949 году, вскоре после окончания публикации первого издания БСЭ, было запущено второе издание, целью которого было обновленное «освещение всемирно-исторических побед социализма в нашей стране… в области экономики, науки, культуры, искусства»[574]. Президент АН физик С. Н. Вавилов (брат биолога Н. И. Вавилова) был назначен главным редактором. После смерти С. Н. Вавилова в 1951 году его место занял другой физик – Б. А. Введенский.

Когда МИД СССР инициировал переговоры относительно участия СССР в проекте ЮНЕСКО «История человечества», БСЭ упоминалась как пример организационного опыта, который советские представители могут привнести в проект. В любом случае, в Международной комиссии с самого начала планировалось место, предназначавшееся для «марксиста из славянской страны». Карнейро предложил, чтобы АН выбрала представителя СССР в международной комиссии, и передал обзоры уже запланированных томов. Вскоре он получил имя советского делегата в Международную комиссию по «Истории человечества». Это был заместитель главного редактора БСЭ, историк техники А. А. Зворыкин.

Анатолий Алексеевич Зворыкин имел насыщенную биографию[575]. Он родился в Муроме в 1901 году и вступил в партию большевиков во время революции. В годы Гражданской войны он был политруком в Красной армии и одновременно учился на одном из рабфаков. После окончания Гражданской войны он поступил на экономическое отделение Института красной профессуры (ИКП), который и окончил, получив специализацию по экономике и истории техники. Обучаясь в ИКП, Зворыкин преподавал в Коммунистической академии в Москве, одновременно работая над диссертацией о социалистической реконструкции угольной промышленности[576]. В 1934 году, вскоре после окончания ИКП, Зворыкин получил назначение директора Института истории науки и техники (ИИНТ) в Ленинграде. ИИНТ было детищем Бухарина, который создал этот институт вскоре после своего возвращения с Лондонского конгресса 1931 года (см. выше, Глава 2)[577]. Весной 1936 года, в разгар начатой Сталиным кампании против Бухарина, сотрудники ИИНТ были уволены по распоряжению Политбюро, а само учреждение переведено в Москву, где его принял Зворыкин. Бухарин писал Кржижановскому и Горбунову с горечью о том, что его «наследство передано т. Зворыкину»[578]. Зворыкин, тем временем, публиковал ритуальные пасквили на Бухарина[579]. Впрочем, это не помогло, и в 1937 году Зворыкин был исключен из партии и смещен с должности[580]. Ареста, однако, не последовало, и в январе 1938 года его даже снова назначили директором ИИНТ, однако ненадолго: уже через два месяца институт расформировали. Прожив недолгое время без работы, он начал преподавать в Московском горном институте. С началом войны Зворыкин пошел на фронт, воевал под Сталинградом и на Центральном фронте, после ранения до конца войны проработал в администрации угольной промышленности, где показал себя талантливым организатором. В конце войны он был восстановлен в партии. В 1946 году Зворыкин получил престижное назначение на должность редактора отдела науки и образования в газете Правда. На следующий год он был назначен заместителем редактора БСЭ. К 1954 году, когда Зворыкин получил свое назначение делегатом в Международную комиссию по «Истории человечества», он был на пике своей удивительной карьеры.

К тому моменту, как Зворыкин вошел в Международную комиссию по «Истории человечества», работа над запланированными шестью томами шла полным ходом. Побывав на собрании комиссии в Париже, Зворыкин по возвращении в Москву доложил своему партийному боссу, П. Н. Поспелову, что, хотя «баланс сил» в комиссии в пользу «американцев и англичан, которые играют первую скрипку» в проекте, однако ситуация не безнадежная, поскольку «французы занимают сильные позиции» в комиссии, и Тернер, по сведениям Зворыкина, был «прогрессивным ученым», неизменно голосующим за демократов[581]. Поспелов дал Зворыкину зеленый свет[582].

Зворыкин привлек к работе большое число разных институтов: от Института востоковедения, Института китаеведения и Института этнографии до Института комплексных транспортных проблем, Института мирового хозяйства и мировой политики, Института мировой литературы, Института общественного здоровья им. Н. А. Семашко и Проектно-экспериментального института[583]. Вместе с сотрудниками различных министерств сотрудники этих учреждений составили разветвленную сеть специалистов, которым Зворыкин передал рукописи первых четырех из шести задуманных томов «Истории человечества» для комментариев, дополнений и предложений.

Зворыкин оказался не только умелым организатором, но и хорошим командным игроком. Меньше чем через год после назначения Зворыкина Карнейро предложил сделать его вице-президентом комиссии (президентом был сам Карнейро), указывая на то, что Зворыкин (свободно говорящий по-французски) оказался «в высшей степени полезным дополнением к коллективу». Почетная роль также могла быть и своего рода компенсацией за то, что советские представители не участвовали в проекте с самого начала. Все члены комиссии, за исключением Хаксли и Тернера, проголосовали «за», и предложение было принято. Зворыкина избрали вице-президентом при двух голосах против – Тернера и Хаксли[584].

К июню 1956 года Зворыкин получил порядка нескольких сотен страниц комментариев, предложений и альтернативных планов «Истории человечества» от разных рецензентов готовых рукописей. Однако с получением заказанных статей, которые по принятому Международной комиссией порядку должны были быть опубликованы в Тетрадях, дело продвигалось сложнее. В своем отчете в мае 1956 года Зворыкин объяснял, что согласно проведенному опросу причина в том, что многие не хотели бы публиковаться в зарубежном журнале. В качестве примера он приводил слова, которые якобы часто слышал в ответ на просьбу о статье на заказанную тему: «Зачем я буду портить свой список работ публикацией в буржуазном журнале?»[585] Зворыкин воспользовался этим нежеланием публиковаться за рубежом, чтобы обосновать создание советского эквивалента Тетрадей. В январе 1957 года был учрежден такой журнал – Вестник истории мировой культуры, издававшийся силами редколлегии БСЭ и из ее бюджета, со Зворыкиным в качестве его главного редактора.

Вестник истории мировой культуры был примечательным и весьма необычным советским журналом. Там регулярно печатались работы западных гуманитариев, которые было нелегко достать в СССР. За годы его существования, с 1957 по 1961 год, в шести номерах в год печатались не только заказанные комиссией работы советских историков и специалистов, но и переводы из Тетрадей, включая документацию по международному проекту, резюме дискуссий, обзоры литературы и дискуссионные статьи.

В первом же номере Вестника истории мировой культуры, вышедшем в январе 1957 года, был помещен перевод статьи Ходжсона[586]. В своей редакционной статье, напечатанной на двух языках, русском и французском, Зворыкин одобрительно отзывался о предложении Ходжсона переосмыслить географию истории: «Не может быть противопоставления одних народов другим, западных – восточным, больших – малым»[587]. Помещенный в том же номере отдельный комментарий на статью Ходжсона был написан историком-японистом Е. М. Жуковым, которого Зворыкин пригласил в качестве участника советской команды «Истории человечества» на основании опыта Жукова как главного редактора многотомной коллективной «Всемирной истории», начавшей выходить в 1955 году[588]. В своем комментарии Жуков снисходительно согласился с Ходжсоном в его критике европоцентричного подхода к изучению всемирной истории, однако не преминул подчеркнуть приоритет советских марксистских историков, в том числе авторов Всемирной истории, в призывах «освободиться от европоцентрических традиций, о вреде которых так обстоятельно писал Ходжсон»[589].

Зворыкин, безусловно, разыгрывал политическую игру. Как опытный партийный функционер, он понимал, что Вестник истории мировой культуры может выжить, только если будет иметь политическую повестку. Как он писал в мае 1956 года в своем отчете партийному руководству, «главная задача [Вестника истории мировой культуры] – это добиться более широкого представительства [в проекте «Истории человечества»] не только для СССР, но и для Китая, других народных демократий, Африки и Азии»[590]. В октябре он снова вернулся к этой теме: «Наш успех будет зависеть не только от публикации наших собственных материалов, но даже в большей степени – от продвижения национальных групп, в первую очередь – из социалистических стран и стран Востока»[591]. В редакционной статье, открывающей первый номер журнала, Зворыкин объяснял, что цель нового журнала – «публикация статей и материалов по малоисследованным вопросам истории культуры», для того чтобы стимулировать и продвигать «интенсивную работу по освещению истории культуры народов Америки, Африки, Ближнего и Дальнего Востока», недостаточно исследованных или предстающих в ложном свете в трудах современных историков[592].

Стратегия Зворыкина хорошо резонировала с политическим климатом этого времени. В середине 1950‑х годов советский официальный дискурс заигрывал с антиколониальным движением. Установление отношений с независимой Индией в 1950‑х годах подпитывали надежды Хрущева и других советских партийных лидеров, которые они возлагали на Азию, как о советском партнере и регионе, где Советский Союз мог бы стать антиколониальной силой, поддерживающей национально-освободительные движения[593]. В этой политической атмосфере проецирование «транснационального братства» СССР со странами Азии и Африки на прошлое было очень своевременным[594]. Вестник истории мировой культуры такую проекцию, по замыслу Зворыкина, и предлагал.

На протяжении своего существования журнал отводил видное место работам, акцентировавшим взаимосвязи между Европой и Азией. Существенная доля авторов, печатавшихся в журнале, была из центральноазиатских республик СССР. Журнал также регулярно печатал работы специалистов из Китая, Индии, Японии, Южной и Юго-Восточной Азии и Африки. Статьи, опубликованные на русском, сопровождались аннотациями на французском, английском или немецком языках, и, кроме того, каждый номер включал пространные рефераты всех напечатанных исследовательских статей на одном из этих языков. В 1958 году английский историк Роберт Браунинг в своем обзоре нового журнала отметил его отличительную черту: «Советский вклад в эти дискуссии [о проекте «История человечества»] отличает то, что они [советские авторы] настаивают на отказе от… старого европоцентричного представления об истории»[595].

В 1950‑х годах тема культурной интеграции и единства Запада и Востока, которую Зворыкин обыгрывал в исторической перспективе в своем журнале, отвечала повестке хрущевской оттепели. Вместе с тем, писавшие для Вестника истории мировой культуры советские историки опирались и на методологические подходы, имевшие корни в истории российской исторической науки. Как указывала Вера Тольц, с последнего десятилетия XIX века и до 1930‑х годов российские востоковеды «много писали о происхождении понятий «Европы» и «Азии» и в процессе ставили под вопрос и отвергали дихотомию Восток—Запад как европейский вымысел»[596]. В 1950‑е годы эти доводы вновь зазвучали в контексте холодной войны и деколонизации, мотивируя расширение институциональной базы советского востоковедения.

Зворыкин видел открывающиеся возможности. Он старался убедить главного редактора БСЭ Б. А. Введенского поддержать его предложение о создании нового «Института мировых культур», в котором бы «обучались специалисты, способные представлять Советский Союз в дискуссиях о гуманизме, деколонизации, западной и восточной «цивилизациях» и т. д.»[597]. Хотя планам создания Института мировых культур в СССР не суждено было осуществиться, Зворыкин преуспел в продвижении своих идей в международном проекте по «Истории человечества». Возможность для Зворыкина открылась, когда до этапа публикации дошел том «Истории человечества», подготовленный Готтшальком, тем самым, кто подвигнул Ходжсона к написанию своей статьи, критикующей европоцентричные подходы к истории.

Когда Готтшальк получил приглашение от Тернера взять на себя написание тома для «Истории человечества», посвященного «основанию современной европейской культуры, ее развитию и распространению, а также влиянию на народы Азии, Африки и Америки», он, как он позже вспоминал, принял его «после колебаний»[598]. По контракту ему давалось пять лет на подготовку рукописи для рецензирования международными экспертами и членами национальных комитетов стран – участниц ЮНЕСКО. Приняв приглашение, Готтшальк принялся за работу энергично, начав с заказов статей по конкретным темам через Тетради. Однако, когда Готтшальк начал получать заказанные им статьи, он столкнулся с проблемой. В 1953 году Готтшальк писал Метро: «Мы так мало знаем о том, как выглядел мир для тех, кто жил за пределами Европы до европейских географических открытий. Что до 1500 года знали друг о друге, о Европе и о Западе китайцы, японцы, арабы, ацтеки и т. д.?»[599] Понимая, что на эти вопросы ему не удастся получить ответов от рекомендованных историков, он нашел выход в привлечении к проведению оригинальных исследований аспирантов и недавних выпускников Чикагского университета. В качестве временного выхода из положения Готтшальк использовал их не как ассистентов, а как самостоятельных авторов статей в Тетрадях[600]. К весне 1958 года, на три года позже обещанного, рукопись была готова. Рецензентов, однако, рукопись не удовлетворила. Самый убийственный отзыв пришел от историка Рамеш Ч. Маджумдара, который счел том Готтшалька безнадежным. Главы, посвященные Южновосточной Азии, – написал Маджумдар в сопроводительном письме Тернеру, – напомнили ему «пропагандистские листовки, сто лет назад распространявшиеся в Индии христианскими миссионерами». По его мнению, рукопись не подлежала исправлению и ее следовало отвергнуть и написать этот том заново[601]. Другие рецензенты были не столь категоричны, но тоже привели множество возражений относительно изображения истории неевропейских стран и их народов[602]. Маджумдар напрямую советовал Тернеру: «Выбросить все написанное и найти кого-то, кто имел бы представление о предмете в том, что касается истории стран Азии и Африки»[603].

Тернер отнесся к критике серьезно. В письме к Карнейро он предлагал последовать совету: «Нужно найти способ переписать том 4, или, сказал бы я, скорее, написать его заново, и быстро. Такие проблемы решать никому не нравится, но мы должны найти решение». В сложившихся обстоятельствах Тернер предложил отдать том Зворыкину. Он представил два довода в пользу этого. Во-первых, он был уверен, что «русские не упустят возможности написать эту книгу», а то обстоятельство, которое он приводил как довод в попытке отвода кандидатуры Зворыкина на пост вице-президента комиссии пару лет назад, – то, что советские историки попытаются вести марксистскую пропаганду под именем истории, – его теперь волновало меньше: «о других точках зрения мы сможем позаботиться в процессе редактуры рукописи». Во-вторых, Тернер рассчитывал, что Зворыкин «сможет получить материал от своих сотрудников быстро и в таких масштабах, которые позволят ускорить подготовку тома». По его оценке, Зворыкин «сможет подготовить рукопись к 1 июля 1961 года»[604]. Летом 1958 года Тернер написал обстоятельное письмо Зворыкину, без обиняков объясняя ситуацию с томом 4 и предлагая ему полную свободу при подготовке тома заново, если он за это согласится взяться[605].

Просьба Тернера свидетельствует о сравнительной успешности Зворыкина в его стремлении утвердить за собой весомую роль в проекте ЮНЕСКО «История человечества». Но как раз тогда, когда Зворыкин добился желаемого им контроля над интерпретацией истории, его партийные боссы идею не поддержали и Поспелов велел отклонить предложение Тернера. Причина очевидна: к этому времени первоначально осторожное отношение советских политических верхов к ЮНЕСКО стало откровенно враждебным[606]. Осенью 1958 года председатель советской национальной комиссии ЮНЕСКО Г. А. Жуков (не связанный с упомянутым выше Е. М. Жуковым) публично выступил с критикой ЮНЕСКО как организации, «обслуживающей интересы США», и поставил вопрос о выходе СССР из ЮНЕСКО[607]. В 1961 году Вестник истории мировой культуры выпустил свой последний номер журнала и был закрыт. Советское участие в проекте по «Истории человечества» фактически на этом закончилось, а рукопись Готтшалька была в конце концов опубликована после косметического редактирования.

К началу 1960‑х годов не только Зворыкин и его команда в СССР, но и международная команда проекта «Истории человечества» в целом переживали кризис. По мере того как готовые рукописи проходили циклы рецензирования и редактирования, первые тома начали выходить из печати. Рецензии на них были прохладные, если не разгромные. Многие критики указывали на раздражающее количество бесчисленных постраничных примечаний, в которых авторы-редакторы приводили различные точки зрения принимавших участие в работе авторов, зачастую не согласных друг с другом[608]. Страница текста иногда представляла собой пару строчек основного текста, висевших над огромным «подвалом» примечаний. В ядовитом отзыве кембриджский профессор истории сравнивал тома «Истории человечества» с «энциклопедией, которой овладел взбесившийся или неисправный компьютер, бессмысленно перемешавший весь текст»[609].

То, что Пламб использовал в своей рецензии сравнение именно с компьютером, было не просто броской метафорой. Электронные компьютеры были важным маркером «Большой науки». Говоря о проекте «История человечества», Хаксли любил рассуждать о грядущей автоматизации обработки информации с приходом компьютеров. Как директор ЮНЕСКО он мечтал о том, что эта организация даст стимул к применению новых компьютерных технологий к обработке информации не только в физике, но и в биологии и других областях[610]. В следующей главе речь пойдет о том, как новые способы и технологии обработки больших массивов данных и информации были задействованы в проекте научной истории.

Глава 6. Историческая информатика

К тому времени, когда из печати начали выходить первые тома «Истории человечества», научная история вернулась в моду – на этот раз в виде количественной истории и исторической информатики с помощью компьютерной обработки исторических данных. Поборники новой экономической истории, эконометрики и «клиометрики» ставили во главу угла количественные методы, переводя исторические аргументы на язык анализа данных и статистики. Как описал новое направление один историк, поборники новой волны «научной истории» «более точно ставили вопросы, подлежащие исследованию, давали операциональные определения релевантным переменным», а также «строили наглядные модели, имеющие отношение к рассматриваемым вопросам» и «тестировали эти модели… на соответствие историческим данным»[611].

Применение количественных методов в исторических исследованиях имеет долгую историю[612]. Подъем интереса к количественной истории во второй половине ХX века связан прежде всего с появлением новых технологий для организации, обращения, хранения и обработки данных, от фотокопировальных устройств и микрофильмования до электронных компьютеров. Эти новые технологии организации информации и обработки данных способствовали распространению методов количественного анализа и совершенствованию количественных методов, используемых историками. Однако отношения между информатикой и историей никогда не были обусловленными только развитием техники. В этой главе прослеживаются некоторые из переплетений между исторической наукой, компьютерными технологиями и политикой в 1950‑е и 1960‑е годы. Но, чтобы проследить эту историю, нам нужно снова вернуться ко Второму Международному конгрессу по истории науки и техники.

Информационный социализм Д. Д. Бернала

Кристаллограф и полимат Джон Десмонд Бернал считал Лондонский конгресс 1931 года поворотным событием, «важнейшим столкновением идей со времен русской революции»[613]. Под впечатлением от свершившейся в России революции Бернал, тогда еще студент Кембриджа, вступил в коммунистическую партию Великобритании[614]. Выступления на секции делегации СССР на Лондонском конгрессе произвели на него сильное впечатление, побудившие его, среди прочего, присоединиться ко второму из двух групповых туров в СССР, организованных научным журналистом Джеймсом Краутером[615]. В августе 1931 года Бернал проследовал по маршруту, где месяцем ранее путешествовал Джулиан Хаксли. Но Бернал на этой поездке не остановился. На следующий год он снова приехал в Советский Союз – и с тех пор ездил туда регулярно до конца своей жизни[616].

Как и Хаксли, Бернала привлекала идея научного социалистического общества, которое, казалось, могло материализоваться в СССР. В отличие от Хаксли, которому реальности бытия в советской утопии показались «ужасно удручающими», Бернал находил Советский Союз «мрачным, но великим»[617]. В 1932 году, вскоре после своего второго визита, Бернал начал писать книгу, в которой размышлял о возможностях использования науки при социализме, одновременно критикуя научные практики в капиталистических обществах. Эта книга – Социальная функция науки (1939) – также стала отправной точкой для программы Бернала, которую можно назвать «информационным социализмом»[618].

Бернал был убежден, что принципы социалистического планирования и распределения собственности можно, и даже нужно, применить и к сфере информации. Одна из глав Социальной функции науки была посвящена научной коммуникации, где Бернал изложил свои идеи по этому вопросу. Он утверждал, что возросшее число специализированных научных дисциплин, языков науки, масштабов и проблематики научных публикаций делает традиционные формы распространения научной информации – научная статья и научный журнал – «все более громоздкими и неэффективными». Более того, «капиталистические практики» обращения с научными данными, такие как патенты и другие формы защиты интеллектуальной собственности, в том числе авторские права, по мнению Бернала, принесли больше вреда, чем пользы, препятствуя свободному распространению научной информации. Видя в этих практиках симптом кризиса капитализма, он предлагал альтернативный, социалистический подход к научной информации, который ставил во главу угла централизованную организацию информационных сетей и равного доступа к информации. По мысли Бернала, научные журналы, как основной механизм коммуникации научной информации, безнадежно устарели. Вместо них он предлагал организацию сети справочных научных бюро, координируемых из центра, которые осуществляли бы процесс отбора и распределения «публикационных единиц». Вместо научных статей, излагающих результаты уже завершенной работы, Бернал агитировал за форму публикации в жанре краткой заметки о предварительных результатах продолжающихся исследований. Главной формой научной публикации будущего, по его мнению, станет универсальная всемирная «научная газета», сообщающая эффективно и без проволочек о результатах научных исследований, делая научное знание доступным каждому[619].

Как бы фантастически эти идеи «информационного социализма» ни звучали, идеи, которые Бернал озвучил в своей книге 1939 года, базировались на в действительности существовавших программах. В Социальной функции науки Бернал подчеркнул, что многим своим соображениям об оптимизации научной информации он обязан директору Научной службы США (US Science Service) Гордону Ватсону Дэвису. В начале 1930‑х годов Дэвис возглавил основанные им на средства федерального бюджета централизованные службы научной информации и библиографии: Институт документации (Documentation Institute), Службу «вспомогательных публикаций» (Auxiliary Publication Service) и Библиографическое обслуживание (Biblioform Service). В 1933 году Дэвис написал и распространил среди пользователей возглавляемых им учреждений предложение создать единую централизованную организацию (которую Дэвис называл «Институтом научной информации»), задачей которой было бы «предельно эффективное и оперативное» распространение научной информации в разных странах и по всему миру. Бернал перепечатал предложения Дэвиса в своей книге, поместив текст Дэвиса, озаглавленный «Проект, посвященный научным публикациям и библиографии», в виде аппендикса[620]. Основываясь на опыте применения сравнительно новой техники микрофильмирования для организации и распространения научных публикаций в возглавляемых им центрах, Дэвис настаивал в своем «проекте» на широкомасштабном применении технологии микрофильмирования как современного решения проблемы обработки все возрастающих объемов научных публикаций[621]. Бернал с энтузиазмом подхватил идею использования микро-, фото– и фильмографии для облегчения и ускорения распространения научной информации. В своей книге он рассуждал, что наряду с «современными методами систематизации документации, заимствованными из мира бизнеса и коммерции», механизация и автоматизация управления научной информацией сэкономят ученым «месяцы и годы работы»[622].

В 1930‑х годах многие ученые и организаторы науки полагали, что дни исследователей-одиночек остались в прошлом. Они видели науку будущего чем-то вроде огромной отрасли промышленности, в которой доступ к информации, ее распространение и управление ею будут организованы индустриальными методами[623]. Верившие в прогресс и симпатизирующие социалистическим идеям ученые грезили о глобальной информационной сети как необходимой предпосылке для реализации интернационалистской мечты о едином мировом правительстве, – а некоторые даже пытались ее реализовать в той или иной мере[624]. Г. Уэллс, социалист по убеждениям, отразил эти мечты о будущем мире, в которых оптимальная организация и доступность информации были частью утопического мирового социализма, в своей книге Всемирный мозг, где он утверждал, что единая система информации была необходимым элементом установления всеобщего мира и мирового правительства[625]. Как и остальные книги Уэллса, Всемирный мозг был широко известен как среди ученых, так и среди публики.

Когда Социальная функция науки Бернала вышла в начале 1939 года, она стала предметом обсуждения в Великобритании среди молодых документоведов и библиотекарей[626]. Начавшееся обсуждение идей Бернала о научной коммуникации и информации прервала Вторая мировая война, начавшаяся через несколько месяцев после публикации. Однако к концу войны идеи Бернала оказались востребованы в контексте дискуссий, инициированных Британским советом. Вопрос об информации ввел в повестку Совета не кто иной, как гид Бернала и Хаксли по Советскому Союзу журналист Краутер, в начале войны назначенный секретарем нового Научного комитета Британского совета (невзирая на его членство в коммунистической партии Великобритании, куда он вступил в 1920‑х годах)[627]. Заступив на пост, Краутер запустил кампанию по созданию централизованной национальной системы Великобритании – с целью облегчения доступа к научной информации в военное время. Глядя вперед, Краутер провозглашал организацию научной информации «не просто вопросом удобства для экспертов» во время войны, а «ключом к будущему человечества». Выступая на конференции Британской Ассоциации специальных библиотек и информационных бюро (British Association of Special Libraries and Information Bureau, или ASLIB) в 1943 году, он призывал «библиографов и специалистов по научной информации» разработать «предложения по повестке грядущего мироустройства и держать их наготове»[628].

Предложения Бернала были доброжелательно встречены в оптимистической атмосфере послевоенной Великобритании, когда политическая программа, гарантирующая всеобщую занятость и поддержку социальных программ помощи неимущим казалась наиболее вероятным курсом на годы вперед. На первой послевоенной конференции ASLIB, состоявшейся в июне 1945 года, Бернал был приглашен в качестве пленарного докладчика. В докладе он говорил о своих информационных программах, описанных в Социальной функции науки. В октябре 1947 и апреле 1948 года на конференциях по проблемам научной коммуникации, организованных Ассоциацией научных работников Великобритании, Бернал продолжал популяризировать свои идеи, развивая в своих речах проект централизованной национальной системы научной информации[629]. К этому времени даже Королевское общество – самое традиционное научное учреждение Великобритании – организовало обсуждение проекта Бернала о формировании Института научной информации, или национального центра информации[630]. Когда осенью 1947 года Королевское общество начало планировать конференцию, посвященную проблеме научной информации, Бернал был приглашен войти в ее организационный комитет[631].

Во время планирования этой конференции, назначенной на лето 1948 года, отношения между бывшими союзниками во Второй мировой войне резко ухудшились[632]. В накаленной политической атмосфере начала холодной войны оргкомитет конференции получил текст предполагаемого доклада Бернала[633]. Текст вызвал «огромное смятение». Один из членов оргкомитета, Ф. М. Р. Уолш, написал пространную записку, в которой отзывался на доклад Бернала: «Что это за райский мир планирования здесь изображен?» Он особенно критиковал предложение Бернала «заменить публикационную функцию научного журнала национальным управлением по распространению научной информации», которое отвечало бы за «создание и распространение базовых единиц научной информации – отдельных статей». Уолш предостерегал: «Таким образом открывается дверь для цензуры… что по существу является авторитаризмом… Сама возможность того, что некое централизованное управление станет решать, следует или не следует публиковать какую-либо статью, несомненно вызывает отвращение»[634].

Уолш повторил аргументы, высказанные философом науки Майклом Полани и биологом Джоном Р. Бейкером вскоре после выхода Социальной функции науки[635]. Сразу после войны Полани и Бейкер развернули кампанию против «бернализма», организовав Общество за свободу в науке (Society for Freedom in Science, SFS)[636]. Бейкер описывал бернализм как «движение против чистой науки и против свободы научных исследований, изначально привнесенное в Великобританию советской делегацией, участвовавшей в Международном конгрессе по истории науки, проводившемся в 1931 году в Лондоне»[637]. SFS провозгласило своей задачей противостояние бернализму и «планированию науки» по советскому образцу, а также разработку альтернативной, либеральной программы развития науки[638]. Эти аргументы были резонансными в атмосфере начавшегося похолодания политических отношений с СССР. К 1948 году SFS насчитывало более четырехсот членов[639]. Обращаясь к ним, Бейкер призывал возобновить и усилить атаку на бернализм, поскольку «конфликт противостоящих друг другу идеалов – индивидуалистической свободы и высокоорганизованного государства, склонного к тоталитарному насилию, – достиг нового уровня напряженности»[640].

Продвигаемый Берналом проект централизованной британской информационной службы стал удобной мишенью для возобновленных нападок на «бернализм» со стороны SFS. В мае 1948 года Бейкер написал в Nature, предостерегая: «Очевидно, что система централизованной научной печати… напрямую угрожает научной свободе»[641]. Влиятельные английские газеты, включая The Times, National Review и Observer, подхватили эту тему, критикуя идеи Бернала как представляющие угрозу научной свободе и идеалам либеральной демократии[642]. Открытие в конце июня 1948 года конференции Королевского общества, посвященной проблемам научной коммуникации и информации совпало с началом блокады Западного Берлина. Несмотря на протесты Бернала, его планируемый доклад убрали из программы конференции. После того как в августе Лысенко взял под контроль советскую биологию, это стало, в глазах Бейкера и Полани, иллюстрацией той угрозы, которую бернализм представлял для науки. Когда в 1949 году Бернал публично выступил в поддержку Лысенко, это лишило его немногих оставшихся сторонников последней надежды на создание централизованной системы научной информации в Великобритании[643].

По мере того как Бернал оказался в усугубляющейся изоляции и у себя, в Великобритании, и в США, в Советском Союзе он, напротив, стал весьма популярен. После войны он принимал активное участие в международном антивоенном движении, которое в СССР стало частью государственной пропаганды, и стал членом множества просоветских международных организаций[644]. Как и Хаксли, Бернал участвовал в конгрессе во Вроцлаве в августе 1948 года (см. выше, Глава 4). В отличие от Хаксли, Бернал поддержал позицию советской делегации и по возвращении пытался вести кампанию против, как ему казалось, намеренного распространения недостоверных сведений о конгрессе в английской печати[645]. Он также установил личные контакты с высокопоставленными советскими политиками, включая Хрущева, и был представлен советской публике как «подлинный друг советских людей»[646].

После своего первого послевоенного визита в СССР в 1949 году Бернал начал туда ездить почти ежегодно. Каждый раз он встречался с президентом АН СССР: сначала с С. И. Вавиловым, а после его смерти – с его преемником, академиком А. Н. Несмеяновым[647]. И физик Вавилов, и химик Несмеянов живо интересовались вопросами управления научной информацией. Начиная с 1930‑х годов эти вопросы входили в повестку советских специалистов по планированию науки[648]. Несмеянов лично следил за дебатами об учреждении национального центра научной информации в Великобритании[649]. Есть также непрямые доказательства того, что Бернал передал Несмеянову текст своего доклада о создании централизованной системы управления информацией, который он планировал представить на конференции Королевского общества, поскольку впоследствии этот доклад цитировался в СССР и странах социалистического лагеря[650]. Призыв Бернала к созданию централизованной информационной системы был созвучен кампании советских ученых, включая самого Несмеянова, за учреждение всесоюзного научно-информационного центра.

Если в Великобритании начало холодной войны положило конец кампании за создание централизованной информационной службы, то в СССР оно придало ей стимул. По окончании войны сталинская внешняя политика перешла от осторожного союза с западными странами к постоянному сокращению контактов советских граждан, в том числе ученых, с заграницей. К началу 1950‑х годов большинство каналов научного обмена между СССР и США было перекрыто. В отсутствие личной коммуникации научные публикации оставались важным источником информации о зарубежной научной жизни – в том числе о засекреченных исследованиях[651]. Институт научной информации, открывший свои двери в Москве в июне 1952 года, был учрежден в основном для того, чтобы советские специалисты получили доступ к зарубежной научной литературе[652]. Бернал посетил институт в декабре того же года. В своих путевых заметках он описывал «огромное пятиэтажное здание на северной окраине Москвы». Размер здания может показаться преувеличением, но для Бернала величие постройки заключалось в том, что здесь располагался «новый нервный узел советской научной информации»[653].

В середине 1950‑х годов Институт научной информации, в 1955 году переименованный во Всесоюзный институт научной и технической информации (ВИНИТИ), стал известен в кругах западных научных администраторов, библиотекарей и «специалистов по документации». В 1956 году, когда «консультант по документации» Юджин Гарфилд предложил свою помощь Национальному комитету США по планированию Международного геофизического года (МГГ) «в обработке научной информации и документов, которые будут накапливаться в результате программ [МГГ]», он ссылался на «средства документирования, доступные советским ученым», как на модель, «которую мы тоже будем вынуждены воспроизвести… в ближайшие годы». «Мне не кажется, что такой централизованный, государственный контроль [как тот, что практикуется в СССР] является ответом на наши нужды, – продолжал он. – Однако мы должны отдавать себе отчет в том, как опасно оставаться позади». Гарфилд был убежден, что «настало время для создания… специального центра для организации всей совокупности информации, имеющей отношение к научным исследованиям»[654].

Подобно многим американским экспертам-документалистам того времени Гарфилд, которого никак нельзя назвать социалистом, был захвачен реальными или воображаемыми возможностями социализма для организации и управления информацией[655]. В середине 1950‑х годов Гарфилд встретился с Берналом на конференции, и идеи последнего об управлении информацией при социализме произвели на него сильное впечатление. В том же году, когда Гарфилд обратился с предложением о сотрудничестве к организаторам МГГ в США, он написал статью, в которой пропагандировал идеи Бернала. Статья вышла в журнале Chemical Bulletin. «Некоторое время назад, – писал Гарфилд, – Бернал предлагал учредить централизованный депозитарно-распределительный центр репринтов научных публикаций, чтобы каждый исследователь мог регулярно получать подборки новых научных статей по указанным им областям интересов. Проект этот превосходен»[656]. Несколько лет спустя Гарфилд попытался продвинуть в США предложенную Берналом идею научной газеты[657]. Попытка потерпела поражение (Национальный научный фонд, куда он послал заявку, идею не поддержал), однако в другой области приложения идей Бернала о научной информации Гарфилд преуспел. Этой областью была история науки.

Примерно тогда же, когда Гарфилд и Бернал познакомились и продолжали регулярно встречаться на конференциях по документации и управлению информацией, Бернал закончил работу над своей новой книгой, Наука в истории, посвященной взаимодействию науки и общества. В основу книги лег лекционный курс, прочитанный Берналом в 1948 году в Оксфорде, и, согласно воспоминаниям его близкого друга Аарона Клуга, Бернал рассматривал работу над этой книгой «столь же важной, как и его экспериментальная работа в лаборатории»[658]. Учитывая, сколько сил и времени Бернал отдавал подготовке этой книги, неудивительно, что взятый им под крыло молодой «консультант по документации» также заинтересовался историей науки. Много лет спустя Гарфилд посвятит труд своей жизни «памяти покойного Джона Десмонда Бернала, чье глубокое понимание социальной природы науки и ее воздействия на общество вселило интерес, ставший делом жизни»[659]. Свой интерес к истории науки Гарфилд совместил со своей кампанией за модернизацию управления научной информацией: он обратился к исследованиям по истории науки как к хранилищу полезных данных и полигону для обкатки новых методов обработки данных.

История как наука о данных

Если в Советском Союзе начало холодной войны стало стимулом для создания центра научной информации, то для США эту роль сыграл запуск 4 октября 1957 года первого искусственного спутника Земли, повсеместно воспринятый как впечатляющее достижение социализма. Через месяц после анонса о советском триумфе в космосе Гарфилд поменял название своей информационно-консультативной фирмы в Филадельфии, зарегистрированной в 1956 году как DOCUMATION (производное от DOCUmentation AutoMATION, или «автоматизация документации») на Институт научной информации (Institute for Scientific Information, ISI), по образцу советского информационного центра, ВИНИТИ[660].

В ответ на запуск спутника Президент США Эйзенхауэр, вынужденный иметь дело с обвинениями в «ракетном отставании» и предполагаемом общем научном и технологическом запаздывании США, запустил серию реформ, призванных улучшить организацию и финансирование научных исследований и образования в Америке. Одним из первых его действий стало учреждение Научно-экспертного комитета при президенте США (PSAC), который был призван разработать новую государственную политику в области науки[661]. В первые годы существования PSAC сформировал особый комитет для исследования «проблемы научной информации», возглавляемый Элвином Вайнбергом.

Работа в комитете по проблемам научной информации стала тем контекстом, на фоне которого Вайнберг сформулировал свою концепцию «Большой науки» (см. выше, Глава 5). В докладе комитета Вайнберга от 1963 года идея «Большой науки» проходит сквозной нитью в рассуждениях о взрывном росте количества научной информации после окончания Второй мировой войны. Проблему Вайнберг видел в том, что управление информацией за этим ростом не поспевало. В докладе комитета сложившаяся на тот момент в США ситуация описывалась как «информационный кризис» национальных масштабов. Вывод комитета: если проблема информации не будет решена в скором времени, этот кризис поставит под угрозу развитие науки[662]. В своем докладе комитет предлагал несколько рекомендаций, включая внедрение «машинного перевода иностранных текстов» и «автоматического анализа текстов с целью индексации и расширения возможностей поиска». В этой связи авторы рекомендовали новый инструмент, Индекс научного цитирования (Science Citation Index, SCI), на момент написания доклада в процессе разработки в Институте научной информации Гарфилда. Согласно заключению членов комитета по проблемам информации, «особенно впечатляющими» были возможности компьютеризации индекса цитирования для поиска и оценки научной информации[663].

К этому времени Гарфилд занимался разработкой индекса цитирования уже несколько лет. В своей первой статье, посвященной анализу цитирования, вышедшей в Science в 1955 году, Гарфилд описывал его как «новый подход к… научной литературе»[664]. Суть его состоит в генеалогической реконструкции. Идея заключается в выстраивании «родословной» современной научной идеи или метода на основе цитирования более ранних предшественников в научных публикациях. Гарфилд подчеркивал, что степень успешности метода зависела от того, смогут ли «автоматические устройства, действующие с высокой скоростью и гибкостью», обрабатывать «большие объемы данных», что не только давало возможность упростить работу, но и «было залогом успешности метода». Результатом Гарфилд видел индекс цитирования, содержащий информационную родословную – то есть «библиографических потомков ранее написанных статей» – и представляющий собой поисковый инструмент, позволяющий быстро находить важные публикации по конкретным темам и следить за научной литературой по различным дисциплинам. Такой индекс, предвидел Гарфилд, можно будет также использовать для оценки актуальности и продуктивности конкретного автора, статьи или журнала в долгосрочной перспективе[665].

Статья в Science помогла популяризировать идею Гарфилда в научном сообществе. Одним из первых обративших на нее внимание ученых был генетик Джошуа Ледерберг, который помог разработать первый индекс цитирования по генетике. Будучи членом комитета Вайнберга, Ледерберг также обратил внимание комитета на новый метод работы с научной информацией[666]. В частной переписке с Ледербергом Гарфилд размышлял, что в скором будущем специалистом по обработке информации будет программист, хорошо разбирающийся в методах машинного перевода, индексирования и анализа цитирования, а также имеющий «хорошую подготовку в области истории науки»[667].

Написанная Гарфилдом в соавторстве с его сотрудниками книга Применение данных цитирования в написании истории науки (1964) позволяет увидеть, как в середине XX века история науки оказалась связанной с информатикой[668]. Лежащее в основе рассуждений Гарфилда допущение состояло в следующем: он полагал, что примечания и библиографии в существующих исторических работах, посвященных важным научным прорывам, являются готовыми базами данных, которые можно использовать вторично для конструирования хронологических карт цитирования[669]. Составление библиографий по теме вопроса – это необходимый элемент любого исследования[670]. Гарфилд предположил, что опубликованные исторические исследования содержат данные, которые специалисты по обработке информации могут исследовать, применяя новые инструменты анализа цитирования. Историки изучают библиографии в опубликованных работах коллег в поисках конкретных интересных им ссылок, однако они не рассматривают ссылки в их совокупности, как смысловые единства. Гарфилд решил попробовать использовать библиографии историко-научных работ как хранилище данных о цитировании, для проверки и обкатки нового инструмента – компьютеризированного индекса цитирования[671].

Чтобы продемонстрировать возможности своего метода анализа цитирования, Гарфилд обратился к популяризатору науки и писателю-фантасту Айзеку Азимову с просьбой использовать его вышедшую в 1962 году книгу Генетический код для эксперимента в области научной историографии[672]. Гарфилд предложил сравнить два метода написания исторического сочинения: «1) общепринятый или традиционный субъективный анализ, и 2) объективный анализ цитирования или библиографий»[673]. Генетический код, по предложению Гарфилда, был взят как пример использования первого метода. Гарфилда не остановило то, что Азимов не был профессиональным историком науки – важным для него было то, что в своем труде Азимов шаг за шагом прослеживал историю генетики, начиная с классических экспериментов Грегора Менделя в середине XIX века и доводя историю до последнего на тот момент прорыва в молекулярной генетике – расшифровки генетического «кода» Маршаллом Ниренбергом и его коллегами в 1961 году[674]. Как писал во введении к своей книге сам Азимов, он ставил своей целью «объяснить предпосылки этого прорыва, его значение и ближайшие последствия, а также спрогнозировать, каковы могут быть его плоды в более отдаленном будущем, иными словами, ответить на вопрос, на что может быть похож мир в 2004 году»[675].

Заручившись согласием Азимова, Гарфилд со своей исследовательской группой для начала перекопал библиографию Генетического кода в поисках ключевых публикаций, которые были определены по их цитированию «от обратного», то есть начиная с работ, процитированных Ниренбергом и его сотрудниками (их назвали узловыми публикациями). Затем была сконструирована «историограмма»: диаграмма, изображающая «исторические взаимосвязи» между узловыми публикациями, и изучены библиографии узловых публикаций, чтобы далее определить, кто кого цитировал. Если не удавалось найти прямое цитирование, связывавшее конкретный узел с каким-либо из других более ранних узлов, Гарфилд и его группа сотрудников расширяли свой поиск косвенных взаимосвязей, прокапывая библиографии неузловых статей. Затем та же работа была проделана с помощью уже готового индекса цитирования всех работ по генетике, в составлении которого участвовал Ледерберг и составление которого только что завершилось. Используя эти данные, была составлена вторая историограмма, представляющая генеалогию расшифровки генетического кода, реконструированную с помощью индекса цитирования. Наконец, две историограммы совместили, получив графическое изображение «взаимосвязей между 40 важными событиями (узлами) в истории открытия, включенными в обе историограммы»[676] (см. Иллюстрацию 5).

Две историограммы, по мысли Гарфилда, должны были иллюстрировать два метода реконструкции истории одного и того же события: одна графически представляла исторические взаимозависимости в том виде, в котором они были представлены в Генетическом коде, а другая – историограмма Гарфилда – результат анализа цитирования, используя большой объем публикаций по генетике. Однако две историограммы мало друг от друга отличались. Независимо от объема исходных публикаций метод анализа цитирования давал весьма предсказуемый список «первооткрывателей» ДНК, воспроизводя традицию, исключавшую из истории науки женщин, технических работников и молодых ученых. Так, имя Розалинд Франклин, работа которой стала ключом к открытию структуры ДНК Джеймсом Уотсоном и Фрэнсисом Криком, не фигурировало ни на одной из историограмм Гарфилда[677]. И в самом деле, вклад ученых, находящихся на низших уровнях иерархии науки, чаще всего не оставляет поддающегося измерению следа в форме цитирования их работ другими исследователями. Диаграммы цитирования воспроизвели эти замалчивания в истории с графической точностью.

Иллюстрация 5. Составленная Гарфилдом «историограмма» открытия генетического кода: от Менделя (1865) до Ниренберга и Маттеи (1961–1962). Eugene Garfield, Irving H. Sher, Richard J. Torpie, The Use of Citation Data in Writing the History of Science (Philapelphia: Institute for scientific Information, 1964), прил. 8.

Гарфилд, впрочем, понимал ограничения его метода и обладал достаточным здравым смыслом, чтобы по-разному демонстрировать свой продукт представителям различных групп. Историкам он предлагал использовать метод цитирования как одновременно инструмент поиска информации и метод визуализации, позволяющий быстро составить представление о траекториях развития научной дисциплины и «определить ключевые события, их хронологию, взаимосвязи между ними и их сравнительное значение». Безусловно, утверждал он, индекс цитирования позволяет выявить больше «исторических взаимосвязей», чем историки когда-либо окажутся способны описать в своих текстах[678].

Главным образом, по мысли Гарфилда, проведенный «эксперимент» должен был продемонстрировать историкам науки возможности применения компьютеров в их работе. Книга Применение данных цитирования в написании истории науки начиналась с провокационного вопроса: «Может ли компьютер написать историю науки?» Во введении Гарфилд и соавторы объясняли, что их исследование было «попыткой понять и определить некоторые фундаментальные проблемы, которые могут возникнуть, когда историки науки смогут широко использовать компьютеры в своей работе – не говоря уже о ситуации, в которой компьютеры смогут их заменить». Они заявляли: «Метод построения диаграмм цитирования позволяет ученому использовать новый modus operandi, что, по нашему мнению, может серьезно повлиять на будущее исторической науки». Согласно Гарфилду, история – это занятие, более близкое к литературе, чем к науке, и история науки в этом отношении ничем не выделялась: «Написание истории науки традиционно представляло собой чисто интеллектуальное или литературное занятие». Однако историк науки, вооруженный SCI, по мнению Гарфилда, сможет «применять новые приемы сортировки и оценки данных» посредством анализа взаимных отсылок и паттернов цитирования, выявляя исторические взаимосвязи[679].

Бернал, вошедший в консультативный совет по SCI, был в восторге от работы Гарфилда. В своей хвалебной рецензии Бернал особенно подчеркивал, что разработанный Гарфилдом информационно-генеалогический метод был своего рода синтезом истории науки и научной политики, который он сам пытался сформулировать в книге Наука в истории. «Мне сразу стала очевидна ценность Индекса научного цитирования, поскольку ровно это я пытался сделать, двигаясь в обратном направлении, когда писал о различных сюжетах истории науки, – рассуждал он. – Его главная ценность состоит в том… что это – новое направление в построении индексов, позволяющее строить многомерные исторические диаграммы научного прогресса. Построение таких исторических диаграмм – необходимый шаг к разработке или планированию любой стратегии научного исследования»[680].

В 1960‑х и 1970‑х годах многие историки науки дополнили набор используемых ими методов анализом цитирования[681]. Дерек де Солла Прайс, физик по образованию, занявшийся историей науки, был немедленно очарован методом Гарфилда. Гарфилд написал Прайсу в 1962 году по предложению Ледерберга, и, помимо письма, он отправил тому коллекцию репринтов своих работ и «образцов индексов»[682]. Горячий приверженец использования количественных методов в исторических исследованиях, Прайс тут же написал в ответ: «Я необычайно заинтригован присланными Вами материалами проекта создания Индекса цитирования»[683]. Прайс описал экспоненциальный рост количества ученых, журналов, объемов национальных инвестиций и научной литературы, особенно заметный в послевоенный период, в своей книге Наука со времен Вавилона, опубликованной в 1961 году[684]. Письмо Гарфилда пришло в тот момент, когда Прайс работал над следующей книгой, Малая наука, Большая наука, в которой дальше развивал свои наблюдения о росте науки, используя доступные ему статистические данные[685]. «То, что мне сейчас нужно, так это сколь угодно грубый количественный анализ темпов экспоненциального роста», – писал он Гарфилду[686]. Последовала обширная переписка, в ходе которой Прайс просил присылать больше данных, в обмен давая Гарфилду советы о том, как лучше представить SCI конкретной группе потребителей – историкам науки, – с тем чтобы метод анализа цитирования стал со временем универсальным «методом анализа науки»[687].

Метод анализа цитирования показался весьма полезным еще одному историку науки – Томасу С. Куну. Кун полагал, что введенные им в его книге Структура научных революций (1962) понятия «парадигмы», «нормальная наука», «революция», «аномалии» и «кризисы» поддавались визуальной схематизации с использованием метода цитирования[688]. В послесловии к переизданию Структуры (1969) Кун писал о методе Гарфилда, отвечая критикам, обвинявшим его в «попытках положить в фундамент науки неподдающиеся анализу отдельные интуиции, а не логику или закон». Ссылаясь на книгу Гарфилда, Применение данных о цитировании в исследованиях по истории науки, Кун представлял возможности количественного анализа структуры научных сообществ посредством визуализации и измерения «связей между цитированиями». Кун отмечал, что он сам «в данный момент экспериментирует с компьютерной программой, задача которой – изучение цитирования на элементарном уровне»[689].

Историки и компьютеры

Гарфилд пытался заинтересовать своим методом анализа цитирования историков науки во время подъема интереса к использованию количественных методов в исторических исследованиях в связи с появлением новых информационных технологий. Те историки, которые уже использовали количественные методы, задавались вопросом о возможности применения компьютеров в исторических исследованиях для организации, сортировки, поиска и анализа больших объемов данных. Историки из круга «школы» Анналов, имевшей установившуюся традицию применения количественных методов, были одними из ранних пользователей компьютеров для целей исторических исследований. Одна из первых работ по истории, автор которой прибег к помощи электронной вычислительной машины для обработки данных, была сделана в 1969 году недавним выпускником Сорбонны Марселем Кутюрье, который использовал компьютер IBM S/360 в своей работе по исторической демографии единичного города[690].

Кутюрье начал работать с компьютером во время прохождения докторантуры в Сорбонне. К этому времени компания IBM имела прочные позиции во Франции. К 1964 году, когда IBM объявила о новой модели универсального компьютера, S/360, позволяющего выполнять расширенное число задач, компания имела свои представительства во многих французских городах. Хотя правительство Шарля де Голля и опасалось, что растущее американское присутствие может поставить под удар развитие собственных вычислительных технологий во Франции, в 1965 году Министерство обороны Франции заключило крупную сделку с IBM, совместно учредив научно-исследовательский Институт устройств специального и военного назначения с целью разработки компьютерных технологий и системного оборудования для французских армии, флота и военно-воздушных сил. Институт, укомплектованный машинами IBM, вскоре открылся в Эссоне на севере центральной части Франции. За Министерством обороны последовали другие министерства и французские университеты, начавшие приобретать универсальные вычислительные машины IBM[691].

Кутюрье использовал компьютер в Сорбонне на завершающей стадии своей диссертации, для анализа демографических данных, собранных согласно устоявшейся процедуре в исторической демографии. Эта сфера исследований стала популярной во Франции не в последнюю очередь благодаря школе Анналов, которая с 1930‑х годов способствовала распространению практики масштабного сбора демографических данных в отдаленных регионах Франции. В 1960‑х годах методы демографической истории были стандартизированы с помощью учебников и практических руководств, которые предлагали руководителям подобных проектов использовать стандартные формы с цветовым кодированием для плановых выборочных исследований[692]. Формы затем рассылались из Парижа по провинциальным университетам, где координаторы передавали их студентам и ассистентам, которые собирали данные в отдаленных деревнях и отсылали заполненные формы обратно. Собрав таким образом большую выборку гомогенных данных, руководители коллективных проектов сопоставляли, сортировали и агрегировали полученные данные, зачастую используя перфокарты и механические устройства для их сортировки. Применяя похожую процедуру, Кутюрье пробил около шестнадцати тысяч перфокарт, каждая из которых соответствовала одной единице информации – регистрации брака, рождения, заключению договора о поступлении в ученичество и т. д.; простые программы позволяли проанализировать данные, относящиеся к разным временным периодам – как для города в целом, так и для отдельных его частей[693].

Историки, работавшие в области исторической демографии и собиравшие большие массивы стандартизированных данных, с готовностью начали использовать компьютеры в качестве инструментов, позволявших быстрее и эффективнее обрабатывать собранные данные. В 1968 году ведущий французский историк-демограф Эммануэль Ле Руа Ладюри утверждал, что к 1980‑м годам «историк или станет программистом – или перестанет быть историком»[694]. Бродель, подобно другим «анналистам» прибегавший в своей работе к методам экономической статистики, в 1960‑е годы выражал уверенность в полезности совершенствовавшихся на его глазах вычислительных машин. Он полагал, что благодаря компьютеризованной «социальной математике» исследования longue durée удастся продлить «еще дальше назад во времени»[695].

Однако, с точки зрения энтузиастов количественной истории в США, их французские коллеги лишь заигрывали с «научной историей» под знаком компьютеров. По словам одного из них, Бродель относился к количественным методам исторического исследования как к «любовнице, которая восхищает, но не принимается всерьез»[696]. В США историки, запустившие новое междисциплинарное направление в истории – «новую экономическую историю», или клиометрику, – видели роль математики и количественного анализа не как подсобного метода, но как ее центральную методологию. Когда в середине 1960‑х годов группа французских историков начала следовать тому, что они называли американским подходом, они начали с того, что критиковали своих французских коллег, утверждая, что те плохо понимают, как проводить строгий статистический анализ, строить математические модели или проводить последовательную и строгую проверку гипотезы[697].

«Новая экономическая история», или клиометрика, набирала сторонников с увеличением доступности универсальных компьютеров IBM, круг пользователей которых все более расширялся во многом благодаря усилиям самой компании[698]. В 1965 году, через год после производства первого компьютера из серии S/360 – семейства недорогих универсальных компьютеров, – компания IBM профинансировала издание нового журнала, «Компьютеры и гуманитарные науки» (Computers and the Humanities), или CHum. Главным редактором журнала стал профессор литературы из Университета Нью-Йорка Джозеф Рабен[699]. CHum был предназначен для ученых-гуманитариев и был учрежден как раз тогда, когда во всех штатах США начали появляться общеуниверситетские компьютерные центры[700]. В журнале регулярно рекламировались продукты IBM, публиковались отзывы на новое программное обеспечение, доступное гуманитариям, и «компьютерных программ, разработанных для решения проблем гуманитарной науки»[701]. Обращаясь к коллегам-историкам в первом номере журнала, историк медицины писал: «Компьютерный анализ вовсе не так сложен или чужд, как это может показаться на первый взгляд, поскольку на самом деле он – продолжение идей и концепций, уже существующих в исторической методологии»[702]. Некоторые историки в то время действительно стали изучать возможности применения компьютеров в своей работе[703]. Но даже те историки, которые обратились в новую компьютерную веру в 1960‑е годы, хотели получить более гибкие инструменты, позволявшие бы автоматизировать рутинную обработку больших массивов данных при работе с текстами, списками, картами, каталогами и другими нецифровыми формами данных[704].

Однако большинство историков не только не хотели использовать компьютерные или иные технологии, но были всерьез обеспокоены наметившейся тенденцией. В 1960 году английский интеллектуальный историк и философ Исайя Берлин раскритиковал научную историю в статье, открывавшей первый номер нового журнала History and Theory. Берлин использовал образ компьютера для того, чтобы высмеять «стремление к научной истории», и спрашивал, сделают ли «электронные мозги» новый вариант научной истории отличным от предыдущих, надеявшихся «избавиться от хаотического накопления фактов, предположений и эмпирических методов», характерных для «тех неточных, старомодных, кустарных инструментов, с помощью которых историки прокладывали путь в непросвещенном прошлом?» Его ответом на свой собственный риторический вопрос было, конечно, «Нет!». По мнению Берлина, мечта историков XIX века о «трансформации старой эмпиричной, домотканой истории путем ее механизации… наподобие тому, как физика Ньютона трансформировала древние космологии», оставалась именно что тщетной и безосновательной мечтой: «Та машина, которая должна избавить историков от утомительной работы, – добавления факта к факту и попыток сконструировать непротиворечивую теорию на основании собранного вручную материала, – осталась не более чем планом, существующим в голове безумного изобретателя… мифическим прожектом»[705]. Когда пять лет спустя команда проекта ЮНЕСКО по написанию «Истории человечества» обратилась к Берлину, предложив ему стать одним из рецензентов, тот отказался[706]. Согласись он прокомментировать полученный материал, его комментарии, вероятно, были бы столь же негативными, как критика Джона Г. Пламба, историка из Кембриджа, который, как мы видели, назвал работу участников проекта «энциклопедией, которой овладел взбесившийся или неисправный компьютер, бессмысленно перемешавший весь текст» (см. выше, Глава 5).

В начале 1960‑х годов многие историки критиковали количественные методы в приложении к истории как угрожающие самой сути исторического знания. В 1962 году, обращаясь к собравшимся на ежегодном собрании Американской исторической ассоциации, ее президент Карл Брайденбо заявил: «В число лучших историков не войдут те, кто <…> воскуряет фимиам в святилище этой богини-шлюхи, КВАНТИФИКАЦИИ»[707]. К концу 1960‑х, когда в контексте «контркультурного движения» в США и Западной Европе перфокарты стали символом обезличивания послевоенной академической культуры, даже те формы количественного анализа, которые развивались в рамках самой истории, были по большей части отвергнуты профессиональными историками[708].

К этому времени попытки Гарфилда ввести в оборот SCI тоже стали предметом критики со стороны историков. Один критик издевательски суммировал метод анализа цитирования как предположение, что «можно провести объективный анализ науки, не читая научной литературы»[709]. У Гарфилда к этому времени появились финансовые проблемы: его коммерческое предприятие, Институт научной информации (ISI), с трудом сводило концы с концами. Составление индексов оказалось более дорогостоящим, чем он рассчитывал и, поскольку продажи SCI шли не очень хорошо, институт не приносил прибыли и Гарфилд был на грани банкротства[710]. SCI был многообещающим продуктом, но рынок для этого продукта не существовал – его только еще предстояло создать. В этих обстоятельствах Гарфилд стал продвигать свой продукт в СССР.

Социалистический рынок для капиталистической продукции

После смерти Сталина прерванный с началом холодной войны обмен научной информацией между советскими и западными учеными возобновился. В СССР были смягчены ограничения на заграничные поездки. К середине 1950‑х годов советские ученые, работавшие, в частности, в области информатики и компьютерных технологий, стали регулярно участвовать в проводившихся в США международных конференциях[711]. После запуска спутника администрация Эйзенхауэра в США считала нужным заложить юридические основания для более широкого обмена с СССР в области образования, культуры и техники[712]. С начала 1960‑х годов делегации советских и американских ученых и администраторов науки начали пересекать Атлантический океан в обоих направлениях[713]. В 1964 году новый договор расширил сферу обменов на «специалистов по обработке информации», работавших в «специальных библиотеках» и центрах по управлению информацией с обеих сторон. Согласно условиям договора, делегации равного размера из обеих стран посещали равное число учреждений с целью изучения методов составления библиографий, индексов и других информационных ресурсов[714].

В 1965 году советская делегация в рамках обмена посетила ISI в Филадельфии, наряду с рядом других американских центров обработки информации. В состав советской делегации входил директор ВИНИТИ А. И. Михайлов. К моменту этого первого официального визита Михайлова он уже достаточно хорошо был знаком с Гарфилдом: он состоял в редколлегии SCI со времени первого визита Гарфилда в ВИНИТИ в 1961 году, когда тот совершил частную поездку по СССР[715]. Официальный визит советской делегации помог Гарфилду заявить о своей компании, ISI, как о важном американском центре обработки информации, сопоставимом с Библиотекой Конгресса и другими учреждениями в списке советской делегации.

Визит также дал американским журналистам возможность пересмотреть их представления о состоянии и подходе к управлению информацией в СССР. Репортер Philadelphia Inquirer, Гэри Брутен, написал обстоятельный репортаж о своих разговорах с членами делегации, в том числе – с Н. Б. Арутюновым, начальником Управления научно-технической информации и пропаганды недавно созданного Государственного комитета по науке и технике (ГКНТ). Брутен сообщил, что Арутюнов согласился с его оценкой ВИНИТИ как «самой крупной в мире организацией подобного типа». По словам Арутюнова, ВИНИТИ ежегодно обрабатывал около 2,5 миллиона статей, публикуемых в 18 тысячах журналов по «практически всем отраслям знания». Однако Арутюнов оценил как ошибочное расхожее в США представление, «будто советские ученые попытались решить проблему [управления информацией], поместив все, что им известно, в единый компьютерный центр с электронным подключением ко всем библиотекам страны». Брутен привел слова Арутюнова об «информационном кризисе» в США – проблеме, которой, как считалось, советским ученым удалось избежать: «Советский эксперт по обработке информации сказал, что в стремлении обеспечить ученых новейшей научной информацией по их областям СССР столкнулся с не меньшими трудностями, чем США… «Различия между нашей, предположительно централизованной, и вашей, предположительно децентрализованной, системами, по большей части, терминологические», – сказал Арутюнов»[716].

Ко времени визита Михайлова представления Гарфилда о советской модели управления информацией тоже изменились. В 1950‑е годы он восхищался ВИНИТИ как воплощением централизованного социалистического планирования в сфере информации. С середины 1960‑х годов, после своих визитов в советские информационные центры, он начал их рассматривать более прагматически – как рынок для продажи продукции своей компании. Используя контакты с ВИНИТИ и другими информационными центрами Советского Союза и Восточной Европы, Гарфилд начал вести переговоры о продаже SCI и других созданных его компанией продуктов – как, например, дайджеста научной литературы Current Contents. После официального советского визита в Филадельфию Гарфилд стал настойчиво предлагать свою продукцию Арутюнову. «Мне кажется, – писал он тому в 1966 году, – что в долгосрочной перспективе советским ученым и библиотекарям будет гораздо дешевле использовать наши уже существующие сервисы по обработке данных, чем пытаться их воспроизвести самим»[717].

Будучи талантливым брокером, Гарфилд предлагал подписки на свою продукцию в пакете с компьютерами IBM, зная о нехватке компьютеров общего применения в странах социалистического блока и используя это как козырь в своей коммерческой стратегии[718]. В начале 1960‑х годов доступ в СССР к западной компьютерной технологии был ограничен, поскольку НАТО поставила под запрет экспорт в страны восточного блока технологий двойного (гражданского и военного) назначения, к которым относились и компьютеры[719]. С наступлением разрядки некоторые ограничения, наложенные на продажу технологий двойного назначения странами – членами НАТО Советскому Союзу и странам социалистического лагеря, были сняты. В 1967 году НАТО приняла стратегию (так называемую «Доктрину Армеля»), нацеленную на развитие мощной обороны для стран НАТО и одновременно хороших дипломатических отношений со странами Варшавского договора, что включало в себя шаги к возобновлению американо-советской торговли. Кульминацией ведшихся на протяжении нескольких следующих лет переговоров стало заключение в 1972 году торгового соглашения между США и СССР, заложившего юридические основания американо-советской торговли и снявшего ограничение на продажу более ранних моделей компьютеров IBM. Еще до официального подписания торгового договора IBM начала вести переговоры о продаже нескольким советским министерствам компьютеров моделей 360/50 и 360/40[720]. Гарфилд был одним из посредников на переговорах между IBM и советскими клиентами, не без пользы для своей компании.

Стратегия Гарфилда, согласно которой продукция ISI была частью более масштабной сделки по продаже компьютеров IBM, оказалась коммерческой золотой жилой. Летом 1971 года Гарфилд служил посредником при первой закупке ВИНИТИ компьютеров IBM 360/40. В рамках контракта на два миллиона долларов он также договорился о «долгосрочном соглашении на срок от 5 до 10 лет… о поставке публикаций, услуг, магнитных лент и программного обеспечения ISI». Вознаграждение ISI – $ 250,000 в год, – было включено в стоимость контракта[721]. Далее последовали другие договоры продаж, в каждом из которых подписка на SCI входила как часть «информационного пакета»[722]. Кооперация ISI и ВИНИТИ продолжилась в 1970‑е и 1980‑е годы, когда компания Гарфилда наладила поставку SCI и других информационных продуктов не только в ВИНИТИ, но и в ведущие научно-исследовательские институты СССР. В случае ВИНИТИ подписка на SCI часто оплачивалась за счет того, что Гарфилд называл «взаимовыгодным бартером». В обмен за продукцию ISI он всегда был готов принять «советскую рабочую силу» для осуществления «ряда конкретных работ, которые советские ученые могли бы выполнить для ISI»[723].

ВИНИТИ, со своей стороны, был благодарным потребителем продукции компании Гарфилда. Его руководители с самого начала выступали за компьютеризацию и автоматизацию обработки информации. Несмеянов, один из создателей института, превозносил автоматизацию и машинные методы как «будущее обработки научной информации»[724]. Первый директор института, Д. Ю. Панов, до того, как получил назначение руководить новым Институтом научной информации, был заместителем директора Института точной механики и вычислительной техники в Москве. Одним из первых действий Панова на посту директора будущего ВИНИТИ была подготовка отчета о состоянии и тенденциях развития компьютерной отрасли в США, по заданию отдела науки ЦК КПСС. Отчет, основанный на анализе публикаций в открытой прессе, делал заключение об «отставании» СССР от США и стран НАТО в количестве и качестве универсальных электронно-вычислительных машин. В отчете также подчеркивалось, что сведения о стратегически важных (и часто засекреченных) научных направлениях в странах НАТО можно получить с помощью обработки научной информации, находящейся в открытом доступе, а именно в научных и технических публикациях[725]. В 1960‑е годы акцентирование роли компьютеров и автоматизации обработки информации стало лейтмотивом публичных заявлений руководства ВИНИТИ.

Когда Гарфилд впервые посетил ВИНИТИ в 1961 году, он очень хотел своими глазами увидеть, как используется автоматизация управления информацией в СССР. Однако по прибытии в ВИНИТИ вместо автоматизации он увидел очень много работавших полный рабочий день сотрудников, обрабатывавших информацию вручную или при помощи простых электромеханических устройств[726]. ВИНИТИ, предмет зависти западных специалистов по планированию науки и обработке информации, которые часто рассуждали о возможностях социализма для эффективной организации работы с информацией, был социалистической организацией в одном специфическом смысле этого слова: он обеспечивал гарантию занятости. Благодаря потребности в большом количестве работников, обладающих научной подготовкой и знанием иностранных языков, ВИНИТИ служил убежищем для многих ученых-евреев, потерявших работу во время так называемых кампаний по «борьбе с космополитизмом» (по сути антисемитских) конца 1940‑х и начала 1950‑х годов. В институте также работало много ученых, придерживавшихся неортодоксальных научных или политических взглядов, а также тех, кто был отправлен в ГУЛАГ во время чисток 1930‑х годов и, проведя годы в лагерях, был освобожден после смерти Сталина. Многие из них, не имея возможности устроиться в академические институты, находили работу в ВИНИТИ.

В. В. Налимов, сыгравший ключевую роль в популяризации метода анализа цитирования в СССР, относился к последней категории. Василий Васильевич Налимов родился в 1910 году в профессорской семье, в 1929 году поступил на математическое отделение физико-математического факультета Московского университета. Студентом он начал посещать неформальный литературно-философский семинар, организованный А. А. Солоновичем, профессором математики Московского университета, который был ключевой фигурой философского течения мистического анархизма 1920–1930‑х годов[727]. В 1930 году Солоновича арестовали; к 1936 году были арестованы остальные члены его семинара, включая Налимова. Налимова приговорили к десяти годам принудительных работ за «пропаганду мистицизма». Он валил лес на Колыме, работал на приисках в Магадане и затем был переведен в шарашку – секретную научно-исследовательскую лабораторию, входившую в систему ГУЛАГа[728]. Оттуда его отправили в лабораторию завода горного оборудования на Колыме, где в основном работали заключенные ГУЛАГа. Там, находясь в должности главы отдела оценки качества продукции, он возобновил занятия математикой и начал применять статистические методы для осуществления контроля качества продукции. Результаты он публиковал в местном журнале Колыма[729]. После войны он начал печататься в гораздо более широко распространявшемся журнале Заводская лаборатория. Освобожденный вскоре после смерти Сталина, он вернулся в Москву. Со своими тремя иностранными языками и публикациями в Заводской лаборатории Налимов был принят на работу в ВИНИТИ в качестве референта, а затем научного редактора.

На SCI Налимов наткнулся случайно. Как он вспоминал в своей автобиографии, в 1958 или 1959 году он получил на реферирование статью (на итальянском) Дерека де Солла Прайса. Это была одна из сотни статей, рефераты которых он составил за время работы в ВИНИТИ; но эта статья об экспоненциальном росте науки показалась ему интересной. Налимов решил попробовать найти математическое выражение эмпирическим кривым Прайса. Работа привела к идее, которая надолго захватил его воображение: представление науки как кибернетического информационного процесса, где публикация является единицей информации. В соавторстве с двумя другими сотрудниками ВИНИТИ он написал об этом статью, опубликовав ее в Успехах физических наук[730].

По воспоминаниям Гарфилда, он познакомился с Налимовым во время одной из своих первых поездок в СССР в начале 1960‑х, когда он представлял продукцию ISI на Московской книжной ярмарке. Случайно наткнувшись на его стенд, Налимов представился, и они разговорились[731]. К этому времени Налимов уже не работал в ВИНИТИ. В 1959 году он перешел на работу в Институт редких металлов, где проработал несколько лет научным сотрудником, занимаясь разработкой математической теории проведения экспериментов, подготовил и издал свою первую книгу, Применение математической статистики при анализе вещества (1960) и защитил докторскую диссертацию в 1963 году. Налимов добился снятия судимости и опубликовал вторую книгу, Статистические методы планирования экстремальных экспериментов (1965), вскоре после чего получил приглашение от А. Н. Колмогорова занять должность его заместителя по руководству межфакультетской Лаборатории статистических методов МГУ[732]. Примерно в это время он познакомился с Гарфилдом, от которого получил в подарок образец SCI. Налимову метод Гарфилда показался интересным[733].

Для изучения возможности метода цитирования Налимов организовал неофициальный семинар в МГУ. Группа решила создать индекс цитирования для русскоязычных публикаций по образу опубликованного SCI. Участники семинара, большая часть которых работала на химическом факультете МГУ, разделили между собой дисциплины – один работал с публикациями по аналитической химии, другой взял на себя спектральный анализ, третий химическую физику, и т. д. Они изучали паттерны цитирования в публикациях в своих областях по отдельным журналам, дополняя найденные в SCI данные собственным анализом публикаций на русском языке. Работа выполнялась вручную и в свободное от основной работы время: вечерами и в выходные они просматривали журналы в московских научных библиотеках в поисках библиографических ссылок. Для подсчета публикаций и числа ссылок использовался простой калькулятор[734].

Результатом работы семинара стали статьи, в которых описывались проделанные группой исследования и содержались подробные инструкции по использованию SCI для получения информации об англоязычных научных публикациях, оценки вклада отдельных ученых или конкретных научных идей, а также для анализа общих закономерностей развития научных направлений[735]. В статье также подчеркивалось, что включение русскоязычных публикаций меняет общую картину «мирового научно-информационного потока». Авторы отмечали, что их исследование зафиксировало довольно незначительное влияние советских научных публикаций на мировые потоки информации. Они предложили два возможных объяснения такому ограниченному влиянию: либо информация проходила слишком медленно по информационным каналам (другими словами, советские журналы слишком медленно публиковали материалы научных исследований), либо потоки информации на английском и русском языках существовали в границах двух самодостаточных систем, и поток русскоязычной информации не был связан с мировым кругооборотом информации[736]. Выбрать, какое из объяснений более убедительно, авторы предоставили читателям.

Публикация статьи вызвала интерес среди московских историков науки. Результатом стала организация регулярного коллоквиума по наукометрии в Институте истории естествознания и техники. Через коллоквиум московские ученые знакомились с методом анализа цитирования и популяризировали его в своих институтах[737]. Книга Налимова Науковедение: Изучение развития науки как информационного процесса, написанная в соавторстве с З. М. Мульченко, стала советским учебником по методу анализа цитирования. Эта книга также популяризировала SCI, основной инструмент наукометрии, в СССР и странах социалистического блока[738].

Первые сторонники метода анализа цитирования в СССР по большей части имели очень ограниченный доступ к компьютерам – за одним важным исключением. В конце 1960‑х и в 1970‑х годах методом цитирования заинтересовались новые специалисты, занимающиеся прогнозированием долгосрочных экономических и социальных тенденций[739]. Г. М. Добров, заместитель директора Института кибернетики в Киеве, увидел в методе цитирования удобный инструмент для анализа неопубликованной научной литературы[740]. Работая в тесном сотрудничестве с ГКНТ, он использовал в качестве данных научные работы, депонированные в Центр научно-технической информации (ЦНТИ), имеющий свое отделение в Киеве. В отличие от ВИНИТИ, являющегося центром хранения и обработки опубликованной информации, ЦНТИ был местом, где хранилась литература, доступ к которой был ограничен: отчеты учреждений и институтов, доклады об экспедициях, рукописи и т. д. Для того чтобы получить доступ к депонированным материалам, требовалось подать запрос. Добров использовал запросы так же, как Гарфилд – цитаты, анализируя их количественно, не вникая в содержание. Подобно Гарфилду, он был сторонником использования компьютеров для исследований по истории науки, и перелопачивал научные библиографии, чтобы строить прогностические сценарии. В конце 1960‑х годов он создал для этого Отдел машинных методов обработки историко-научной информации[741]. Как и Налимов, Добров способствовал популяризации продукции компании Гарфилда в СССР. Добров и Гарфилд встретились в 1966 году, когда Добров пригласил предпринимателя из Филадельфии на организованный им в Киеве симпозиум по научному прогнозированию. Симпозиум стал ежегодным, и Гарфилд регулярно приезжал в Киев[742].

Когда в начале 1970‑х годов Гарфилд вел переговоры о заключении контракта на два миллиона долларов, предусматривающего поставку ВИНИТИ компьютеров IBM в комплекте со своим «информационным пакетом», социалистический рынок для SCI и других продуктов компании Гарфилда по размерам уступал лишь американскому. В 1980 году Гарфилд приобрел для своей компании новое здание в центре Филадельфии, обошедшееся в несколько миллионов долларов. К тому времени и сам Гарфилд стал миллионером. По иронии истории, SCI, разработанный с помощью компьютеров и для их пользователей, стал конкурентоспособным продуктом во многом благодаря работе и энтузиазму советских пользователей, чей доступ к компьютерам был очень ограниченным (если он вообще был) и которые подсчитывали библиографические ссылки вручную или с помощью простых калькуляторов.

Коммерческие интересы сыграли важную роль в разработке SCI. Их роль легко прослеживается в финансовых операциях и сделках, которые Гарфилд заключал со своими партнерами с обеих сторон. Однако развитию и продвижению этого нового автоматизированного инструмента анализа данных способствовали как социалистические рынки сбыта, так и социалистические мифы об эффективности управления информацией при социализме. Гарфилд весьма эффективно использовал и то и другое.

В конце 1960‑х годов, когда SCI стал коммерчески успешным продуктом в США, компьютеры оказались в поле культурных войн и контркультурного движения, как символы военно-промышленного комплекса и соучастия в нем ученых и их университетов, работавших по оборонным контрактам[743]. В эти годы студенты нередко пикетировали или даже захватывали компьютерные центры на университетских кампусах[744]. Перспектива компьютеризации социальных и гуманитарных исследований, которая и прежде казалась мало привлекательной для большинства историков, теперь связывалась с разочарованием в рационалистических и механистических подходах как таковых[745].

В СССР компьютеры также оказались вовлечены в культурную войну, однако совсем иного рода. В начале хрущевской оттепели 1960‑х годов компьютеры – и наука в целом – начали восприниматься как антидот сталинизму и идеологемам теоретиков социализма. В контексте оттепели и «советских 1960‑х» рациональность и объективность науки казались альтернативой идеологии и возможностью обновления социалистического проекта. Казалось, что алгоритмическая рациональность компьютеров может спасти социализм от политического деспотизма партийной геронтократии и закосневшего позднесоветского марксизма-ленинизма. Сеть компьютерных центров, обеспечивающих централизованное экономическое планирование и управление социальной сферой, казалась более реалистичным путем к построению социализма, чем дискредитировавшее себя политическое руководство[746]. Несмотря на то что запланированная сеть компьютеров так и не была создана, разветвленная сеть сторонников программы «электронного социализма» в среде советских ученых, журналистов и даже правительственных чиновников вызвала к жизни новую политическую утопию, в которой компьютер оказался в авангарде постсталинистского социалистического проекта.

В 1960‑е и, особенно, в 1970‑е годы компьютеризация советских общественных наук стала видеться как противоядие от политизации и идеологии. В 1968 году АН СССР учредила Комиссию по применению математических методов и ЭВМ в исторических исследованиях[747]. В том же году на историческом факультете МГУ открылась Лаборатория по применению математических методов и ЭВМ в исторических исследованиях. К 1970‑м годам начали публиковаться книги и обзоры, посвященные взаимосвязям истории и математики[748].

В начале 1990‑х годов, после распада СССР, некоторые математики, уже в постсоветском пространстве, обратились к истории, попытавшись ее переписать, используя математические методы и компьютеры. В постсоветском пространстве нашли отклик и другие версии «научной истории». Если траектория истории научной истории, прослеженная в этой книге, на протяжении большей части XX века переплеталась с историей социалистических идей и институтов, то в начале XXI века постсоветский ресентимент вновь делает российский культурный ландшафт особенно восприимчивым к проекту научной истории.

Эпилог: От «конца истории» к «Большой истории»

В начале XX века ученые в разных странах рассуждали о будущем исторической науки. К концу века многим стало казаться, что подошла к концу и сама история. В феврале 1989 года советолог Фрэнсис Фукуяма произнес ставшую широко цитируемой речь, в которой провозгласил, что крушение Советского Союза означает конец истории. «То, чему мы в настоящий момент являемся свидетелями, – не просто конец холодной войны, но конец истории как таковой, завершение идеологической эволюции человечества и установление западной либеральной демократии как окончательной и универсальной формы правления». Он пояснил, что «конец истории» не означает, что в будущем не останется антикапиталистических движений или что в мире не будут больше возникать социалистические программы. Скорее, «[теперь становится] неважным, какие там еще мысли придут в голову жителям Албании или Буркина-Фасо. <…> Конец истории не означает, что все общества будут либеральными, достаточно, что они прекратят предъявлять идеологические претензии на альтернативные формы человеческого общества». Другими словами, с окончанием проекта советского социализма наиболее влиятельная альтернатива либерализму «перестала быть фактором в пост-историческом мире»[749].

Фукуяма произнес свою речь вскоре после заявления М. С. Горбачева перед Ассамблеей ООН 7 декабря 1988 года, когда он объявил о его программе реформ – перестройку. Для многих западных наблюдателей объявленное Горбачевым сокращение советских расходов на оборону и вывод советских войск из Восточной Европы и европейской части СССР означали начало конца холодной войны. Для многих советологов конец холодной войны с Советским Союзом означал кризис их профессиональной идентичности, ставивший вопросы о будущем их профессии и собственной релевантности как экспертов по Советскому Союзу и его истории.

В случае одного такого эксперта по России – профессора Университета Маккуори в Сиднее Дэвида Кристиана – кризис профессиональной идентичности оказался весьма продуктивным. В начале 1989 года, вскоре после того, как Фукуяма предрек «конец истории», Кристиан выдвинул программу новой формы истории, которую он назвал «Большая история» (Big History). Под этим названием Кристиан прочитал новый курс в своем университете. Курс был необычный в своей цели соединить естественно-научные и гуманитарные подходы в изложении «универсальной» истории на протяжении ни много ни мало как пятнадцати миллиардов лет. Рассуждая о концепции курса «Большой истории» в своей статье, описывающей его первый экспериментальный вариант, Кристиан отмечал, что в его создании им двигало то убеждение, что современные историки должны вернуть себе традиционную роль мифотворцев и рассказчиков, отвергнутую профессиональными историками в конце девятнадцатого века. Задачей «Большой истории», по словам Кристиана, было создание нового мифа о сотворении мира – секулярной и научной истории творения для современного мира[750]. В 1991 году в своей программной статье о «Большой истории» он писал: «История может играть в современном обществе роль, сравнимую по значимости с ролью традиционных мифов о сотворении мира в доиндустриальных обществах; но она сможет занять это место лишь в том случае, если начнет задавать столь же масштабные и глубокие вопросы, что и традиционные мифы о сотворении мира»[751].

«Большая история» нашла живой отклик в постсоветском пространстве. Работы Кристиана, обосновывающие «Большую историю», были переведены на русский язык, публиковались в журнале Общественные науки и современность, в 1990‑е и в начале 2000‑х годов печатавшем обзоры немарксистских подходов в общественных и гуманитарных науках[752]. Переводчик Кристиана и армянский психолог и философ А. П. Назаретян, с 1970‑х годов занимавшийся кибернетическими подходами в общественных науках, оставался вплоть до своей смерти в 2019 году неустанным пропагандистом «Большой истории» в России[753]. В 2011 году Центр «Большой истории» – Евроазиатский центр мега-истории и системного прогнозирования – был создан в Москве[754]. Задачей Центра под руководством Назаретяна была популяризация «Большой истории» в постсоветском пространстве и во всем мире[755].

То, что пионером «Большой истории» в 1989 году стал именно специалист по истории России, может быть и совпадением; но то, что в постсоветском обществе этот подход пришелся ко двору, вряд ли является случайным стечением обстоятельств[756]. Распад СССР травмировал людей, разрушив их ориентиры и культурную идентичность[757]. В то же время возник запрос на новые, постсоветские ценности. Переосмысление российской и советской истории было важной составляющей этого процесса. В 1990‑е годы, на волне открытий о преступлениях советского режима, пришло и осознание соучастия сообщества советских историков в замалчивании и искажении истории. Неудивительно, что в начале 1990‑х годов профессиональные историки оказались менее востребованы, чем журналисты или общественные группы, такие как «Мемориал», которые помогли восстановить и сохранить память о жертвах политических преследований. В 1990‑е годы, когда к истории обращались в поисках новых смыслов и новой идентичности, «альтернативные истории» стали характерной чертой постсоветского пространства[758].

Наиболее известной версией альтернативной истории, которая утвердилась на постсоветском книжном рынке исторической литературы, является Новая хронология Фоменко[759]. Ее основоположник, математик А. Т. Фоменко, заявил о себе в дисциплинарном поле истории еще в 1980‑е годы, когда он опубликовал свою первую работу по альтернативной истории в издававшемся ВИНИТИ журнале Семиотика и информатика[760]. Используя компьютеры для проведения статистического анализа, Фоменко проанализировал данные об астрономических явлениях, упомянутых в классических текстах, таких как Альмагест Птолемея, докоперниковском астрономическом трактате, включающем в себя звездный каталог, относящий координаты звезд к годам правления различных римских императоров. На основе своих вычислений статистических корреляций между данными о династических правлениях и астрономическими событиями Фоменко утверждал, что Альмагест и другие исторические источники относятся к гораздо более позднему периоду, чем их принятая датировка. В своих многочисленных книгах Фоменко настаивал, что сочинения, написанные, как считается, в Древней Греции и Риме, на самом деле являются подделками, созданными в период Средневековья или раннего Возрождения, и то, что историки считают историей Древнего мира, было на самом деле отражением гораздо более поздних событий. Как он сформулировал в одной из своих книг, «события древности – это иллюзорные двойники, отражения средневековых оригиналов»[761].

Хотя в 1980‑е годы у Фоменко и появился небольшой кружок последователей из среды московских математиков, до 1990‑х годов Новая хронология представляла собой изолированное явление. Смысловой вакуум, возникший после прекращения существования Советского Союза, создал для Новой хронологии новый контекст. В 1990‑х годах обсуждались планы включить ее в школьную программу[762]. Книги по Новой хронологии были изданы большими тиражами, которые продолжают охотно раскупаться. Действительно, Новая хронология, позже распространенная Фоменко и его последователями и на мировую историю, может показаться впечатляющей, с ее накладыванием истории России и всего мира на новый, фантастический временной ландшафт.

На первый взгляд, Новая хронология может показаться прямой противоположностью «Большой истории»: если первая радикально сокращает масштабы человеческой истории, то цель последней – до предела раздвинуть ее границы. Однако между этими двумя версиями «альтернативной истории» есть и интересные параллели. Оба подхода предлагают радикально новый временной ландшафт истории. В рамках обоих подходов гуманитарные методы заменяются естественно-научными. Оба подхода предлагают версии истории, которые можно назвать пост-историческими в том смысле, о котором говорил Фукуяма. В случае Новой хронологии концепция истории России, предлагаемая Фоменко и компанией, представляет недавнее советское прошлое как небольшой и незначительный эпизод, меркнущий по сравнению с ее «Золотым веком», который в Новой хронологии помещается в период Средневековья[763]. Что же касается «Большой истории», то этот подход является неотъемлемой частью «образовательного неолиберализма», который также создает идеальные политические условия для его «продажи» потребителю[764]. Делая упор на беспристрастный язык науки и «все, что связано с анализом данных», специалисты по «Большой истории» прекрасно вписываются в мир коммерциализированного образования, неолиберальной корпоративной экономики и «больших данных»[765].

Возможно, не стоит удивляться тому, что «Большая история» хорошо «продается» по всему миру. Однако ее некритическое принятие в постсоветской России, стремящейся забыть свое социалистическое прошлое, представляет довольно ироничный финал для данной книги, прослеживающей наследие советского социалистического проекта в истории научной истории на протяжении XX века.

История науки и научная история

В том же году, когда Фрэнсис Фукуяма объявил о конце истории, а Дэвид Кристиан выдвинул свою концепцию «Большой истории», еще один неортодоксальный историк, Томас С. Кун, размышлял о будущем истории науки. Имя Куна прежде всего ассоциируется с его широко известной книгой Структура научных революций, впервые опубликованной в 1962 году, которая коренным образом изменила представления историков о науке и ее истории. В конце 1988 года Кун задумал новую амбициозную книгу: подобно Структуре научных революций, целью этой книги было предложить историкам будущего радикально новую философию истории. В заявке на грант, которую он подал в Национальный научный фонд США (National Science Foundation, NFS), Кун объяснял, что взял год неоплачиваемого отпуска в Массачусетском технологическом институте, где он преподавал историю и философию науки, для работы над задуманной книгой. Предварительное заглавие книги – «Слова и миры: Эволюционное представление о развитии науки». Кун надеялся закончить рукопись к 1991 году[766]. Он надеялся, что эта книга станет венцом его карьеры, поскольку в этом году Кун планировал выйти на пенсию.

Книга так и не была закончена, и архив Куна не содержит ее черновика, однако по заявке на грант можно получить представление о том, что он задумал. Как Кун объяснял, он начал размышлять о подобной книге со времени публикации Структуры научных революций, отчасти потому, что большинство читателей его книгу, по его мнению, поняли неправильно. Структура научных революций и в самом деле известна тем, что стала предметом множества разных прочтений и интерпретаций[767]. Сегодня Структура научных революций повсеместно считается эталоном «постпозитивистской» истории науки[768]. Однако сам Кун, как он объяснил в своей заявке, совсем не имел в виду подрывать «позитивистский» подход к истории. В своей новой книге он предлагал развить концептуальное ядро Структуры научных революций, которое он определил как попытку соединить эволюционную биологию с историей, утверждая, что его основная идея оказалась неверно понятой его читателями[769].

В Структуре научных революций Кун утверждал, что научные революции в буквальном смысле слова меняют мир. Как он выразил эту мысль в широко цитируемой фразе, «Когда парадигмы меняются, вместе с ними меняется и сам мир»[770]. Одни читатели сочли это утверждение сомнительным, другие развили эту мысль в целые направления, но, по мнению самого Куна, его комментаторы неправильно поняли значение этой фразы. Главный аргумент книги – объяснял Кун в своей заявке, – наиболее ясно прозвучал лишь «на последних страницах первого издания Структуры: а именно, параллель между биологической и когнитивной революциями». В своей заявке Кун представил мир интеллектуальный и мир природный/биологический в единой концептуальной рамке эволюционного развития. По словам Куна, его читатели «ошибочно приняли симптомы революционных изменений за их суть и полностью упустили из виду центральную проблематику книги». В своем новом проекте он хотел «разработать логически непротиворечивое философское обоснование исторического, то есть эволюционного, представления о развитии науки, впервые намеченное почти тридцать лет назад [в Структуре научных революций]»[771].

Кун получил грант NFS, несмотря на прохладные отзывы рецензентов. «Что он имеет в виду, утверждая, будто развитие науки является эволюционным? Насколько серьезно следует воспринимать аналогию с биологической эволюцией?» – спрашивал один из рецензентов в своем отзыве[772]. Другие рецензенты вовсе не комментировали содержание заявки Куна, рекомендуя ее поддержку исключительно на основании заслуг и репутации ее автора, которого один из рецензентов назвал «несомненно, наиболее влиятельным историком и философом науки последней трети [XX] века». И, в конце концов, выражаясь словами другого рецензента, «Для той задачи, которую он предлагает, просьба об одном семестре и одном лете [оплачиваемого отпуска] достаточно скромна [чтобы ее удовлетворить]»[773].

Очевидно, «биологизм» Куна показался весьма устаревшим подходом его рецензентам, большинство из которых отождествляли себя с так называемой постпозитивистской концепцией истории науки, где «позитивистская» концепция служила отсылкой к логическому позитивизму Венского кружка[774]. В 1985 году философ Артур Данто писал об иронии того обстоятельства, что Структура научных революций изначально писалась по заказу создателей Международной энциклопедии единой науки – этого «памятника позитивизму». Как писал Данто, «Теория научных революций [Куна] ниспровергла проект, спонсировавший ее создание». В Структуре научных революций, объяснял он, «наконец по-настоящему появилось единство науки в том смысле, что наука понималась в призме истории, в противовес тому, как [у логических позитивистов] история понималась как придаток науки»[775].

Если бы Данто попалась заявка Куна 1988 года, он, вероятно, усомнился бы в том, что перед ним тот же самый автор, который написал Структуру научных революций. В 1988 году, как следует из его заявки в NSF, Кун, казалось, теперь понимал историю как придаток биологии. По иронии истории, последний и неосуществленный проект Куна был созвучен скорее попыткам некоторых ученых и историков XIX века провести аналогию между биологической эволюцией и историческим развитием, нежели чем попыткам некоторых историков XX века использовать биологию (в частности, генетику), чтобы подорвать «эволюционное» понимание развития истории. Легко понять, почему рецензенты восприняли заявку Куна 1988 года без энтузиазма. Хотя задним числом, в свете современных попыток некоторых историков, пытающихся найти плодотворные пути взаимодействия истории с генетикой и нейронауками, призыв Куна навести мосты между биологией и историей может прозвучать почти пророчески. Последний проект Куна проигнорировал столетнюю историю попыток ученых и историков найти точки соприкосновения между историей и биологией, о некоторых из которых было рассказано в этой книге.

Сокращения

АПРФ – Архив Президента Российской Федерации, Москва.

АРАН – Архив Российской академии наук, Москва.

Архив Джулиана и Джюльетты Хаксли – Julian and Juliette Huxley Papers, 1899–1988, MS 512, Woodson Research Center, Fondren Library, Rice University, Houston, TX.

Архив Джулиана Хаксли – Julian Sorell Huxley Papers, 1899–1980, MS 50, Woodson Research Center, Fondren Library, Rice University, Houston, TX.

Архив Джюльетты Хаксли – Juliette Huxley Papers 1895–1994, MS 474, Woodson Research Center, Fondren Library, Rice University, Houston, TX.

Архив Джозефа Нидэма – Joseph Needham Papers, Cambridge University Library, Cambridge, UK.

Архив МГГ – Papers of the International Geophysical Year, Archives of the National Academy of Sciences, Washington, DC.

Архив Куна – The Papers of Thomas S. Kuhn, MC.0240, Massachusetts Institute of Technology, Archives and Special Collections, Cambridge, MA.

Архив Гарфилда – The Papers of Eugene Garfield, The Science Institute Archives, Philadelphia, PA.

Архив ЮНЕСКО – UNESCO Archives, Paris, France.

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации, Москва.

РГАНИ – Российский государственный архив новейшей истории, Москва.

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории, Москва.

РГАЭ – Российский государственный архив экономики, Москва.

1

Arnold J. Toynbee, Survey of International Affairs, 1931. (London: Royal Institute of International Affairs), 1.

2

Arnold J. Toynbee, A Study of History, vol. I, Introduction: The Geneses of Civilizations (London: Oxford University Press, 1934), 172–177. См. обсуждение в статье: Ian Hall, “‘Time of Troubles’: Arnold J. Toynbee’s Twentieth Century,” International Affairs 90 (2014): 23–36.

3

Ian Hall, “The ‘Toynbee Convector’: The Rise and Fall of Arnold J. Toynbee’s Anti-Imperial Mission to the West,” European Legacy 17, № 4 (2012): 455–69; и “‘Time of Troubles’”.

4

Легко предположить, что у этих масштабных программ была также и сильная гендерная составляющая: не случайно то, что все без исключения герои данной истории – это мужчины, обладающие политическим авторитетом и влиянием. Хотя гендерный аспект оставлен за рамками этой книги, «научная маскулинность» могла бы быть продуктивной оптикой для этой истории. О концептуализации «маскулинности» в науке см.: “Scientific Masculinities,” ed. Erika Lorraine Milam and Robert A. Nye, special issue, Osiris, vol. 30, № 1 (2015).

5

См., например: Julia Adeney Thomas, “History and Biology in the Anthropocene: Problems of Scale, Problems of Value,” American Historical Review 119, № 5 (2014): 1587–1607; и Daniel Lord Smail, On Deep History and the Brain (Berkeley, Los Angeles: University of California Press, 2008). Более подробно см. ниже, во Введении.

6

David Christian, “Bridging the Two Cultures: History, Big History, and Science,” Historically Speaking 6, № 5 (2005): 21–26.

7

См.: “AHR Forum: Historiographic ‘Turns’ in Critical Perspective,” American Historical Review 117, № 3 (2012): 698–813.

8

Theodore M Porter, The Rise of Statistical Thinking, 1820–1900 (Princeton: Princeton University Press, 1986).

9

См.: Antony Grafton, The Footnote: A Curious History (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997), 34–61 (“Ranke: A Footnote about Scientific History”). Общий очерк становления профессиональной истории см., например: Anna Green and Kathleen Troup, The Houses of History: A Critical Reader in Twentieth-Century History and Theory (New York: New York University Press, 1999), в особенности Глава 1.

10

Thomas, “History and Biology in the Anthropocene,” 1603.

11

Henri Berr, “Rapport sur l’organisation materielle et la vie scientifique du Centre” (1929), цит. по: Michel Blay, “Henri Berr et l’histoire des sciences,” Henri Berr et la culture de XXe siècle: Histoire, science et philosophie: Actes du colloque international 24–26 octobre 1994, Paris (Paris: Albin Michel, 1997), 121–138, 133. Об истории этих конгрессов см. ниже, Глава 1.

12

Легко видеть, что у этих масштабных программ была также и сильная гендерная составляющая: не случайно то, что все без исключения герои данной истории – это мужчины, обладающие авторитетом и политическим влиянием. Для обсуждения «научной маскулинности» см. сборник “Scientific Masculinities,” ed. Erika Lorraine Milam and Robert A. Nye, special issue, Osiris, vol. 30, № 1 (2015).

13

Чтобы составить представление о различных употреблениях термина научная история, см.: Peter Novick, That Noble Dream: The “Objectivity Question” and the American Historical Profession (Cambridge: Cambridge University Press, 1988); Joyce Appleby, Lynn Hunt, and Margaret Jacob, Telling the Truth about History (New York: Norton, 1994); Georg G. Iggers, Historiography in the Twentieth Century: From Scientific Objectivity to the Postmodern Challenge (Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1997); Green and Troup, The Houses of History; Rens Bod, Jaap Maat, and Thijs Weststeijn, eds., The Making of the Humanities, vol. 3, The Modern Humanities (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2014); и Ian Hesketh, The Science of History in Victorian Britain (London: Pickering & Chatto, 2011).

14

См., например: A. K. Mayer, “Fatal Mutilations: Educationism and the British Background to the 1931 International Congress for the History of Science and Technology,” History of Science 40, № 4 (2002): 445–472.

15

Имеет смысл вспомнить разделение между категориями, используемыми современными интерпретаторами или аналитиками (analytic categories), и категориями, использовавшимися историческими фигурами (actors’ categories). В этом смысле в данной книге термин «научная история» используется как категория, взятая у самих фигурантов исторического процесса. Внимание к категориям, используемым учеными в прошлом (actors’ categories), стало преобладающим методом в истории науки с 1970‑х годов. См.: Gowan Dawson and Bernard Lightman, Victorian Scientific Naturalism: Community, Identity, Continuity, eb. Gowan Dawson and Bernard Lightman (Chicago: University of Chicago Press, 2014), 1–26, 2 (Введение). Об амбициозных планах первых профессиональных историков науки см.: Anna-K. Mayer, “Roots of the History of Science in Britain, 1916–1950” (PhD diss., University of Cambridge, 2003). Я выражаю благодарность Анне Майер за содержательные беседы, сыгравшие ключевую роль в формировании концепции этого проекта.

16

Thomas, “History and Biology in the Anthropocene,” 1603.

17

Dipesh Chakrabarty, “Anthropocene Time,” History and Theory 57 (2018): 5–32.

18

Dipesh Chakrabarty, “The Climate of History: Four Theses,” Critical Inquiry 35, № 2 (2009): 197–222, 201.

19

См., например: Sebouh David Aslanian, Joyce E. Chaplin, Kristin Mann, Ann McGrath, “AHR Conversation: How Size Matters: The Question of Scale in History,” American Historical Review 118, № 5 (2013): 1431–1472.

20

См., например: David Christian, Maps of Time: An Introduction to Big History (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 2004); и Smail, On Deep History and the Brain. Доброжелательное обсуждение этих подходов историками, которые необязательно разделяют те же взгляды, см., например: David C. Kraukauer, John Lewis Gaddis, Kenneth Pomerantz, eds., History, Big History, and Metahistory (Santa Fe, NM: Santa Fe Institute, 2017).

21

Marianne Sommer, History Within: The Science, Culture, and Politics of Bones, Organisms, and Molecules (Chicago: University of Chicago Press, 2016); Nasser Zakariya, A Final Story: Science, Myth, and Beginnings (Chicago: University of Chicago Press, 2017); и Deborah R. Coen, Climate in Motion: Science, Empire, and the Problem of Scale (Chicago: University of Chicago Press, 2018).

22

История науки служила многим разным целям и решала разные интеллектуальные и политические задачи. Сюжет, изложенный в этой книге, – лишь один из множества сюжетов истории этой дисциплины. Краткий исторический очерк истории науки см.: Lorraine Daston, “History of Science,” в International Encyclopedia of the Social and Behavioral Sciences, ed. Neil J. Smelser, Paul B. Baltes (London: Pergamon, 2001), 6842–6848. Более подробные очерки интеллектуальной истории, культурной политики и интеллектуальной повестки истории науки см. в следующих работах: John R. R. Christie, “The Development of the Historiography of Science,” в Companion to the History of Modern Science, ed. R. C. Olby, G. N. Cantor, J. R. R. Christie, M. J. Hodge (London: Routledge, 1990), 5–22; Rechel Laudan, “Histories of the Sciences and Their Uses: A Review to 1913,” History of Science 31, № 1 (1993): 1–34; Michael Aaron Dennis, “Historiography of Science: An American Perspective,” в Science in the Twentieth Century, ed. John Krige an Dominique Pestre (Amsterdam: Harwood, 1997), 1–26; Anna-K. Mayer, “Setting Up a Discipline: Conflicting Agendas of the Cambridge History of Science Committee, 1936–1950,” Studies in History and Philosohy of Science, Part A 31, № 4 (2000): 665–689; и Lorraine Daston, “ The History of Science as European Self-Portraiture,” European Review 14, № 4 (2006): 523–525, и “The Secret History of Science and Modernity: The History of Science and the History of Religion” (доклад представлен на конференции “‘The Engine of Modernity’: Construing Science as the Driving Force of History in the Twentieth Century,” Columbia University, New York, May 2–3, 2017).

23

См., например: Lorraine Daston, “Science Studies and the History of Science,” Critical Inquiry 35, № 4 (2009): 798–813.

24

О концептуальном различии между научным объяснением и историческим пониманием см. ниже, Глава 1. Об обсуждении исторического понимания как проблемы естественных наук см.: Anna-K. Mayer, “Setting Up a Discipline, II: British History, 1948,” Studies in History and Philosophy of Science, Part A 35 (2004): 41–72, в особенности 43–55. О философском осмыслении исторического понимания как научной проблемы см.: Henk De Regt, Sabina Leonelli, Kai Eigner (eds.), Scientific Understanding: Philosophical Perspectives (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2009), в особенности 189-209 (Sabina Leonelli, “Understanding in Biology: The Impure Nature of Biological Knowledge”).

25

Я использую понятие лиминального пространства в том смысле, в котором его использовала историк Джоанна Бокман, т. е. для описания тех случаев, когда новое знание производится вне традиционных систем классификации, иерархий знания и политических дихотомий, или вопреки им. См.: Johanna Bockmann, Markets in the Name of Socialism: The Left-Wing Origins of Neoliberalism (Stanford, CA: Stanford University Press, 2011).

26

Одним из ранних примеров подобного рассуждения может быть книга Февра и Батайона: Lucien Febvre, Lionel Bataillon, Geographical Introduction to History, trans. E. G. Mountford, J. H. Paxton (New York: Knopf, 1925).

27

См., например: Fa-ti Fan, “Modernity, Region, and Technoscience: One Small Cheer for Asia as Method,” Cultural Sociology 10, № 3 (2016): 352–368; и Warwick Anderson, “Asia as Method in Science and Technology Science,” East Asian Science, Technology and Society 6, № 4 (2012): 445–451. О роли истории науки в конструировании понятия европоцентричной модерности см.: Daston, “The History of science as European Self-Portraiture”; и Marwa Elshakry, “When Science Became Western: Historiographical Reflections,” Isis 101, № 1 (2010): 98–109.

28

Fan, “Modernity, Region, and Technoscience,” 363.

29

См. обсуждение вопроса в Fan, “Modernity, Region, and Technoscience”. О подходе, в котором океаны рассматриваются как важнейшие центры мировой истории, см. David Armitage, Alison Bashford, Sujit Sivasundaram (eds.), Oceanic Histories (Cambridge: Cambridge University Press, 2018). Выражаю благодарность Минакши Менон и участникам группы «История науки в Азии: Деколонизируя историю науки» (History of Science in Asia: Decolonizing the History of science) консорциума по истории науки, техники и медицины (Consortium for History of Science, Technology and Medicine), Филадельфия, за информативное обсуждение этой темы.

30

Я использую слово «Россия» в том же смысле, что и ученые, использующие термин «Азия» в дискуссиях об «Азии как методе»: то есть в качестве условного обозначения территории Российской империи и Советского Союза, не предполагая при этом никакой эссенциализации ни страны, ни населяющих эти территории разнообразных народов и современных суверенных государств.

31

Сред прочих аналитических подходов, я опираюсь на работы Капиля Раджа и Марвы Эльшакри о распространении и передаче знаний. Оба исследователя выявляют сложную сеть разнообразных контактов и взаимоотношений, обеспечивающих процесс обмена знаниями, в ходе которого претерпевают глубокие изменения и так называемое импортируемое знание и усваивающая его сторона. См.: Kapil Raj, Relocating Modern Science: Circulation and the Construction of Knowledge in South Asia and Europe, 1650–1900 (New Yourk: Palgrave Macmillan, 2006); и Marwa Elshakry, Reading Darwin in Arabic, 1860–1950 (Chicago: University of Chicago Press, 2013). Обсуждение подхода Капиля Раджа к изменчивости научного знания как аналитического ракурса, особенно подходящего для исследования российских/советских гуманитарных и общественных наук, см.: Susan Gross Solomon, “Circulation of Knowledge and the Russian Locale,” Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 9 (2008): 9–26.

32

Я использую термин «Запад» по большей части как категорию самих участников исторического процесса (англ., actors’ category). Об интеллектуальной истории идеи об универсальном Западе в мусульманском мире см.: Aydin Cemil, The Politics of Anti-Westernism in Asia: Visions of World Order in Pan-Islamic and Pan-Asian Thought (New York: Columbia University Press, 2017). Об обсуждении «Запада» как тропа в российском культурном дискурсе см. Главу 2 настоящей книги. Обсуждение ранней постколониальной критики «Запада» как неотрефлексированной категории историков см. Главу 5.

33

Alexander Etkind, Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience (Cambridge: Polity, 2011). Александр Эткинд. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России / Авториз. пер. с англ. В. Макарова. (М.: НЛО, 2013). См. также: Michael David-Fox, Peter Holquist, Alexander Martin, eds., Orientalism and Empire in Russia (Bloomington, IN: Slavica, 2006); и Vera Tolz, Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods (Oxford: Oxford University Press, 2011).

34

См., например: David Armitage, Foundations of Modern International Thought (Cambridge: Cambridge University Press, 2012), в особенности Глава 1 (“The International Turn in Intellectual History”), 17–32.

35

В качестве редкого исключения см.: “Social and Human Sciences on Both Sides of the ‘Iron Curtain’,” ed. Ivan Boldyrev, Olessia Kirtchik, специальный выпуск History of the Human Sciences 29, №№ 4–5 (2016): в особенности введение: Ivan Boldyrev, Olessia Kirtchik, “On [Im]permeabilities: Social and Human Sciences on Both Sides of the ‘Iron Curtain’”. Другим примером транснациональной истории является работа Марлен Ларуэль, которая прослеживает историю крайне правых политических идей, циркулирующих между Россией и европейскими странами на протяжении ХX века: Marlène Laruelle, Entangled Far Rights: A Russian-European Intellectual Romance in the Twentieth Century (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2018).

36

Kharkhodin, “From Priests to Pathfinders,” 1296.

37

Oleg Kharkhodin, “From Priests to Pathfinders: The Fate of the Humanities and Social Sciences in Russia after World War II,” American Historical Review 120, № 4 (2015): 1283–1298, 1290, 1291, 1295.

38

О популяризации школы Анналов в Советском Союзе в 1970‑х годах А. Я. Гуревичем см.: Mikhail Krom, “Studying Russia’s Past from an Anthropological Perspective: Some Trends of the Last Decade,” European Review of History/Revue europèene d’histoire 11, № 1 (2004): 69–77, 71. О «французской интеллектуальной революции» в России 1990‑х годов см.: Александр Дмитриев. «Русские правила для французской теории: Опыт 1990‑х годов», Республика словесности: Франция в мировой интеллектуальной культуре, ред. С. Н. Зенкин (М.: НЛО, 2005). С. 177–188.

39

Сходную критику в ином контексте см.: Elshakry, Reading Darwin in Arabic.

40

И. А. Боричевский. «Науковедение как точная наука». Вестник знания 12 (1926). С. 778–788, 778.

41

Антрополог Майкл Фишер назвал подобный подход методом социальных иероглифов, чтобы отличить его от биографического метода. Социальные иероглифы не являются просто биографиями, поскольку они выборочны и не ставят целью полное изложение индивидуальных историй, но ставят целью «дать исторический срез того, что часто представляется исключительно как история отдельных людей, или институтов, или отдельных эпизодов в истории науки». Michael M. J. Fischer, “A Tale of Two Genome Institutes: Qualitative Networks, Charismatic Voice, and R&D Strategies – Juxtaposing GIS Biopolis and BGI,” Science, Technology and Society 23, № 2 (2018): 271–288.

42

J. B. Bury, An Inaugural Lecture Delivered in the Divinity School, Cambridge, on January 26, 1903 (Cambridge: Cambridge University Press, 1903). Для примера ответной реакции со стороны историка-современника Бери, см.: G. M. Trevelyan, “The Latest View of History,” Independent Review, 1 (1903): 395–414.

43

“Scientific History,” Punch, February 2, 1910, 89.

44

Lynn Hunt, “French History in the Last Twenty Years: The Rise and Fall of the Annales Paradigm,” Journal of Contemporary History 21, № 2 (1986): 2009–224, 212. См. также: Peter Burke, The French Historical Revolution: The Annales School, 1929–2014 (Cambridge: Polity, 2015).

45

Bury, Inaugural Lecture.

46

См.: Lucien Febre, “De 1892 à1933: Examen de conscience d’une histoire et d’un historien,” Revue de synthèse historique 7, № 2 (1934): 93–106; и Michael Harsgor, “Total History: The Annales School,” Journal of Contemporary History 13, № 1 (1978): 1–13.

47

Lucien Febre, Combats pour l’histoire (1953; цитируется по изданию Paris: A. Colin, 1992), 16, 20. См. обсуждение в работе Allan Megil, “Coherence and Incoherence in Historical Studies: From the ‘Annales’ School to the New Cultural History,” New Literary History 35, № 2 (2004): 207–231. Касательно дискуссии о коллективных исследовательских практиках в школе Анналов см. ниже, Глава 5.

48

См.: Friedrich Stadler, The Vienna Circle: Studies in the Origins, Development, and Influence of Logical Empiricism (Vienna: Springer, 2001).

49

Marc Bloch, Lucien Febre, “A nos lecteurs,” Annales d’histoire économique et sociale 1, № 1 (1929): 1–2, 2.

50

См.: Rudolf Carnap, Hans Hahn, Otto Neurath, “The Scientific Conception of the World: The Vienna Circle,” в книге Empiricism and Sociology, ed. Marie Neurath, Robert S. Cohen (Boston: Reidel, 1973), 299–319, 299, 304 (оригинальная публикация: Wissenschaftliche Weltauffassung: Der Wiener Kreis, ed. Verein Ernst Mach (Vienna: Wolf, 1929).

51

См.: Rudolf Carnap, The Logical Structure of the World, trans. R. George (Chicago: Open Court Classics, 2003), оригинальная публикация: Der logische Aufbau der Welt (Berlin, Weltkreis, 1928). О «научной картине мира» Венского кружка как социальной установке см.: Donata Romizi, “The Vienna Circle’s ‘Scientific World-Conception’: Philosophy of Science in the Political Arena,” HOPOS: The Journal of the International Society for the History of Philosophy of Science 2, № 2 (2012): 205–242.

52

См., например: Otto Neurath, Rudolf Carnap, Charles F. W. Morris, Foundations of the Unity of Science: Toward an International Encyclopedia of Unified Science, 2 vols. (Chicago: University of Chicago Press, 1955–1970). О распространении движения за целостность знания и его до сих пор не утратившем значения наследии см.: Friedrich Stadler, Juha Manninen, eds., The Vienna Circle and the Nordic Countries: Networks and Transformations of Logical Empiricism (Dordrecht: Springer, 2010); Vassiliki Betty Smocovitis, Unifying Biology: The Evolutionary Synthesis and Evolutionary Biology (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996); Peter Galison, “The Americanization of Unity,” Daedalus 127, № 1 (1998): 45–71; и George Reisch, How the Cold War Transformed Philosophy of science: To the Icy Slopes of Logic (Cambridge: Cambridge University Press, 2005). Современную трактовку этой же темы, в рамках которой программа единой науки Венского кружка помещается в более широкий контекст различных проектов объединения научных знаний, разрабатывавшихся в области естественных наук, см.: Harmke Kamminga, Geert Somsen, eds., Pursuing the Unity of Science: Ideology and Scientific Practice from the Great War to the Cold War (London: Routledge, 2016).

53

О Райхенбахе и философском различии между контекстом открытия и контекстом обоснования см.: Jutta Schickore, Friedrich Steinle, eds., Revisiting Discovery and Justification (Dordrecht: Springer, 2006).

54

Wilhelm Dilthey, Einleitung in die Geisteswissenschaften (Leipzig: Duncker & Humblot, 1883); английский перевод: Introduction to the Human Sciences: An Attempt to Lay a Foundation for the Study of Society and History, trans. by Ramon J. Betanzos (Detroit: Wayne State University Press, 1988).

55

В противоположность слову science, которое в английском языке означает лишь «естественные науки», слова Wissenschaft в немецком языке, les sciences во французском и наука в русском имеют более широкое значение «организованного знания» и могут быть применены как к естественным, так и к гуманитарным наукам. Однако в этих лингвистических традициях все же прослеживается различие между точными науками и интерпретативным гуманитарным знанием: Naturwissenschaft vs. Geisteswissenschaft в немецком, les sciences vs. les lettres во французском, естественные и гуманитарные науки в русском и т. д. Французский les lettres соответствует английскому the humanities, тогда как понятие les sciences humaines может означать как науки о человеке (например, психологию), так и гуманитарные дисциплины (например, историю).

56

Историк Бейзер таким образом реконструировал ход мыслей Дильтея на основе его заметок к лекциям: «Знать значит делать выводы из первопричин; объяснять – подводить под действие универсальных математических законов, а понимать – интерпретировать или переводить, делать смысл чего-либо внятным себе, излагая его в своих терминах». Frederick Beiser, The German Historicist Tradition (Oxford: Oxford University Press, 2012), 298, цит. по: Lydia Patton, “Metodology of the Sciences,” в The Oxford Handbook of German Philosophy in the Nineteenth Century, ed. Michael Forster, Krictin Gjesdal (Oxford: Oxford University Press, 2015), 594–606. Дальнейшее обсуждение этой темы см.: Uljana Feest, ed., Historical Perspectives on Erklären and Verstehen (Dordrecht: Springer, 2009).

57

См.: Eric S. Nelson, “Dilthey and Carnap: The Feeling of Life, the Scientific Worldview, and the Elimination of Metaphysics,” в The Worlds of Positivism: A Global Intellectual History, 1770–1930, ed. Johannes Feichtinger, Franz L. Fillafer, Jan Surman (Cham: Palgrave Macmillan, 2018), 321–346. Хотя члены Венского кружка считали свою программу не только интеллектуальным, но и политическим проектом, они настаивали на отделении научной и логической работы от вопросов культуры, политики и истории. О позднем этапе истории Венского кружка – периоде изгнания в Америку времен холодной войны, где философы были вынуждены преуменьшать роль культурных, политических и педагогических аспектов своего проекта, бывших определяющими на раннем этапе его реализации, см.: Reisch, How the Cold War Transformed Philosophy of science. Краткий историографический очерк о «левом тезисе Венского кружка» см.: Sarah S. Richardson, “The Left Vienna Circle, Pt. I: Carnap, Neurath, and the Left Vienna Circle Thesis,” Studies in History and Philosophy of Science, Part A 40, № 1 (2009): 14–24.

58

См. обсуждение в работе Rens Bod, Jaap Maat, Thijs Weststeijn, “Introduction: The Making of the Modern Humanities,” в Bod, Maat, Weststeijn, eds., The Modern Humanities, 13–26.

59

Об истории возрастающей критики этого разграничения в философии науки см.: Werner Callebaut, Taking the Naturalistic Turn; or, How Real Philosophy of Science Is Done (Chicago: University of Chicago Press, 1993).

60

C. P. Snow, The Two Cultures and the Scientific Revolution (New York: Cambridge University Press, 1959). См. обсуждение в работе Guy Ortolano, The Two Cultures Controversy: Science, Literature, and Cultural Politics in Postwar Britain (Cambridge: Cambridge University Press, 2009).

61

Об истории Венского кружка с точки зрения его участника см.: Victor Kraft, The Vienna Circle: The Origin of Neo-Positivism: A Chapter in the History of Recent Philosophy (New York: Greenwood, 1953).

62

Этот тезис вкратце обсуждается в книге Enrico Castelli Gattinara, Les inquiétudes de la raison: Épistémologie et histoire en France dans l’entre-deux-guerres (Paris: Vrin/Éditions de l’EHESS, 1998).

63

Цит. в Mary Pickering, Auguste Comte: An Intellectual Biography, 3 vols. (Cambridge: Cambridge University Press, 1993–2009), 3:2.

64

Auguste Comte, Cours de Philosophie positive, 4 vols. (Paris: Rouen, 1830–1842). Русский перевод: Конт О. Курс положительной философии. Т. 1 (СПб., 1900). Первый перевод этого сочинения на английский был сокращенным: Harriet Martineau: The Positive Philosophy of Auguste Comte (London: J. Chapman, 1853). О биографии О. Конта см.: Pickering, Auguste Comte.

65

Cours, I, L 1, 21. Конт О. Курс положительной философии. Т. 1 (СПб., 1900). С. 4. См. обсуждение в работе Warren Schmaus, “Comte’s General Philosophy of Science,” in Love, Order, and Progress: The Science, Philosophy, and Politics of Auguste Comte, ed. Michel Bourdeau, Mary Pickering, Warren Schmaus (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2018), 27–55, 34.

66

Auguste Comte, Comte: Early Political Writings, ed. H. S. Jones (Cambridge: Cambridge University Press, 1998), 83. Обсуждение разнообразных аспектов работы Конта см.: Bourdeau, Pickering, Schmaus, eds., Love, Order, and Progress.

67

По крайней мере отчасти этот успех можно объяснить тем, что сочинения Конта принадлежали к зарождающемуся и чрезвычайно популярному жанру научно-популярной литературы. В то время, когда повсеместно шло обсуждение и споры о новом индустриальном мире, управляемом машинами, Конт в доступной форме говорил о значении и месте науки в современной жизни. О роли популярных книг о науке в этот период см.: James A. Secord, Visions of Science: Books and Readers at the Dawn of the Victorian Age (Chicago: University of Chicago Press, 2014). О контовском «синтезе» как литературном жанре см.: Zakariya, A Final Story, esp. 68–72.

68

Michael Singer, The Legacy of Positivism (New York: Palgrave Macmillan, 2005). О раннем этапе карьеры Литтре, когда тот переводил Гиппократа и занимался историей медицины, см.: Roger Rullière, “Les études médicales d’Émile Littré,” Revue de synthese historique 103 (1982): 255–262. О политической карьере Литтре в первые годы существования Третьей республики см.: Sudhir Hazareesingh, Intellectual Founders of the Republic: Five Studies in Nineteenth-Century French Political Thought (New York: Oxford University Press, 2001).

69

См.: Warren Schmaus, Mary Pickering, Michel Bourdeau, “The Significance of Auguste Comte,” в Bourdeau, Pickering, Schmaus, eds., Love, Order, and Progress.

70

Auguste Comte, Système de Politique positive; ou, Traité de sociologie instituant la religion de l’humanité, 4 vols. (Paris: Carilian Goeury, 1851–1854), английский перевод: System of Positive Polity, trans. by J. H. Bridges (vol. 1), F. Harrison (vol. 2), E. S. Beesly et al. (vol. 3), R. Congreve (vol. 4), H. D. Hutton (”Appendix: Early Essays”) (London: Longmans, Green, 1875–1877); Idem, Catéchisme positiviste; ou, Sommaire exposition de la religion universelle en treize entretiens systématiques entre une femme et un pretre de l’humanité (Paris, 1852), английский перевод: The Catechism of Positive Religion, trans. by Richard Congreve (London: Trubner, 1891).

71

См.: Andrew Wernick, “The Religion of Humanity and Positive Morality,” в Bourdeau, Pickering, Schmaus, eds., Love, Order, and Progress, 217–249.

72

Denise Phillips, “Trading Epistemological Insults: ‘Positive Knowledge’ and Natural Science in Germany, 1800–1850,” в Feichtinger, Fillafer, Surman, eds., The Worlds of Positivism, 137–154, 148. В своей статье о квантовой механике в период Веймарской республики историк науки Пол Форман настаивал, что именно повсеместное «отрицание позитивистских представлений о природе науки» создало благоприятный климат для формирования новых идей о акаузальности (внепричинности). Paul Forman, “Weimar Culture, causality, and Quantum Theory: Adaptation by German Physics and Matematicians to a Hostile Environment,” Historical Studies in the Physical Sciences 3 (1971): 1–115, 7.

73

Если Франц Брентано помог распространить идеи О. Конта в Австрии, то Эрнст Мах, чьи философские работы во многом вдохновили программу Венского кружка, сделал о нем лишь несколько поверхностных и, по большей части, пренебрежительных замечаний. См.: Franz L. Fillafer, Johannes Feichtinger, “Habsburg Positivism: The Politics of Positive Knowledge in Imperial and Post-Imperial Austria, 1804–1938,” в Feichtinger, Fillafer, Surman, eds., The Worlds of Positivism, 191–238. О том, каким образом философия Маха и идеи Венского кружка укоренены в культурной и интеллектуальной истории Вены времен Габсбургской империи, см.: Deborh R. Coen, Vienna in the Age of Uncertainty: Science, Liberalism, and Private Life (Chicago: University of Chicago Press, 2007).

74

См., например: W. M. Simon, European Positivism in the Nineteenth Century: An Essay in Intellectual History (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1963); есть и более современное исследование: Isabel Noronha-DiVanna, Writing History in the Third Republic (Newcastle: Cambridge Scholars, 2010).

75

См.: Jules Rouvier, L’enseignement a l’Université de Paris (Paris, 1893). О роли, которую наука и образование играли в политике первых лет существования Третьей республики, см.: Robert Fox, The Savant and the State: Science and Cultural Politics in Nineteenth Century France (Baltiore: John Hopkins University Press, 2012). О гендерном аспекте представлений об общественном устройстве в программах Третьей республики см.: Judith Surkis, Sexing the Citizen: Morality and Masculinity in France, 1870–1920 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006).

76

Émile Littré, Principles de philosophie positive (Paris, 1868), 75. О Литтре как философе Третьей республики см.: Hazareesingh, Intellectual Founders of the Republic.

77

Mary Pickering, “The Legacy of Auguste Comte,” в Bourdeau, Pickering, Schmaus, eds., Love, Order, and Progress, 250–304, 262–264.

78

О разнообразных «лабораториях позитивизма» в разных странах см.: Feichtinger, Fillafer, Surman, eds., The Worlds of Positivism.

79

См.: E. C. Spary, Utopia’s garden: French natural history from Old Regime to Revolution (University of Chicago Press, Chicago & London: 2000).

80

Очерк французской историографии этого периода см.: Noronha-DiVanna, Writing History in the Third Republic.

81

См.: Ceri Crossley, “History as a Principle of Legitimation in France (1820–1848),” в Writing National Histories: Western Europe since 1800, ed. Stefan Berger, Mark Donovan, Kevin Passmore (London: Routledge, 1999), 49–56.

82

О распространении метода обучения истории фон Ранке в Америке см.: Antony Grafton, “In Clio’s American Atelier,” в Social Knowledge in the Making, ed. Charles Camic, Neil Gross, Michèle Lamont (Chicago: University of Chicago Press, 2011), 89–117.

83

Charles-Victor Langlois, Charles Seignobos, Introduction aux études historiques (Paris: Hachette, 1898), 1–2. Ланглуа Ш.-В., Сеньобос Ш. Введение в изучение истории / пер. с фр. А. Серебряковой. Под ред. и со вступ. ст. Ю. И. Семенова. Гос. публ. ист. б-ка России. 2‑е изд. (М., 2004). С. 49.

84

Fustel de Coulange, La monarchie franque (Paris, Hachette, 1888), 32–33.

85

О méthodiques см.: Noronha-DiVanna, Writing History in the Third Republic.

86

Charles Seignobos, La méthode historique appliquée aux sciences sociales (Paris: Félix Alcan, 1901).

87

Noronha-DiVanna, Writing History in the Third Republic, 229.

88

Henri Berr, “Sur notre programme,” Revue de synthèse historique 1 (1900): 1–8.

89

Henri Berr, La synthèse en histoire: Essai critique et théorique (Paris: Alcan, 1911), 3, 23.

90

См., например: Fritz Ringer, Fields of Knowledge: French Academic Culture in Comparative Perspective, 1890–1920 (New York: Cambridge University Press, 1992), 276–277.

91

Lucien Febre, “Sur une forme d’histoire qui n’est pas la nôtre,” Annales 3, № 1 (1948): 21–24. Обсуждение того, как представители Анналов использовали критику так называемой «позитивистской истории» для формирования собственной идентичности, см. в работе François Dosse, New History in France: The Triumph of the Annales (Urbana: University of Illinois Press, 1994), Глава 1.

92

Henri Berr, “Essais sur la science de l’histoire: La méthode statistique et la question des grands hommes,” La nouvelle revue 64 (1890): 517–523, 517–518.

93

Теоретическая часть диссертации Берра была опубликована: Henri Berr, L’avenire de la philosophie: Esquisse d’une synthèse des connaissances fondée sur l’histoire (Paris: Hachette, 1899). О неослабевавшем внимании Берра к этим темам см.: Enrico Castelli Gattinara, “L’idée de la synthèse: Henri Berr et la crises du savoir dans la première moitié du XXe siècle,” в Henri Berr et la culture de XXe siècle: Histoire, science et philosophie: Actes du colloque international, 24–26 octobre 1994, Paris (Paris: Albin Michel, 1997), 21–38.

94

Henri Poincaré, “L’évolution des lois,” Scientia 9 (1911): 275–292. Вторя Пуанкаре, Берр писал в своей книге Традиционная история и исторический синтез, содержащей наиболее полное изложение его историко-философских взглядов: «Возможно, существуют универсальные и вечные законы, неизменная природа вещей; однако по большей части законы, без сомнения, рождаются, а родившись, не остаются неопровержимыми [inattaquable] и неизменными». Henri Berr, L’histoire traditionelle et la synthèse historique (Paris: F. Alcan, 1921), 43. Об интересе французских философов истории к Пуанкаре и его концепции «эволюции законов» (l’évolution des lois) см.: Isabel Gabel, “From Evolutionary Theory to Philosophy of History: Raymond Aron and the Crisis of French Neo-Transformism,” History of the Human Sciences 31, № 1 (February 2018): 3–18.

95

Henri Berr, “Au bout de dix ans,” Revue de synthèse historique 21 (1910): 5, цит. по: Castelli Gattinara, “L’idée de la synthèse,” 35.

96

Berr, “Sur notre programme,” 1–2.

97

George Sarton, “Henri Berr (1863–1954): La synthèse de l’histoire et l’histoire de la science,” Centaurus 4 (1956): 185–197.

98

Цит. по: Martin Siegel, “Henri Berr’s Revue de synthèse historique,” History and Theory 9 (1970): 322–334, 328. В 1910 году Февр вошел в редколлегию Revue de synthèse historique, став редактором раздела «Регионы Франции».

99

Henri Berr, предисловие к L’évolution de l’humanité: Synthèse collective: Introduction générale (Paris: Renaissance du livre, 1920), v-xxviii.

100

Lucien Febvre, La terre et l’évolution humaine: Introduction géographique à l’histoire (Paris: Renaissance du livre, 1922).

101

Cristina Chimisso, Writing the History of the Mind: Philosophy and Science in France, 1900–1960s (Aldershot: Ashgate, 2008), 89.

102

Список членов административного совета Центра см.: “Section de synthèse historique,” Bulletin du Centre international de synthèse 8 (1929): 2–3.

103

О неделях синтеза см.: Bernadette Bensaude-Vincent, “Présence scientifiques aux semaines de synthèse,” Revue de synthèse historique 117, №№ 1–2 (1996): 219–230; и Marina Neri, “Vers une histoire psychologique: Henri Berr et les semaines internationales de synthèse (1929–1947),” Revue de synthèse historique 117, №№ 1–2 (1996): 205–218.

104

Bensaude-Vincent, “Présence scientifiques aux semaines de synthèse.”

105

См., например, опубликованные материалы первой недели синтеза: Maurice Caullery, Émile Guyénot, P. Rivet, L’évolution en bioloqie: Première semaine internationale de synthèse (Paris: Renaissance du livre, 1929); и Lucien Febvre, Émile Tonnelat, Marcel Mauss, Adfredo Niceforo, Louis Weber, Civilisation: Le mot et l’idée: Premiere semaine international de synthèse (Paris: Renaissance du livre, 1930). Материалы естественно-научных и гуманитарных секций публиковались по отдельности, что отражало двойную тему недели – «Эволюция и цивилизация». Подробнее о секциях гуманитарных наук первой недели синтеза см. ниже, Глава 3.

106

Harry R. Ritter, T. C. R. Horn, “Interdisciplinary History: A Historiographical Review,” History Teacher 19, № 3 (1986): 427–448, 435.

107

Материалы собрания Международного Комитета истории науки и Первого международного Конгресса по истории науки см.: “Comptes rendus de la première session du Comité international d’histoire des sciences et du Premier congrès international d’histoire des sciences (Paris, 20–24 mai 1929),” Archeion II, suppl. (1929): i-cxi.

108

Brigitte Schroeder-Gudehus, Anne Rasmussen, Les fastes du progrès: Le guide des expositions universelles, 1851–1992 (Paris: Flammarion, 1992).

109

Robert Fox, Science without Frontiers: Cosmopolitanism and National Interests in the World of Learning, 1870–1940 (Corvallis: Oregon State University Press, 2016).

110

Об истории исторических конгрессов см.: Karl Dietrich Erdmann, Toward a Global Community of Historians: The International Historical Congresses and the International Committee of Historical Sciences, 1898–2000 (New York: Berghahn, 2005).

111

W. Rawley, “L’histoire aux Congrès de 1900,” Revue de synthèse historique 1, № 1 (1900): 196–208, 208.

112

См.: “Congrès international d’histoire comparé, Paris 1900: Liste générale des membres,” в Annales internationales d’histoire: Congrès de Paris, 1900, 7 vols. (Paris: Armand Colin, 1901–1902), vol. 1: v-xliv, xi.

113

Comte, Cours, II, L 49, 173n, цит. по Schmaus, “Comte’s General Philosophy of Science,” 27.

114

См.: Gattinara, Les inquiétudes de la raison en France dans l’entre-deux-guerres; и Chimisso, Writing the History of the Mind.

115

H. W. Paul, “Scholarship and Ideology: The Chair of the General History of Science at the Collège de France, 1892–1913,” Isis 67 (1976): 376–397.

116

Annie Petit, “L’héritage du positivisme dans la création de la Chaire d’histoire générale des science au Collège de France,” Revue d’histoire des sciences 48 (1995): 521–556.

117

См.: Annales internationales d’histoire, vol. 5.

118

Congrès international d’histoire comparée, tenu à Paris du 23 au 28 juillet 1900: Procès-verbaux sommaires (Paris: Imprimerie nationale, 1901), 15.

119

Annales internationales d’histoire, 1: 8.

120

О сравнительном методе в философской системе Конта см.: Laurent Clauzade, “Auguste Comte’s Positive Biology,” в Bourdeau, Pickering, Schmaus, eds., Love, Order, and Progress, 93–127.

121

См.: Congrès international d’histoire comparée, tenu à Paris du 23 au 28 juillet 1900.

122

Rawley, “L’histoire aux congrès de 1900,” 208.

123

Annales internationales d’histoire, 5: 5–26, 164–70.

124

Gaston Milhaud, “Sur un point de la philosophie scientifique d’Auguste Comte,” в Annales internationales d’histoire, 5: 15–26.

125

E. Gley, “Influence du positivism sur le développement des sciences biologiques en france,” в Annales internationales d’histoire, 5: 164–170, 168, 167.

126

В итоге был выбран другой претендент на это место – Габриэль Моно, один из представителей тех самых «методистов», которых Берр критиковал на страницах своего журнала.

127

Цит. по: Michel Blay, “Henri Berr et l’histoire des sciences,” в Henri Berr et la culture de XXe siècle, 121–138, 133.

128

О Миели см.: Christina Chimisso, “Fleeing Dictatorship: Socialism, Sexuality and the History of Science in the Life of Aldo Mieli,” History Workshop Journal, № 72 (2011): 30–51.

129

Caullery, Guyénot, Rivet, L’évolution en biologie, i.

130

Коллери входил в Международный комитет по истории науки. См.: “Liste des membres du Comité internation d’histoire des sciences,” Archeion II (1929): 118–121, 120.

131

См. Главу 2.

132

George Sarton, Introduction to the History of Science, 3 vols. in 5 pts. (Baltimore: Williams & Wilkins, 1927–1948), 1:32. Сартон всю свою жизнь был приверженцем учения Конта и даже совершил паломничество в его domicile sacre в Париже. Целью создания журнала Isis было распространение идей позитивизма. В статье, опубликованной в первом номере журнала, Сартон подчеркнул, что Конт был «создателем истории науки» и что видел свою собственную работу контовской школы мысли (George Sarton, “L’histoire de la science,” Isis 1, № 1 (1913): 3–46). Как отмечали Арнольд Такрэй и Роберт К. Мертон, рассуждая о роли наследия Конта в институционализации истории науки в США, и работы Сартона и его организационная деятельность были вдохновлены смесью идей «позитивизма, прогресса и утопического социализма» (Arnold Thackray, Robert K. Merton, “On Discipline Building. The Paradoxes of George Sarton,” Isis 63, № 4 (1972): 473–495, 479). В последние десятилетия историки вновь обратились к теме влияния традиции позитивизма на траекторию работы и жизни Сартона (см., например: John F. M. Clark, “Intellectual History and the History of Science,” в A Companion to Intellectual History, ed. Richard Whatmore, Brian Young (Oxford: Wiley & Sons, 2016), 155–169, 159). О биографии Сартона см.: Lewis Pyenson, The Passion of George Sarton: A Modern Marriage and Its Discipline (Philadelphia: American Philosophical Society, 2007), 187, 276, 445–447.

133

О Сартоне см.: Pyenson, The Passion of George Sarton.

134

См., например: George Sarton, “The New Humanism,” Isis 6, № 1 (1924): 9–42.

135

George Sarton, The History of Science and the New Humanism (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1937), 3rd ed. (New Brunswick, NJ: Transaction, 1988), 32.

136

George Sarton, “L’histoire de la science et l’organisation internationale,” La vie internationale 4 (1913): 27–40. Об этой статье см. также: Bert Theunissen, “Unifying Science and Human Culture: The Promotion of the History of Science by George Sarton and Frans Verdoorn,” в Kaminga, Somsen, eds., Pursuing the Unity of Science, 182–206.

137

Theunissen, “Unifying Science and Human Culture,” 188.

138

См.: John Culbert Faries, The Rise of Internationalism (New York: W. D. Gray, 1915), 12.

139

Словарь английского языка издания 1901 года давал такое определение: «Интернациональный характер или дух: принцип общности интересов или действий, преследуемых и предпринимаемых разными нациями» (A New English Dictionary on Historical Principles, edited by James A. H. Murray, Henry Bradley, William A. Craigie and C. T. Onions (Oxford: Clarendon Press, 1901)). Другие примеры использования этого термина в то время см.: Faries, The Rise of Internationalism.

140

Geert J. Somsen, “A History of Universalism: Conceptions of the Internationality of Science from the Enlightenment to the Cold War,” Minerva 46, № 3 (2008): 361–379, 368–370.

141

Pyenson, The Passion of George Sarton, 93.

142

Lewis Pyenson, Christophe Verbruggen, “Ego and the International: The Modern Circle of George Sarton,” Isis 100, 1 (2009): 60–78, 77.

143

Hendrick De Man, Zur Psychologie des Socialismus (Jena: E. Diederichs, 1927). О Сартоне и Де Мане см.: Christophe Verbruggen, Lewis Pyenson, “History and the History of science in the Work of Hendrick De Man,” Belgisch Tijdschrift voor Nieuwste Geschiedenis 41 (2011): 487–511.

144

См.: Fox, Science without Frontiers; и Martin H. Geyer, Johannes Paulmann, eds., Science without Frontiers, Society, and Politics from the 1840s to the First World War (New York: Oxford University Press, 2008).

145

См., например: Roger Chickering, Karl Lamprecht: A German Academic Life (1856–1915) (Atlantic Highlands, NJ: Humanities, 1993).

146

В самом большом отделе, посвященном историческому синтезу и руководимом совместно Берром и Февром, работали тридцать французских и тридцать зарубежных ученых. По замыслу, в каждом из остальных отделов также должно было числиться одинаковое число французских и зарубежных исследователей (Archeion 11 (1929): 438–39).

147

Laqua, “Transnational Intellectual Cooperation,” 245.

148

Guiliana Gemelli, “Communauté intellectuelle et stratégies institutionelles: Henri Berr et la fondation du Centre international de synthèse,” Revue de synthèse 108, 2 (1987), 225–259, 246. О Люшер см.: “Section de synthèse historique,” 2. Помимо Люшера, в административный совет Центра входили министр народного просвещения Франции Пьер Марро и, позже, сенатор Поль Думер, который стал в 1931 году президентом Франции.

149

См.: Laqua, “Transnational Intellectual Cooperation”.

150

О происхождении термина интеллектуалы в контексте дела Дрейфуса см.: Jeremy Jennings, Antony Kemp-Walsh, “The Century of the Intellectual: From the Dreyfus Affair to Salman Rushdie,” в Intellectuals in Politics: From the Dreyfus Affair to Salman Rushdie, ed. Jeremy Jennings, Antony Kemp-Walsh (London: Routledge, 1997), 1–24; и Stefan Collini, Absent Minds: Intellectuals in Britain (Oxford: Oxford University Press, 2006).

151

См.: Lucien Febvre, De la “Revue de synthése” aux “Annales”: Lettres à Henri Berr, 1911–1954, ed. J. Pluet, G. Candar (Paris: Fayard, 1997). Cartel des gaushes называлась коалиция социалистических, радикально-социалистических и республиканско-социалистических партий, сформировавших правительство Третьей республики, одержав победу на выборах в 1924 году. О cartel des gaushes см.: Tony Judt, Marxism and the French Left: Studies in Labour and Politics in France, 1830–1981 (New York: Oxford University Press, 1986).

152

О политических взглядах Берра см.: Chimisso, Writing the History of the Mind.

153

О работе Ланжевена в Лиге наций см.: Bensaude-Vincent, “Présence scientifiques aux semaines de synthése,” 223.

154

О политическом активизме Ланжевена см.: Isabelle Gouarné, L’introduction du Marxisme en France: Philosoviétisme et sciences humaines, 1920–1939 (Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2013; и Mary Jo Nye, “Science and Socialism: The Case of Jean Perrin in the Third Republic,” French Historical Studies 9, № 1 (1975): 141–169.

155

По словам историка Джеффри Хоскинга, в спорах о прошлом, настоящем и национальной идентичности в российском культурном дискурсе «“Запад” был наделен самостоятельным бытием и превратился в единый гомогенный комплекс понятий и институтов, через противопоставление которому приходилось определять “Россию”». Hosking, Russia and the Russians, 275. О взаимоотношениях России с Западом написано очень много. В качестве общего введения в проблему см., например: Paul Dukes, World Order in History: Russia and the West (London: Routledge, 1995); и Russell Bova, ed., Russia and Western Civilization: Cultural and Historical Encounters (Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2003). Историографический обзор дебатов XIX века см.: Frances Nethercott, “Russia and the West,” в Europe and Its Others: Essays on Interperception and Identity, ed. Paul Gifford, Tessa Hauswedell (Bern: Peter Lang, 2010), 225–244.

156

Об интеллектуальной истории этих продолжающихся по сей день дискуссий см.: Laura Engelstein, Slavophile Empire: Imperial Russia’s Illiberal Path (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009).

157

Цит. по: Nethercott, “Russia and the West,” 225.

158

См.: О. А. Кирьяш. «Практика путешествия как способ формирования представлений о пространстве русскими историками второй половины XIX века». Диалог со временем 39 (2012): 183–195.

159

См.: A. Berkasova, “Die Formierung eines kulturellen Milieus: Russische Studenten und ihre Reisen im späten 18. Jahrhundert,” в Die Welt erfahren: Reisen als kulturelle Begegnung von 1780 bis heute, ed. Arnd Bauerkämper, Hans Erich Bödeker, Bernard Struck (Frankfurt: Campus, 2004), 239–264.

160

См., например: отзыв Н. И. Кареева на La synthese en histoire (1911) Анри Берра. Историческое обозрение 17 (1912): 274–287. О Берре см. выше, Глава 1.

161

См.: Thomas Nemeth, “Positivism in Late Tsarist Russia: Its Introduction, Penetration, and Diffusion,” в Feichtinger, Fillafer, Surman, eds., The Worlds of Positivism, 273–291.

162

Н. И. Кареев, «Понятие науки и классификация наук», с комментариями А. В. Малинова. Клио 2 (2013): 28–35. См. также: Н. И. Кареев, Введение в изучение социологии (СПб.: М. М. Стасюлевич, 1897). Об О. Конте и его философии см. выше, Глава 1.

163

О месте исторического метода в контовской системе позитивного знания см. выше, Глава 1.

164

Цит. по: Wladimir Berelovitch, “History in Russia Comes of Age,” Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 9, № 1 (2008): 113–134, 124.

165

В. Берелович, «История социальная, национальная, всеобщая: “Журнал Министерства народного просвещения” и Историческое общество при Санкт-Петербургском университете на пороге XX века». Историографический сборник (Саратов: Издательство Саратовского государственного университета, 2010). 43–64.

166

Nethercott, “Russia and the West,” 234. О роли «больших вопросов», доминировавших в XIX веке, см.: Holly Case, The Age of Questions (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018).

167

Н. И. Кареев. Крестьяне и крестьянский вопрос во Франции в последней четверти XVIII века (М.: Издательство М. Н. Лаврова, 1879). С. 218–219. О роли больших вопросов, доминировавших в XIX веке, см.: Holly Case, The Age of Questions (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018).

168

N. Kareiew, Les paysans et la question paysanne en France dans le dernier quart du XVIIIe siècle (Paris: V. Giard & E. Brière, 1899).

169

Nethercott, “Russia and the West,” 238. О Фюстеле де Куланже см. выше, Глава 1.

170

Список участников см.: “Congrès international d’histoire comparé, Paris 1900: Liste générale des membres,” в Annales internationales d’histoire: Congrès de Paris, 1900 (Paris: Armand Colin, 1901–1902), vol. 1.

171

Об истории российского участия в международных исторических конгрессах см.: А. Г. Слонимский. «Участие российских историков в международных конгрессах историков». Вопросы истории 7 (1970): 95–108.

172

Erdmann, Toward a Global Community of Historians, 45.

173

Так, в своей большой работе о философских основаниях социологии Лаппо-Данилевский обсуждал упрощения и другие недостатки социальной теории О. Конта. См.: А. С. Лаппо-Данилевский. «Основные принципы социологической доктрины О. Конта». Проблемы идеализма, ред. П. И. Новгородцев (М.: Издание Московского Психологического общества, 1902). С. 394–490. О Лаппо-Данилевском см.: А. В. Малинов, С. Н. Погодин. Александр Лаппо-Данилевский: Историк и философ (СПб.: Искусство, 2001); и Е. А. Ростовцев, А. С. Лаппо-Данилевский и Петербургская историческая школа (Рязань: НРИИ, 2004).

174

А. С. Лаппо-Данилевский. Методология истории (СПб.: Лит. Богданова, 1909). Существенно переработанное и расширенное издание Методологии истории вышло в 1910 и 1913 годах. См.: А. С. Лаппо-Данилевский. Методология истории: Пособие к лекциям, читаемым студентам С.-Петерб. ун.-та (СПб.: Студ. изд. Ист.-филол. фак., 1910); и А. С. Лаппо-Данилевский. Методология истории. Т. 1, Теория исторического знания, и Т. 2, Методы исторического изучения (СПб.: Студ. изд. Ист.-филол. фак., 1913).

175

Обсуждение того, как Лаппо-Данилевский оценивал эпистемологическую роль биологии в изучении общества, см.: А. В. Малинов. «Биологическое направление в социологии: Из лекций академика А. С. Лаппо-Данилевского (опыт реконструкции)». Петербургская социология сегодня 1 (2014): 217–229. См. также: Alexander Vucinich, Science in Russian Culture, 1861–1917 (Stanford, CA: Stanford University Press, 1970); и Alexandr Dmitriev, “‘Science nationale’ et importations culturelles,” Cahiers du monde russe 51, № 4 (2010): 1–29.

176

А. Г. Слонимский, «Участие российских историков в международных конгрессах историков», 106.

177

См.: Sheila Fitzpatrick, The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992).

178

Троцкий Л. Д. Задачи коммунистического воспитания. Речь на пятилетнем юбилее Коммунистического университета имени Я. М. Свердлова (М., 1924). Идея построения новой культуры и создания «нового человека» очень давняя, в России укорененная в движениях, возникших после реформ 1860‑х годов. См.: Michael David-Fox, Revolution of the Mind: Higher Learning among the Bolsheviks, 1818-1929 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997).

179

О работе Покровского в подпольных партийных школах до революции см.: David G. Rowley, Millenarian Bolshevism, 1900–1920: Empirionism, God-Building, Proletarian Culture (New York: Taylor & Francis, 2017).

180

Цит. по: John Barber, Soviet Historians in Crisis, 1928–1932 (New York: Holmes & Meier, 1981), 23.

181

Книга для чтения по истории средних веков, составленная кружком преподавателей под редакцией проф. П. Г. Виноградова. В 4 т. (М.: Тип. А. И. Мамонтова, 1896–1899).

182

О биографии Покровского см.: А. А. Чернобаев, «Профессор с пикой», или три жизни историка М. Н. Покровского (М.: Лит., 1992.)

183

М. Н. Покровский, Русская история с древнейших времен (1896–1899), в: Покровский. Избранные произведения. В 4 т. (М.: Мысль, 1965–1967). 1:207.

184

М. Н. Покровский. Очерк истории русской культуры. В 2 т. (М.: Мир, 1914–1918); Русская история в самом сжатом очерке. В 3 т. (М.: ГИЗ, 1920–1923); Очерки истории революционного движения в России XIX и XX вв. (М.: ГИЗ, 1924).

185

М. Н. Покровский. «Общественные науки в СССР за 10 лет (доклад на конференции марксистско-ленинских учреждений 22 марта 1928 г.)». Вестник Коммунистической Академии 26 (1928): 5–6. По иронии, слова Покровского “история ничего иного, кроме политики, опрокинутой в прошлое, не представляет” позже ему стали приписываться как его собственное кредо.

186

Покровский. Русская история в самом сжатом очерке, 3: 182. Часть 2:141. Об этом см.: Korine Amacher, “Mikhail N. Pokrovsky and Ukraine: A Normative Marxist between History and Politics,” Ab Imperio 2018, № 1 (2018): 101–132.

187

Покровский. Русская история в самом сжатом очерке, 3: 515, 438.

188

М. Н. Покровский. «К истории СССР». Историк-марксист 17 (1930): 18.

189

М. С. Каменских. «“Русский поворот” в национальной политике СССР начала 1930‑х годов: оценки отечественной и зарубежной историографии». Вестник Пермского федерального исследовательского центра 14 (2019): 93–97.

190

Amacher, “Mikhail N. Pokrovsky and Ukraine,” 102.

191

См.: Nikolai Krementsov, Stalinist Science (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997); и Alexei B. Kojevnokov, Stalin’s Great Science: The Times and Adventures of Soviet Physicists (London: Imperial College Press, 2004).

192

Lesley Chamberlain, Lenin’s Private War: The Voyage of the Philosophy Steamer and the Exile of the Intelligentsia (New York: St. Martin’s, 2006).

193

См.: David-Fox, Revolution of the Mind.

194

Там же.

195

Покровский также помогал организовать работу над историческими статьями Большой советской энциклопедии и участвовал в их написании. Об истории БСЭ см.: О. Е. Богомазова. «Советские энциклопедии 1920–1960‑х годов как источник историографических представлений». Вестник Челябинского государственного университета 22 (2014): 161–166; и Brian Kassof, “A Book of Socialism: Stalinist Culture and the First Edition of the Bol’shaia sovetskaia entsiklopediia,” Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 6 (2005): 55–95.

196

Barber, Soviet Historians in Crisis, 19.

197

Первый послевоенный международный конгресс историков решено было провести именно в Бельгии, как стране, отстаивавшей свои нейтралитет и независимость, гарантированные Лондонским договором 1839 года. Об особом статусе Бельгии и понятии нейтралитета см.: Daniel Laqua, The Age of Internationalism and Belgium, 1880–1930: Peace, Progress and Prestige (Manchester: Manchester University Press, 2015). Об истории Академии наук после революции см.: Alexander Vucinich, Empire of Knowledge: The Academy of Sciences of the USSR, 1917–1970 (Berkeley, Los Angeles: University of California Press, 1984).

198

Цит. по: Erdmann, Toward a Global Community of Historians, 105.

199

Erdmann, Toward a Global Community of Historians.

200

См.: Советско-германские научные связи времени Веймарской республики [Д. А. Александров, А. Н. Дмитриев, Ю. Х. Копелевич и др.], отв. ред. Э. И. Колчинский (СПб.: Наука, 2001).

201

О проходивших в Берлине летом 1928 года советско-немецких неделях науки см.: Annette Vogt, “Soviet-German Scientific Relations,” в World Views and Scientific Discipline Formation, ed. W. R. Woodward, R. S. Cohen (Dordrecht: Kluwer Academic, 1991), 391–399.

202

См.: М. Н. Покровский. «Доклад о поездке в Осло», Вестник Коммунистической академии 30, № 6 (1928): 231–237.

203

М. Н. Покровский. «Доклад о поездке в Осло», Вестник Коммунистической академии 30, № 6 (1928): 231–237. Он также громил тех, кто ограничился зачитыванием своих докладов и предпочел не участвовать в дискуссиях: «[Каждый] должен выступать по своей специальности, по двум-трем докладам, и к этим выступлениям приготовиться. Я выступал два раза, но должен сказать, не остро выступал, а другие и вовсе молчали». Покровский предложил следующие инструкции для советских делегатов на последующих международных конференциях: делегаты должны выступать на всех заседаниях, иметь «хорошее владение языками», заранее договориться о «единой линии», которую все делегаты как один должны проводить в прениях, и, наконец, «разоблачать» ту «ауру объективности», которую напускали на себя западные историки, что в свою очередь требовало «прекрасного владения теорией и методологией буржуазной исторической науки». Покровский. «Доклад о поездке в Осло». С. 233, 234.

204

М. Н. Покровский. «Классовая борьба и идеологический фронт». Правда, 7 ноября 1928; заметка переиздана в книге: М. Н. Покровский. Историческая наука и борьба классов: Историографические очерки, критические статьи и заметки (М.: Либроком, 2012). 2: 331. О большевистской элите как апокалиптической секте см.: Yuri Slezkine, The House of Government: A Saga of the Russian Revolution (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017). Хотя Покровский в этой книге не упоминается, исследование позволяет взглянуть на культуру тесного кружка «старых большевиков», к которому он, несомненно, принадлежал, и понять контекст, в котором он прибегал к своим риторическим приемам.

205

Покровский воспользовался этой возможностью, чтобы порассуждать на тему российского абсолютизма. Отвечая на поставленный им самим вопрос: отличался ли российский абсолютизм существенным образом от европейских форм государственного устройства? – он утверждал, что Российская империя с ее «абсолютизмом» по сути не отличалась от других империалистических государств и что лучше всего можно понять империи, рассматривая их как агентов торгового капитала в борьбе за восточноевропейские и азиатские рынки. См. резюме доклада Покровского в Bulletin of the International Congress of Historical Sciences 5 (1928): 901.

206

И. В. Сталин. «Год великого перелома», Правда, 7 ноября 1929 года, 1; Сочинения в 13 т. (М., 1946–1955). 12: 174.

207

Последние новости, 5 декабря 1929 года, цит. по: Надежда Платонова, История археологической мысли в России второй половины XIX – первой трети XX века (СПб., 2010). С. 234.

208

См.: В. С. Брачев. Крестный путь русского ученого: Академик С. Ф. Платонов и его «дело» (СПб.: Стомма, 2005) и он же: Травля русских историков (СПб.: Алгоритм, 2006).

209

Н. Павленко. «“Академическое дело”: Историки под прицелом ОГПУ». Наука и жизнь 11 (1999): 26–31. Именно в контексте «академического дела» Покровский писал свой отчет о поездке на конгресс в Осло, призывая положить конец «мирному сосуществованию» в «боях за историю».

210

С. Неретина. «Парадигмы исторического сознания в России начала века», Философские исследования 3 (1993): 154–186.

211

Несколько историков, арестованных по «академическому делу», умерли, отбывая срок, но многим удалось вернуться через несколько лет лишь для того, чтобы снова оказаться под арестом в конце 1930‑х годов, во время так называемой «Большой чистки» – кампании, целью которой было устранение политических оппонентов Сталина. См.: Павленко. «“Академическое дело”: Историки под прицелом ОГПУ».

212

Сталин часто прибегал к интерпретациям российской истории. Так, в речи 1931 года, призывая хозяйственников мобилизовать все силы на выполнение плана пятилетки, он обращался к истории России, которая, по его словам, «состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость»: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». И. В. Сталин. «О задачах хозяйственников» (речь, произнесенная на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности 4 февраля 1931 года), https://www.marxists.org/russkij/stalin/t13/t13_06.htm.

213

С 1929 по 1934 год Бухарин, как председатель НТО, старался привнести свои соображения в разработку планов первой и второй пятилеток, что привело к его разногласиям со Сталиным. Бухарин будет расстрелян в марте 1938 года, после знакового показательного процесса по сфабрикованному «антисоветскому право-троцкистскому блоку». О биографии Бухарина см.: Stephen F. Cohen, Bukharin and the Bolshevik Revolution: A Political Biography, 1888–1938 (New York: Oxford University Press, 1980).

214

О КИЗ см.: В. М. Орел, Г. И. Смагина, ред. Комиссия по истории знаний, 1921–1932 гг. Сборник документов (СПб.: Наука, 2003).

215

Струве и Блох числились в списках членов комитета за 1929 и 1930 годы: Archeion 11 (1929): viii и Archeion 12 (1930): 21.

216

Вернадский добавил к этому и новые смыслы и ассоциации, уходящие к теософии и идеям космизма, интерес к которым он пронес через всю свою жизнь. См.: В. И. Вернадский, Труды по всеобщей истории науки. (М.: Наука, 1988); и О науке. В 2 т. (СПб.: РХГИ, 2002). О космизме Вернадского см.: George M. Young, The Russian Cosmists (Oxford: Oxford University Press, 2012). О научной биографии Вернадского см.: Kendall E. Bailes, Science and Russian Culture in an Age of Revolutions: V. I. Vernadsky and His Scientific School, 1863–1945 (Bloomington: Indiana University Press, 1990).

217

Krementsov, Stalinist Science, 20.

218

См. записку Вернадского 1921 года с предложением о создании КИЗ: Вернадский. О науке. 2: 343–346.

219

О КЕПС см.: Krementsov, Stalinist Science.

220

V. V. Struve, Mathematischer Papyrus des Staatlichen Museums der Schonen Kunste in Moskau (Berlin: Springer, 1930). Московский математический папирус, или «математический папирус Голенищева», датируемый временем правления фараонов XII династии, считался древнейшим известным математическим документом. Председатель Лондонского конгресса Чарльз Сингер посвятил часть своей инаугурационной речи обсуждению книги Струве. См.: Charles Singer, “The Beginnings of Science,” Nature 128, № 3218 (1931): 7–10.

221

В 1930–1940‑е годы Струве стал интерпретировать историю стран Древнего Востока, в частности – Древнего Египта, изучением которого он занимался, с позиций концепции «азиатских производственных отношений» и «азиатского способа производства». О марксистской генеалогии концепции «азиатских производственных отношений» см.: Stephen P. Dunn, The Fall and Rise of the Asiatic Mode of Production (London: Routledge Revivals, 1982). Критику аргументов Струве см.: Marian Sawer, Marxism and the Question of the Asiatic Mode of Production (The Hague: Nijhoff, 1977). О Струве см.: А. О. Большаков. «Василий Васильевич Струве (1889–1965)», Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история (М.; Иерусалим: Университетская книга, 2000). С. 41–52; М. Д. Бухарин. «Василий Струве и сложение категориального аппарата советской исторической науки». Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия История. 2019. Т. 64. № 4. С. 1440–1458; С. Б. Крих. «Как не написать главный труд всей жизни: Случай академика В. В. Струве». Мир историка: Историографический сборник 10 (2015): 241–273.

222

В частности, Бухарин просил Вернадского остаться в бюро КИЗ. О Бухарине и Вернадском как руководителях КИЗ см.: В. М. Орел, Г. И. Смагина, ред., Комиссия по истории знаний.

223

Приглашение опубликовано в сборнике В. М. Орел, Г. И. Смагина, ред., Комиссия по истории знаний. С. 396–397. Бухарин мог также знать о планирующемся конгрессе от научного журналиста Джемса Краутера, имевшего обширные связи с советским правительством и в 1930 году посещавшего Советский Союз. См.: Cristopher A. J. Chilvers, “Five Tourniquets and a Ship’s Bell: The Special Session at the Congress,” Centaurus 57 (2015): 61–95, и “The Dilemma of Seditious Men: The Crowther-Hessen Correspondence in the 1930s,” British Journal for the History of Science 36, № 4 (2003): 417–435.

224

Институт К. Маркса и Ф. Энгельса публиковал труды Маркса и Энгельса, начиная с неоконченной Диалектики природы Энгельса, впервые опубликованной в 1925 году.

225

Н. И. Бухарин – В. М. Молотову, 25 апреля 1931 года. Протоколы Политбюро, РГАСПИ, Ф. 17, оп. 3, д. 822, л. 6, опубликовано в Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б)-КПСС, 1922–1952 (М.: РОСПЭН, 2000). С. 106–107.

226

Академия наук в решениях Политбюро…, 1922–1952. С. 107–109.

227

См.: Chilvers, “Five Tourniquets and a Ship’s Bell.”

228

Как сообщал Бухарин в отмеченном Сталиным абзаце доклада о поездке в Лондон: «В Кэмбридже я лично познакомился с самыми выдающимися физиками мира: [Эрнстом] Резерфордом, [Артуром] Эддингтоном, [Фрэнсисом Уильямом] Астоном, [Уильямом] Томпсоном. В Лондоне – с группой симпатизирующих Советскому Союзу биологов: [Джулианом] Хаксли, [Ланселотом] Хогбеном (материалистом), [Джозефом] Нидхэмом и др.». Цит по: В. Д. Есаков, П. Е. Рубинин, Капица, Кремль и наука. Т. 1. Создание института физических проблем, 1934–1934 (М.: Наука, 2003). С. 33. Оригинал, датированный июлем 1931 года, хранится в АПРФ. Ф. 3, оп. 33, д. 198, л. 55.

229

Одним из этих ученых был П. Л. Капица, у которого Бухарин останавливался во время своей поездки в Кембридж (этот визит, впрочем, Бухарин в докладе Сталину не упомянул). Капица рассказал о визите Бухарина в своем письме к матери от 27 июля 1931 года, в котором отозвался о Бухарине как об «очень приятном человеке». Письмо цитируется в: Есаков, Рубинин. Создание института физических проблем. С. 33.

230

Бухарин Н. Теория исторического материализма: Популярный учебник марксистской социологии (М., 1921); англоязычное издание: Historical Materialism: A System of Marxist Sociology (New York: International, 1925). Подробнее см.: Cohen, Bukharin and the Bolshevik Revolution, 107–122.

231

Несмотря на множество сходств между марксизмом и позитивизмом – от закона стадий развития до представления о том, что политическая система является отражением систем знания, – марксисты всеми силами старались размежеваться со своими интеллектуальными конкурентами, начиная с уничижительного замечания самого Маркса об «этом дрянном позитивизме». См.: Feichtinger, Fillafer, Surman, eds., The Worlds of Positivism, 1–27 (введение). Антипозитивистские диатрибы советских марксистов восходят к полемической работе Ленина, Материализм и эмпириокритицизм. Обсуждение см.: David Bakhurst, “On Lenin’s ‘Materialism and Empiriocriticism’,” Studies in East European Thought 70 (2018): 107–119.

232

Бухарин Н. Теория исторического материализма: Популярный учебник марксистской социологии (М.: Вече, 2008). С. 21–23.

233

О кампании против Бухарина, развернувшейся в 1930 году, см.: Jochen Hellbeck, “With Hegel to salvation: Bukharin’s Other Trial,” Representations 107, № 1 (2009): 56–90.

234

Коммунистическая революция 2 (1930): 20, цит. по: Cohen, Bukharin and the Bolshevik Revolution, 114.

235

Hellbeck, “With Hegel to salvation: Bukharin’s Other Trial”.

236

“An Aspect of International Relations in 1931,” https://discovery.nationalarchives.gov.uk/details/r/C5411047

237

Colin Holmes, “Bukharin in England,” Soviet Studies 24, № 1 (1972): 86–90.

238

N. I. Bukharin, “Theory and Practice from the Standpoint of Dialectical Materialism,” Science at the Crossroads: Papers Presented to the International Congress of the History of Science and Technology (London: Kniga, 1931), 32.

239

Н. И. Бухарин, Избранные труды: История и организация науки и техники (Л.: Наука, 1988). С. 487. Сам Сталин произнес эти слова в речи, провозглашавшей начало кампании интенсивной мобилизации для выполнения Пятилетнего плана.

240

Н. И. Бухарин, «Борьба двух миров и задачи науки» (доклад, прочитанный на специальной сессии Академии наук СССР, 21–27 июня 1931 года, в Москве); доклад опубликован в книге Бухарин, Избранные труды. С. 27–52, 51.

241

N. I. Bukharin, “Theory and Practice from the Standpoint of Dialectical Materialism,” 47.

242

В протоколах заседания, состоявшегося во время Лондонского конгресса, Берр упоминается в качестве «почетного гостя». См.: Archeion 13 (1931): 340. О конгрессе 1929 года в Париже см. выше, Глава 1.

243

Объявление о проведении конгресса в Варшаве см.: Archeion 13 (1931): 79.

244

S. Bednarski, “VII Miȩdzynarodowy Kongres Nauk Historycznych, Warszawa-Krakow 21–29 VIII 1933,” Przegląd powszechny 200 (1933): 140–147. О конгрессе в Варшаве см. также: Н. Лукин, «VII Международный исторический конгресс в Варшаве», Историк-марксист 5 (1933): 118–129.

245

Во время первой партийной чистки в ноябре 1933 года произошел его окончательный разрыв со Сталиным, который обвинил Бухарина в «правом уклоне». См. стенограмму в «“Была ли откровенной исповедь?” Материалы партийной чистки Н. И. Бухарина в 1933 г.». Вопросы истории КПСС 1, № 3 (1991): 40–63.

246

Один из очевидцев вспоминал, что секция спровоцировала подлинное «переселение народов», а объявление о том, что заявленные в программе Бухарин и А. Луначарский не смогли приехать, вызвало сильное разочарование. Bednarski, “VII Miȩdzynarodowy Kongres Nauk Historycznych».”

247

Секция сохранилась в памяти участников как одно из самых запомнившихся событий конгресса, несмотря даже на сокращение программы. См.: Bednarski, “VII Miȩdzynarodowy Kongres Nauk Historycznych.”

248

Nikolai Bukharin and others, Marxism and Modern Thought (Westport, CT: Hyperion, 1935). Своим появлением этот сборник был обязан встрече Бухарина с английским журналистом Джеймсом Краутером, часто посещавшим Советский Союз. Во время своей поездки в СССР в начале 1933 года Краутер попросил Бухарина посоветовать «современные труды, перевод которых помог бы английским читателям лучше понять интеллектуальные основы происходящей в СССР реконструкции общества» (vii-viii). Результатом стало появление этого сборника на английском.

249

N. Bukharin, “Marx’s Teaching and Its Historical Importance,” в Marxism and Modern Thought, 1–90.

250

A. I. Tumenev, “Bourgeois Historical Science,” в Marxism and Modern Thought, 235–319, 294.

251

Gary Werskey, The Visible College: A Collective Biography of British Scientists and Socialists of the 1930s (London: Allen & Unwin, 1978).

252

Science at the Crossroads: Papers Presented to the International Congress of the History of Science and Technology (London: Kniga, 1931). О дискуссии вокруг этой книги во Франции см. ниже, Глава 3.

253

B. Hessen, “The Social and Economic Roots of Newton’s Principia,” в Science at the Crossroads, 151-212. О контексте работы Гессена см.: Loren R. Graham, “The Socio-Political Root of Boris Hessen: Soviet Marxism and the History of Science,” Social Studies of Science 15, № 4 (1985): 705–722.

254

См.: Gerardo Ienna, Giulia Rispoli, “Boris Hessen at the Crossroads of Science and Ideology: From International Circulation to the Soviet Context,” Society and Politics 13 (2019): 37–63. В своей классической работе Наука, техника и общество в Англии XVII века Роберт Мертон структурно воспроизвел тезис Гессена, с той разницей, что вместо гессеновского объяснения возникновения науки в Англии XVII века экономической «базой» Мертон фокусировал свое объяснение на «надстройке», т. е. религии и протестантской этике. Подменив «марксистский тезис» Гессена «тезисом Мертона», Наука, техника и общество в Англии XVII века сыграла важную роль в циркуляции работы Гессена в англоязычном пространстве, где сегодня она является классикой.

255

Цит. по: William McGucken, Scientists, Society, and the State (Columbus: Ohio State University Press, 1984), 73.

256

В. И. Вернадский, Дневники: 1926–1934 (М.: Наука, 2001). С. 260.

257

См. примеры в сборнике Keith Wailoo, Alondra Nelson, Catherine Lee, eds, Genetics and the Unsettled Past: The Collision of DNA, Race, and History (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2012).

258

Brian Sykes, The seven Daughters of Eve (New York: Norton, 2002), 1. Цит. по: Сайкс Б. Семь дочерей Евы / пер. с англ. Е. Я. Мигуновой (М.: Рипол Классик, 2003).

259

См. в особенности Keith Wailoo, Alondra Nelson, Catherine Lee, “Introduction: Genetic Claims and the Unsettled Past,” в Wailoo, Nelson, Lee, eds., Genetics and the Unsettled Past, 1-10; и Sommer, “It’s a Living History, Told by the Real Survivors of the Times – DNA,” в Wailoo, Nelson, Lee, eds., Genetics and the Unsettled Past, 225–246.

260

В письме, датированном 11 июня 1931 года, Вавилов сообщал своему давнему другу, биологу М. О. Шаповалову, о том, что планирует уехать «завтра на юг, в Крым и на Кавказ, недели на четыре». Николай Вавилов, Научное наследство в письмах: Международная переписка. В 6 т. (М.: Наука, 1980–2003). 3: 34. О советской делегации на Лондонском конгрессе см. выше, Глава 2.

261

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 163, д. 882, л. 104. Однако это не помешало ему в 1932 году посетить проходивший в Риме конгресс физиологов. Академия наук в решениях Политбюро…, 1922–1952. С. 120, 122, 123. До самой смерти (1934) Павлов регулярно ездил за границу на физиологические конгрессы. О Павлове см.: Daniel P. Todes, Ivan Pavlov: A Russian Life in Science (New York: Oxford University Press, 2014).

262

«О включении в состав делегации на Лондонский конгресс по истории науки и техники акад. Вавилова», 5 июня 1931 года, протоколы заседания Политбюро 5 мая 1931 года и принятые резолюции, хранящиеся в РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 828, л. 14, опубликованы в сборнике Академия наук в решениях Политбюро…, 1922–1952. С. 109.

263

См. Главу 2.

264

Академия наук в решениях Политбюро…, 1922–1952. С. 109.

265

«Отчет Н. И. Вавилова об участии во II Международном конгрессе по истории науки и техники в Лондоне», 1931 г., и «Дополнение к отчету Н. И. Вавилова об участии во II Международном конгрессе по истории науки и техники в Лондоне», 13 марта 1932 года, тексты приведены в книге: В. М. Орел, Г. И. Смагина, ред., Комиссия по истории знаний. С. 442–444, 483–484.

266

В отчете Вавилов отзывается о конгрессе пренебрежительно, называя его «не представляющим большого интереса». См.: «Отчет Н. И. Вавилова об участии во II Международном конгрессе по истории науки и техники в Лондоне».

267

О программе пятой (особой) сессии см.: Archeion 14, № 4 (1932): 532. Статья Вавилова была опубликована, см.: N. I. Vavilov, “The Problem of the Origin of the World’s Agriculture in the Light of the Latest Investigations,” в Science at the Crossroads, 97–106.

268

Vavilov, “The Problem of the Origin of the World’s Agriculture,” 97–106.

269

Об истории концепции Плодородного полумесяца см.: Courtney Fullilove, The Profit of the Earth: The Global Seeds of American Agriculture (Chicago: University of Chicago Press, 2017), 205–206. Об использовании понятия Плодородный полумесяц в политических целях см.: Thomas Scheffler, “‘Fertile Crescent’, ‘Orient’, ‘Middle East’: The Changing Mental Maps of Southwest Asia,” European Review of History 10, № 2 (2003): 253–272. Критику этого понятия современниками см., например: Albert T. Clay, “The So-Called Fertile Crescent and Desert Bay,” Journal of the American Oriental Society 44 (1924): 186–201.

270

James Robinson, Charles A. Beard, James Henry Breasted, Outlines of European History, 2 vols. (Boston: Ginn, 1914). Историю публикации Outline см.: Jeffrey Abt, American Egyptologist: The Life of James Henry Breasted and the Creation of His Oriental Institute (Chicago: University of Chicago Press, 2011).

271

Цит. по: David Wengrow, What Makes Civilization? The Ancient Near East and the Future of the West (Oxford: Oxford University Press, 2011), 6.

272

О Сартоне см. выше, Глава 1.

273

James Henry Breasted, The Edwin Smith Surgical Papyrus, 2 vols. (Chicago: University of Chicago Press, 1930).

274

George Sarton, “The Edwin Smith Surgical Papyrus by James Henry Breasted,” Isis 15, № 2 (1931): 355–367. Статья “East and West” вошла в книгу G. Sarton, The History of Science and the New Humanism, 59–111; о Джеймсе Брэстеде см. p. 72. О взаимоотношениях Сартона и Брэстеда см.: George Sarton, “James Henry Breasted (1865–1935): The Father of American Egyptology,” Isis 34, № 4 (1943): 289–291.

275

См. выше, Глава 2.

276

Singer, “The Beginnings of Science,” 9.

277

Vavilov, “The Problem of the Origin of the World’s Agriculture,” 102. Один из членов советской делегации на Лондонском конгрессе, Модест Рубинштейн, в своем докладе о поездке дал пространный отзыв на вступительную речь Сингера, в частности, раскритиковав близорукость председателя конгресса и подчеркнув разительное отличие представленного советской делегацией марксистского подхода. М. Рубинштейн, «Доклад на заседании президиума комакадемии о поездке советской делегации на II Международный конгресс по истории науки и техники в Лондон», текст опубликован в: В. М. Орел, Г. И. Смагина, ред. Комиссия по истории знаний. С. 427–440.

278

Такому же мимолетному упоминанию удостоилась и Абиссиния, упомянутая лишь однажды, как регион, в конце XIX века оккупированный итальянской армией. См.: Robinson, Beard, Breasted, Outlines of European History, 2: 319.

279

Vavilov, “The Problem of the Origin of the World’s Agriculture,” 102.

280

Vavilov, “The Problem of the Origin of the World’s Agriculture,” 105.

281

Н. И. Вавилов. Центры происхождения культурных растений / Studies on the Origin of Cultivated Plants, в 2 частях (русский текст, с. 1–138; английский – с. 139–248). Л.: Всесоюзный Институт прикладной ботаники и новых культур, 1926. С. 244.

282

Н. И. Вавилов. «О восточных центрах происхождения культурных растений». Новый Восток (1924): 291–305, 304.

283

О советской традиции геногеографии человека см.: Susanne Bauer, “Virtual Geographies of Belonging: The Case of Soviet and Post-Soviet Human Genetic Diversity Research,” Science, Technology, and Human Values 39, № 4 (2014): 511–537; и Mark B. Adams, “From ‘Gene Fund’ to ‘Gene Pool’: On the Evolution of Evolutionary Language,” Studies in the History of Biology 3 (1979): 241–285. См. также: Michael Flither, “Genetic Geographies: A Historical Comparison of Agrarian Modernization and Eugenic Thought in Germany, the Soviet Union, and the United States,” Geoforum 34, № 2 (2003): 175–185.

284

См.: Bauer, “Virtual Geographies of Belonging.” В 1940‑х годах работавшие в Мексике таксономы участвовали в похожем проекте, используя картографию как метод изучения генетики кукурузы. Хрестоматийная англоязычная работа об этом: E. J. Wellhausen, L. M. Roberts, E. Hernandez X., Races of Maize in Mexico: Origins, Characteristics, and Distribution (Cambridge, MA: Bussey Institution of Harvard University, 1952). Выражаю признательность Хелен Карри за указание на эту работу.

285

О биографии Вавилова см.: Peter Pringle, The Murder of Nikolai Vavilov: The Story of the Persecution of One of the Great Scientists of the Twentieth Century (London: JR, 2009); и Igor G. Loskutov, Vavilov and His Institute: A History of the World Collection of Plant Genetic Resources in Russia (Rome: International Plant Genetics Research Institute, 1999).

286

См.: О. Ю. Елина. От царских садов до советских полей: История сельскохозяйственных опытных учреждений XVIII — 20‑е годы XX в. В 2 т. (М.: Эгмонт-Россия, 2008). 1: 2.

287

Об истории Министерства сельского хозяйства США см.: Fullilove, The Profit of the Earth.

288

Елина. От царских садов до советских полей, 2: 80. Об истории бюро см.: А. А. Федотова, Н. П. Гончаров, ред. Бюро по прикладной ботанике в годы первой мировой войны: Сборник документов (СПб.: Нестор-История, 2014).

289

Вавилов неоднократно подчеркивал ту роль, которую сыграл в его карьере Бэтсон как учитель и ментор, см.: Н. И. Вавилов. «Вильям Бэтсон (W. Bateson), 1861–1926: Памяти учителя». Труды по прикладной ботанике и селекции 15 (1926): 499–511.

290

См.: Erik L. Peterson, “William Bateson from Balanoglossus to Materials for the Study of Variation: The Transatlantic Roots of Discontinuity and the (Un)naturalness of Selection,” Journal of the History of Biology 41, № 2 (2008): 267–305. О работе Бэтсона в Центральной Азии см.: Jeff Eden, “‘The First That Ever Burst, Etc.’: William Bateson in the Steppe, 1886–1887,” Studies in Travel Writing 17, № 1 (2013): 1–21. Бэтсон написал воспоминания о своем путешествии по Средней Азии, см.: William Bateson, Letters from the Steppe Written in the Years 1886–1887 (London: Methuen, 1928), под ред. Беатрис Бэтсон.

291

William Bateson, Materials for the Study of Variation with Especial Regard for Discontinuity in the Origin of Species (London: Macmillan, 1894). См. также: Peterson, “William Bateson from Balanoglossus to Materials for the Study of Variation.”

292

См.: Loskutov, Vavilov and His Institute; и Tiago Saraiva, “Breeding Europe: Crop Diversity, Gene Banks, and Commoners,” в Cosmopolitan Commons: Sharing Resources and Risks across Borders, ed. Nil Disco, Eda Kranakis (Cambridge, MA: MIT Press, 2013), 185–211, 190.

293

Н. И. Вавилов. «Закон гомологических рядов в наследственной изменчивости». Сельское и лесное хозяйство 1–3 (1921): 84–99.

294

В. Д. Есаков. «Сообщение Н. М. Тулякова об открытии Н. И. Вавиловым закона гомологических рядов». Вопросы истории естествознания и техники 4 (1981): 111–113. См. также: Ю. Н. Вавилов, ред. Рядом с Н. И. Вавиловым: Сборник воспоминаний (М.: Советская Россия, 1973). С. 53.

295

Н. И. Вавилов. Закон гомологических рядов в наследственной изменчивости (Л.: Наука, 1987). С. 17–18, 247, 249.

296

William Bateson, Anna Bateson, “On the Variations in Floral Symmetry of certain Plants Having Irregular Corollas,” Journal of the Linnean Society (Botany) 28 (1891): 386–422, цит. в: Staffan Müller-Wille, Marscha L. Richmond, Revisiting the Origin of Genetics,” в Heredity Explored: Between Public Domain and Experimental Science, 1850–1930, ed. S. Müller-Wille, C. Brand (Cambridge, MA: MIT Press, 2016), 367–394.

297

William Bareson, Mendel’s Principles of Heredity: A Defense (Cambridge: Cambridge University Press, 1902), цит. в: Garland Allen, “Mendel and Modern Genetics: The Legacy for Today,” Endeavour 27 (2003): 63–68, 67.

298

Н. И. Вавилов. «Очередные задачи сельскохозяйственного растениеводства (растительные богатства земли и их использование)». Известия государственного института опытной агрономии 3, №№ 2–4 (1925): 63–71, 69.

299

N. I. Vavilov, “The Law of Homologous Series,” Journal of Genetics 12, № 1 (1922): 47–89, 72.

300

О голоде среди ученых см.: А. Н. Еремеева. «Находились по условиям времени в провинции…»: Практики выживания российских ученых в годы гражданской войны (Краснодар: Платонов, 2017). См. также: Todes, Ivan Pavlov.

301

Реконструкцию первого доклада Вавилова, в котором в общих чертах сформулирован этот закон, см.: В. Д. Есаков. «Закон гомологических рядов». Известия Тимирязевской сельскохозяйственной академии (2012): 71–76.

302

Н. И. Вавилов. «Из генетики злаков (К вопросу о факторах формообразования)», цит. в: Есаков. «Закон гомологических рядов».

303

О схожей терминологии у Менделеева см.: Michel D. Gordin, A Well-Ordered Thing: Sharing Resources and Risks across Borders (New York: Basic, 2004).

304

“Entretiens avec André-Georges Haudricourt,” в Languages and Linguists: Aims, Perspectives, and Duties of Linguistics/Les langues et les linguistes: Buts, perspectives et devoirs de la linguistique, ed. P. Swiggers (Leuven: Peeters, 1997), 7.

305

Н. И. Вавилов, «Объяснительная записка в Госплан об экспедиции Отдела прикладной ботаники и селекции в Афганистан и Северный Китай». АРАН, Ф. 632, д. 7, лл. 2–3.

306

Вавилов, «Очередные задачи сельскохозяйственного растениеводства», 67.

307

См.: Bernard Debarbieux, Gilles Rudaz, The Mountain: A Political History from the Enlightenment to the Present, trans. Jane Marie Todd (Chicago: University of Chicago Press, 2015).

308

Peter Simon Pallas, Observations sur la formation des montagnes et sur les changements arrivés au globe, particulièrement à l’empire de Russie (Saint Petersburg: Acta Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae, 1777).

309

См.: Oliver Lubrich, Alexander von Humboldt, Die Russland-Expedition Von der Newa bis zum Altai (München: C. H. Beck, 2019).

310

Alexander von Humboldt, Asie Centrale: Recherches sur les chaines de montagnes et la climatologie comparée, 3 vols. (Paris: Gide, 1843).

311

Oliver Lubrich, Alexander von Humboldt.

312

Географы Бернар Дебарбьё и Жиль Рудаз предложили ввести термин политические горы, чтобы подчеркнуть статус гор как объекта политики с середины XIX века и до настоящего времени. См.: Debarbieux, Rudaz, The Mountain.

313

Bateson, Letters from the Steppe. См. также: Eden, “‘The first That Ever Burst’.”

314

Humboldt, Asie Centrale.

315

О концепции Евразии см.: Mark Bassin, Sergey Glebov, Marlène Laruelle, eds., Between Europe and Asia: The Origins, Theories, and Legacies of Russian Eurasianism (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2015).

316

О хитросплетениях интересов Российской империи в этом регионе и исследований русских натуралистов XIX века см.: А. В. Постников. Схватка на «Крыше мира»: Политики, разведчики и географы в борьбе за Памир в XIX веке (монография в документах) (М.: Памятники исторической мысли, 2001).

317

Halford John Mackinder, “The Geographical Pivot of History,” Geographical Journal 23, № 4 (1904): 421–437.

318

Halford John Mackinder, The World War and After: A Concise Narrative and Some Tentative Ideas (London: G. Philip & Son, 1924).

319

К. М. Трояновский. «Восток и революция» [1918], цит. в книге Alexandre Andreyev, Soviet Russia and Tibet: The Debacle of Secret Diplomacy, 1918–1930s (Leiden: Brill, 2003), 80.

320

Наиболее доступными из этих маршрутов были два пути – через Кабул и Кандагар. Однако проход через Тегеран был очень опасен для агентов СССР. Отправленный туда в 1917 году первый большевистский эмиссар был убит сразу по прибытии. Также были убиты и участники следующей дипломатической миссии (1918–1919). Учитывая ситуацию в Тегеране в это время, предприимчивые агенты Коминтерна добирались в начале 1920‑х годов до Индии через третий, очень трудный, проход, через Памир и далее в долину Кашмир.

321

Н. И. Вавилов, «Афганская экспедиция: из доклада на открытом заседании Совета ГИОА». Известия Государственного института опытной агрономии 3, № 1 (1925): 82–90.

322

Loskutov, Vavilov and His Institute.

323

Pringle, The Murder of Nikolai Vavilov.

324

См., например: Н. И. Вавилов. «Абиссинский дневник», без даты, Кабинет-музей Н. И. Вавилова, Всероссийский институт растениеводства, Санкт-Петербург. Путевые дневники Вавилова были опубликованы посмертно: Н. И. Вавилов, А. Н. Краснов. Пять континентов (М.: Мысль, 1987). Цитаты даны из англоязычного издания: Five Continents, trans. by Doris Love (Rome: IPGRI; СПб.: ВИР, 1997).

325

Н. И. Вавилов, Д. Д. Букинич. Земледельческий Афганистан. Л.: Всесоюзный Институт прикладной ботаники и новых культур, 1929.

326

Л. Демский. «Книга Н. И. Вавилов, Д. Д. Букинич Земледельческий Афганистан», Сельскохозяйственная газета, 31 октября 1929 года (вырезка из газеты находится в фонде Вавилова в РГАЕ. Ф. 1056, оп. 1, д. 164).

327

Alexandre Andreyev, The Myth of the Masters Revived: The Occult Lives of Nicholas and Elena Roerich (Leiden: Brill, 2014), 246.

328

Темой Русского павильона были «искусство и сельское хозяйство». Рерих создал декорации, а Вавилов помог достать представленные на выставке семена и растения. Краткое описание русского павильона было опубликовано в каталоге выставки, см.: The Book of America’s Making Exposition (New York, City and State Departments of Education, 1921).

329

После революции Бородин переехал в США и до того, как Вавилов пригласил его на работу в Нью-Йоркское отделение Бюро прикладной ботаники, он работал в Департаменте сельского хозяйства США. Знакомый с ним Добржанский приватно характеризовал Бородина как человека «весьма гнусного во всех отношениях» (Письмо Добржанского Ю. А. Филипченко 1929 года, опубликованное в: Э. И. Колчинский, К. В. Манойленко, М. Б. Конашев, ред. У истоков академической генетики в Санкт-Петербурге (СПб.: Наука, 2002). С. 188. Согласно историку Андрееву, Бородин участвовал в азиатском проекте Рериха и, возможно, был тайным агентом Коминтерна. Об отношениях Бородина с Рерихами см.: Andreyev. The Myth of the Masters Revived. О работавшем до 1924 года Нью-Йоркском отделении Бюро прикладной ботаники см.: Е. Б. Трускинов. Русское сельскохозяйственное представительство в Америке в свете переписки Н. И. Вавилова и Д. Н. Бородина (СПб.: ВИР, 2012).

330

Письмо Вавилова далай-ламе цит. в Andreyev. Soviet Russia and Tibet, 332. О запланированной большевиками миссии в Тибет см.: А. И. Андреев, Т. И. Юсупова, «История одного не совсем обычного путешествия: Монголо-Тибетская экспедиция П. К. Козлова (1923–1926 гг.)». Вопросы истории естествознания и техники 2 (2001): 51–74.

331

E. I. Kolchinsky, “Nikolai Vavilov in the Years of Stalin’s ‘Revolution from Above’ (1929–1932),” Centaurus 56 (2014): 330–358.

332

Kirill Rossiianov, “Travelling with Bolsheviks: Field Work, Expeditions, and Their Patrons” (неопубликованный доклад на ежегодной конференции Общества истории науки, состоявшейся в Питтсбурге в ноябре 1999 года). О Горбунове и его покровительстве науке в 1920‑х годах см.: К. О. Россиянов, А. Н. Горбунов. «Н. П. Горбунов и организация советской науки (Интервью К. О. Россиянова с А. Н. Горбуновым)». Вопросы истории естествознания и техники 3 (2004): 89–102; Е. П. Подвигина. «Николай Петрович Горбунов», в Николай Петрович Горбунов: Воспоминания, статьи, документы (М.: Наука, 1986). С. 5–41.

333

Сообщения современников о советско-немецкой экспедиции 1928 года на Памир см.: Памирская экспедиция 1928 г. Труды экспедиции (Л.: Изд-во АН СССР, 1930); W Rickmer Rickmers, “Die Altai-Pamir-Expedition 1928,” Zeitschrift des Deutschen und Österreichischen Alpenvereins 60 (1929): 59–63; и Richard Finsterwalder, “Das Expeditionsgebiet im Pamir: Zu den Bild– und Kartenbeilagen der Altai-Pamir-Expedition 1928,” Zeitschrift des Deutschen und Österreichischen Alpenvereins 60 (1929): 143–160.

334

См.: Loskutov, Vavilov and His Institute.

335

См. об этом: Saraiva, “Breeding Europe.”

336

Копия путевого дневника Бэтсона периода его пребывания в Ленинграде в 1925 году хранится в собрании документов Вавилова, РГАЭ. Ф. 1056, оп. 1, д. 412, лл. 6, 13.

337

О работе по поддержанию коллекций семян см.: Helen A. Curry, “From Working Collections to the World Germplasm Project: Agricultural Modernization and Genetic Conservation at the Rockfeller Foundation,” History and Philosophy of the Life Science, vol. 39 (2017): 1–20.

338

Вавилов. «О восточных центрах происхождения культурных растений», «Центры происхождения культурных растений». Труды по прикладной ботанике и селекции 16, № 2 (1926): 139–248; «Линнеевский вид как система». Труды по прикладной ботанике и селекции 26, № 3 (1931): 109–34; “The Process of Evolution in Cultivated Plants,” в Proceedings of the Sixth International Congress of Genetics (Menasha, WI: Brooklyn Botanic Garden, 1932), 1: 331–342; и «Фитографические основы селекции растений» в Теоретические основы селекции растений (М., Л.: Сельхозгиз, 1935), 1: 17–75.

339

В начале 1930‑х годов Вавилов придавал огромное значение Китайско-Восточноазиатскому центру, помещая Южноазиатский центр на второе место. К концу 1930‑х он поменял их местами, отмечая, что 33% всех культивируемых в мире растений были найдены в Южноазиатском центре, во втором по значимости, Восточноазиатском, было найдено 20% культивируемых видов растений, следом шла Юго-Западная Азия с 14%.

340

См.: Saraiva, “Breeding Europe”; и Уге Хосфельд, «Захват немецкими фашистами генного материала Вавиловских институтов в 1943 г.» в На переломе, ред. Э. И. Колчинский и М. Б. Конашев (СПб.: СПбИИЕТ РАН, 1999), 2: 244–259.

341

О репутации Вавилова среди немецких растениеводов см.: Saraiva, “Breeding Europe.”

342

Письмо Н. И. Вавилова к Ф. Г. Добржанскому от 11 июня 1931 года, письмо опубликовано в: У истоков академической генетики в Санкт-Петербурге. С. 433.

343

Th. Dobzhansky, “N. I. Vavilov: A Martyr of Genetics, 1887–1942,” Journal of Heredity 38 (1947): 227–232.

344

См.: Loren R. Graham, Science and Philosophy in the Soviet Union (New York: Knopf, 1972).

345

Вавилов, Краснов, Пять континентов. С. 15.

346

Письмо Н. И. Вавилова к Ф. Г. Добржанскому от 11 июня 1931 года. У истоков академической генетики в Санкт-Петербурге. С. 433.

347

А. С. Серебровский, «Геногеография и генофонд сельскохозяйственных животных СССР», Научное слово 9 (1928): 3–22, 9. О Серебровском и понятии генофонда см.: Adams, “From ‘Gene Fund’ to ‘Gene Pool.’” См. также: Flitner, “Genetic Geographies.”

348

Серебровский. «Геногеография и генофонд сельскохозяйственных животных СССР». С. 12.

349

Об Огюстене Пираме Декандоле и первых картах районов распространения сельскохозяйственных культур см.: Nils Güttler, “Drawing the Line: Mapping Cultivated Plants and Seeing Nature in Nineteenth-Century Plant Geography”, в New Perspectives on the History of Life Sciences and Agriculture, ed. Denise Phillips, Sharon Kingsland (New York: Springer, 2015), 27–51.

350

Кроме L’origine des plantes cultivée [Paris: Librairie Germer Bailliére, 1882], Вавилов цитировал другие труды Альфонса Декандоля: Géographie botanique raisonnée (Paris: Masson, 1855) и La phytographie (Paris: Masson, 1880). См.: Вавилов. Центры происхождения культурных растений / Studies on the Origin of Cultivated Plants. С. 139, 145.

351

Биографию Декандоля см.: С. Р. Микулинский, Л. А. Маркова, Б. А. Старостин, Альфонс Декандоль 1806–1893 (М.: Наука, 1973).

352

Вавилов. Центры происхождения культурных растений / Studies on the Origin of Cultivated Plants. С. 143.

353

Вавилов. Центры происхождения культурных растений / Studies on the Origin of Cultivated Plants. С. 244–245.

354

Vavilov, “The Process of Evolution in Cultivated Plants.”

355

J. B. S. Haldane, “Is History a Fraud?” Harper’s Magazine 161, № 9 (1930): 470–478, 478. См. обсуждение этой статьи в статье Zakariya “Is History Still a Fraud?” Холдейн также ссылался на теорию Вавилова о происхождении центров разнообразия в своих собственных экскурсах в историю, см.: Jenny Bangham, Blood Relations: Transfusion and the Making of Human Genetics (Chicago: University of Chicago Press, 2020).

356

Haldane, “Is History a Fraud?”, 471.

357

Цит. в Gouarné, L’ introduction du Marxisme en France, 113.

358

Charles Parain, “L’antiquité et la conception meterialiste de l’histoire,” в A la lumiere du Marxisme: Essais: Sciences physico-mathematiques, sciences naturelles, sciences humaines, by Jean Baby et al. (Paris: Editions sociales internationales, 1935).

359

См., например: Charles Parain, “L’agriculture de l’ancienne Égypte,” Revue des études sémitiques 2 (1934): 1–12, и “L’origine des plantes cultivées,” Annales d’histoire économique et sociale 7, № 36 (1935): 624–628.

360

Lucien Febvre, “Technique agricole de l’ancienne Égypte,” Annales d’histoire économique et sociale 8, № 39 (1936): 296.

361

См.: Lucien Febvre, Émile Tonnelat, Marcel Mauss, Adfredo Niceforo, Louis Weber, Civilisation: Le mot et l’idée: Premiere semaine international de synthèse (Paris: Renaissance du livre, 1930).

362

Oswald Spengler, Der Untergang des Abendlandes. Umrisse Einer Morphologie der Weltgeschichte (München [Munich]: Oskar Beck, 1922).

363

Marcel Mauss, “Les civilisations: Elements et formes,” в Febvre, Tonnelat, Mauss, Niceforo, Weber, Civilisation, 82–104, 14, 5.

364

Staffan Müller-Wille, “Claude Levi-Strauss on Race, History, and Genetics,” Biosocieties 5, № 3 (2010): 330–347.

365

См.: Claude Levi-Strauss, Introduction à l’oeuvre de Marcel Mauss (Paris: Presses universitaires de France, 1950).

366

Gouarné, L’ introduction du Marxisme en France, 202–205.

367

André-Georges Haudricourt, “Correspondence Haudricourt/Mauss (1934-1035), présentée, éditée et annotée par Jean-François Bert,” Le portique, vol. 27 (2011), http://journals.openedition.org/leportique/2557. См. также: “Entretiens avec André-Georges Haudricourt.” Об общении Одрикура с Вавиловым см.: André-Georges Haudricourt, Louis Hédin, L’homme et les plantes cultivées (Paris: Gallimard, 1943).

368

André-Georges Haudricourt, La technologie, science humaine: Recherches d’histoire et d’ethnologie des techniques (Paris: Les editions de la Maison des Sciences de l’Homme, 1988), 314. См. также: André-Georges Haudricourt, Pascal Dibie, Les pieds sur terre (Paris: Editions Metailie, 1987), 54–76 (“Le retour d’URSS”).

369

Этому аргументу посвящена книга Henri Lefebvre La production de l’espace (Paris: Editions Anthropos, 1974).

370

Fernand Braudel, The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II (Berkeley, Los Angeles: University of California Press, 1995), 1: 25.

371

См.: Kolchinsky, “Nikolai Vavilov in the Years of Stalin’s ‘Revolution from Above’,” особенно 335–336.

372

Kolchinsky, “Nikolai Vavilov in the Years of Stalin’s ‘Revolution from Above’,” 338.

373

Среди арестованных был зять Вавилова, агроном Николай Макаров. См.: В. М. Баутин и др., «Николай Павлович Макаров», Известия Тимирязевской сельскохозяйственной академии 3 (2007): 138–143.

374

Собранное досье, оперативное дело № 006854, в конечном счете разрослось до 136 папок и легло в основу обвинения, по которому Вавилова арестовали в 1940 году. См.: Pringle, The Murder of Nikolai Vavilov.

375

Горбунов был арестован НКВД в 1938 году и через несколько месяцев расстрелян.

376

Г. В. Григорьев, «К вопросу о центрах происхождения культурных растений». Известия ГАИМК. Т. 13, № 9 (1932).

377

О теориях миграции в археологии, антропологии и социологии см.: William Y. Adams, Dennis P. Van Gerven, Richard S. Levy, “The Retreat from Migrationism,” Annual Review of Anthropology 7 (1978): 483–532; и Peter van Dommelen, “Moving On: Archaeological Perspectives on Mobility and Migration,” World Archaeology 46 (2014): 477–483.

378

А. А. Формозов. «Археология и идеология». Вопросы философии 2 (1993): 70–82.

379

В одном из объявлений о проведении Второго Международного конгресса по истории науки и техники сообщалось, что организаторы ожидают, что в нем примут участие и другие представители ГАИМК. См.: “Second International Congress of the History of Science and Technology,” Nature 127, № 3214 (6 июня 1931 года): 873–874.

380

С. С. Алымов. «Экспедиция в первобытность: Об одной нереализованной мечте советской этнографии». Этнографическое обозрение 4 (2013): 88–94.

381

В. Наумов, ред. Дом академиков: История и судьбы (СПб.: Сохраненная культура, 2016).

382

Вернадский – как и многие другие члены КИЗ – тоже жил в этом доме, и поэтому заседания КИЗ часто проходили в его квартире.

383

В. М. Алпатов. История одного мифа: Марр и марризм (М.: URSS, 2004). 31.

384

См.: Michiel Leezenberg, “Soviet Orientalism and Subaltern Linguistics: The Rise and Fall of Marr’s Japhetic Theory,” в Bod, Maat, Weststeign, eds., The Modern Humanities, 97–112; и Ilya Gerasimov, Sergey Glebov, Marina Mogilner, “Hybridity: Marrism and the Problems of Language of the Imperial Situation,” Ab Imperio 1 (2016): 27–68. Также см. ниже, Глава 5.

385

Вавилов и Краснов. Пять континентов. С. 214. Как указывают Герасимов и соавторы, нападки Сталина на Марра и неприязнь Сталина к генетике были проявлениями одного и того же желания «реабилитировать культ “чистых форм” (и, тем самым, связанные с ним историцизм, национализм и расизм)». См.: Gerasimov, Glebov, Mogilner, “Hybridity”, 55.

386

Одним из таких археологов был А. С. Федоровский. Перейти от археологии к геологии было относительно просто как благодаря междисциплинарному характеру и особенностям работы институтов ГАИМК, так и институциональным связям между археологами и геологами, существовавшим в то время в Советском Союзе. Так, основанный в 1930 году Институт археологической технологии ГАИМК возглавлял ведущий советский геолог Александр Ферсман, ученик и ближайший сподвижник Вернадского. О Федоровском см.: Формозов. «Археология и идеология».

387

Дальнейший рассказ о Григорьеве основан на книге А. А. Формозова Рассказы об ученых (Курск: КГМУ, 2004). С. 74–81.

388

Цит. по: Формозов. Рассказы об ученых. С. 77.

389

Подробнее о том, как генетика стала мишенью советской антифашистской кампании 1930‑х годов, см. ниже, Глава 4.

390

Вавилов не успел продемонстрировать обещанные практические результаты. Однако историки утверждают, что плоды его усилий созрели позже, когда работа с его собраниями семян позволила получить новые разновидности устойчивых к болезням растений. См., например: Mark B. Tauger, “Pavel Panteleimonovich Luk’ianenko and the Origins of the Soviet Green Revolution,” в The Lysenko Controversy as a Global Phenomenon (2 vols.), ed. William de Jong-Lambert, Nikolai Krementsov (Cham: Springer International, 2017), 97–127. О преимущественном влиянии геногеографии Вавилова на развитие генетики в Японии см. Kaori Iida, “Genetics and ‘Breeding as a Science’: Kihara Hitoshi and the Development of Genetics in Japan in the First Half of the Twentieth Century,” в Phillips, Kingsland, eds., New Perspectives on the History of Life Sciences and Agriculture, 439–358.

391

Протоколы допросов Вавилова выложены на сайте: http://istmat.info/node/35136. Подробный рассказ о деле Вавилова и его допросах см.: Vadim J. Birstein, The Perversion of Knowledge (Boulder, CO: Westview, 2001).

392

Письмо Джулиана Хаксли генеральному директору ЮНЕСКО. Париж, 17 января 1949 года. Архив Джулиана Хаксли, ящик 118, папка 3.

393

Joseph Mayer, George Sarton, “Notes and Correspondence,” Isis 16, № 1 (1931): 124–131, 127. О Сингере и подготовке Лондонского конгресса 1931 года см. выше, Глава 2.

394

О научной карьере Хаксли см.: Kenneth C. Waters, Albert Van Helden, eds., Julian Huxley: Biologist and Statesman of Science (Houston: Rice University Press, 1993). Работы, помещающие его научные проекты в более широкий контекст, включают Sommer, History Within; R. S. Deese, We Are Amphibians: Julian and Aldous Huxley on the Future of Our Species (Berkeley, Los Angeles: University of California Press, 2015); и Paul T. Phillips, Contesting the Moral Ground: Popular Moralists in Mid-Twentieth-Century Britain (Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2013).

395

Julian Huxley, Memories (London: Harper & Row, 1970), 1: 5.

396

Huxley, Memories, 1: 75. См. также: Julian Huxley, “Some Phenomena of Regeneration in Sycon; with a Note on the Structure of Its Collar-Cells,” Philosophical Transactions of the Royal Society of London: Series B 202 (1912): 165–189.

397

Julian Huxley, The Individual in the Animal Kingdom (Cambridge: Cambridge University Press, 1912). Об этой книге и о формирующем воздействии философии Бергсона на Хаксли в начале его карьеры см.: Emily Herring, “‘Great is Darwin and Bergson his poet’: Julian Huxley’s Other Evolutionary Synthesis,” Annals of Science 75, № 1 (2018): 40–54.

398

J. Morell, Science at Oxford, 1914–1939: Transforming an Arts University (Oxford: Clarendon, 1997). О Хаксли в Оксфорде см.: Peder Anker, Imperial Ecology: Environmental Order in the British Empire, 1895–1945 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001).

399

Подробнее об этом см.: Sommer, History Within.

400

Krishna R. Dronamraju, If I Am to Be Remembered: The Life and Work of Julian Huxley with Selected Correspondence (River Edge, NJ: World Scientific, 1993), 41.

401

См.: Julian Huxley, Essays of a Biologist (New York: Knopf, 1923), Essays in Popular Science (London: Chatto & Windus, 1926), и Religion without Revelation (London: E. Benn, 1927).

402

См.: Phillips, Contesting the Moral Ground, в особенности Глава 2.

403

Joseph Needham, ed., Religion without Revelation (New York: Macmillan, 1925).

404

Joseph Needham, The Great Amphibium: Four Lectures on the Position of Religion in a World Dominated by Science (London: Student Christian Movement Press, 1931), 132.

405

См.: Gregory Blue, “Joseph Needham – a Publication History,” Chinese Science 14 (1997): 90–132. См. также: обсуждение Нидэма в книге Zakariya, A Final Story.

406

Sarton, The History of Science and the New Humanism, xi, 50, и George Sarton, “The faith of the Humanist,” Isis 3, № 1 (1920): 3–6. Хотя Сартон открыто не поддерживал контовскую «религию человечества», он выступал с докладами в лондонской Позитивистской церкви человечества. О религиозных взглядах Сартона см.: James C. Ungureanu, Science, Religion and the Protestant Tradition: Retracing the Origins of Conflict (Pittsburg, PA: University of Pittsburg Press, 2019).

407

О Сингере в Оксфорде см.: E. A. Underwood, “Charles Singer: A Biographical Note,” в Science, Medicine and History: Essays in the Evolution of Scientific Thought and Medical Practice, Written in Honour of Charles Singer, ed. E. A. Underwood (Oxford: Oxford University Press, 1953), 1: v-ix.

408

Статья Хаксли появилась в сборнике материалов летней школы. См.: Julian Huxley, “Science and Religion,” в Science and Civilization (Oxford Unity series), ed. F. S. Marvin (Oxford: Oxford University Press, 1923), 279–329.

409

См.: Charles Singer, “Scientific Humanism,” The Realist: A Journal of Scientific Humanism 1, № 1 (1929): 12–18, 18. Об истории журнала см.: Robert Bud, “’The spark gap is mightier than the pen’: The Promotion of an Ideology of Science in the Early 1930,” Journal of Political Ideologies 22, № 2 (2017): 169–181.

410

Bud, “’The spark gap is mightier than the pen,’” 175.

411

О научном журнализме и его истории см.: Dorothy Nelkin, Selling Science: How the Press Covers science and Technology (New York: W. H. Freeman, 1995). О возникновении профессии научного журналиста в Англии см.: Peter J. Bowler, Science for All: The Popularization of Science in Early Twentieth-Century Britain (Chicago: University of Chicago Press, 2009).

412

H. G. Wells, The Outline of History: Being a Plain History of Life and Mankind, 2 vols. (New York: Macmillan, 1920). Об этой работе и истории ее публикации см.: William T. Ross, H. G. Wells’s World Reborn: The Outline of History and Its Companions (London: Associated University Presses, 2002); и M. Coren, Invisible Man: The Life and Liberties of H. G. Wells (London: Bloomsbury, 1993).

413

Письмо Олдоса Хаксли Джулиану Хаксли от 25 марта 1927 года. Архив Джюльетт Хаксли, ящик 11, папка 4. См. также: Bowler, Science for All, 224–225.

414

H. G. Wells, Julian S. Huxley, G. P. Wells, The Science of Life, 31 pts. (London: Amalgamated Press, 1929–1930). Об истории публикации Науки жизни см.: Bowler, Science for All, 1004–107.

415

В конце 1930 года популярный журнал The Spectator включил Хаксли наряду с Эрнстом Резерфордом и Бертраном Расселом в список «пяти самых выдающихся умов Британии». См.: Roland W. Clark, The Huxleys (New York: McGraw-Hill, 1968), 204.

416

Карманный ежедневник Хаксли за лето 1931 года. Архив Джулиана Хаксли, ящик 49, папка 1.

417

См.: Erik L. Peterson, The Life Organic. The Theoretical Biology Club and the Roots of Epigenetics (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2016), 81–92.

418

Bowler, Science for All.

419

J. G. Crowther, Science in Soviet Russia (London: Williams & Norgate, 1930).

420

О связях Краутера в СССР см.: Christopher A. J. Chilvers, “Five Tourniquets and a Ship’s Bell: The Special Session at the 1931 Congress,” Centaurus 57 (2015): 61–95, и “The Dilemma of Seditious Men: The Crowther-Hessen Correspondence in the 1930s,” British Journal for the History of Science 36, no. 4 (2003): 417–35.

421

Архив Джулиана Хаксли, “Russia, Intourist Trip, 1931”, ящик 144, папка 7; и “Russia, 1931”, ящик 176, папки 1–4.

422

Карманный ежедневник Хаксли за лето 1931 года. Архив Джулиана Хаксли, ящик 49, папка 1.

423

О дискуссии вокруг PEP и планирования в Британии см.: Daniel Ritschel, The Politics of Planning: The Debate on Economic Planning in Britain in the 1930s (New York: Clarendon, 1997). О плановом капитализме см.: Bockman, Markets in the Name of Socialism.

424

По той же причине планировал присоединиться к группе и брат Джулиана, Олдос Хаксли. В конце концов Олдос Хаксли отказался от поездки, сославшись на необходимость закончить роман «О, дивный новый мир», над которым он в то время работал. Письмо Олдоса Хаксли Джулиану Хаксли от 5 мая 1931 года. Архив Джюльетт Хаксли, ящик 11, папка 5. По возвращении Джулиана из поездки в Советский Союз Олдос писал ему: «Благодарение небесам, я закончил книгу без малого неделю назад. Я [бы] безнадежно опоздал, если бы поехал в Россию». Письмо Олдоса Хаксли Джулиану Хаксли от 31 августа 1931 года. Архив Джюльетт Хаксли, ящик 11, папка 5.

425

См.: Michael David-Fox, Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy and the Soviet Union, 1921–1941 (Oxford: Oxford University Press, 1981); и Paul Hollander, Political Pilgrims: Travel of Western Intellectuals to the Soviet Union, China, and Cuba, 1928–1978 (Oxford: Oxford University Press, 1981); и David C. Engerman, Modernization from the Other Shore: American Intellectuals and the Romance of Russian development (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003).

426

В число путевых репортажей о поездках в СССР, написанных известными западными писателями, входят: John Reed, Ten Days That Shook the World (New York: Boni & Liveright, 1919), H. G. Wells, Russia in the Shadows (New York: George H. Doran, 1921), Andre Gide, Retour de l’U. R. R. S. (Paris: Gallimard, 1936) и Lion Feuchtwanger, Moskau, 1937 (Amsterdam: Querido, 1937). О репортажах о поездках в СССР как о специфическом жанре путевых заметок см.: Jacques Derrida, “Back from Moscow, in the USSR,” в Politics, Theory and Contemporary Culture, ed. Mark Poster (New York: Columbia University Press, 1993), 197–235.

427

Согласно Publisher’s Weekly, в 1921 году «Россия во мгле» вошла в список шести бестселлеров года, тогда как книга Уэлса Представление истории упоминалась лишь в числе «обсуждаемых книг». См.: “English Book-Trade News,” Publisher’s Weekly, 12 февраля 1921 года; и “Books Being Talked About,” Publisher’s Weekly, 15 января 1921 года.

428

Huxley, Memories, 1: 199. В своем путевом дневнике Хаксли не уточнял, кто были остальные члены группы. “Notes, 1930–1931,” Архив Джулиана Хаксли, ящик 63, папка 2.

429

Карманный ежедневник Хаксли. Архив Джулиана Хаксли, ящик 49, папка 1.

430

Julian Huxley, A Scientist among the Soviets (London: Chatto & Windus, 1932), 60–61, 67.

431

Письмо Джулиана Хаксли Н. И. Вавилову от 26 июня 1931 года см.: Вавилов, Международная переписка, 2: 171.

432

“Notes, 1930–1931.”

433

“Notes, 1930–1931.”

434

Huxley, A Scientist among the Soviets, 34–35, 100.

435

Huxley, A Scientist among the Soviets, 101–102.

436

Среди материалов архива Хаксли хранится плакат «Интуриста» с изображением открытки, отправленной из путешествия по Советскому Союзу. Надпись на открытке (по-французски) гласит: «Больше, чем приятное путешествие, – это путешествие в мир будущего».

437

Как писал об этом Мартин Уиллис: «Наблюдения писателя-путешественника представляют собой… смесь увиденного и воображаемого…, комбинацию того, что человек предпочел разглядеть в пережитом на опыте, и вымышленного идеала, являющегося плодом фантазии». Martin Willis, Vision, Science and Literature, 1870–1920 (London: Pickering & Chatto, 2011), 119. О путевых заметках как о литературном жанре см.: Patrick Holland and Graham Huggan, Tourists with Typewriters: Critical Reflections on Contemporary Travel Writing (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1998), 8–9; и Paul Fussell, Abroad: British Literary Traveling between the Wars (Oxford: Oxford University Press, 1980).

438

Huxley, A Scientist among the Soviets, 131.

439

Впервые книга Уэллса была переведена на русский язык в 1922 году: Герберт Уэллс, Россия во мгле (Харьков: Гос. изд-во Украины, 1922). В советский период книга переиздавалась в 1958, 1964 и 1970 годах.

440

Так, Артур Кёстлер прибыл в Советский Союз в 1932 году и получил аванс на написание путевых заметок. Однако окончательный вариант рукописи был, по всей видимости, отвергнут редактором. См.: David Cesarini, Arthur Koestler: The Homeless Mind (New York: Free Press, 1999).

441

См., например: R. L. Duffua, “As a Scientist Sees Soviet Russia,” New York Times, от 21 августа 1932 года.

442

См.: Ritschel, The Politics of Planning.

443

Об истории TVA см.: Philip Selznick, TVA and the Grassroots: A Study in the Sociology of Formal Organization (Berkeley: University of California Press, 1953); Erwin Hargrove, Prisoners of the Myth: The Leadership of the Tennessee Valley Authority, 1933–1990 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993); Ronald C. Tobey, Technology as Freedom: The New Deal and the Electrical Modernization of the American Home (Berkeley, Los Angeles: University of California Press, 1996); и David Ekbladh, The Great American Mission: Modernization and the Construction of an American World Order (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010).

444

Julian Huxley, TVA: Adventure in Planning (London: Architectural Press, 1943). Эта работа помогла создать привлекательный образ масштабных инженерных проектов переделки ландшафтов в экономических целях и имела большое влияние в послевоенном мире.

445

См., например: Julian Huxley, If I Were Dictator (New York: Harper Bros., 1934).

446

Сравнения России с Америкой восходят к XIX веку. См., например: Alan M. Ball, Imaging America: Influence and Images in Twentieth-Century Russia (Lanham: Rowman & Littlefield, 2003). О том, как современники сравнивали США и СССР в начале XX века, см.: William T. R. Fox, The Super-Powers: The United States, Britain, and the Soviet Union — Their Responsibility for Peace (New York: Harcourt, Brace, 1944); Merle Elliott Tracy, Our Country, Our People, and Theirs (New York: Macmillan, 1938); и Edmund Wilson, Travels in Two Democracies (New York: Harcourt, Brace, 1936). См. также: Engerman, Modernization from the Other Shore.

447

Термин Большой террор (Great Terror) был введен английским историком Робертом Конквестом в работе, посвященной годам сталинского правления. См.: Robert Conquest, The Great Terror: Stalin’s Purge of the Thirties (New York: Macmillan, 1968).

448

Arthur Koestler, Darkness at Noon, trans. Daphne Hardy (London: Jonathan Cape, 1940). См. также новый перевод, основанный на оригинальной немецкой рукописи «Слепящей тьмы», до недавнего времени считавшейся утраченной: Arthur Koestler, Darkness at Noon, trans. Philip Boehm (New York: Scribner, 2019).

449

Цит. по: Michael Scammell, Koestler: The Literary and Political Odyssey of a Twentieth-Century Skeptic (New York: Random House, 2010), 198.

450

J. B. S. Haldane, “The Place of Science in Western Civilization,” The Realist 2, № 2 (1929): 149–164.

451

См.: Robert E. Kohler, Lords of the Fly: Drosophila Genetics and the Experimental Life (Chicago: University of Chicago Press, 1994).

452

См. интервью Миллы Поллок с Дэвидом Э. Мёллером, Cold Spring Harbor, 15 июля 2004 года: http://library.cshl.edu/oralhistory/interview/scientific-experience/becoming-scientist/learning-russian/. Мёллер, работавший в это время в Институте исследования мозга в Берлине, где несколько сотрудников пережили нападения нацистских штурмовиков, принял предложение Вавилова с энтузиазмом.

453

См.: Yvonne Howell and N. L. Krementsov, The Art and Science of Making the New Man in Early 20th-Century Russia (London: Bloomsbury Academic, 2021); Alison Bashford and Philippa Levine, The Oxford Handbook of the History of Eugenics, Oxford Handbooks (New York: Oxford University Press, 2010).

454

Цит. в Peter J. Kuznick, Beyond the Laboratory: Scientists as Political Activists in 1930s America (Chicago: University of Chicago Press, 1987), 134.

455

H. J. Muller, Out of the Night: A Biologist’s View of the Future (New York: Vanguard, 1935). О евгенических идеях Мёллера см.: William deJong-Lambert, “H. J. Muller and J. B. S. Haldane: Eugenics and Lysenkoism,” в deJong-Lambert, Krementsov, eds., The Lysenko Controversy as a Global Phenomenon, 2: 103–135.

456

Письмо Германа Мёллера Джулиану Хаксли от 9 марта 1937 года, цит. в: Nikolai Krementsov, International Science between the World Wars: The Case of Genetics (London: Routledge, 2005), 93.

457

Подробнее см.: Krementsov, International Science between the World Wars.

458

История неудачной попытки в 1937 году организовать в Москве конгресс генетиков подробно проанализирована в книге Krementsov, International Science between the World Wars.

459

Письмо Германа Мёллера Джулиану Хаксли от 9 марта 1937 года, цит. в: Nikolai Krementsov, International Science between the World Wars, 90. См. также: deJong-Lambert, “H. J. Muller and J. B. S. Haldane”.

460

См.: Krementsov, International Science between the World Wars.

461

John Langdon-Davis, Russia Puts the Clock Back: A Study of Soviet Science and Some British Scientists (London: Victor Gollancz, 1949).

462

Sir Henry Dale, “Protest to USSR,” The Times, 6 ноября 1948 года.

463

Julian Huxley, Democracy Marches (New York: Harper & Bros., 1941) и Evolution: The Modern Synthesis (London: G. Allen & Unwin, 1942).

464

Рассказ современника об этом событии см.: W. A. Wooster, “A Scientist Visit Moscow,” меморандум, адресованный Ассоциации научных работников, Лондон, 1945. Архив Джулиана Хаксли, ящик 103, папка 1.

465

Р. Л. Берг, интервью автора, 2002 г., Париж. О Р. Л. Берг см.: Elena Aronova, “Raissa L’vovna Berg,” Jewish Women’s Archive, 2005, http://jwa.org/encyclopedia/article/berg-raissa-lvovna.

466

«Russia, 1945». Архив Джулиана Хаксли, ящик 176, папка 2.

467

Там же.

468

У Хаксли сложилось впечатление, что лекция Лысенко была проведена по их с Эшби просьбе. Там же.

469

“Summary of Lecture by Lysenko Given at the request of Julian Huxley and Eric Ashby in the Biological Institute of the Academy of Sciences on the 1st June, 1945,” Архив Джулиана Хаксли, ящик 176, папка 1.

470

“Summary of Lecture by Lysenko.” И Берг, и Хаксли вспоминают об этом разговоре в своих мемуарах. См.: Raisa Berg, Acquired Traits: Memoirs of a Geneticist from the Soviet Union (New York: Penguin, 1988); и Huxley, Memories, 1: 281, 284.

471

Huxley, Memories, 1: 281, 284. См. также: Berg, Acquired Traits.

472

Заметки Хаксли из папки, озаглавленной “Russia, 1945”. Архив Джулиана Хаксли, ящик 176, папка 2; Раиса Берг, интервью автора, 2002 г., Париж.

473

Хаксли сохранил на память меню гостиницы «Интурист», в которое входили котлеты из дичи и другие деликатесы, а также программу торжества. Архив Джулиана Хаксли, ящик 176, папка 2.

474

Julian Huxley, “Science in the USSR: Evolutionary Biology and Related Subjects,” Nature 156 (1945): 254–256.

475

См.: Nikolai Krementsov, “A ‘Second Front’ in Soviet Genetics: The International Dimension of the Lysenko Controversy, 1944–1947,” Journal of the History of Biology 29, № 2 (1996): 229–250, и International Science between the World Wars. См. также: Michael D. Gordin, “How Lysenkoism Became Pseudoscience: Dobzhansky to Velikovsky,” Journal of the History of Biology 45, № 3 (2012): 443–468.

476

Сначала Хаксли был назначен секретарем подготовительной комиссии, разрабатывавшей устав ЮНЕСКО. Когда первоначальный кандидат, Альфред Циммерн, ведущий британский педагог и бывший заместитель директора Института интеллектуального сотрудничества Лиги Наций, заболел и стало ясно, что ему требуется серьезная операция, после которой он некоторое время не сможет занимать этот пост, его место было предложено Хаксли. Julian Huxley, “UNESCO Notes” (1946), p. 1. Архив Джулиана Хаксли, ящик 66, папка 2. См. также: W. H. G. Armytage, “The First Director-General of UNESCO,” в Evolutionary Studies: Studies in Biology, Economy and Society, ed. M. Keynes, G. A. Harrison (London: Palgrave Macmillan, 1989), 186–193.

477

“X” (George F. Kennan), “The Sources of Soviet Conduct,” Foreign Affairs 25, № 3 (1947): 566–582.

478

А. Жданов. «О международном положении». Правда, 22 октября 1947 года.

479

“Lysenko Crushes Genetics in Russia; Gets Party Backing for His Theories,” New York Times, 19 августа 1948 года, 5.

480

“’True’ Science,” Wall Street Journal, 20 августа 1948 года, 4; “The Mind of the Kremlin,” Washington Post, 22 августа 1948 года, B4; “Marxism as Applied to Growing Tomatoes,” Los Angeles Times, 25 августа 1948 года, A4; “The Phony Tomato,” Washington Post, 26 августа 1948 года, 10.

481

Об роли Коминформа в организации просоветского движения за мир см.: Robbie Lieberman, The Strangest Dream: Communism, Anti-Communism, and the U. S. Peace Movement, 1945-1963 (Syracuse, NY: Syracuse University Press, 2000). О «борьбе за мир» как основном принципе советской внешнеполитической риторики см.: Timothy Johnston, “Peace or Pacifism? The Soviet ‘Struggle for Peace in All the World,’ 1948–1954,” Slavonic and East European Review 86, № 2 (2008): 259–282.

482

Цит. в Katarzyna Murawska-Muthesius, “Modernism between Peace and Freedom: Picasso and Others at the Congress of Intellectuals in Wrocław, 1948,” в Cold War Modern: Design, 1945–1970, ed. David Crowley, Jane Pavitt (London: V& A Publishing, 2008), 33–41.

483

Julian Huxley, “Intellectuals at Wroclaw,” The Spectator 181 (10 сентября 1948 года): 326–327.

484

Материалы из Архива Джюльетты Хаксли, ящик 23, папка 13.

485

И. Звавич. «Профессор Хаксли недоволен». Литературная газета 4 (7 сентября 1948 года): 4.

486

Д. Заславский. «С кем они, мастера культуры?» Правда, 6 сентября 1948 года, 4. В 1930‑е годы Заславский писал доносы на О. Мандельштама, Б. Пастернака и Д. Шостаковича. О Заславском см.: Elena Aronova, “Russian and the Making of World Languages during the Cold War,” Isis 108, № 3 (2017): 643–650.

487

См.: Julian Huxley, “Soviet Genetics: The Real Issue,” Nature 4155 (18 июня 1949 года): 935–942.

488

Julian Huxley, Heredity, East and West: Lysenko and World Science (New York: Schuman, 1949), vii. (В английском издании книга вышла под другим названием: Julian Huxley, Soviet Genetics and world Science: Lysenko and the Meaning of Heredity [London: Chatto & Windus, 1949].)

489

Huxley, Heredity, East and West, ii. См. также: Audra J. Wolfe, Freedom’s Laboratory: The Cold War Struggle for the Soul of Science (Baltimore: John Hopkins University Press, 2018).

490

Huxley, Heredity, East and West, в особенности Глава 5 (“The Totalitarian Reglamentation of Thought”).

491

Arthur Koestler, Richard Wright, Louis Fischer, Ignazio Silone, Andre Gide, Stephen Spender, The God That Failed: A Confession (New York: Harper & Bros., 1949).

492

См.: Hannah Arendt, The Origins of Totalitarianism (New York: Harcourt, Brace, 1951).

493

Об истории этого понятия см.: Enzo Traverso, ed., Le totalitarisme: Le XXe siècle en débat (Paris: Éditions du Seuil, 2001).

494

Идею «конца идеологии» сделала общим местом книга Даниела Белла: Daniel Bell, The End of Ideology: On the Exhaustion of Political Ideas in the Fifties (Glencoe: Free Press, 1960). Об этом см.: Giles Scott-Smith, The Politics of Apolitical Culture: The Congress for Cultural Freedom, the CIA and Post-War American Hegemony (London: Routledge, 2002); и Elena Aronova, “The Congress for Cultural Freedom, Minerva, and the Quest for Instituting ‘Science Studies’ in the Cold War,” Minerva 50, № 3 (2012): 307–337.

495

Переписку Джулиана и Олдоса Хаксли см.: G. Smith, ed., Letters of Aldous Huxley (London: Chatto & Windus, 1969), 358–359. См. также: Галл Я. М. Джулиан Сорелл Хаксли (СПб.: Наука, 2004). С. 44.

496

Julian Huxley, UNESCO: Its Purpose and Its Philosophy (Washington, DC: Public Affairs Press, 1948), 11, 55.

497

См.: Th. Dobzhansky, Genetics and the Origin of Species (New York: Columbia University Press, 1937). О вкладе Хаксли в синтетическую теорию эволюции см.: John Beatty, “Julian Huxley and the Evolutionary Synthesis,” в Waters, Van Helden, eds., Julian Huxley, 181–193. Об истории синтетической теории эволюции см.: Smocovitis, Unifying Biology.

498

Huxley, Evolution: The Modern Synthesis, Глава 10 (“Evolutionary Progress”).

499

Со временем ЮНЕСКО стала настоящей лабораторией, в которой Хаксли проверял на практике свои идеи о культурной эволюции. Так, он считал развитие интернационализма и планирования в науке в том виде, в котором оно происходило в рамках ООН и специализированных институтов, свидетельством одновременного усложнения и консолидации социально-политической жизни.

500

Huxley, UNESCO’s Philosophy, 11, 55.

501

Huxley, UNESCO’s Philosophy, 8, 5, 72, 73.

502

Huxley, UNESCO’s Philosophy, 42.

503

“Scientific and Cultural History,” Resolution 5.7, Records of the General Conference of the United Nations Educational and Cultural Organization, Second Session, Mexico, 1947 (Paris: UNESCO, 1947), 27.

504

“Verbatim Report of Talk by Dr. Huxley at the Sorbonne University, Paris, on Thursday, 26 February, 1948, at 9.0 p.m.,” Архив Джулиана Хаксли, ящик 66, папка 7.

505

UNESCO, A Handbook for the Improvement of Textbooks and Teaching Materials as Aids in International Understanding (Paris: UNESCO, 1949), 2. Об организованном ЮНЕСКО пересмотре учебников истории см.: Ines Dussel, Christian Ydesen, “UNESCO and the Improvement of History Textbooks in Mexico, 1945–1960,” в A History of UNESCO: Global Actions and Impacts, ed. Poul Duedahl (London: Palgrave Macmillan, 2016), 231–256.

506

Письмо Джулиана Хаксли генеральному директору, Париж, 17 января 1949 года. Архив Джулиана Хаксли, ящик 118, папка 3.

507

Alvin M. Weinberg, “Impact of Large-Scele Science on the United States,” Science 134, № 3473 (1961): 161–64.

508

Стандартные работы об истории «Большой науки» включают James H. Capshew, Karen Rader, “Big Science: Price to the Present,” Osiris 7 (1992): 3–25; Peter Galison, Bruce Hevly, eds., Big Science: The Growth of Large-Scale Research (Stanford, CA: Stanford University Press, 1992); Catherine Westfall, “Rethinking Big Science: Modest, Mezzo, Grand Science and the Development of the Bevalac, 1971–1993,” Isis 94 (2003): 30–56; Daniel J. Kevles, “Big Science and the Big Politics in the United States: Reflections on the Death of the SSC and the Life of the Human Genome Project,” Historical Studies in the Physical and Biological Sciences 27, № 2 (1997): 269–297.

509

О культурной политике ООН и ЮНЕСКО в поддержке исследований межгрупповой коммуникации и взаимодействия внутри групп и коллективов см.: Jamie Cohen-Cole, The Open Mind: Cold War Politics and the Sciences of Human Nature (Chicago: University of Chicago Press, 2014).

510

См.: Lorraine Daston, “The Immortal Archive: Nineteenth-Century Science Imagines the Future,” в Science in the Archives: Pasts, Presents, Futures, ed. Lorraine Daston (Chicago: University of Chicago Press, 2017), 159–182.

511

Цит. в Daston, “The Immortal Archive,” 160.

512

О другом примере «Большой науки» XIX века – колониальной ботанике – см.: Londa Schiebinger, Claudia Swan, eds., Colonial Botany: Science, Commerce, and Politics in the Early Modern World (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2004).

513

О сотрудничестве Хаксли с Уэллсом см. выше, Глава 4.

514

См.: Ross, H. G. Wells’s World Reborn.

515

Julian Huxley, “Notes on the Scientific and Cultural History of Mankind,” май 1948 года. Архив Джулиана Хаксли, ящик 118, папка 3.

516

Alvin M. Weinberg, “Criteria for Scientific Choice,” Minerva 1 (1963): 159–171. О более широком политическом контексте размышлений Вайнберга см.: Aronova, “The Congress for Cultural Freedom.”

517

Weinberg, “Criteria for Scientific Choice,” 159. О PSAC см. ниже, Глава 6.

518

Weinberg, “Impact of Large-Scale Science on the United States,” 161.

519

Alvin M. Weinberg, Reflections on Big Science (New York: Pergamon, 1967), 40.

520

Подробнее о замысле и воплощении проекта «История человечества» см.: Poul Duedahl, “Selling Mankind: UNESCO and the Invention of Global History, 1945–1976,” Journal of World History 22, № 1 (2011): 101–133.

521

См., например: “Verbatim Report of Talk by Dr. Huxley.”

522

Заметки Джулиана Хаксли. Архив Джулиана Хаксли, ящик 118, папка 3.

523

Письмо Джозефа Нидэма Джулиану Хаксли от 30 октября 1948 года. Архив Джозефа Нидэма, сер. D, папка 161.

524

Там же. См. также: Patrick Petitjean, Heloisa Maria Bertol Domingues, “1947–1950: Quand l’Unesco a cherché à se démarquer des histoires européocentristes: Le projet d’une histoire scientifique et culturelle de l’humanité” (Paris: CNRS, 2007), https://halsha.archives-ouvertes.fr/halshs-00166355.

525

Joseph Needham, Chinese Science (London: Pilot, 1945).

526

Письмо Джозефа Нидэма Джулиану Хаксли от 13 октября 1948 года. Архив Джозефа Нидэма, сер. D, папка 161. Это было начало монументальной книжной серии Science and Civilization in China (Cambridge: Cambridge University Press, 1954–). После смерти Нидэма в 1995 году руководство проектом взял на себя Исследовательский институт им. Нидэма в Кембридже.

527

Архив Джозефа Нидэма, сер. D, папка 161.

528

Там же.

529

Архив Джозефа Нидэма, сер. D, папка 161.

530

Actes de la 3e session de la conference générale (Paris: UNESCO, 1948), 3:358.

531

Lucien Febvre, “Report of the General Conference in Beirut to the French National Commission,” 26 февраля 1949 года, 9–13. Архив Джозефа Нидэма, сер. D, папка 161.

532

Lucien Febvre, “Face au vent: Manifeste des Annales nouvelles,” Annales: Économies, sociétés, civilisations 1, № 1 (1946): 1–8 и “L’histoire, c’est la paix?” Annales: Économies, sociétés, civilisations 11, № 1 (1956): 51–53. См. также: Lucien Febvre, Francois Crouzet, Nous sommes des sang-mêlés: Manuel d’histoire de la civilisation française (Paris: A. Michel, 2012).

533

Febvre, “Report of the General Conference in Beirut to the French National Commission.”

534

“Rapport de M. Lucien Febvre,” 1949 год. Архив Джулиана Хаксли, ящик 118, папка 3.

535

Там же.

536

“Report of the Committee of Experts Responsible for Preparing the Plan of the Scientific and Cultural History of Mankind,” Unesco House, Paris, 12–16 декабря 1949 года. Архив Джулиана Хаксли, ящик 118, папка 3, и “Scientific and Cultural History of Mankind: Individual Comments on the Plan Prepared by the Committee of Experts,” 26 мая 1950 года, http://unesdoc.unesco.org/images/0015/001551/155103mb.pdf.

537

Это решение нашло отражение в новой практике назначения в состав Исполнительного комитета и региональных отделений ЮНЕСКО представителей правительств, а не индивидуальных деятелей или ученых. Об идее «единства мира», исповедовавшейся ЮНЕСКО в первые годы ее существования, см.: Glenda Sluga, UNESCO and the (One) World of Julian Huxley,” Journal of World History 21, № 3 (2010): 393–418. Об имперском образе мыслей, характерном для раннего периода существования ООН и ее учреждений, см.: Mark Mazower, The end of Empire and the Ideological Origins of the United Nations (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009).

538

Обсуждение в Petitjean, Domingues, “1947–1950.”

539

Ernest Barker, George Clark, P. Vaucher, eds., The European Inheritance, 3 vols. (Oxford: Clarendon, 1954).

540

В состав комиссии входили Мортимер Р. Э. Уилер, Гарольд Идрис Белл, Р. Сайм, Ч. Ф. К. Хоукс и Чарльз Уэбстер. Более подробные сведения и литературу см.: Elena Aronova, “Studies of Science before ‘Science Studies’: Cold War and the Politics of Science in the U. S., U. K., and U. S. S. R., 1950s–1970s” (PhD diss., University of California, San Diego, 2012).

541

Архив Джулиана Хаксли, ящик 118, папка 3.

542

Petitjean, Domingues, “1947–1950.”

543

Цит. в: Duedahl, “Selling Mankind,” 117. О критике в адрес новой послевоенной международной бюрократии, воспроизводившей империалистическое мироустройство, см.: Michael Adas, Machines as the Measure of Men: Science, Technology and the Ideology of Western Dominance (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989); Joseph Modgan Hodge, Triumph of the Expert: Agrarian Doctrines of Development and the Legacies of British Colonialism (Athens: Ohio University Press, 2007); Richard Jolly, Louis Emmerij, Dharam Ghai, Frederic Lapeyre, UN Contributions to Development Thinking and Practice (Bloomington: Indiana University Press, 2004).

544

Chloé Maurel, “L’histoire de l’humanité de l’UNESCO (1945–2000),” Revue d’histoire des sciences humaines 22, № 1 (2010): 161–198, 177.

545

Эти практики исследованы в докторской диссертации Kelly Ann Mulroney, “Team Research and Interdisciplinarity in French Social Science, 1925–1952” (PhD diss., University of Virginia, 2000).

546

André-Georges Haudricourt, “De l’origine de l’attelage moderne,” Annales d’histoire économique et sociale 8 (1936): 515–522.

547

Lucien Febvre, “Amérique du Sud: Un champ privilégié d’études,” Annales d’histoire économique et sociale 2 (1929): 258–278.

548

В 1948 году сдвоенный выпуск Анналов был целиком посвящен Латинской Америке. См.: “A travers les Amérique Latine,” специальный выпуск, Annales: Économies, sociétés, civilisations, vol. 3, № 4 (1948).

549

Как отмечал в 1985 году Шарль Морази, соредактор Анналов в послевоенный период, проведший в Бразилии 1949–1951 годы, работа в Бразилии была основополагающей для Броделя в его разработке историографической концепции Средиземноморья как части более обширного Атлантического мира: «Средиземноморье… идея, с недавних пор пользующаяся успехом, была известна еще пятьдесят лет назад [в] Алжире, бассейне Средиземного моря, Бразилии – странах, расположенных близ тропических широт или южнее». Цит. по: Pierre Daix, Braudel (Paris: Flammarion, 1995), 115. О связях и сотрудничестве между историками круга Анналов и интеллектуалами Бразилии и других латиноамериканских стран см.: Guy Martinère, Aspects de la coopération franco-brésilienne: Transplantation culturelle et stratégie de la modernité (Grenoble: Presses universitaires de Grenoble, 1982).

550

“Lucien Febvre et la Commission international pour une histoire du development scientifique et culturel de l’humanité,” Архив ЮНЕСКО, AG 8 Secretariat Records, SCHM 1 – International Commission, ser. 6, Journal of World History, box SCHM 52.

551

Karl Jettmar, “Les plus anciennes civilizations d’éleveurs des steppes d’Asie Centrale,” Cahiers d’histoire mondiale 1 (1954): 760–783.

552

Lucien Febvre, “The Editor’s Role,” Cahiers d’histoire mondiale 1, № 1 (1953): 198–201, 200.

553

Морази описывает работу Февра над Тетрадями в своих воспоминаниях: Charles Morazé, Un historien engagé: Mémoires (Paris: Fayard, 2007). В следующем году Февр скончался в возрасте 79 лет.

554

“Rapport de M. Febvre, Mai 1949,” Cahiers d’histoire mondiale 1, № 4 (1953): 954–961.

555

Журнал Cahiers d’histoire mondiale выходил с 1953 по 1972 год.

556

M. G. S. Hodgson, “The Hemispheric Interregional History as an Approach to World History,” Cahiers d’histoire mondiale 1, № 3 (1954): 715–723.

557

О Ходжсоне см.: Edmund Burke, Robert J. Mankin, eds., Islam and World History: The Ventures of Marshall Hodgson (Chicago: University of Chicago Press, 2018).

558

Приведенные ниже сведения о Ходжсоне почерпнуты из статьи: Michael Geyer, “The Invention of World History from the Spirit of Nonviolent Resistance,” в Burke, Mankin, eds., Islam and World History, 55–81.

559

Geyer, “The Invention of World History,” 61.

560

Edmund Burke III, “Marshall G. S. Hodgson and the Hemispheric Interregional Approach to World History,” Journal of World History 6, № 2 (1995): 237–250, 246.

561

“Plan of a History of the Scientific and Cultural Development of Mankind,” Cahiers d’histoire mondiale 1 (1953): 230.

562

Об этом процессе см.: Katja Naumann, “Avenues and Confines of Globalizing the Past: UNESCO’s International Commission for a ‘Scientific and Cultural History of Mankind’ (1952–1969),” в Networking the International System: Global Histories of International Organizations, ed. Madeleine Herren (Heidelberg: Springer, 2014), 187–200, 195.

563

Когда Ходжсон привлек внимание Готтшалька к тому, что в заказанных материалах совершенно отсутствует история ислама и роль мусульманских стран во всемирной истории, Готтшальк ответил, что такую историю невозможно написать из‑за отсутствия источников, и даже если ее написать, никто ею не заинтересуется. Письмо Луи Готтшалька Маршаллу Ходжсону от 9 сентября 1953 года цит. в Geyer, “The Invention of World History,” 65.

564

Hodgson, “The Hemispheric Interregional History as an Approach to World History,” 248.

565

Geyer, “The Invention of World History,” 65.

566

Ходжсон опубликовал в Тетрадях и другие работы, см. например: M. G. S. Hodgson, “The Unity of Later Islamic History,” Cahiers d’histoire mondiale 5 (1960): 879–914.

567

Edward Said, Orientalism (New York: Pantheon, 1978). Саид Э. В. Ориентализм. Западные концепции Востока / послесл. К. А. Крылова, пер. с англ. А. В. Говорунова (СПб., 2006).

568

Об истории советского участия в деятельности ЮНЕСКО см.: Aigul Kulnazarova, “Debating International Understanding in the Eastern World: UNESCO and the Soviet Union,” в UNESCO without Borders: Educational Campaigns for International Understanding, ed. Aigul Kulnazarova, Christian Ydesen (London: Routledge, 2017), 256–274, и Louis H. Porter, “Cold War Internationalisms: The USSR in UNESCO, 1945–1967” (PhD diss., University of North Carolina at Chapel Hill, 2018).

569

Письмо А. А. Зворыкина Г. Метро от 5 октября 1955, РГАНИ. Ф. 5, оп. 30, д. 133.

570

См.: Porter, “Cold War Internationalisms».

571

Цит. по датированной 5 сентября 1955 года докладной записке заведующего Отделом науки и культуры ЦК КПСС Алексея Румянцева, в которой подчеркивалось, что «желательно, чтобы советские философы и ученые-обществоведы вступали в международные ассоциации». РГАНИ. Ф. 5, оп. 30, д. 524.

572

О популярности профессии историка в послевоенном Советском Союзе см.: Roger D. Markwick, Rewriting History in Soviet Russia: The Politics of Revisionist Historiography, 1956–1974 (New York: Palgrave, 2001).

573

См.: Kassof, “A Book of Socialism.”

574

Цит. в: William Benton, “The Great Soviet Encyclopedia,” Yale Review, n.s., 47 (1958): 552–568, 553. О Сергее Вавилове см.: Alexei Kojevnikov, “President of Stalin’s Academy: The Mask and Responsibility of Sergei Vavilov,” Isis 87, № 1 (1996): 18–50.

575

Биографические сведения см. личное дело Зворыкина: АРАН. Ф. 425, оп. 3, д. 19, и К. А. Щадилова, Т. З. Козлова. «Рядом с ним люди становились лучше (к столетию со дня рождения А. А. Зворыкина». Социологические исследования 12 (2001): 81–83.

576

Щадилова, Козлова. «Рядом с ним люди становились лучше».

577

Об истории этого недолго просуществовавшего института см.: А. Н. Дмитриев, «Институт истории науки и техники в 1932–1936 гг.». Вопросы истории естествознания и техники 1 (2002): 3–41; и Ю. И. Кривоносов. «Институт истории науки и техники: Тридцатые-громовые, роковые…». Вопросы истории естествознания и техники 1 (2002): 42–75. См. также: Ю. И. Кривоносов. «Вопрос об организации института снят с обсуждения». Вопросы истории естествознания и техники 2 (2006): 114–127. См. также: С. С. Илизаров. «ИИЕТ в 1953 году». Вопросы истории естествознания и техники 4 (1993): 88–116.

578

Письмо Н. И. Бухарина Г. М. Кржижановскому и Н. П. Горбунову от 1 июня 1936 года, опубликовано в: Кривоносов. «Институт истории науки», 68.

579

См., например: А. А. Зворыкин. «Искоренить до конца последствия троцкистско-бухаринского вредительства на фронте истории науки и техники». Вестник АН СССР 4–5 (1937): 15–24.

580

Щадилова, Козлова. «Рядом с ним люди становились лучше». В личном деле Зворыкина (АРАН. Ф. 425, оп. 3, д. 19) не упоминается о его исключении из партии в 1938 году.

581

Письмо А. А. Зворыкина П. Н. Поспелову от 24 декабря 1955 года. РГАНИ. Ф. 5, оп. 30, д. 524, л. 48. Зворыкин также предложил использовать проект «История человечества» и другие планы ЮНЕСКО для сбора информации о политических склонностях и убеждениях американских и западноевропейских ученых.

582

Там же. Рукописная резолюция Поспелова на этом письме гласит «Согласен».

583

Доклад А. А. Зворыкина, январь 1960 года. РГАНИ. Ф. 5, оп. 33, д. 144.

584

Ключевой для принятия решения стала поддержка, оказанная французскими членами комиссии, в особенности Шарлем Морази, с которым Зворыкин подружился. См.: Morazé, Un historien engagé.

585

Письмо А. А. Зворыкина Д. Т. Шепилову от 29 мая 1956 года. РГАНИ. Ф. 5, оп. 35, д. 38.

586

Маршалл Ходжсон. «Межрегиональная история полушарий как метод изучения мировой истории». Вестник истории мировой культуры 1 (1957): 9–16.

587

Зворыкин. «От редакции», 4.

588

Е. М. Жуков и др. (ред.). Всемирная история в десяти томах. Т. 10 (М.: Государственное издательство политической литературы, 1955). Т. 1.

589

Е. М. Жуков. «О принципах написания “Всемирной истории”», Вестник истории мировой культуры 1 (1957): 17–23, 20.

590

А. А. Зворыкин. «Отчет о поездке в Париж на совещание комиссии ЮНЕСКО, 5–25 мая 1956 года», без даты. РГАНИ. Ф. 5, оп. 35. д. 38.

591

А. А. Зворыкин. Докладная записка в Центральный комитет, 12 октября 1956 года. РГАНИ. Ф. 5, оп. 35, д. 38.

592

А. А. Зворыкин. «От редакции». Вестник истории мировой культуры 1 (1957): 3–8, 4.

593

В мае 1955 года был учрежден Советский комитет солидарности стран Азии для распространения идеалов и идей советско-азиатского единства. О планах Хрущева относительно советской культурной политики в деколонизированных странах Азии см.: Masha Kirasirova, “‘Sons of Muslims’ in Moscow: Soviet Central Asian Mediators to the Foreign East, 1955–1962,” Ab Imperio 4 (2011): 106–132.

594

О запросе на такого рода исследования можно сделать вывод из речей партийных идеологов. Например, обращаясь в феврале 1956 года к партийному съезду, член Политбюро А. И. Микоян утверждал: «Наши связи с Востоком растут и крепнут… с расширением экономических, политических, культурных связей со странами Востока неизмеримо повысился интерес к ним у советской общественности». Речь Микояна на 20‑м Съезде Коммунистической партии Советского Союза, 16 февраля 1956 года, цит. по изданию: 20‑й съезд КПСС (14–25 февраля 1956 года): Стенографический отчет. Том 1. (М.: Госполитиздат, 1956). С. 324.

595

Robert Browning, “Review of Vestnik istorii mirovoi kul’tury,” Anglo-Soviet Journal 28, № 2 (1958): 26–28.

596

Tolz, Russia’s Own Orient, 21.

597

Б. А. Введенский. Докладная записка ЦК от 24 июня 1958 года. РГАНИ. Ф. 5, оп. 35, д. 77. В 1956 году Зворыкин подал в отставку с поста заместителя редактора БСЭ, чтобы посвятить все свое время работе над проектом ЮНЕСКО.

598

Louis Gottschalk, “Writing World History,” History Teacher 2, № 1 (1968): 17–23.

599

Цит. в: Katja Naumann, “Decentering World History: Marshall Hodgson and the UNESCO Project,” в Burke, Mankin, eds., Islam and World History, 82–101, 88.

600

Naumann, “Avenues and Confines of Globalizing the Past.”

601

Письмо Р. Ч. Мажумдара Ральфу Тернеру от 30 июля 1958 года. Архив ЮНЕСКО, AG 8 Secretariat Records, SCHM 1, ser. 2 Implementation of Scheme, ящик SCHM 19.103.

602

В число критиков входили сирийский историк Константин К. Зурайк и мексиканский ученый Сильвио Завала. О Зурайк и Завала см.: Naumann, “Avenues and Confines of Globalizing the Past” и “Decentering World History.”

603

Письмо Р. Ч. Мажумдара Ральфу Тернеру от 9 июля 1958 года. Архив ЮНЕСКО, AG 8 Secretariat Records, SCHM 1, ser. 2 Implementation of Scheme, ящик SCHM 19.

604

Письмо Ральфа Тернера Пауло Е. де Берредо Карнейро от 17 июля 1958 года. Архив ЮНЕСКО, AG 8 Secretariat Records, SCHM 1, ser. 2 Implementation of Scheme, ящик SCHM 19.

605

Письмо Ральфа Тернера А. Зворыкину от 2 августа 1958 года (на русском). РГАНИ. Ф. 5, оп. 35, д. 77.

606

Об изменении советского отношения к ЮНЕСКО см.: И. В. Гайдук. «Советский Союз и ЮНЕСКО в годы “холодной войны”, 1945–1967», Новая и новейшая история 1 (2007): 20–34.

607

Г. А. Жуков. “Куда идет ЮНЕСКО?” Правда, 13 ноября 1958 года. С. 4.

608

Duedahl, “Selling Mankind.”

609

Следом он писал: «Нечасто мне хочется быть таким же богатым, как Пол Гетти. Сегодня я этого хочу. Я хочу купить эфирное время на каждой коммерческой радиостанции, на всех телеканалах от Патагонии до Нордкапа, нанять самолеты, которые выписывали бы буквы в небе над каждой столицей в мире, выкупить рекламные полосы во всех на свете газетах – только чтобы сказать, насколько ужасен и нелеп второй том запланированной ЮНЕСКО шеститомной “Истории человечества”». John H. Plumb, “A Great Story Left Untold,” New York Times, 1 августа 1965 года.

610

Во время выступления в Сорбонне, на котором он впервые изложил свой план проекта написания «научной и культурной истории», Хаксли рассуждал о достоинствах использования компьютеров для обработки информации за пределами естественных наук, см. “Verbatim Report of Talk by Dr. Huxley,” 17.

611

Lance Davis, “The New Economic History II: Professor Fogel and the New Economic History,” Economic History Review 19, № 3 (1966): 657–663, 657.

612

О количественных подходах в исторических исследованиях XIX века см.: William O. Aydelotte, Quantification in History (Reading, MA: Addison-Wesley, 1971). Об использовании статистических методов и инструментов в исторической науке см.: Daniel Rosenberg, Antony Grafton, Cartographies of Time: A History of the Timeline (Princeton, NJ: Princeton Architectural Press, 2010). О становлении статистики и интересе к ней историков XIX века см.: Theodore M. Porter, The Rise of Statistical Thinking, 1820–1900 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1986); и M. Norton Wise, “How Do Sums Count? On the Cultural Origins of Statistical Causality,” в The Probabilistic Revolution, 1800–1930: Dynamics of Scientific Development, vol. 1, Ideas in History, ed. Lorraine Daston, Michael Heidelberger, Lorenz Krüger (Cambridge, MA: MIT Press, 1986), 395–425; и “On the Relation of Physical Science to History in Late Nineteenth Century Germany,” в Functions and Uses od Disciplinary Histories, ed. Loren Graham, Wolf Lepenies, Peter Weingart (Dordrecht: Reidel, 1983), 3–34.

613

J. D. Bernal, “Science and Society,” The Spectator, 11 июля 1931 года, 43–44.

614

О Бернале см.: Brenda Swann, Francis Aprahamian, eds., J. D. Bernal: A Life in Science and Politics (London: Verso, 1999), 60–64. Другие важные источники о жизни и трудах Бернала: Andrew Brown, J. D. Bernal: The Sage of Science (Oxford: Oxford University Press, 2005); Maurice Golsmith, Sage, A Life of J. D. Bernal (London: Hutchinson, 1980); и Werskey, The Visible College.

615

О Краутере и поездках в Советский Союз см. выше, Глава 4.

616

Dorothy Mary Crowfoot Hodgkin, “John Desmond Bernal, 10 May 1901 – 15 September 1971,” Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society, vol. 26 (1980): 16–84.

617

Цит. в: Hodgkin, “John Desmond Bernal,” 67.

618

J. D. Bernal, The Social Functions of Science (1939), 4th ed. (Cambridge, MA: MIT Press, 1967). Об интересах Бернала в области информатики см.: Dave Muddiman, “Red Information Scientist: The Information Career of J. D. Bernal,” Journal of Documentation 59, № 4 (2003): 387–409.

619

Bernal, The Social Functions of Science, 292–308. Об истории научной статьи как формы публикации научных результатов см.: Alex Csiszar, The Scientific Journal: Authorship and the Politics of Knowledge in the Nineteenth Century (Chicago: University of Chicago Press, 2018).

620

См.: Bernal, The Social Functions of Science, 449–457 (app. 8, “A Project for Scientific Publication and Bibliography”), 449.

621

Научная служба США была создана в 1920‑х годах под эгидой Национального совета по научным исследованиям. Она была призвана предотвратить фрагментацию науки, а также укрепить репутацию американской науки в Европе. См.: L. C. Mendes, “Enhancing Lives through Information and Technology: Watson Davis’s Project for Information Organisation and Dissemination,” Proceedings of the Association for Information Science and Technology 53 (2016): 1–7; и Marcel Chotkowski LaFollette, Science on the Air: Popularizers and Personalities on Radio and Early Television (Chicago: University of Chicago Press, 2008).

622

Bernal, The Social Function of Science (London: George Routledge and Sons, 1939), 312.

623

См.: Alistair Black, Helen Plant, Dave Muddiman, eds., The Early Information Society: Information Management in Britain Before the Computer (Burlington, VT: Ashgate, 2007).

624

См.: Alex Wright, Cataloging the World: Paul Otlet and the Birth of the Information Age (Oxford: Oxford University Press, 2014).

625

H. G. Wells, World Brain (London: Methuen & Co., 1938). О Г. Дж. Уэллсе см. выше, Глава 4.

626

См.: Dave Muddiman, “Science, Industry, and the State: Scientific and Technical Information in Early-Twentieth-Century Britain,” в Black, Plant, Muddiman, eds., The Early Information Society, 55–78, 67.

627

Научный комитет Британского совета был учрежден в начале 1941 года для популяризации британской науки за границей. Краутер работал в Британском совете с 1941 по 1946 год. См.: Allan Jones, “J. G. Crowther’s war: Institutional Strife at the BBC and British Council,” British Journal for the History of Science 49, № 2 (2016): 259–278. См. также: Muddiman, “Red Information Scientist.”

628

J. G. Crowther, “Scientific Information,” в Report of the Proceedings of the Eighteenth Conference of the Association of Special Libraries and Information Bureau (London: ASLIB, 1943), 14–20, 15, 20.

629

“Publication and Classification of Scientific Knowledge,” Nature 160 (November 8, 1947): 649–650. См. также: J. D. Bernal, “Information Science as an Essential in the Progress of science” (1946), в The Freedom of Necessity (London: Routledge & Kegan Paul, 1949), 226–253; и “The Supply of Information to the Scientist: Some Problems of the Present Day,” Journal of Documentation 13, № 4 (1957): 195–208.

630

Muddiman, “Red Information Scientist.”

631

Muddiman, “Science, Industry, and the State,” 68.

632

См. Главу 4.

633

J. D. Bernal, “Provisional Scheme for Central Distribution of Scientific Publications,” в The Royal Society Scientific Information Conference, 21 June – 2 Jily 1948, London: Reports and Papers Submitted (London: Royal Society, 1948).

634

Цит. в: Muddiman, “Science, Industry, and the State,” 70.

635

О Полани см.: Mary Jo Nye, Michael Polanyi and His Generation: Origins of the Social Construction of Science (Chicago: University of Chicago Press, 2011).

636

Об Обществе за свободу в науке (SFS) см.: Wolfe, Freedom’s Laboratory.

637

John R. Baker, A. G. Tansley, “The Course of the Controversy on Freedom in Science,” Nature (October 26, 1946): 574–576.

638

См.: Wolfe, Freedom’s Laboratory; и Aronova, “The Congress for Cultural Freedom.” См. также выше, Глава 4.

639

О членстве в SFS см.: Nye, Michael Polanyi and His Generation, 205.

640

Baker, Tansley, “The Course of the Controversy on Freedom in Science,” 576.

641

G. P. Thomson, John R. Baker, “Proposed Central Publication of Scientific Papers,” Nature 161 (1948): 771–772.

642

Подробнее о кампании против Бернала в печати см.: Harry East, “Professor Bernal’s ‘Insidious and Cavalier Proposals”: The Royal Society Scientific Information Conference, 1948,” Journal of Documentation 54, № 3 (1998): 294–302. О холодной войне как контексте этих атак см.: Wolfe, Freedom’s Laboratory.

643

J. D. Bernal, “The Biological Controversy in the Soviet Union and Its Implications,” Modern Quarterly 4, № 3 (1949): 203–217. О Лысенко и кризисе советской генетики см. выше, Глава 4.

644

О роли Бернала во Всемирной федерации научных работников см.: Patrick Petitjean, “The Joint Establishment of the World Federation of Scientific Workers and of UNESCO After World War II,” Minerva 46, № 2 (2008): 247–270.

645

См.: Brown, J. D. Bernal, в особенности Глава 19 (“Marxist Envoy”).

646

И. Д. Рожанский, «Дж. Д. Бернал (К 50-летию со дня рождения)», Успехи физических наук 45, № 2 (1951): 161–194, 189. И. Д. Рожанский был высокопоставленным чиновником отдела по работе с иностранцами Академии наук, организовывавшим визиты Бернала в Советский Союз. См.: «Личное дело Бернала – иностранного члена советской Академии наук». АРАН. Ф. 579, оп. 3-L, д. 20.

647

Согласно докладу главы отдела по работе с иностранцами Академии наук, С. И. Вавилов возглавлял список ученых, с которыми Бернал желал встретиться во время визита в СССР в 1949 году. См.: И. Рожанский. «Некоторые замечания от встреч с проф. Берналом», без даты. АРАН. Ф. 579, оп. 3-L, д. 20, лл. 10–13.

648

О ранних советских предложениях по централизации информации см., например: M. J. Goldman, “Reform in the System of Scientific Publication,” Science 80 (October 26, 1934): 380–381.

649

См.: Г. С. Цыпкин, ред. Александр Николаевич Несмеянов – организатор науки (М.: Наука, 1996). С. 181.

650

См., например: György Rózsa, Scientific Information and Society (The Hague: Mouton, 1973).

651

Об использовании открытых научных публикаций для обнаружения засекреченных проектов см., например: Michael G. Gordin, Red Cloud at Dawn: Truman, Stalin, and the End of the Atomic Monopoly (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2010).

652

Об истории Института научной информации, впоследствии переименованного во Всесоюзный институт научной и технической информации, ВИНИТИ, см.: А. И. Черный, Всероссийский институт научной и технической информации: 50 лет служения науке (М., 2005). См. также: Michael D. Gordin, Scientific Babel: How science Was Done Before and After Global English (Chicago: University of Chicago Press, 2015), 250–251.

653

Цит. в.: Muddiman, “Red Information Scientist,” 399.

654

Eugene Garfield, Robert Hayne, “Nedeed: A National Science Intelligence and Documentation Center,” December 1955. Архив МГГ, Correspondence and Reports: 1955–1957, и письмо Р. К. Пиви Юджину Гарфилду от 4 августа 1956 года. Архив МГГ, Correspondence and Reports: 1955–1957. См.: Аронова Е. Геофизические датаскейпы холодной войны: политика и практики мировых центров данных. Философско-литературный журнал «Логос». 2020. № 2. С. 41–92.

655

Гарфилд, родившийся в 1925 году в семье рабочих, принадлежавших ко второму поколению еврейских иммигрантов и в 1930‑х годах участвовавших в деятельности радикальных организаций и профсоюзов, был привержен идеалам социальной справедливости, что объясняет, например, его симпатию к Берналу. См.: Colin B. Burke, America’s Information Wars: The Untold Story of Information Systems in America’s Conflicts and Politics from World War II to the Internet Age (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2018), 287–289.

656

Eugene Garfield, “Citation Indexes – New Paths to Scientific Knowledge,” Chemical Bulletin 43, № 4 (1956): 11–12.

657

Гарфилд замыслил научную газету, Daily Scientist, по образцу New York Times. Помимо оригинальных исследовательских статей в каждом выпуске должны были бы публиковаться рецензии, ежедневно дополняющаяся библиография авторов, предметный указатель и индекс цитируемости. Как ясно из названия, научная газета, в отличие от журналов, не предназначалась для хранения: «Суть метода ежедневного распространения сведений состоит в том, что информация поступает небольшими порциями. Ежедневную газету быстро просматривают, а затем выбрасывают». Eugene Garfield, “Application of Newspaper Publishing Methods to the Dissemination of Scientific Information” (1962), предложение, адресованное Национальному научному фонду Институтом научной информации, Филадельфия. Архив Гарфилда.

658

Brown, The Sage of Science, 364. См. также выше, Глава 1.

659

E. Garfield, “J. D. Bernal – the Sage of Cambridge,” Current Contents 19 (1982): 5–14.

660

“ISI History,” без даты, Garfield Papers.

661

О PSAC см.: Zuoyue Wang, In Sputnik’s Shadow: The President’s Science Advisory Committee and the Cold War America (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2008); и выше, Глава 5. О последствиях запуска спутника для науки в США в целом см.: Robert A. Divine, The Sputnik Challenge: Eisenhower’s Response to the Soviet Satellite (New York: Oxford University Press: 1993). См. также: David Kaiser, “The Physics of Spin: Sputnik Politics and American Physicists in the 1950s,” Social Research 73, № 4 (2006): 225–252.

662

President’s Science Advisory Committee, “The Responsibilities of the Technical Community and the Government in the Transfer of Information: A Report” (Washington, DC: White House, January 10, 1963), 7. Архив Гарфилда.

663

President’s Science Advisory Committee, “The Responsibilities of the Technical Community and the Government.”

664

Eugene Garfield, “Citation Indexes for Science,” Science 122, № 3159 (1955): 108–111. Об истории создания Индекса научного цитирования (SCI) см.: Paul Wouters, “The Creation of the Science Citation Index,” в Proceedings of the 1998 Conference of the History and Heritage of Science Information Systems, ed. M. E. Bowden, T. Bellardo Hahn, R. V. Williams (Pittsburg, PA: Information Today, 1999), 127–136, и Paul Wouters, “The Citation Culture” (PhD diss., University of Amsterdam, 1999).

665

Eugene Garfield, “Citation Indexes for Science,” 108, 109.

666

О сотрудничестве Ледерберга с Берналом см.: Wouters, “The Citation Culture.”

667

Письмо Юджина Гарфилда Джошуа Ледербергу от 10 ноября 1961 года. Архив Гарфилда.

668

Eugene Garfield, Irving H. Sher, Richard J. Torpie, The Use of Citation Data in Writing the History of Science (Philapelphia: Institute for scientific Information, 1964).

669

Garfield, Sher, Torpie, The Use of Citation Data, iii.

670

Как указывали Стивен Шейпин и Саймон Шаффер, одной из характерных черт «экспериментальной формы жизни», возникшей в Англии XVII века и ставшей эталоном науки, была «прививка против декоративного цитирования авторитетов». Новые философы-экспериментаторы из Королевского общества начали использовать «цитаты из других писателей… выступающих в роли не «судей, но свидетелей», в качестве “подтверждения, удостоверяющего фактическое положение дел”». Steven Shapin, Simon Schaffer, Leviathan and the Air-Pump: Hobbs, Boyle and the Experimental Life (Princeton, NJ: Princeton University Press), 68.

671

Гарфилд рассматривал SCI как инструмент для историков, возможно, для создания публичного образа проекта, который мог быть связанным с государственной безопасностью и разведкой. Прежде чем прийти работать в Университет Джона Хопкинса, Гарфилд проходил собеседование для работы в частично финансировавшемся ЦРУ проекте сбора и обработки химической информации в Массачусетском технологическом институте. См.: Burke, America’s Information Wars, 289. Связи Гарфилда с ЦРУ не только помогли ему получить финансовую поддержку ВВС, но и сохранялись практически до конца 1970‑х годов. См.: “Memorandum (Sanitized),” October 1, 1979, General CIA Records (CREST), https://ww.cia.gov/library/readingroom/document/cia-rdp90-00509r000100020003-2.

672

См.: Isaac Asimov, The Genetic Code (New York: New American Library, 1962). В книге The Use of Citation Data Гарфилд благодарил Азимова «за готовность посвятить свою книгу прихотливым поворотам нашей беседы». Garfield, Sher, Torpie, The Use of Citation Data, iii. В личном архиве Гарфилда хранится лишь переписка с Азимовым, относящаяся к более позднему периоду – с 1970‑х по 1980‑е годы. Выбор Генетического кода для эксперимента мог быть мотивирован тем, что в более ранней серии романов Основание, выходивших с 1942 по 1950 год, Азимов стремился сделать историю научной и воспринимал ее как науку. Благодарю Патрика Мак-Крея, указавшего мне на это.

673

Garfield, Sher, Torpie, The Use of Citation Data, 2.

674

Об истории генетического кода и укоренении терминологии кода и информации в биологии см.: Lily E. Kay, Who Wrote the Book of Life? A History of the Genetic Code (Stanford, CA: Stanford University Press, 2000).

675

Asimov, The Genetic Code, xiv.

676

Garfield, Sher, Torpie, The Use of Citation Data, iii, iv.

677

О роли Р. Франклин см.: Brenda Maddox, Rosalind Franklin: The Dark Lady of DNA (New York: HarperCollins, 2002). О гендерном аспекте истории генетики см.: Evelyn Fox-Keller, Reflections on Gender and Science (New Haven, CT: Yale University Press, 1985) и A Feeling in the Organism: The Life and Work of Barbara McClintock (San Francisco: W. H. Freeman, 1983).

678

Garfield, Sher, Torpie, The Use of Citation Data, iii.

679

Garfield, Sher, Torpie, The Use of Citation Data, i-iii.

680

J. D. Bernal, “Science Citation Index,” Science Progress 53, № 211 (1965): 455–459.

681

Среди других докладов, сделанных в ходе Международного симпозиума, посвященного использованию количественных методов в истории науки (Беркли, Калифорния, 25–27 августа 1976 года), см.: David Edge, “Quantative Measures of Communication in Science”. См. также: “Citation Studies of Scientific Specialties,” специальный выпуск Social Studies of Science, vol. 7, № 2 (May 1977).

682

Письмо Юджина Гарфилда Дереку де Солла Прайсу от 6 марта 1962 года. Архив Гарфилда.

683

Письмо Дерека де Солла Прайса Юджину Гарфилду от 15 марта 1962 года. Архив Гарфилда.

684

Derek de Solla Price, Science since Babylon (New Haven, CT: Yale University Press, 1961).

685

Derek de Solla Price, Little Science, Big Science (New York: Columbia University Press, 1963).

686

Письмо Прайса Гарфилду от 15 марта 1962 года. Архив Гарфилда.

687

Robert K. Merton, Eugene Garfield, предисловие ко второму изданию книги Price, Little Science, Big Science (New York: Columbia University Press, 1986), ix. О сотрудничестве Гарфилда с Прайсом см.: Wouters, “The Citation Culture.”

688

В 1970‑х годах Гарфилд работал над созданием генерируемых компьютером «историографов», позволяющих визуализировать научные революции Куна и возникновение новых областей исследования. См.: Eugene Garfield, “Historiographs, Librarianship and the History of Science,” Current Contents 38 (1974): 134–135, 135. Позднее он разработал метод алгоритмического создания «историографов», воспроизводящих «генеалогический профиль эволюции» конкретной темы, идеи или научной области. Он надеялся, что «алгоритмическое построение историографов» будет использоваться историками как метод создания кратких резюме, облегчающих понимание «сдвига парадигм». Eugene Garfield, A. I. Pudovkin, V. S. Istomin, “Why Do We Need Algorithmic Historiography?” Journal of the American Society for Information Science and technology 54, № 5 (2003): 400–412, 400. См. также: Eugene Garfield, “From the Science of Science to Scientometrics: Visualizing the History of Science with HistCite Software,” Journal of Infometrics 3 (2009): 173–179. Об этом см.: Loet Leydesdorff, “Eugene Garfiel and Algorithmic Historiography: Co-Words, Co-Authors, and Journal Names,” Annals of Library and Information Studies 57, № 3 (2010): 248–260.

689

Thomas Kuhn, Structure of Scientific Revolution (1962), 3rd ed. (Chicago: University of Chicago Press, 1996), 178, 192. В своем незаконченном проекте, посвященном истории квантовой механики, Кун прибегал к анализу цитирования. В марте 1967 года в письме Гарфилду Кун писал: «Как Вы знаете, самого меня очень интересует исследование цитирования в литературе по квантовой механике». Письмо Т. Куна Ю. Гарфилду от 30 марта 1967 года. Архив Куна, ящик 2, папка 33. О проекте Куна «Источники по истории квантовой физики» см.: Anke te Heesen, “Thomas S. Kuhn, Earwitness: Interviewing and the Making of a New History of Science,” Isis 111, № 1 (2020): 86–97.

690

Marcel Couturier, Recherches sur les structures sociales de Châteaudun, 1525–1789 (Paris: SEVPEN, 1969).

691

См.: Pierre-Éric Mounier-Kuhn, L’informatique en France de la Seconde Guerre Mondiale au Plan Calcul: L’émergence d’une science (Paris: Presses de l’Université Paris-Sorbonne, 2010), и James W. Cortada, The Digital Flood: The Diffusion of Information Technology across the U. S., Europe, and Asia (New York: Oxford University Press, 2012). Об истории информационных технологий во Франции см.: Julien Mailland, Kevin Driscoll, Minitel: Welcome to the Internet (Cambridge, MA: MIT Press, 2017). О культурной истории политики французского правительства в области технологической модернизации после Второй мировой войны см.: Michael Bess, The Light-Green Society: Ecology and Technological Modernity in France, 1960–2000 (Chicago: University of Chicago Press, 2003).

692

См., например: Michel Fleury, Louis Henry, Nouveau manuel de dépouillement et d’exploitation de l’état civil ancient (Paris: Institut National d’Etudes Demographiques, 1965).

693

См. об этом: Charles Tilly, “Quantification in History, as Seen from France,” в The Dimensions of the Past, ed. Val Lorwin, Jacob Price (New Haven, CT: Yale University Press, 1972), 93–125.

694

Emmanuel Le Roy Ladurie, Le territoire de l’historien (Paris: 1973), 1:14.

695

См.: Fernand Braudel, “History and the Social sciences: The Longue Durée” (1958), Review: Fernand Braudel Center 32, № 2 (2009): 171–203, 202. Об интересе историков из круга Анналов к количественным методам в 1960‑х и 1970‑х годах см.: George Huppert, “The Annales Experiment,” в Companion to Historiography, ed. Michael Bentley (London: Routledge, 1997); и Burke, The French Historical Revolution.

696

J. H. Hexter, “Fernand Braudel and the Monde Braudelien,” Journal of Modern History 44 (1972): 480–539, 515.

697

См., например: Jean Marczawski, “Buts et méthodes de l’histoire quantitative,” Cahiers Vilfredo Pareto 3 (1964): 127-164. См. также: Robert Forster, “Achievements of the Annales School,” Journal of Economic History 38, № 1 (1978): 58–76.

698

См., например: Joy Lisi Rankin, A People’s History of Computing in the United States (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2018). О политике компьютеров в США в годы холодной войны см.: Paul N. Edwards, The Closed World: Computers and the Politics of Discourse in Cold War America (Cambridge, MA: MIT Press, 1996).

699

Номера журнала, со дня его создания до 2004 года, доступны по адресу: https://www.jstor.org/journal/comphuma. В 2005 году CHum был переименован в Language Resources and Evaluation.

700

См.: Rankin, A People’s History of Computing.

701

“Computer Programs Designed to Solve Humanistic Problems,” Computers and the Humanities 1, № 2 (1966): 39–55.

702

Vern L. Bullough, “The Computer and the Historian: Some Tentative Beginnings,” Computers and the Humanities 1, № 3 (1967): 61–64, 64.

703

Charles Tilly, “Computers in Historical Analysis,” Computers and the Humanities 7, № 6 (1973): 323–335.

704

О схожих дискуссиях среди геофизиков см.: Аронова, Геофизические датаскейпы холодной войны.

705

Isaiah Berlin, “History and Theory: The Concept of Scientific History,” History and Theory 1, № 1 (1960): 1–31, 7.

706

“Volume 6 [part] 2: Memorandum II,” Архив Джулиана Хаксли, ящик 119, папка 7.

707

Carl Bridenbaugh, “The Great Mutation,” American Historical Review 68 (1963): 315–331, 326.

708

Во время студенческих протестов в Калифорнийском университете (Беркли), где для записи на курсы и выставления оценок использовались перфокарты, студенты держали плакаты, гласящие: «Я – студент Калифорнийского университета. Пожалуйста, не сгибайте, не сворачивайте, не тяните и не повреждайте» (парафраз предупреждения на каждой перфокарте IBM: «Не сгибайте и не сворачивайте эту карту»), и скандировали: «Я не цифра». См.: Steven Lubar, “’Do Not Fold, Spindle or Mutilate’: A Cultural History of the Punch Card,” Journal of American Culture 15 (1992): 43–55; и Bernward Joerges, “Images of Technology in Sociology: Computer as Butterfly and Bat,” Technology and Culture 31 (1990): 203–227.

709

P. T. P. Oliver, “Citation Indexing for Studying Science,” Nature 227 (1970): 870.

710

Юджин Гарфилд, интервью с Робертом В. Вильямсом, 29 июля 1997 года, стенограмма. Архив Гарфилда.

711

См.: Slava Gerovitch, From Newspeak to Cyberspeak: A History of Soviet Cybernetics (Cambridge, MA: MIT Press, 2002), и “‘Mathematical Machines’ of the Cold War: Soviet Computing, American Cybernetics and Ideological Disputes in the Early 1950s,” Social Studies of Science 31, № 2 (2001): 253–287. См. также: Ksenia Tatarchenko, “Cold War Origins of the International Federation for Information Processing,” IEEE Annals of the History of Computing 32, № 2 (2010): 46–57.

712

Так называемое Соглашение Лэйси – Зарубина было подписано послами Советского Союза и Соединенных Штатов в январе 1958 года. См.: https://librariesandcoldwarculturalexchange.wordpress.com/text-of-lacy-zaroubin-agreement-january-27-1958.

713

Доклад одной из таких делегаций см.: Melville J. Ruggles, Raynard C. Swank, Soviet Libraries and Librarianship: Report of the Visit of the Delegation of U. S. Librarians to the Soviet Union, May-June 1961, under the U. S.-Soviet Cultural Exchange Agreement (Chicago: American Library Association, 1962). О других профессиональных обменах того времени см.: Dora Vargha, “Between East and West: Polio Vaccination across the Iron Curtain in Cold War Hungary.” Bulletin of the History of Medicine 88 (2014): 319–343; и Allen H. Kassof, Scholarly Exchanges and the Collapse of Communism,” Soviet and Post-Soviet Review 22, № 3 (1995): 263–274. О политике научных обменов в период холодной войны см.: Yale Richmond, Cultural Exchange and the Cold War: Raising the Iron Curtain (University Park: Penn State University Press, 2003); Gabrielle Hecht, ed., Entangled Geographies: Empire and Technopolitics in the Global Cold War (Cambridge, MA: MIT Press, 2011); и Wolfe, Freedom’s Laboratory.

714

“U. S.-U. S. S. R. to Exchange Teams of Special Librarians,” Scientific Information Notes 6, № 5 (1964): 2. См. также: Ruggles, Swank, Soviet Libraries and Librarianship. Об «информационных паломничествах» в Москву как части политики президента Эйзенхауэра в отношении американо-советских обменов см.: Burke, America’s Information Wars.

715

Юджин Гарфилд, интервью с Робертом В. Вильямсом, 29 июля 1997 года.

716

Gary Brooten, “Soviet Official Admits Red Scientists Face Lag on Information,” Philadelphia Inquirer от 28 января 1966 года.

717

Письмо Юджина Гарфилда Н. Арутюнову от 25 февраля 1966 года. Архив Гарфилда.

718

О том, как гонка вооружений во время холодной войны повлияла на развитие электронных компьютерных технологий в США и СССР, см.: Gerovitch, From Newspeak to Cyberspeak; и Edwards, The Closed World.

719

Эмбарго было наложено в соответствии с условиями Закона об экспортном контроле 1949 года, принятом Координационным комитетом НАТО по Многостороннему экспортному контролю. Об историческом контексте см.: Michael Mastanduno, “Trade as a Strategic Weapon: American and Alliance Export Control Policy in the Early Postwar Period,” International Organization 42, № 1 (1988): 121–150.

720

“IBM Moves into Eastern European Market,” Computerworld, 17 ноября 1971 года, 57.

721

Письмо Юджина Гарфилда Н. Арутюнову от 14 июля 1971 года. Архив Гарфилда.

722

Аналитическая записка Гарфилда, “Prospects of Exchanging Machine Readable Tapes with USSR (VINITI and GPNTE),” от 5 августа 1977 года. Архив Гарфилда.

723

Письмо Юджина Гарфилда Н. Арутюнову от 19 января 1982 года. Архив Гарфилда.

724

В британском докладе ВИНИТИ превозносился как «крупнейший научно-информационный центр в мире». См.: Scientific and Technical Information in the Soviet Union: Report of the D. S. I. R.-Asib Delegation to Moscow and Leningrad, 7–24 June, 1963 (London: Department of Scientific and Industrial Research, 1964), 39.

725

Д. Ю. Панов. «Быстродействующие вычислительные машины. (Состояние и тенденции развития)», февраль 1953. РГАНИ. Ф. 5, оп. 17, д. 512 Р-5726, лл. 8-27), 18. Такие же доклады писали сотрудники американских разведывательных служб. См., например: рассекреченный доклад ЦРУ “Foreign Computer Capabilities,” 25 сентября 1969 года, https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/DOC_0005577292.pdf.

726

Интервью Юджина Гарфилда Роберту В. Вильямсу, 29 июля 1997 года. В 1960‑х годах штат ВИНИТИ составлял порядка двух тысяч человек, не считая внештатных исследователей, работавших над составлением рефератов по совместительству. См.: Черный, Всероссийский институт научной и технической информации. См. также: Аронова. «Геофизические датаскейпы холодной войны».

727

В. В. Налимов. Канатоходец (М.: Прогресс, 1992). Содержащиеся в этой главе биографические сведения почерпнуты из автобиографии Налимова (Канатоходец). О мистическом анархизме Налимова см.: Birgit Menzel, “Vasilij V. Nalimov – ein mystischer Anarchist in der sowjetischen Kybernetik,” в Russland und/als Eurasien: Kulturelle Konfigurationen, ed. Birgit Menzel, Christine Engel (Berlin: Frank & Timme, 2018), 283–302. О мистическом анархизме в России см.: Bernice Glatzer Rosenthal, “Theatre as Church: The Vision of the Mystical Anarchists,” Russian History 4, № 2 (1977): 122–141. О религиозном мистицизме в среде математиков московской математической школы см.: Lorel Graham and Jen-Michel Kantor, Naming Infinity: A True Story of Religious Mysticism and Mathematical Creativity (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009).

728

О шарашках см.: Asif Siddiqi, “Scientists and Specialists in the Gulag: Life and Death in Stalin’s Sharashka,” Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 16, № 3 (2015): 557–588.

729

В. В. Налимов. «Исследование материалов деталей экскаваторов». Колыма 6–7 (1944): 36–41.

730

Г. Э. Влэдуц, В. В. Налимов, Н. И. Стяжкин. «Научная информация как одна из задач кибернетики», Успехи физических наук 69, № 1 (1959): 13–56.

731

Eugene Garfield, “The ISI-VINITI Connection: Remarks on the 50th Anniversary of VINITI (доклад, прочитанный на Шестой международной конференции по информационному обществу, обработке информации при помощи искусственного интеллекта и информационным технологиям, 16–18 октября 2002 года, Москва), http://garfield.library.upenn.edu/papers/viniti101502.html. В архиве Гарфилда хранится его обширная переписка с Налимовым: с конца 1960‑х и до смерти последнего в 1997 году.

732

Налимов начал работу над математической теорией эксперимента в заключении. Благодаря первой своей книге, посвященной этой теме, он был приглашен на работу сотрудником Института редких металлов в Москве. См.: В. В. Налимов, Применение математической статистики при анализе вещества (М.: Физматгиз, 1960); перевод на английский: The Application of Mathematical Statistics to Chemical Analysis, trans. by Prasenjit Basu (Oxford: Pergamon, 1963). За первой книгой по математической теории эксперимента последовали другие: В. В. Налимов, Н. А. Чернова. Статистические методы планирования экстремальных экспериментов (М.: Наука, 1965), перевод на английский: Statistical Methods for Design of Extremal Experiments (без указания издателя: Foreign Technology Division, Wright-Patterson Air Force Base, 1968); и В. В. Налимов. Теория эксперимента (М.: Наука, 1971), перевод: Theorie des experiments, by A. Kramer et al. (Berlin: VEB Deutscher Landwirtschaftsverlag, 1975). За свою работу в области планирования экспериментов Налимов получил в 1964 году звание доктора технических наук.

733

Налимов. Канатоходец.

734

Воспоминания одного из участников о работе семинара: Ю. В. Грановский. «Наукометрия в Московском университете». Управление большими системами 44 (2013): 67–82.

735

В. В. Налимов, Ю. П. Адлер, Ю. В. Грановский. «Информационная система по математической теории эксперимента: Ч. 1: Общее описание системы» в Кибернетика и документалистика (М.: Наука, 1966). С. 138–149; и Баринова З. Б., Налимов В. В., Наберева Т. Л., Щербаков Ю. А. «Изучение научных журналов как каналов связи: Оценка вклада отдельных стран в мировой научный информационный поток». Научно-техническая информация, сер. 2, № 12 (1967): 3–11.

736

Баринова и др. «Изучение научных журналов как каналов связи». См. обсуждение в L. G. Gurieva, P. S. Wouters, “Scientometrics in the Context of Probabilistic Philosophy,” Scientometrics 52 (2001): 111–126.

737

См.: Сергей Кара-Мурза. «Будем скрупулезно подсчитывать ссылки», 2 апреля 2015 года, http://old.centero.ru/opinions/budem-skrupulezno-podschityvat-ssylki-no-pro-sebya-otvergat-eti-lozhnye-sushchnosti.

738

См.: В. В. Налимов, З. М. Мульченко. Наукометрия: Изучение развития науки как информационного процесса (М.: Наука, 1969); перевод: Measurement of Science: Study of the Development of science as an information Process (U. S. Air Force Systems Command, Foreign Technology Division, 1971).

739

Об увлечении методами прогнозирования в Советском Союзе и странах Варшавского блока см.: Vitezslav Sommer, “Forecasting the Socialist Future: Prognostika in Late Socialist Czechoslovakia,” в The Struggle for the Long-Term in Transnational Science and Politics: Forging the Future, ed. Jenny Andersson, Eglė Rindzevičiūte (London: Routledge, 2015), 144–168. См. также: Eglė Rindzevičiūte, The Power of Systems: How Policy Sciences Opened Up the Cold War World (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2016).

740

См.: Lyubov G. Gurjeva, “Early Soviet Scientometrics and Scientometricians” (магистерская диссертация, Universiteit van Amsterdam, 1992).

741

Как и к материалам ЦНТИ, которые анализировал Добров, доступ к прогнозам Отдела машинных методов обработки историко-научной информации был ограничен. Тем не менее, Добров стал признанным международным лидером наукометрии, в основном благодаря своей активной международной карьере. Как представитель СССР в ЮНЕСКО, в 1970‑х годах он много путешествовал по Европе и Азии, консультируя правительства недавно обретших независимость бывших колониальных стран «третьего мира». Так, он консультировал правительство Ирака по вопросу создания Иракского национального научного фонда. См.: Г. М. Добров. Ирак: Цели и средства государственной политики в отношении науки. (Препринт-72-80. Киев: Институт кибернетики АН СССР, 1972). С 1976 по 1978 год Добров работал во множестве международных организаций, включая австрийский Международный институт прикладного системного анализа (The International Institute for Applied Systems Analysis, IIASA). О IIASA и советском научном интернационализме см.: Rindzevičiūte, The Power of Systems. О Доброве см.: Gurjeva, “Early Soviet Scientometrics and Scientometricians.”

742

В свою очередь, Добров посетил Институт научной информации (ISI) в Филадельфии. Gurjeva, “Early Soviet Scientometrics and Scientometricians.”

743

Kelly Moore, Disrupting Science: Social Movements, American Scientists, and the Politics of the Military, 1945-1975 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008). См. также: Jon Agar, “What Happened in the Sixties?” British Journal for the History of Science 41, № 4 (2008): 567–600. В то же время многие принадлежавшие к контркультурному движению группы охотно использовали компьютеры. См., например: David Kaiser, W. Patrick McGray, eds., Groovy Science: Knowledge, Innovation, and American Counterculture (Chicago: University of Chicago Press, 2016).

744

В 1968 году компьютерный центр Университета Калифорнии (Санта-Барбара) был захвачен во время студенческих протестов против системного расизма в американских университетах. См.: https://www.blackstudies.ucsb.edu/about.

745

См.: Paul Erickson, Judy L. Klein, Lorraine Daston, Rebecca Lemov, Thomas Sturm, Michael D. Gordin, How Reason Almost Lost Its Mind: The Strange Career of Cold War Rationality (Chicago: University of Chicago Press, 2013).

746

См.: Benjamin Peters, How Not to Network a Nation: The Uneasy History of the Soviet Internet (Cambridge, MA: MIT Press, 2016).

747

И. М. Гарскова. «Квантитативная история 1960‑х – 1980‑х гг. в СССР и ее роль в становлении исторической информатики». Историческая информатика 3 (2018): 7–24.

748

См., например: Б. Н. Миронов, З. В. Степанов. Историк и математика (М.: Наука, 1976).

749

Francis Fukuyama, “The End of History?” National Interest 16 (1989): 1–18, 7, 10, 17. Подробную разработку тезиса см.: Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992). Фукуяма Ф. Конец истории? / пер. А. А. Яковлева // Философия истории. Антология / под. ред. Ю. А. Кимелева (М.: Аспект пресс, 1995). С. 290–310, 291, 298, 304.

750

David Christian, “The Longest Durée: A History of the Last 15 Billion Years,” Australian Historical Association Bulletin 59-60 (1989): 27–36. О «Большой истории» как жанре научно-популярной литературы см.: Ian Hesketh, “The Story of Big History,” History of the Present 4, № 2 (2014): 171–202. Об истории научных эпосов см.: Zakariya, A Final Story.

751

David Christian, “The Case for ‘Big History,’” Journal of World History 2, № 2 (1991): 223–238, 227. См. также: Christian, Maps of Time.

752

Д. Кристиан. «К обоснованию “Большой (Универсальной)” истории», Общественные науки и современность 2 (2001): 137–146. В конце 1990‑х годов журнал Общественные науки и современность опубликовал перевод на русский язык работы еще одного из первых сторонников «Большой истории», Фреда Спира. См.: Ф. Спир. «Структура Большой истории: От Большого взрыва до современности», Общественные науки и современность 5 (1999): 152–163. Последняя книга Дэвида Кристиана – Origin Story: A Big History of Everything (New York: Little, Brown, 2018) – была немедленно переведена на русский язык. См.: Дэвид Кристиан. Большая история: С чего все начиналось и что будет дальше (СПб.: Азбука-Аттикус, 2018).

753

Кристиан писал о Назаретяне как о «старом друге и русском богатыре, сражавшемся за Большую историю». См.: https://www.sociostudies.org/news/1962673.

754

“Big History Center in Russia,” International Big History Association Newsletter 1, № 3 (2011): 1–6. В центре работали сторонники использования количественных исторических методов политического прогнозирования. На момент написания книги некоторые члены Евроазиатского центра мега-истории и системного прогнозирования, такие как Леонид Гринин и Андрей Коротаев, работали также в Научно-учебной лаборатории мониторинга рисков социально-политической дестабилизации в Высшей Школе Экономики в Москве.

755

Характерные примеры публикаций сотрудников центра (на английском языке) см.: Leonid E. Grinin, Andrey V. Korotayev, Barry H. Rodrigue, eds., Evolution: A Big History Perspective. Волгоград: Учитель, 2011.

756

В своих публикациях Кристиан никогда не говорил, что то обстоятельство, что во время холодной войны он изучал историю России, как-то связано с его обращением к «Большой истории» в тот момент, когда холодная война, казалось, подходила к концу. Однако в интервью он подчеркивал: «Я преподавал историю России во время холодной войны, когда она казалась чрезвычайно важной». См.: “We Need a Modern Origin Story: A Big History: A Conversation with David Christian,” Edge, 21 мая 2015 года, /conversation/david_christian-we-need-a-modern-origin-story-a-big-history.

757

См.: Serguei Oushakine, The Patriotism of Despair: Nation, War, and Loss in Russia (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009).

758

О распространении альтернативной истории после распада Советского Союза см.: Kare Johan Mjør, “Smuta: Cyclical Visions of History in Contemporary Russian Thought and the Question of Hegemony,” Studies in East European Thought 70 (2018): 19–40; и Marlène Laruelle, “Conspiracy and Alternate History in Russia: A Nationalist Equation for Success?” Russian Review 71, № 4 (2012): 565–580.

759

В качестве примера экспозиции Новой хронологии Фоменко (на английском языке) см.: A. T. Fomenko, G. V. Nosovskiy, History: Fiction or Science? trans. Mikhail Yagupov, 4 vols. (Paris: Mithec-Dalamere, 2003–2006). Посвященная Фоменко литература на русском языке обширна. См., например: И. А. Настенко, Антифоменковская мозаика (М.: СПСЛ, 2001); и С. О. Шмидт. Феномен «Фоменко» в контексте изучения современного общественного исторического сознания (М.: Наука, 2005). О Фоменко и его теории в более широком контексте советской и постсоветской культурной политики см.: Marlène Laruelle, Russian Nationalism: Imaginaries, Doctrines and Political Battlefields (London: Routledge, 2018); и Joseph Kellner, “The End of History: Radical Responses to the Soviet Collapse” (PhD diss., University of California, Berkeley, 2018).

760

См., например: А. Т. Фоменко, «Некоторые статистические закономерности распределения плотности информации в текстах со шкалой», Семиотика и информатика (ВИНИТИ) 15 (1980): 99–124. О ВИНИТИ см. выше, Глава 6.

761

Fomenko, Nosovsky, History: Fiction or Science? 1: i.

762

Vera Kaplan, “The Vicissitudes of Socialism in Russian History Textbooks,” History and Memory 21, № 2 (2009): 83–109.

763

См.: Kellner, “The End of History.” Об изглаживании или приуменьшении значения советского периода российской истории в постсоветских учебниках см.: Kaplan, “The Vicissitudes of Socialism”.

764

См.: Lawrence Bush, Knowledge for Sale: The Neoliberal Takeover of Higher Education (Cambridge, MA: MIT Press, 2017). См. также: Jenni Conrad, “The Big History Project and Colonizing Knowledges in World History Curriculum,” Journal of Curriculum Studies 51, № 1 (2019): 1–20; и Andrew Ross Sorkin, “So Bill Gates Has This Idea for a History Class…,” New York Times, 5 сентября 2014 года.

765

См.: критический анализ «Большой истории» в: Heikki Patomäki, Manfred Steger, “Social Imaginaries and Big History: Towards a New Planetary Consciousness?” Futures 42 (2010): 1056–1063; Katherine Edwards, “Why the Big History Project Funded by Bill Gates Is Alarming,” The Guardian, 10 сентября 2014 года; Sorkin, “So Bill Gates Has This Idea”; и Conrad “The big History Project.”

766

National Science Foundation Research Reports, часть 1. Архив Куна, ящик 20, папка 12.

767

См., например: Trevor Pinch, “Kuhn – the Conservative and Radical Interpretations: Are Some Mertonians ‘Kuhnians’ and Some Kuhnians ‘Mertonians’?” Social Studies of Science 27, № 3 (1997): 465–482. Об историческом контексте и новом прочтении Структуры научных революций см.: Robert J. Richards, Lorraine Daston, eds., Kuhn’s Structure of Scientific Revolutions at Fifty: Reflections on a Science Classic (Chicago: University of Chicago Press, 2016). Как сформулировали Лоррейн Дастон и Шэрон Маркус, Структура научных революций принадлежит к текстам, которые «сохраняют ключевое значение для истории соответствующей дисциплины», хотя «используемые в них аргументы и методы уже не кажутся перспективными». См.: Lorraine Daston, Sharon Marcus, “The Books That Wouldn’t Die,” Chronicle of Higher Education, 17 марта 2019 года, https://www.chronicle.com/article/The-Books-That-Wouldn-t-Die-/245879.

768

См., например: Jonh H. Zammito, A Nice Derangement of Epistemes: Post-Positivism in the Study of science from Quine to Latour (Chicago: University of Chicago Press, 2004).

769

National Science Foundation Research Reports, часть 1. Архив Куна, ящик 20, папка 12.

770

Kuhn, Structure of Scientific Revolutions, 111. Джордж Райш утверждал, что на идеи Куна уникальным образом повлиял политический контекст холодной войны. См.: George A. Reisch, The Politics of Paradigms: Thomas S. Kuhn, James Bryant Conant, and the Cold War “Struggle for Men’s Minds” (Albany: State University of New York Press, 2019).

771

National Science Foundation Research Reports, часть 1. Архив Куна, ящик 20, папка 12.

772

“Review of T. Kuhn’s ‘Philosophy of scientific Development,’” National Science Foundation Research Reports, часть 2. Архив Куна, ящик 20, папка 13.

773

“Panel Summary,” National Science Foundation Research Reports, часть 2. Архив Куна, ящик 20, папка 13.

774

См., например: George Steinmetz, ed., The Politics of Method in the Human Sciences: Positivism and Its Epistemological Others (Durham, NC: Duke University Press, 2005); и Joel Isaac, Working Knowledge: Making the Human Sciences from Parsons to Kuhn (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012).

775

Цит. в: Novick, That Noble Dream, 526.

Content

Елена Александровна Аронова
История как наука и политика. Эксперименты в историографии и Советский проект

Введение

«Россия как метод»

Глава 1. Научная история и единство науки

Два движения за единство науки

История и позитивизм

История науки и исторический синтез

Политика синтеза

Глава 2. Научная история и Россия

«Россия и Запад»

История и марксизм

«Великий перелом»

Комиссия по истории знаний

Лондон, 1931

Глава 3. Николай Вавилов, геногеография и будущее истории

География истории и генетический архив

Менделеев биологии

Геногеография и геополитика

«Новый вид истории»

Политика истории

Глава 4. Холодные войны Джулиана Хаксли

Две карьеры Джулиана Хаксли

Путешествие в будущее

Кризис советской генетики и холодные войны Джулиана Хаксли

Эволюционная история

Глава 5. Научная история под эгидой ЮНЕСКО

Коллективная история

«Тетради мировой истории»

Интернационализм холодной войны и производство исторического знания

Глава 6. Историческая информатика

Информационный социализм Д. Д. Бернала

История как наука о данных

Историки и компьютеры

Социалистический рынок для капиталистической продукции

Эпилог: От «конца истории» к «Большой истории»

История науки и научная история

Сокращения

1