Микаел Шатирян

Музыкантская команда

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

Микаел Александрович Шатирян (1916 г. рожд.) — известный армянский писатель, творчество которого давно знакомо широкому читателю.

История, рассказанная в этой книге, не выдумана. Большинство героев повести — реальные люди, многие из которых живы по сей день. И только отчасти изменены имена некоторых из них и введены два-три вымышленных героя.

Так, например, реальным лицом был описанный в повести капельмейстер музыкантской команды Штерлинг, но настоящая его фамилия Шперлинг. После установления в Армении Советской власти он еще некоторое время был капельмейстером военного оркестра в Красной Армии, сочинил много новых военных маршей, в том числе и «Марш Гая», посвященный знаменитому красному полководцу эпохи гражданской войны Г. Д. Гаю (Гайку Бжишкянцу). Позже Шперлинг стал одним из основателей Ереванской консерватории.

Есть прототип и у главного героя повести Гагика, от имени которого ведется рассказ. Прообразом его послужил старший брат автора — Сергей Александрович Шатирян. Он тоже некоторое время продолжал служить в военном оркестре, затем учился во вновь открытой Ереванской консерватории, а потом — в Ленинградской. Стал дирижером и композитором. Впоследствии он был одним из организаторов Ереванского государственного симфонического оркестра и Государственного ордена Ленина академического театра оперы и балета имени А. Спендиарова.

Профессиональными музыкантами стали и другие члены этой муз-команды — Корюн Ананян, Вардкес Хачатрян, Завен Вартанян и другие. А некоторые из героев повести после революции приобрели иные профессии — стали инженерами, агрономами, учеными, военными и государственными деятелями. Оник Вартанян (басист Арсен) стал агрономом-цветоводом, Гагик Давтян — полковник Советской Армии, а Левон Хачатрян многие годы занимает пост заместителя Председателя Совета Министров и Председателя Госплана Армянской ССР.

Таким был жизненный путь тех, кто стал героями повести «Музыкантская команда», путь сынов всего армянского и других народов нашей великой Родины, перед которыми Октябрьская социалистическая революция открыла все возможности для развития их способностей и подлинного творческого роста.

Интересна судьба этой книги. Написана она была перед самой Великой Отечественной войной. Но случилось так, что в годы войны рукопись оказалась утерянной, и, казалось, навсегда. Однако в 1957 году случайно был обнаружен у одного из друзей автора единственный экземпляр машинописной копии. В том же году по предложению Ереванского театра юного зрителя Микаел Александрович Шатирян написал по мотивам повести «Музыкантская команда» пьесу того же названия, которая несколько лет шла на сцене театра и была удостоена на Всесоюзном смотре детских спектаклей в Москве премии и диплома первой степени. После того киностудия «Арменфильм» поставила по материалам повести кинофильм «Парни музкоманды», который также широко демонстрировался на экранах страны.

Только в 1960 году книга, наконец, впервые была напечатана на родном языке.

И вот она вторым изданием выходит в свет в русском переводе. Нам хочется верить, что новое поколение юных читателей нашей страны с интересом прочтет эту правдивую повесть о том, как жили и боролись армянские юноши в те далекие времена, когда ковалась победа революции.

ОБО МНЕ

Из своего раннего детства я помню немногое. Помню улицу, кривую, грязную — такую, каких сейчас не сыщешь даже на окраинах Еревана.

В наш двор вели большие арочные ворота. Они почти никогда не открывались. Мы входили и выходили через маленькую калитку, сделанную в одной из створок ворот.

Во дворе справа стоял двухэтажный дом Аракела-аги. Вверху селился он сам с женой, с сыном Бахшо и с дальней родственницей Анаит, а в первом этаже был амбар.

Аракел-ага имел бакалейную лавку, и потому в амбаре он хранил зерно, соль, сахар.

Я особенно хорошо запомнил амбар оттого, что мне часто удавалось проскользнуть туда вслед за Верго. Волшебную картину, которая мне открывалась там, забыть невозможно: подвешенные к потолку гирлянды из груш, яблок, винограда и алани[1]. На полках лежали мешки с изюмом, орехами, пшатом и другими дарами лета…

Но Верго была ужасно скупая, она не давала даже вдоволь насмотреться на эти чудеса.

— Опять ты здесь? И чего всё глаза пялишь? — кричала она, выгоняя меня из кладовой, и тут же замыкала трехфунтовый черный замок.

Напротив дома Аракела лепилась наша хибарка — строение с земляным полом и маленьким оконцем. Раньше там был хозяйский коровник. Когда Аракел построил новый коровник, этот он сдал нам под жилье.

Отец мой работал наборщиком. Я часто носил ему обед. И от тех дней память сохранила воспоминание о большом мрачном, темном помещении со сводчатым потолком, где у деревянных станин со шрифтовыми кассами стояли люди с черными, будто сажей вымазанными, лицами и руками. А рядом яростно грохотали какие-то диковинные машины.

Некоторые люди были не такого уж высокого мнения о профессии моего отца. Аракел-ага, например, говорил, что лучше бы уж отец в чужом доме прислуживал, чем заниматься этой паршивой работой. Но отец только улыбался: он, видно, совсем не разделял мнения Аракела-аги.

Из книг, которые отец набирал, он запоминал множество самых разных историй. Иногда вечерами, усадив меня на колени, подолгу рассказывал все, что знал. Так, еще в раннем детстве, услышал я сказки о чудесной птице Азаранблбул, о мудрой Анаит, о бесстрашном Арекназане и другие. Но такие вечера выпадали не часто. Отец возвращался поздно и порой до того усталым, что даже без ужина укладывался спать.

Все заботы по хозяйству и обо мне целиком лежали на матери.

Моя добрая, красивая и неугомонная мама! Как бы рано я ни просыпался, она уже бывала на ногах: убиралась, поила нас чаем, стирала, варила обед. И так целый день. А по вечерам, уложив меня спать на скрипучей тахте, она латала одежду, вязала носки. В общем, руки ее никогда не бывали без дела.

Я очень любил смотреть на нее, когда, склонившись над спицами при тусклом свете керосиновой лампы, она работала и тихо напевала.

Уже с семи-восьми лет я помогал маме: подметал пол, носил воду из родника, колол дрова, иногда ходил на базар…

Едва мне исполнилось десять лет, Аракел-ага сказал моему отцу:

— Слушай, Степан, твой парень уже здорово вымахал. Пора его к делу пристраивать.

— К какому делу, ага, — удивился отец, — какой из него работник?

— Пусть торгует папиросами или воду продает. Вон на улице и помладше мальчишки торгуют. Хочешь, для начала дам ему папирос? Из каждых десяти копеек заработка одна копейка ему за труды. Идет?

Это предложение показалось мне очень заманчивым. На нашей улице и правда многие из моих ровесников вовсю торговали водой и папиросами. Из них особенно большую зависть вызывал во мне Тэван. От зари и до зари с лотком на шее он кружил по улицам и сбывал свой товар. Тэван, видно, догадывался, что я завидую ему. Едва приметив меня, он небрежно закуривал папиросу и лихо пускал кольца дыма.

И этой своей взрослостью и независимостью Тэван производил на меня такое ошеломляющее впечатление, что я не осмеливался даже заговорить с ним.

Да, я завидовал ему и мечтал так же, как он, голосисто зазывать покупателей, продавать сигареты, независимо расхаживать по улицам, курить и ругаться — словом, быть как взрослый.

Но мой отец, как видно, и в этот раз не был согласен с Аракелом.

— Нет, ага, — твердо сказал он. — Торговля — это не для нас. Подождем, пока чуть подрастет, отдадим его какому-нибудь ремеслу учиться.

Аракел-ага покосился на моего отца, ухмыльнулся и сказал:

— Смотрите-ка на них, не соизволит, видите ли, принять совет!

Как я уже сказал, укладывая меня вечерами спать, моя мама всегда напевала. Она пела грустные и веселые, но всегда мелодичные и очень красивые песни…

Раза два в году случалось, что у нас в доме собирались гости. В такие дни отец просил маму:

— Шушан-джан, спой что-нибудь, пусть люди послушают.

Мама краснела — не поймешь, то ли от смущения, то ли от удовольствия, — и, не заставляя себя упрашивать, говорила:

— Что вам спеть? Грустное или веселое?

И в зависимости от желания слушателей пела…

Так она могла петь часами.

И каждый раз папа с гордостью говорил:

— Молодчина, Шушан-джан, ну и хорошо же ты поешь! Именно за это я и взял тебя в жены.

Но больше всех мамины песни любил я.

Случалось, я порой играю или что-нибудь делаю и вдруг слышу мамину песню… В душе все переворачивалось. Я подходил к маме, а она, увидев меня, обнимала и говорила:

— Ну, опять к песне потянуло?

— Пой, мама, еще пой… — просил я.

И она пела.

И бог знает, когда она выучила столько песен!

И вот, когда я чуть подрос, сам стал незаметно подпевать ей. Мама слушала меня, слушала и вдруг, обняв, с нежностью говорила:

— Умереть мне за твой сладкий, чистый голос, сынок… Пой, пой! Песня на устах человека — знак доброго сердца…

Проходили годы. В мире бушевали бури, отголоски которых доходили и до меня, хотя я многого еще и не понимал.

По тому, как относились к тем или иным событиям взрослые, я пытался определить и свое отношение к ним. Но странное дело: все взрослые оценивали происходящее очень по-разному.

К примеру, прошел такой слух, что царя с тахта[2] сбросили. Отец довольно потирал руки и улыбался, а Аракел-ага ходил мрачнее тучи. Ну, я уж и вовсе ничего не понимал и все пытался представить, как это можно царя сбросить с тахта. У нас в доме была тахта, и мы с соседскими мальчишками часто возились на ней и сбрасывали друг друга. И все кончалось тем, что мама шлепала нас и сгоняла с тахты, чтобы мы наконец угомонились. «Неужели и царя так сбрасывают с тахты и также шлепают, чтобы он угомонился? — думал я. — И почему это папа радуется, а Аракел-ага сердится? Наверно, Аракел-ага родственник царя?»

Примерно год спустя распространилась весть, что русская армия уходит из Армении. И снова отец и Аракел-ага по-разному отнеслись к этой вести.

Теперь уже Аракел-ага улыбался и потирал руки, а отец с мрачным видом говорил:

— Эх, пиши пропало… Стоит только русским уйти, тут как тут снова попадем в кабалу к этим кровопийцам.

При слове «кровопиец» отец кивал в сторону Аракела-аги.

Даже такие бурные события внешнего мира хотя отчасти и занимали меня, но не настолько, чтобы помешать моему главному пристрастию — тяге к музыке.

Жизнь была так прекрасна и полна всяких звуков! Мой слух жадно ловил и песню прохожего, и насвистываемую кем-то мелодию, и стук лошадиных подков, и вой ветра, и утреннюю побудку петухов… И все это сливалось в моей голове в чудесный нескончаемый концерт.

* * *

Мне было двенадцать лет, когда я сделал для себя одно удивительное открытие: на Астаховской улице в летнем клубе вечерами играл военный духовой оркестр. Туда я стал ходить каждый вечер. Ходил с разрешения мамы, ходил и тогда, когда она не позволяла мне этого, сердилась на меня.

Я мог часами стоять, прильнув к решетчатой деревянной ограде, и зачарованно слушать музыку.

Иногда я пробирался совсем близко к эстраде.

Музыканты скоро приметили меня. Как-то один из них, великан, игравший на столь же громадной медной трубе, как и он сам, на бас-геликоне, подозвал меня.

— Чей ты сын? — спросил он, оглядев меня с ног до головы. — Чем занимается твой отец?

Я даже растерялся. Легко ли: со мной говорил один из тех, кого я боготворил.

— Па-а-па… наборщик, — наконец, заикаясь, ответил я.

— Наборщик? — сказал один из собравшихся вокруг нас музыкантов. — Я так и знал, что не Манташев![3]

— А что это ты все возле нас вертишься? — спросил уже другой.

Я вдруг испугался:

— Я… я только слушаю, дядя. Я ничего не делаю…

— И что-нибудь остается в твоей голове? — сказал тот, первый, великан.

Я минуту поколебался, боясь рассердить их, если признаюсь, что помню наизусть все мелодии.

Но меня с детства приучили никогда не лгать, и я кивнул: мол, да, остается.

— Свистеть умеешь? — спросил великан. — А ну-ка насвисти что-нибудь, послушаем.

Скачала неуверенно, а потом все смелее я стал насвистывать один из маршей.

Со всех сторон послышались восклицания:

— Ого, как чисто!

— Видали, каков малыш?

— Ни одной фальши…

— Зер гут…

— Да помолчите вы! — угомонил всех великан. Потом обратился ко мне: — А теперь давай «На сопках Маньчжурии».

Я испуганно глядел на него, не понимая, что он от меня хочет.

— Не понимаешь? Вот это…

Великан стал насвистывать начало вальса, я тут же подхватил мелодию и досвистел ее до конца.

— Прекрасно… Браво, парень!.. Моцарт, да и только, — полушутя, полусерьезно стали расхваливать меня музыканты.

А один из них даже протянул мне маленький барабан и палочки и сказал:

— Ну-ка попробуй…

К неудовольствию моих родителей, я вечно дома колотил по столу и по стульям, выстукивая любимые ритмы. И достаточно в этом преуспел. А потому тотчас начал выбивать дробь на разный счет, с синкопами и без синкоп. Но сам-то я тогда, конечно, и представления не имел о всяких таких премудростях, как дробь, синкопы и прочее.

— Ладно, хватит, — остановил меня великан. — Теперь скажи-ка: отчего это петух закрывает глаза, когда поет?

Это была, как я узнал много позже, старая-престарая музыкантская загадка-шутка. Полагалось ответить примерно следующее: «Петух закрывает глаза, чтобы доказать, что знает свою партию наизусть». Я, конечно, этого ответа не знал, а потому шепнул, что пришло в голову:

— Видно, стыдится своего голоса…

Вокруг меня раздался взрыв хохота. Музыканты, надо полагать, решили, что, кроме музыкальности, я не лишен и некоторого остроумия.

— Молодец, малыш, — серьезно сказал великан. — Идем к маэстро, — решительно добавил он.

Слово «маэстро» я уже слышал. Так музыканты обращались к своему капельмейстеру, худущему мужчине с водянистыми глазами. Но раньше я думал, что это его имя, однако, как выяснилось, звали его Иоганн Штерлинг, а «маэстро» — это по-нашему варпет-мастер.

Если рядовые музыканты казались мне полубогами, то можете представить, какое благоговение вызывал во мне их руководитель и учитель! Пока мы шли к нему, у меня ноги чуть не отнялись.

На мое счастье, в этот вечер маэстро не пожелал даже взглянуть на меня, велел только назавтра явиться в полк. О том, какую я провел ночь, словами не расскажешь…

Наутро, ничего не говоря домашним, я отправился в полк и, как мне было велено, попросил караульного вызвать басиста Арсена (так звали великана), и вместе с ним мы пошли к маэстро. По пути Арсен объяснил мне, что Штерлинг — австриец, по-армянски он говорит, но плохо. Музыканты переняли у него несколько десятков немецких слов, и они без труда понимают друг друга.

Кроме того, Арсен еще сказал мне, что духовой оркестр — это не просто оркестр, а музкоманда полка. А Иоганн Штерлинг не какой-нибудь дирижер, а капельмейстер.

И вот я перед капельмейстером! Он, как и накануне музыканты, заставил меня пропеть разные мелодии, опять же прослушал, как я отбиваю дробь на барабане, и затем с удовлетворением произнес:

— Гут, гут, карашо… Ты будешь музикант… Позови ко мне свой фатер или мутер…

Радости моей не было предела, — я не шел, а летел домой!.. Но в то же время я очень боялся, что отец может не позволить мне стать музыкантом. Ведь он собирался обучать меня ремеслу. Мама меня не беспокоила. Я был уверен, что она будет рада за меня. Но получилось все наоборот. Именно мама и воспротивилась.

— Этого только не хватало! С тринадцати лет в солдаты! Чего выдумал!.. — расшумелась она. — Да и какое это ремесло? Пой себе сколько хочешь дома.

— Зря ты, жена… У ребенка душа к этому лежит. От тебя, видно, перенял любовь к песне, пусть сам выбирает свою дорогу… Так оно вернее. А что до ремесла — любое дело хорошо, если станешь мастером в нем, — убеждал отец.

Я хоть и удивился такому повороту событий, но постепенно успокоился. Мне это даже было на руку. Я знал по опыту, что последнее слово в нашей семье всегда было за отцом. Так оно и вышло.

Уже на другой день мы с отцом были в полку, и он дал согласие на мое поступление в музкоманду.

Итак, я стал музыкантом! Настоящим музыкантом!.. Меня распирало от гордости, когда музкоманда маршировала по улице и бегущие следом мальчишки с восторгом глядели на меня и на барабан, что висел у меня на груди. А сколько зависти я теперь читал в глазах Тэвана!

Положение мое очень изменилось. Теперь родителям не приходилось заботиться ни о моей одежде, ни о моей еде. Я получил военную форму и башмаки. Правда, одежда была изрядно поношенной, но мне это даже нравилось. Я казался себе уже бывалым солдатом.

Мои новые товарищи (я особенно гордился тем, что могу теперь называть этих взрослых парней товарищами), и больше других Арсен — старшина в музкоманде, — любили меня. Штерлинг был доволен моими успехами и спустя два-три месяца позволил мне учиться играть на трубе. Чего я еще мог желать?!

МЫ ГОТОВИМСЯ К ТОРЖЕСТВЕННОЙ ВСТРЕЧЕ

Был август, конец жаркого лета двадцатого года.

В Ереване ждали прибытия представителя Антанты — английского полковника Нокса. Вместе с почетным караулом встречать его должна была и наша музкоманда.

С самого утра мы репетировали то английский гимн, то дашнакский.

Мало того, что английский гимн был, по-моему, самым нудным гимном на свете, мы еще и играли его из ряда вон плохо — у нас было испорчено настроение. Наша музкоманда хотя и размещалась в казармах ереванского полка, но, будучи единственной в городе, она подчинялась непосредственно начальнику гарнизона. Это имело свои плюсы и минусы. Почти каждый вечер мы выступали с концертами в Летнем саду, нас часто приглашали и на всякие банкеты, на празднества, на парады и на похороны. Поэтому мы жили довольно свободно: уходили из полка в любое время и вообще не подчинялись правилам внутреннего распорядка.

Надо признаться, что мы часто злоупотребляли своей свободой.

Помню, позвали нас как-то на похороны известного в городе богача. За игру нам, конечно, платили, но все деньги обычно сразу же попадали в карманы командиров, а нас, в лучшем случае, только кормили посытнее.

О том, что нас приглашают на похороны, дежурный полка сказал мне. Ну, а я, как и следовало, передал все честь честью старшине Арсену (Штерлинг в похоронных процессиях никогда не участвовал). Но когда мы вошли в указанный двор и сказали, зачем пришли, нас с руганью выставили вон. Видно, я перепутал номер дома, потому что в этом доме никто не умирал. Мы стояли на улице, не зная, как нам быть. Возвращаться в полк ни с чем музыканты не хотели— боялись, что меня накажут. Кто-то предложил заходить подряд во все дворы, но остальные не согласились. Не в каждом дворе отделаешься бранью, могут и кулаки в ход пустить. И тут кларнетист Завен, мастер на выдумки, предложил другой выход. Мы заиграли траурный марш и двинулись по улице.

Был полдень, и на улицах народу хоть отбавляй. У хлебного магазина стояла огромная очередь. И все, конечно, смотрели на нас с удивлением.

Откуда ни возьмись, повылезали чумазые беспризорники и тесным кольцом окружили нашу команду. Эта масса придала процессии еще более необычный вид.

Так мы дошли до конца улицы. Никто не вышел нам навстречу. Похоже было, что никто нас здесь не ждал. Кто-то предложил возвращаться, но остальные не согласились. Наконец Арсен скомандовал: «Кру-у-гом!» — и мы, всё также играя похоронный марш, зашагали в обратную сторону. Беспризорники не отставали. Больше того, их даже прибавилось. Мы попытались отогнать мальчишек, но они тут же окружили нас снова. Четверо из них стали дурачиться: схватили какого-то паренька и понесли вместо покойника, а остальные выли, кричали, рвали на себе волосы — играли роль убитых горем родственников.

Прохожие смеялись, а некоторые ругали нас, но мы продолжали играть, пока вдруг из какого-то двора навстречу нам выбежали, замахали руками: наконец мы нашли дом, который искали…

Об этой нашей выходке в городе говорили несколько дней. Ругали на чем свет стоит. А уж как в полку нам досталось, и говорить не приходится. Грозились на гауптвахту засадить, но на другой день мы должны были играть на банкете у местного богача, и начальству ничего не оставалось, как простить нам.

Не удивительно, что полковое командование не выносило нашу команду и при всяком удобном случае делало все возможное, чтобы поприжать нас. Стоило кому-нибудь из нас хоть немного опоздать к завтраку, и в кухне уже ничего не выдавали, да еще и издевались: «На банкете поужинаете».

Но ужаснее всего было то, что нам никто не хотел выдавать новую форму, а старая уже совсем расползалась на нас. О башмаках и говорить не приходилось.

Не знаю откуда, но среди музыкантов пошел слушок, что в полку для нас получено новое обмундирование, но командование присвоило его себе. Все волновались, горячо спорили, что-то кому-то доказывали. И в день, когда мы репетировали английский гимн, страсти накалились до предела, потому и репетиция все не клеилась.

Штерлинг, изрядно с нами намучившись, отложил наконец палочку и обратился к Арсену:

— Вас ист дас?.. Почему играть так плёхо?..

— У ребят настроение упало, маэстро, — объяснил старшина, вытянувшись перед капельмейстером.

— Почему?

— Да все из-за этой формы. По какому они, спрашивается, праву не выдают ее нам?

Это был не первый разговор о форме со Штерлингом. Старик вдруг взорвался:

— Их ферштейн нихт…[4] В Армения нет порядок. Я тебе три раз говориль, что биль у польковник Багратуни, но он ответил, что вам новый платье не дает, ваш платье совершенно новый…

— Вот это новое, маэстро? — Арсен дернул себя за ворот. — Мы уже третий год носим ее, на честном слове все держится…

— Мольчайт! — закричал Штерлинг. — Ты есть старшина, фельдфебель, ты служить в армия… В армия главное— дисциплина, порядок. Понятно?.. Если польковник сказали, что ваш форма кароший, фельдфебель собирай одежда, мой, штопай и сделай аллее музикантен настоящий зольдатен…

Пока он говорил, открылась дверь и в репетиционный зал вошел невысокий юноша в штатском. Но мы были так увлечены спором Штерлинга и Арсена, что вначале не обратили на него внимания.

— Дело ваше, маэстро, — пожал плечами Арсен. — Вот мы сегодня идем встречать этого англичанина Нокса или как его там… Поглядит он на нас и что же скажет, а?

— Это не есть ваша забота. — Штерлинг с недовольным лицом повернулся к вошедшему: — Вас волен зи?.. Что хочет вы?..

— Здравствуйте, маэстро, — ответил вошедший, пройдя вперед. — У меня рекомендательное письмо… От доктора Миракяна.

Штерлинг молча взял протянутое письмо и стал читать. Немного погодя он поднял голову.

— Ваше имя Цолак Саградян? — спросил он. — Вы был корнетист? Играл в армии Кольчак?.. А почему идти в Эриван?.. Кто пустил вас?..

— Но ведь красные разбили нашу армию, маэстро, — ответил юноша. — А мой отец был торговцем, и большевики арестовали его… Мне оставалось только бежать сюда, в свободную Армению…

Объяснение вполне удовлетворило маэстро. В те времена действительно некоторые армяне, служившие в белой армии, возвращались в дашнакскую Армению.

— Зер гут, зер гут, — сказал Штерлинг.

Маэстро провел новичка в свою комнату — прослушать, как он играет, а нам пригрозил, что, если мы еще раз заведем речь о новой форме, всех нас наконец посадят на гауптвахту.

Как только маэстро вышел, мы сразу повскакали с мест.

— Видали?! — вскричал Арсен. — Полковник Багратуни сказал, что наши формы новые! Ах, чтоб ему!..

Все ребята разозлились не на шутку. Мы прекрасно знали, что полковник Багратуни и особенно его адъютант, всем известный повеса Матевосян, обворовывает весь полк, добывает себе на кутежи. У нас не было никакого сомнения, что и наша форма пойдет им на попойки.

Неужто мы смиримся с этим, ребята, не проучим их? спросил кларнетист Завен, зачинщик всех наших проделок.

Маленький, толстенький, любитель позубоскалить, он все

гда что-нибудь да придумает. Потому-то и на этот раз вся команда обернулась к нему, ожидая, что он такое скажет. Но в ту минуту из комнаты, куда ушел Штерлинг с новичком, донеслись звуки корнета. Все прислушались. Мелодия была мне незнакома, но чувствовалось, что играет он хорошо.

— Ого, ничего себе играет, а, ребята? — заорал Корюн, по прозвищу Гимназист, который тоже был корнетистом.

— И правда зер гут, — подтвердил Завен. — Если не лучше, то и не хуже тебя, Корюн, играет…

Но Арсен был явно чем-то недоволен.

— И откуда этот Жоржик свалился на нашу голову? А, Гагик? — добавил он, обращаясь уже ко мне.

Удивительный парень этот Арсен! Он иногда задавал мне такие вопросы, что я терялся.

— Не знаю откуда, он ведь сказал, что красные поймали его отца, а он удрал сюда…

— Ох уж эти мне красные! — в сердцах произнес Арсен. — Не могли вместе с отцом и сыночка прихватить?

Признаться, мне было странно, чего это Арсен взъелся на новенького. Цолак явно был хорошим музыкантом и не подал никакого повода к неудовольствию.

— И что тебе в нем так не понравилось? — удивился баритонист Киракос. — Парень вроде ничего. Вполне достойный человек и играет здорово.

— А ты помалкивай! Тоже мне «достойный человек»? Вроде тебя, — разозлился Арсен. — Думаешь, я не помню, что и ты втерся в музкоманду по знакомству…

А ведь и правда! Все прекрасно помнили, как Киракос в первый раз пришел в музкоманду. Штерлинг не принял его, сказал, что способностей нет. Но музкоманда считалась «теплым местечком», и родственнички Киракоса всеми правдами и неправдами добились своего, и, вопреки желанию Штерлинга, парень был зачислен в музкоманду.

— Не люблю, когда с записочками приходят, — продолжал упорствовать Арсен. — Небось купеческий сыночек. Без взятки тут наверняка не обошлось. Ну да черт с ним! Давайте лучше о деле поговорим. Я придумал, как нам насолить этим мерзавцам за то, что они присвоили наши формы. Только вот как бы этот Жоржик, драпанувший от красных, не пронюхал и дела не испортил…

— И что же ты придумал? Может, расскажешь? — поинтересовались ребята.

— А ну, Малыш! — повернулся ко мне Арсен.

Я понял его: это означало, что мне надо идти к двери. Я уже привык в таких случаях стоять на страже.

Арсен приглушенным голосом стал выкладывать свой план.

— Начальство считает, что формы наши еще новые, — сказал он. — Вот мы и покажем, какие они новые. Выберем в каптерке все самое драное, нарядимся и пойдем на вокзал. Пусть англичане полюбуются.

На минуту все опешили от такого предложения. Первым опомнился Киракос и заорал:

— Издеваешься, что ли, над нами?! Хочешь, чтобы Багратуни всех в геенне огненной сжег?..

— И правда, Арсен, придумаешь тоже… — протянул флейтист Вардкес, которого за спокойный нрав прозвали Тихоней.

— Ничего они не сделают, — уверенно сказал Арсен. — Захотят, конечно, прижать нас, не без этого, да ничего не смогут поделать.

— Может, думаешь, твои прекрасные глаза на них подействуют? — не унимался Киракос.

— И в самом деле, не вздумай дурака валять! — вмешался в разговор Гимназист. — Из-за тебя всех нас в тюрьму засадят и восемь шкур сдерут…

— Да вы забыли, что ли? Ведь в городе, кроме нашего, нет никакого оркестра! — заорал Арсен. — Начиная с сегодняшнего дня будут закатывать банкет за банкетом в честь англичанина, парады всякие да смотры… И как же это они без нас выйдут из положения? Как, я вас спрашиваю…

Что верно, то верно. Наш оркестр и правда был единственный в городе! В такое время им без оркестра никак не обойтись. Однако многие еще колебались. А Киракос упрямо твердил, что не снести нам головы за такую проделку.

Завен разозлился и закричал на него:

— Кончай ныть, Дьячок, дай нам подумать!.. — И, уже обращаясь к Арсену, добавил: — Что и говорить, хорошую ты придумал потеху, но вот вопрос: что нам делать с этим новеньким корнетистом? Дело-то ведь такое, что все должны, как один, действовать.

Тут я заметил в коридоре Цолака, он направлялся в нашу сторону.

— Полундра! — закричал я. — Он идет сюда…

* * *

Ребята примолкли. Цолак, улыбаясь, вошел и сказал:

— Ребята, а кажется, Штерлингу понравилось, как я играю. Он потопал в штаб оформлять меня приказом. Так что можете поздравить: с сегодняшнего дня я в вашей муз-команде. Давайте познакомимся поближе. Как зовут меня, вы слышали — Цолаком, а фамилия — Саградян…

Арсен подошел к нему и протянул руку:

— Здорово, браток, а меня Арсеном звать. А другое мое имя — Дмбуз[5]. Я здешний старшина…

Затем он по очереди представил всех музыкантов. Называя их имена и клички, сказал, кто на каком инструменте играет, и охарактеризовал, у кого какой характер. Начал с шутника Завена, потом представил Тихоню Вардкеса и так всех по очереди. Наконец до меня добрался.

— Мы, браток, слушали тебя! — Арсен многозначительно посмотрел на Цолака. — Играешь ты и правда здорово. Но скажи-ка на милость, знаешь ли ты правила музыкантской команды?..

— Знаю, — кивнул Цолак. — Штерлинг, почитай, битый час мне их втолковывал.

— Втолковывал, говоришь? И какая же первейшая заповедь? — спросил Арсен.

— Ну… быть дисциплинированным, не опаздывать на репетиции, выполнять все приказы начальства…

Мы дружно расхохотались.

— Это Штерлинг так считает, а сам-то ты способен пораскинуть мозгами? — И Арсен обратился ко мне: — Ну-ка, Малыш, скажи-ка нам, какая первейшая заповедь муз-команды?

Я сделал шаг вперед и без запинки, как учил меня Арсен, выпалил:

— За товарищей и в огонь и в воду!

— Понятно? — наставительным тоном спросил Арсен, глядя на Цолака. — А вторую заповедь знаешь?

На сей раз Цолак уже молча пожал плечами. Арсен снова обернулся ко мне:

— Малыш…

— За товарищей и в огонь и в воду! — повторил я.

— А третья заповедь какая? — продолжал Арсен.

Но Цолак предупредил меня:

— Опять же за товарищей и в огонь и в воду! Так, что ли?

— А ты понятливый! — довольно произнес Арсен.

— Ну что ж, ребята, — серьезно сказал Цолак, — я очень рад, что вы придерживаетесь такой заповеди. Постараюсь не подвести вас и я.

— Зер гут, зер гут, — кивнул Арсен. — Остается только выдать тебе военную форму, и с сегодняшнего дня ты станешь, как и мы, парнем музкоманды… — Он подмигнул нам и, открыв дверь, вошел в свою каптерку.

Цолак вынул из кармана пачку папирос «Лора».

— Есть среди вас курящие?

Вопрос был излишним. Курили все. И так как курево ребятам выдавалось очень редко, все с возгласами: «Налетай, ребята!.. Живем!» — потянулись за папиросами и в мгновение ока почти опустошили коробку. Я было тоже потянулся, но Цолак дал мне щелчка и закрыл коробку.

— А я и не курю! Просто хотел проверить тебя… Арсен мне поблажек не делает.

Цолак весело рассмеялся.

Киракос жадно затянулся и доверительно сказал:

— Ты не горюй, что все твои папиросы разошлись. Нечего будет курить — Малыш насобирает тебе окурков.

Что верно, то верно. Иногда нашим приходилось уж очень туго, и тогда я собирал им окурки на улице. Но, кроме Киракоса и еще кое-кого, никто их не курил.

— А вам, выходит, не очень-то сладко живется, — сказал Цолак.

Киракос стал жаловаться: и с табаком, мол, в армии дела плохи, и с едой не ахти — тоже дают только червячка заморить…

— А может, помолчишь, Дьячок? — прервал Завен. — Уж ты-то голодным не остаешься. Забыл, как мы тебя застукали, когда втихаря лаваш с каурмой[6] лопал?..

— Ну ладно, ты… — испуганно забормотал Киракос. — Вечно будете попрекать меня этим?.. Ну случилось, согрешил раз. Больше-то я такого не делаю?..

— Как же, сделаешь! Кулак Арсена и не у такого сеньора аппетит отобьет, — засмеялся Гимназист.

Я слушал эту перепалку, а сам все думал: «И где это Цолак научился так играть?» Думал-думал и спросил. Он сказал, что учился в консерватории. Есть, оказывается, такое учебное заведение.

— А я смогу поступить б консерваторию, как ты думаешь? — не отставал я от Цолака.

— Почему же нет? Вот погоди немного, может, в Ереване откроют консерваторию, ты и поступишь туда.

Я ему, конечно, не поверил. «Откуда в Ереване взяться консерватории?» — подумалось мне.

В это время Арсен вышел из каптерки и, положив перед Цолаком форму и башмаки, сказал:

— На, браток, носи на здоровье.

Мы поглядели на обмундирование и все невольно прыснули: «Носи на здоровье», а носить-то там и нечего, потому что такие это были лохмотья. Цолак покосился на нас: подумал, наверно, что мы его разыгрываем. Но уж какой там розыгрыш. Просто Арсен решил испытать парня.

Чуть позже и мы все должны были вырядиться в такие же лохмотья. Арсен хотел проверить, наденет Цолак такую рухлядь или нет. Не согласись он на это, все наши планы сорвались бы.

— А чего все это в таком состоянии? — спросил Цолак, приподняв двумя пальцами штаны.

— Чем богаты, тем и делимся, другого у нас не имеется, — отрезал Арсен.

— В таком случае я останусь в своей одежде.

— Как же так? В штатском пойдешь на вокзал? — удивился Завен.

— Нет, почему же? — спокойно возразил Цолак. — Я ведь из армии, и у меня почти совсем новое обмундирование.

— Так то колчаковское, а здесь дашнаки, — сказал Арсен, — у них другая форма.

— Какой же ты старшина? Не знаешь разве, что и Колчаку и дашнакам обмундирование дает Антанта? — съязвил Цолак.

Ребята заволновались. Нельзя же было допустить, чтобы все мы пошли на вокзал в старье, а этот новенький вырядился бы с иголочки. Все бы поняли, что к чему. Надо было во что бы то ни стало воспрепятствовать Цолаку. Может, рассказать ему о наших планах? Но нет! Кто знает, что он за гусь! Еще, чего доброго, продаст!..

— А где же эта твоя колчаковская форма? — поинтересовался Арсен.

— Дома у дяди, — ответил Цолак. — Я сбегаю переоденусь и вернусь.

— Не пойдет это!

— Почему?

— А потому, что через час мы отправимся на станцию английского гостя встречать.

— Ну и ладно! Переоденусь и приду прямо на вокзал…

Ребята замялись. Цолак стал объяснять, что ему даже очень на руку это: жена дяди, мол, тяжело больна, и надо обязательно ее проведать.

— Не пойдет! — сердито отрезал Арсен. — Где это видано? Не успел явиться в команду, уже в город бежит!

Цолак мгновение колебался. Может, боялся восстановить против себя ребят. И тем не менее он сказал:

— Ничего не поделаешь! Придется отпроситься у Штер-линга… Думаю, он поймет меня и отпустит…

Сомнений ни у кого не оставалось: новенький — тот еще фрукт! Арсен, смерив его взглядом с ног до головы, процедил сквозь зубы:

— Ладно, будь по-твоему, иди… Но сегодняшний день запомни!

Он сказал это так, что Цолак снова на миг как бы заколебался.

— Поймите, ребята, я должен идти, — сказал он твердо.

Все молча отвернулись. Цолак вышел. Мы помолчали.

Первым заговорил Завен:

— Ну, что теперь будем делать, старшина?

— А то и сделаем, что решили.

ТОРЖЕСТВЕННАЯ ВСТРЕЧА

Если бы спустя полчаса кто-нибудь вошел в нашу казарму, он бы решил, что попал в сумасшедший дом.

В репетиционном зале была невероятная суматоха. Разглядывая друг друга, ребята шумно хохотали.

Да и как тут было не смеяться. Один натянул гимнастерку всю в заплатах да с оторванными карманами; на другом фуражка без козырька; третий вместо сапог надел старые галоши и привязал их к ногам обрывками грязного бинта; четвертый вырядился в английский френч, с которого были срезаны все пуговицы, и потому от малейшего движения фалды его распахивались и виднелась рваная нательная рубаха…

Словом, ребята разошлись. И тем не менее когда Арсен построил нас и оглядел, он остался недоволен многими.

— Не годится это, — сказал он, глядя на Вардкеса. — В такой гимнастерке не грех на бал отправляться…

Он оглядывал каждого из ребят и «подправлял» изъяны в их одежде: кому карман оторвет, кому дырку прорвет… Наконец очередь дошла до меня. Мой вид привел Арсена в негодование.

— Э-э, Малыш, ты, видно, надумал обручиться с дочкой этого Нокса, а?.. — вскричал он, оглядев меня с ног до головы.

Я невольно осмотрел себя: действительно, моя одежда выглядела несколько лучше, чем у многих. Но это оттого, что все были старше и ловчее. Я не успевал дотянуться до рванья, как у меня уже вырывали всё из рук.

— Ну ладно, ладно, — примирительным тоном сказал Арсен, — мы сейчас и тебя приведем в порядок…

И он «привел меня в порядок». Сапоги выудил такие, что и в сказке о них не сказать, и пером не описать: две моих ноги уместились бы в одном. А уж заплаты на них живого места не оставили. Но Арсену и этого было мало: он объявил, что у моих сапог вид чересчур привлекательный и что они могут возбудить зависть гостей. Посему он решил, что необходимо «слегка изменить их вид».

Сильными ручищами он оторвал подметку у одного моего сапога, на гимнастерке сорвал пару пуговиц и надпорол воротник. В обшем, полный маскарад.

Когда все «приготовления» были закончены, Арсен приказал нам собираться к походу. Эта задача была не из легких. Стоило кому-нибудь из офицеров увидеть команду оборванцев, и нас тотчас повернули бы обратно.

Подразделения полка размещались все в одном здании, а музкоманда — отдельно, в одноэтажном бараке. Он стоял особняком: это чтобы мы своей музыкой никому не мешали.

Арсен выслал меня в дозор. Я выждал, пока полуденный зной не разогнал всех со двора, и свистнул. Тут же высыпали наши и поспешили к воротам.

Часовой был предупрежден о том, что музкоманда должна быть на вокзале, и теперь, завидев нас, он открыл ворота, а сам привалился к стене и стал разглядывать наши сверкающие на солнце инструменты. Я уже говорил, что солдаты нас недолюбливали: считали, что жизнь у музыкантов слишком легкая — ни тебе караульной службы, ни учений, ни дежурств на кухне, да к тому же право свободного входа и выхода из казармы. «Лафа же вам, — говорили они. — Разве это солдатская жизнь? С утра дуете в свои трубы в казарме, по вечерам — в Летнем саду. А захотите ночевать дома, в любое время можете смотать удочки: финть — и там!.. Не то что мы: маемся, а не живем. И не знаем, доведется ли когда увидеть свой дом, свою жену и детей…»

Солдаты эти всё больше были из пожилых крестьян, насильно оторванных от родного дома, от семьи. Часовой у ворот, видно, тоже был один из них.

Мы строем проходили мимо него, а он, казалось, только и видел, что наши инструменты. Но вдруг глаза его расширились: он уставился на лохмотья Вардкеса, потом стал разглядывать Завена, Корюна, меня…

— Прости господи, уж не собаки ли за ними гнались?.. — изумленный, прошептал он.

— Дядя, закрой рот, не то ворона в нем гнездо совьет! — крикнул Завен со смехом.

Ребята дружно загоготали.

— Разговорчики! — строго прикрикнул Арсен.

Он, видно, побаивался, что хохот и разные там шуточки привлекут внимание офицеров.

Наконец мы выбрались на улицу и зашагали к вокзалу.

Наш полк размещался у моста через Зангу. Дорога круто поднималась вверх, но мы почти бежали. Казалось, что нас вот-вот настигнет кто-нибудь из офицеров и с бранью погонит назад. Мне бежать было особенно трудно: огромные сапоги, да еще и подметки оторваны. Я вскидывал колени как можно выше и, наверно, напоминал гарцующего коня.

На наше счастье, был жаркий послеполуденный час и на улицах почти не было прохожих. Арсен вел нас кривыми, безлюдными переулками.

Вскоре мы выбрались из города и дорогой через поле направились прямо к вокзалу, который в те годы был довольно далеко от города. Шагая, мы поднимали тучи пыли, но на сей раз никто не беспокоился об опрятности.

Обычно при таких встречах приходилось подолгу дожидаться поезда. В те годы железная дорога действовала так, что никогда нельзя было предугадать, за сколько времени поезд доберется от ближайшего полустанка Улуханлу до Еревана. Случалось, иной раз на это уходили часы. Но рано или поздно, поезд прибывал, и если с ним приезжали какие-нибудь важные гости, начинался обмен приветственными речами. Только после того оркестр играл «Янки Дудль», «Марсельезу» или «Боже, храни короля», в зависимости от национальной принадлежности гостей. Затем звучал дашнакский гимн. Гости небрежно, не глядя на глазеющую толпу, проходили мимо почетного караула и, рассевшись по фаэтонам, направлялись в город. А мы опять тащились по дороге, утопая в пыли или в грязи, и на чем свет стоит ругали всяких там дипломатов и военных атташе, а больше всех — дашнакских министров и генералов. Так бывало обычно. Но что будет на сей раз, мы представить себе не могли.

Недалеко от вокзала команда построилась и с маршем вышла на небольшую привокзальную площадь.

В это же время сюда подъехало несколько экипажей. В одном из них сидел Штерлинг, а рядом с ним тот, кого мы меньше всего ожидали увидеть в его компании, — Цолак. Он был, конечно, в новенькой форме, чистенький и прилизанный.

«Вот оно что…», — подумал я, метнув быстрый взгляд на товарищей, и заметил, что они удивлены и разъярены не меньше моего.

— В экипажах, значит, разъезжаем?.. И не с кем-нибудь, а с самим Штерлингом, — выцедил сквозь зубы Арсен. — Ах ты сукин сын!..

Заслышав звуки марша, Штерлинг остановил экипаж, поднялся и стал дирижировать прямо с фаэтона. Он был близорук и не сразу разглядел наши отрепья. Но зато на лице Цолака тут же появилось выражение удивления и, похоже, даже недовольства.

Увидев Штерлинга, мы машинально все, как по команде, вытянулись. У меня, например, мурашки по телу побежали. Думаю, что и многие из нас в эту минуту пожалели о нашей проделке, оттого и старались играть как можно лучше и шагать как можно ровнее, изо всех сил отпечатывая шаг. Только зря мы старались. Все, как назло, получалось наоборот. От большой старательности Завена галоша, привязанная к его ноге, отлетела в сторону. Бедняга так растерялся, что побежал вслед за нею, не переставая в то же время играть на своем кларнете. И тут Штерлинг наконец увидел все.

Он сошел с фаэтона, поначалу еще сохраняя на лице застывшее подобие улыбки. Потом эта улыбка перешла в изумление. Затем — в ужас. Но раньше, чем Штерлинг открыл рот, чтобы что-то сказать, послышался чей-то истерический вопль:

— Назад!.. Убирайтесь отсюда, негодяи! Мерзавцы, разбойники!..

Мы обернулись в ту сторону, откуда неслись крики, и увидели бегущего к нам высокого человека. Это был командир нашего полка, полковник Багратуни.

Все растерянно остановились. Некоторые прекратили играть, остальные, наоборот, обалдев от страха, тянули одну и ту же ноту. В следующее мгновение гром разразился над головой Штерлинга. Бедный австриец и сам еще не успел понять, что же такое происходит, как на него накинулся Багратуни.

— Что это?! Это предательство, бунт!.. — орал полковник. — Я прикажу всю вашу шайку вместе с вами сегодня же отдать под суд и расстрелять… Всех, без исключения!..

С перепугу Штерлинг заморгал глазами, потом попытался что-то сказать, но от растерянности заговорил по-немецки. И это еще больше разозлило Багратуни.

— Ферштейн нихт, ферштейн нихт!.. — кричал он. — Негодяй!.. Марш отсюда прямо на гауптвахту! Там будешь ферштейн…

Во время этого переполоха мой взгляд вдруг упал на Цолака. Он тоже сошел с фаэтона и теперь, скрестив руки на груди, с любопытством наблюдал происходящее. Что и говорить, меня ужасно разозлил его преспокойный вид. Подумать только, в то самое время, когда всем нам угрожает такая опасность, этот бессовестный еще и усмехается себе под нос…

А события развертывались с молниеносной быстротой. По приказу Багратуни мы повернули назад и бегом направились в город, прямо на гауптвахту. Но только мы покинули вокзал, как за нами на коне прискакал офицер и с бранью заставил нас повернуть назад. Видно, собравшиеся там министры и генералы сообразили, что без музыкантов им не обойтись. Вот-вот подойдет поезд, англичан надо встретить как можно торжественнее. А какая же торжественность без музыки, без гимнов?..

Когда мы, вконец запыхавшиеся, остановились у входа в вокзал, то оказались окруженными большой группой военных и должностных лиц. Они внимательно разглядывали нас, и чем дольше, тем большую досаду выражали их лица. Потом все хором громко ругались, всячески угрожали нам за то, что из-за нас оскандалятся перед иностранцами. Они могли бы уже и не кричать: мы и без того понимали, что, поддавшись на уговоры Арсена, влипли в неприятную историю.

Но время шло, и наконец высокопоставленные лица сообразили, что одной бранью дела не исправишь, нужно было искать выход из создавшегося положения. После недолгого совещания одному из них пришла наконец в голову наипростейшая мысль: срочно направить в город несколько фаэтонов за новыми формами.

На том и порешили. Фаэтоны тут же помчались к гарнизонным складам, а нас погнали в одну из комнат вокзала и заставили раздеться, — это чтобы потом, когда привезут обмундирование, не потерять ни минуты.

Никому, конечно, и в голову не пришло, что может так случиться, поезд придет раньше, чем вернутся фаэтоны, и тогда… тогда нам придется либо вовсе не встречать англичан, либо встречать их в нижнем белье.

Да, в тот день все словно потеряли головы и то и дело отдавали приказы один нелепее другого.

…— Вот увидите, фаэтоны опоздают, играть мы не будем, а потом нам никакой одежды не дадут… Да еще упекут в каталажку.

Это сказал Левон. Первая буря пронеслась мимо, но многие еще были полны страха.

Вид у нас в одном нижнем белье был довольно плачевный, но никому пока еще было не до зубоскальства. Одни сидели понурив голову, другие беспокойно шагали из угла в угол.

— Еще погодите, — сказал Корюн, — если даже и привезут вовремя новую форму, все равно — только сыграем, и всех нас в этой самой новенькой одежде прямехонько в трибунал и погонят.

— Как бы не так! В новой-то одежде? — вмешался Ас-каназ. — Погнать-то погонят, да только заставят снова в наши лохмотья обрядиться.

Эти предсказания повергли Киракоса в ужас, и он, обратившись к Арсену, взвизгнул:

— Что же ты молчишь, а?! Хоть бы словечко сказал… Ты нас втравил в эту беду. Говори теперь, что делать?

Но Арсен, казалось, не услышал его слов и, повернувшись ко мне, спросил:

— А где этот прохвост, Малыш?

— Какой прохвост? — растерялся я. Но тут же сообразил: — A-а, Цолак?.. Откуда мне знать!..

Пожав плечами, я подошел к окну и стал рассматривать собравшихся на перроне. В одном конце его выстроился почетный караул, а в другом собрались члены правительства и еще какие-то господа и расфуфыренные дамы. Все были возбуждены, оживленно разговаривали, смеялись.

В этой толпе я разглядел нашего домовладельца, Аракела-агу. Он был в черном сюртуке и с тяжелой золотой цепью от часов на толстом пузе. Рядом жалась его жена Верго, а чуть в стороне — их родственница Анаит в одежде сестры милосердия и с букетом в руке. Потом я заметил Штерлинга. Он стоял опустив голову. Наконец я приметил Цолака. В эту как раз минуту мимо него проходили два железнодорожника. Один из них столкнулся с Цолаком, и тот что-то сказал железнодорожнику — видно, обругал. Потом Цолак подошел к Штерлингу. Я доложил обо всем Арсену, и он яростно сплюнул:

— Видали, как он к начальству в доверие втирается?.. Недаром я говорил, что от этого купеческого сынка добра не ждите…

Потом снова воцарилось молчание. Сидевший на корточках у стены Завен задумчиво стал напевать:

— Пляши, пляши, я тебе на бубне подыграю…

Флейтист Вардкес отмахнулся:

— Да заткнись ты, Завен!..

Все снова стихли. С перрона доносились какие-то выкрики, там, наверно, начали выстраивать почетный караул. Мы напряженно прислушивались, не подходит ли поезд. Если поезд прибудет раньше, чем наша новая форма, и мы не сможем встретить гостей, нам несдобровать.

Было мгновение, когда показалось, что наши страхи и подозрения вот-вот оправдаются: далеко у семафора вдруг послышался свисток паровоза, а фаэтоны всё не прибывали. Снова в нашу комнату влетел полковник Багратуни с бранью и угрозами посадить, расстрелять, повесить… Но в это время снаружи послышались какие-то выстрелы, и все обернулись в ту сторону. С перрона вбежал поручик Мате-восян и, задыхаясь, доложил:

— Господин полковник, с крыши перрона на солдат и собравшихся швырнули большевистские листовки.

— Что?! яростно заорал Багратуни. — Опять они начали?!

И, позабыв про нас, выскочил на перрон. Из окна мы видели парящие в воздухе белые листки, слышали взволнованные возгласы толпы. Несколько военных бегали взад и вперед, громыхая по железной крыше. Видимо, разыскивали виновников… Кто-то сообразил побежать вперед и остановить поезд подальше от перрона, пока уляжется тревога. И как раз в это время подоспели фаэтоны с новыми формами. Мы сломя голову кинулись одеваться, не разбирая размеров одежды и обуви.

Кое-как снарядились, выскочили на перрон и выстроились справа от почетного караула. Здесь к нам присоединились Штерлинг и Цолак.

Волнение на вокзале немного улеглось, и поезд уже медленно приближался к станции. Встречающие дамы махали букетами и платочками и кричали: «Ура-аа!..» Маэстро время от времени оглядывался на пыхтящий паровоз, потом взмахнул рукой, и мы заиграли «Встречный марш».

После этого все пошло обычным порядком. Из вагона вышел худой, белесый английский полковник. Его приветствовали длинными невнятными речами какие-то люди, специально для такого случая вырядившиеся во фраки. Потом мы сыграли гимны… Затем перед гостями промаршировал почетный караул, и мы снова заиграли марш.

Наконец и гости и встречающие расселись в фаэтоны и направились в город, а мы двинулись к казармам.

ПОЛКОВНИК НОКС ДАЕТ СОВЕТЫ

И на обратном пути мы не переставая играли, а потому обмен мнениями о событиях прошедшего дня начался, только когда мы добрались до казармы.

На первый взгляд казалось, все еще может обойтись. Ведь, несмотря ни на что, мы благополучно встретили англичан, а потому хотелось верить, что угрозы так и останутся угрозами и новая форма будет при нас. Все считали, что нас спасли листовки. Не будь их, Багратуни бы не выбежал из комнаты, поезд бы не остановили и мы бы не успели одеться… Да и вообще одно упоминание о большевиках заставило начальников позабыть обо всем, и о нас в том числе.

— Эти большевики провернули дельце пошибче нашего, — честно признал Арсен. — Не будь их, с нас бы семь шкур содрали…

— Господи, вовремя ты ниспослал нам своих ангелов-спасителей! — воскликнул Киракос, возведя очи к небу.

Завен тут же принялся его высмеивать:

— Это ты большевиков-то называешь ангелами? Не боишься греха?

— Неплохо бы добыть эту листовку да почитать ее, — сказал Асканаз. — Солдаты из почетного караула наверняка припрятали хоть одну.

Но Киракос тут же возразил:

— Только этого нам не хватало!

Я и раньше замечал, что разговоры о большевиках у нас тотчас кем-нибудь обрываются. Даже Арсен, уж такой, казалось, бесстрашный человек, но и он, едва заговаривали о большевиках, переходил на шепот и пугливо озирался.

И сейчас он тут же подозрительно покосился на стоявшего в стороне Цолака и подал нам знак, чтобы умолкли.

Кстати, я забыл сказать, что в казармы Цолак пришел с нами. Не будь сейчас ребята еще под страхом происшедшего на вокзале, между ними и Цолаком уже началась бы хорошенькая потасовка. Но положение наше было пока неясно, многие не без основания ждали, что нам зададут такое — родную мать позабудешь, и потому все избегали столкновения с предателем. Цолак несколько раз пытался затеять разговор, но, видя, что ему не отвечают, замолк.

Итак, мы твердо решили, что Цолак — один из тех, при ком нужно опасаться недозволенных разговоров. «И почему это, думал я, так по-разному все относятся к большевикам?»

Я знал, что в этом году в мае большевики подняли восстание. Правда, в Ереване, кроме нескольких демонстраций, ничего не было, но отец, возвращаясь из типографии, рассказывал, что большевики отбили у правительства бронепоезд «Вардан Зоравар», что в Карсе, в Александрополе и еще во многих других местах между ними и дашнаками происходят жестокие схватки. По рассказам отца получалось, что эти большевики — Алавердян, Мусаэлян, Гукасян и другие — вовсе и не плохие люди. Зато Аракел-ага говорил о них с пеной у рта, а его сын, маузерист Бахшо, даже участвовал в боях против большевиков.

А были еще вот и такие, как наши музыканты: они просто избегали каких бы то ни было разговоров, считая, что от подобных дел лучше держаться подальше.

Все это казалось мне странным, непонятным и слишком сложным, чтобы долго занимать мои мысли, тем более что это время мы были заняты вопросом, казавшимся куда более важным для нас: обменивали между собой брюки, гимнастерки и башмаки, потому что на вокзале-то мы напялили кому что под руки подвернулось, не считаясь с размером. За этим переодеванием застал нас вошедший дежурный полка. Он передал приказ начальства о том, что вечером-де музыканты должны играть в доме премьер-министра на банкете в честь англичан.

— Но смотрите, чтобы на сей раз не было никаких штучек, — предупредил дежурный, — не то вам худо придется.

Он ушел, и все облегченно вздохнули. Из его слов мы сделали для себя вывод, что, может, за нашу проделку теперь уж и не взыщут — не до того начальству.

Несмотря на громадные размеры зала, в этот вечер в доме премьер-министра яблоку негде было упасть, и оркестр разместили в смежной комнате у распахнутых настежь дверей. Мы играли, а сами с завистью взирали на ломившиеся от яств и напитков столы, длинными рядами расставленные вдоль стен. Вокруг столов восседали английские офицеры, дашнакские министры и их разряженные жены, которые казались мне необыкновенно красивыми.

Банкет начался с речи премьер-министра. Он то и дело взмахивал руками и восклицал: «Мы всей душой преданы идеям западной цивилизации!..»

Я, конечно, не разбирался, что значит «идеи западной цивилизации», но слова были красивые, необычные, никто из наших таких не употреблял.

После министра стал говорить англичанин. Все почтительно называли его мистером Ноксом. Из его речи я тоже ничего не понял. Прежде всего потому, что произнес он ее по-английски. Но даже когда переводчик перевел эту речь на армянский, до меня все равно ничего не дошло.

— Уважаемые леди и джентльмены, — сказал переводчик, — я чрезвычайно рад видеть, как вы и ваша страна пробуждаетесь от векового сна и входите в ряды цивилизованных народов…

Слова эти почему-то вызвали среди гостей бурное ликование. Все зааплодировали, закричали «ура», а я с изумлением глядел то на одного, то на другого и никак не мог в толк взять, когда же это все они спали, и когда англичанин увидел их пробуждение, и почему, собственно, все это их так радует.

— Туш!.. Туш!.. — визгливым голосом закричал тощий тип с козлиной бородкой.

И мы два раза подряд сыграли туш в честь мистера Нокса.

Затем англичанин долго и очень высокопарно и туманно говорил о неустрашимой армянской армии и о Турции. И наконец он сказал:

— Леди и джентльмены, должен предупредить, что вам грозит страшная опасность. У вас есть ужасный враг. Сейчас я говорю не о турках. Большевизм — вот где ваша гибель!.. Посмотрите на Россию. Там царит анархия, беззаконие, растоптана цивилизация… Страшитесь большевистской заразы! В мае этого года вы с трудом подавили первую вспышку этой страшной эпидемии, но сегодняшний случай на вокзале должен вас насторожить. Враг еще жив! Не дайте ему поднять голову. Не жалея сил, уничтожайте большевиков, и пусть ваша страна живет свободно отныне и навеки!..

Эти слова снова вернули меня к мысли о том, как по-разному люди относятся к большевикам. Вот и еще один, на этот раз уже совершенно чужой человек, называет их более страшными врагами армян, чем турки, и требует уничтожить всех. И остальные, кажется, тоже согласны с ним. Вот они снова кричат «ура» и аплодируют. А козлобородый опять визжит:

— Браво!.. Туш!.. Туш!..

Мы и на этот раз сыграли туш. После этого за столом воцарилась полная тишина, нарушаемая только звоном бокалов. Все благоговейно чокались с англичанином и пили за его здоровье.

Вдруг среди перезвона я услышал чьи-то приглушенные, но четкие слова:

— Мерзавец! Истинный мерзавец!..

До этого я не раз слышал, как наши ребята произносили слова и похлеще, но на сей раз я, сам не знаю почему, содрогнулся. У меня не было никакого сомнения, что выкрикнул эти слова кто-то из наших и что адресованы они англичанину. Мгновение, затаив дыхание, мы переглядывались: кто же это?!

К счастью, никто, кроме нас, видимо, не расслышал этих слов. Даже Штерлинг, который в эту минуту стоял спиной к оркестру, оставался невозмутим. Впрочем, все его внимание было поглощено гостями. Он старался не пропустить ни одной команды. Вот он повернулся к оркестру и зашептал:

— Сейчас начинайт танцевать… Шнеллер, Вальдтейфель…

Мы поспешно раскрыли ноты с вальсом Вальдтейфеля и, как только послышался шум отодвигаемых стульев, начали играть.

Так никто и не узнал, кто же осмелился обругать англичанина.

Банкет затянулся до поздней ночи. Все мы страшно устали и проголодались. В тревоге дня мы даже не поужинали, а в полку был неписаный закон: кто опоздал к трапезе, оставался голодным.

Во время одного из перерывов ребята попросили Арсена: пусть, мол, поговорит, чтобы нас накормили. И впрямь, на столах оставалось еще столько яств, отчего бы и не выделить нам небольшую долю? Штерлинг, например, уже устроился за одним из столов и за обе щеки уплетал шашлык и запивал его вином.

Арсен решительно направился к маэстро. Через минуту-другую он вернулся и молча уселся на место, крепко обхватив свой огромный бас-геликон, будто боялся, как бы кто-нибудь не выхватил его.

Ребята в конце концов стали перешептываться между собой:

— Поглядите, как он притих… Ни бе тебе, ни ме…

— Ишь, сидит словно овечка…

— И инструмента его совсем не слышно…

Последнее обстоятельство заметил также и Штерлинг.

— Эй, фельдфебель! — зашептал он сердито. — Почему вы играйт зо шлехт?..

— «Шлехт, шлехт»… — бормотал себе под нос Арсен. — Сам сел, поел-попил, тебе-то какая забота, что у меня в животе кишка кишку лопает… Шлехт!..

К счастью, в это время англичане поднялись, сказали, что устали с дороги и должны отдохнуть.

И как только они вышли, нам было приказано собрать свои манатки и отправляться в казарму.

…Ночь была лунная. Перед домом премьер-министра стояло несколько фаэтонов, а вокруг суетились гости; одни спешили занять место для себя, другие соревновались в галантности: уступали места друзьям и знакомым.

Несмотря на поздний час, у подъезда толпились голодные, изможденные беженцы. Они молили о куске хлеба. Несколько офицеров с бранью пытались отогнать их подальше, чтобы не ударить лицом в грязь перед чужеземцами.

Мы все вместе дошли до ближайшего угла. Здесь нам предстояло разойтись в разные стороны: музыкантам — в казарму, а мне домой (я, как самый младший, пользовался правом ночевать дома).

Улицы были пустынны. Только время от времени слышались звуки торопливых шагов запоздалых прохожих да издалека доносились какие-то выстрелы.

— Мальчики кутят, — озабоченно сказал Арсен, прислушиваясь к выстрелам. Потом обернулся ко мне: — Пошли, провожу тебя.

— Не надо, — сказал я, немного обидевшись. — Я не маленький, сам дойду. Никого я не боюсь.

— А кто говорит, что боишься? — засмеялся Арсен. — Разговор у меня к тебе есть.

Великан-басист был моим идолом, и, услышав, что он хочет говорить со мной как с равным, я, конечно, не стал возражать.

— Ну что ж, пошли, — произнес я как можно равнодушнее.

Мы попрощались с остальными и направились в сторону нашего дома. Я прислушивался к шагам, гулко отдающимся в тишине ночи, и ждал, когда Арсен начнет разговор.

Но старшина молчал, погруженный в свои мысли. Перекинутый через его плечо бас-геликон поблескивал в лунном свете. Я решил сам начать разговор:

— Сегодня под конец твой геликон совсем не звучал. Почему это?

— Не знаю, — рассеянно пожал плечами Арсен и снова погрузился в размышления.

Я решил подождать еще немного. Меня вдруг заняла проблема: как бы это наступить на собственную тень, которая двигалась впереди меня? Но каждый раз, едва я решительно выбрасывал вперед ногу, тень отскакивала от меня. Заметив мои попытки, Арсен в сердцах сказал:

— Ходи спокойно, что это за мальчишество!

На сей раз я уже возмутился:

— А чего же ты молчишь? Ведь сказал — разговор есть!

— Разговор? Какой еще разговор? — удивленно поглядел на меня Арсен.

— Откуда я знаю?.. Сам же сказал, что хочешь поговорить.

— Ах да… — протянул басист. — Послушай, как ты думаешь, кто это сегодня обругал англичанина? Там, у министра…

Я пожал плечами.

— Мне показалось, что это ты…

— Я? Нет, братец мой, — покачал головой Арсен. — С меня довольно и того, что было сегодня на вокзале. За такие слова с человека могут кожу содрать.

— А что говорил этот англичанин, я ничего и не понял, — сказал я.

— Ну, это не твоего ума дело, — ответил Арсен и снова надолго замолчал.

Я окончательно разозлился. Выходит, он обманул меня. Никакого разговора у него нет, просто пошел меня провожать.

— Знаешь что, — сказал я, останавливаясь посреди улицы. — Иди-ка ты в казарму, а я сам домой доберусь…

— Почему? — растерялся Арсен.

— Так… Не нужны мне твои провожания.

Я повернулся, чтобы уйти, но тяжелая лапа Арсена тут же опустилась на мое плечо. Несмотря на свою грубую наружность, он был очень добрым парнем, этот Арсен. И наверно, он в эту минуту понял, что творится в моей душе.

— Ладно, не обижайся, — сказал он примирительным тоном. — Ты только послушай, что делается. — Он затих и снова прислушался к выстрелам, которые теперь раздавались совсем близко. — Опять нализались и шныряют по улицам со своими маузерами. Кто знает, что может случиться… Можно ли в такую ночь тебя одного отпускать?

И Арсен с какой-то грубоватой нежностью вдруг притянул меня к себе. Что и говорить, заботливость старшины очень меня тронула: сам еще не избавился от сегодняшних забот, неизвестно чем все кончится и что ждет его завтра, а он думает обо мне, пошел провожать, чтобы, не дай бог, не случилось беды…

И я, в свою очередь, повинуясь внутреннему порыву, крепко прижался к Арсену, но тут же отстранился.

Дальше мы шли молча, погруженные каждый в свои мысли, пока не добрались до наших ворот.

Арсен толкнул калитку и, убедившись, что она закрыта, протянул руку к колотушке. Но я удержал его:

— Не надо, Аракел-ага рассердится.

— Это кто? Хозяин дома, что ли?

— Ага. Весь день как собака лается, что я его по ночам бужу… Лучше перелезу через забор.

— Погоди-ка. — Арсен опустил с плеча инструмент, засунул руку в широкую пасть геликона и вытащил оттуда что-то. — Держи.

Я в темноте ощупал, протянутый мне предмет.

— Хлеб, белый хлеб… Откуда это?

— Держи, не твоя забота. — Арсен снова всунул руку в инструмент. — И это держи.

На сей раз в мои ладони посыпались английские галеты и конфеты в бумажной обертке. И только сейчас я вспомнил, что после неудачных переговоров со Штерлингом Арсен куда-то исчез. По-видимому, он совершил небольшой набег на хозяйскую кухню.

Я не смог удержаться от смеха:

— А мы-то все думали, отчего это у тебя инструмент не звучит!..

— Ну ладно, ладно, лезь на свой забор…

— А это? — спросил я, протягивая ему все добро.

— Это же тебе, балда.

— Арсен… — начал я, но тут же какой-то комок застрял у меня в горле и голос вдруг осип.

Да и Арсен не дал мне продолжать.

— Ну лезь, тебе говорят, а не то назад отберу! — сказал он и подсадил меня своей огромной ручищей.

— Инструмент, мой инструмент… — зашептал я сверху.

Арсен протянул мне альт, и я соскочил вниз.

— Ну, зольдат, как делишки? — послышалось из-за стены.

— Гут, очень хорошо, — сказал я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил Арсен.

И я услышал его удаляющиеся торопливые шаги.

В лунном свете поблескивали стекла веранды Аракела-аги. Все остальные строения потонули в тени большого соседнего дома.

Только я сделал несколько шагов в сторону своей каморки, как послышались тихие шаги и я заметил движущуюся ко мне тень.

— Мам, это ты? — тут же догадался я.

Она подошла и молча обняла меня.

— Почему не спишь? — упрекнул я ее.

— Ждала, пока вернешься. Сегодня ты очень опоздал. Ничего не случилось?

— Мы играли в доме премьер-министра. Опять какие-то англичане приехали… Если бы ты знала, какую мы сегодня штуку выкинули… Смотри, видишь, на мне новая форма… Но только ты немного подшей ее, а то все спадает с меня…

— Пошли, пошли домой, — сказала мама.

Мама зажгла керосиновую лампу, что стояла на столе. Стекло было надтреснуто и заклеено пожелтевшей от огня полоской бумаги.

Свет лампы падал на большую тахту, где рядком были расстелены постели всего нашего семейства, на старый стол и стулья, на почерневший от времени посудный шкафчик. Часть комнаты отделяла занавеска. За ней была мамина «кухня». Каким же бедным показался мне в этот вечер наш дом!

Правда, в нише в углу было сложено на ящиках довольно много книг — свидетельство того, что дом хоть и бедный, но люди в нем живут читающие. Однако на этот раз даже обилие книг меня не утешило.

А мама уже начала осматривать при свете мою новую форму, довольно кивая головой. И это напомнило мне о других сокровищах, которые я принес с собой.

— Смотри, мама, что я принес, — сказал я с гордостью, показывая ей гостинцы Арсена.

Она снова обняла меня и поцеловала. Потом сказала:

— Ладно, Гагик-джан, давай спать, поздно уже…

И почти тут же погасила лампу, потому что нужно было

экономить керосин.

Я быстренько разделся в темноте и нырнул в постель. Отец так и не проснулся. А чуть позже послышалось ровное дыхание мамы. Но мне спать не хотелось. Множество мыслей роилось в голове, в памяти всплывали события минувшего дня, Арсен, Цолак…

Арсен и Цолак… Отчего это люди бывают такими разными? Отчего Арсен добрый и хороший, а этот Цолак такой противный?..

Не знаю, сколько времени я пролежал так, но вот послышались первые петушиные крики. А я лежал на спине, заложив руки под голову, и улыбался в темноте своим мыслям, рисовал себе картины, одна другой приятнее: как по достоинству награждают Арсена и, наоборот, как с позором выгоняют из музкоманды Цолака.

С этими мыслями я и заснул.

С ЦОЛАКА СРЫВАЕТСЯ МАСКА

Проснулся я довольно поздно. Дома у нас часов не было, но по полосам света на полу я определил, что уже опаздываю в казарму. Если ребята не оставили мне завтрак, то до обеда придется быть голодным.

В комнате никого не было, и, быстро одевшись, я вышел во двор. Мама, сидя под тутовым деревом, молола соль. Отец, конечно, уже давно был в своей типографии.

— Заспался ты сегодня, сынок, — сказала мама, увидев меня.

— Что же ты не разбудила? — недовольно пробурчал я, направляясь к умывальнику.

— Да ведь ты, сынок, вон как поздно пришел, потому я и не стала будить тебя… Не беда, ты еще маленький, простят.

Это мамино убеждение, что я «еще маленький», меня просто бесило. Что же это выходит? Человеку целых тринадцать лет, здоровый уже парень, альтист в военном оркестре, а ему на каждом шагу тычут в нос «маленький да маленький». А когда такое говорит мама, самый родной и близкий человек, совсем обидно…

Но не успел я высказать маме свое неудовольствие: на лестнице дома Аракела-аги показалась Анаит — не будешь же при чужих говорить…

Я уже сказал, что Анаит была дальней родственницей Аракела-аги. Моя мама рассказывала, что отец Анаит был учителем и погиб на германском фронте, а вскоре умерла и мать. Оставшись сиротой, она была вынуждена прийти к Аракелу. Несмотря на то что Анаит работала сестрой милосердия в больнице, жена хозяина не упускала случая попрекнуть ее куском хлеба. Может быть, оттого-то Анаит охотно бывала у нас и даже любила нас больше, чем своих родственников.

Вот и сейчас, погладив меня по голове, она подошла к маме, поглядела на горку намолотой соли и, нахмурясь, спросила вполголоса:

— Опять песок, тетя?

— Уж и не говори, Анаит-джан, заставляет один к одному подмешивать.

Об этом они говорили довольно часто и всегда, конечно, вполголоса, чтобы Аракел или его жена не услышали. Обе они негодовали, что ага продает соль пополам с песком.

На рынке пуд соли стоил сто двадцать тысяч, но Аракел-ага считал, что торговец с головой на плечах может эту сумму удвоить.

«Подумаешь, — говорил он, — кто не знает, что в каменной соли полно камней и песку? Ведь люди едят ее, не умирают. Ничего с ними не случится, если этого песка будет еще немного побольше».

Вот почему Верго то и дело выскакивала из амбара и напоминала моей маме:

«Ахчи[7] Шушан, подсыпь еще песку, подсыпь…»

Правда, соль от этого становилась сероватой, но в то время соль была такой редкостью, что людям хочешь не хочешь, а приходилось покупать эту серую смесь.

Мама моя говорила, что, будь у нее возможность, плюнула бы она на этих бессовестных и не работала бы на них. Но возможности-то и не было! Чтобы отработать Аракелу за квартиру, она стирала на них, носила воду, молола соль. Деньги тогда были совсем обесценены, и на то, что зарабатывал отец, прожить было невозможно.

Пока я умывался и раздумывал обо всем, Анаит принялась рассказывать о том, как накануне Аракел и Верго заставили ее нарядиться и с букетом в руках отправиться на вокзал встречать какого-то англичанина. Из слов Анаит я понял, что Верго наряжает ее и таскает по всем местам, чтобы поскорее «сбыть с рук», то есть выдать замуж за какого-нибудь офицера. Она уже даже приглядела какого-то поручика Матевосяна, приятеля своего сына Бахшо.

Но Анаит все это не нравилось.

Я знал Матевосяна. Кутила и повеса, он был адъютантом комполка Багратуни, и все музыканты терпеть его не могли. На кутежи, как известно, нужны деньги, и потому все тайком поговаривали, что он вместе с интендантами ворует солдатское продовольствие, обмундирование и вообще все, что попадется под руку, не забывая при этом, конечно, уделить долю и старшим командирам.

— Не тревожься, Анаит-джан, все образуется, — утешала ее мать.

Потом Анаит стала рассказывать, какая суматоха поднялась на вокзале, когда в момент приближения поезда на головы встречающих посыпались листовки.

Тут Анаит, взглянув в сторону балкона, примолкла. Я тоже посмотрел наверх и увидел Бахшо…

Как-то отец читал мне книгу про то, что человек произошел от обезьяны. Я тогда не поверил этому. Но однажды, при встрече с Бахшо, вдруг подумал, что, пожалуй, это и правда и уж между Бахшо и обезьяной наверняка есть связь.

Бахшо был маленького роста, широкоплечий. Длинные руки свисали у него почти до колен. Лоб узкий, волосатый, нос приплюснут, а круглая челюсть выдавалась вперед. Ну сущая обезьяна!

Увидев Анаит, он уставился на нее своими маленькими, налитыми кровью глазками, и Анаит, понурив голову, смущенно сказала маме:

— Ну ладно, я пошла в больницу…

Она поспешила к воротам, а мама опять принялась вращать жернов. Бахшо посмотрел вслед Анаит и, бурча что-то под нос, вошел в дом.

Тут и я вспомнил, что опаздываю, быстренько привел себя в порядок и помчался в полк.

В полку меня ожидала неприятная новость: оказывается, сразу же по возвращении с банкета всех музыкантов посадили на гауптвахту… Как видно, на сей раз командование было в такой ярости, что, уже не считаясь ни с чем, решило непременно наказать музыкантов. Им назначили по пятнадцать суток ареста каждому.

Даже маэстро получил десять дней домашнего ареста.

Наша казарма, казалось, опустела. В одной стороне репетиционного зала в беспорядке стояли стулья и пульты, а в спальне с кроватей были убраны все постели… Правда, одна-единственная кровать оставалась застланной, как положено, и на ней сидел Цолак…

Да, да, из всего оркестра только я и он не были подвергнуты аресту. Я — как несовершеннолетний, а Цолак… Ну разве не ясно, почему его не посадили? Недаром же он отказался надеть форму, которую выдал ему Арсен, недаром и на вокзал явился не с нами, а в одном фаэтоне с маэстро…

Все эти дни для меня тянулись тоскливо и нудно. Я не мог усидеть дома и каждое утро по привычке являлся в казарму. Но, увы, не было там моих любимых товарищей, и я часами, понурый, сидел у окна или слонялся по двору. Цолак тоже весь день где-то ходил: то в роту уйдет, то торчит у штабных писарей… И это особенно злило меня: ведь между нашими ребятами и солдатами других подразделений никогда не было дружбы, а этот предатель с первого же дня снюхался с ними, в друзья-товарищи записался.

Однажды я чуть было не поверил, что от этой дружбы нашим может быть какая-то польза. В те дни я, конечно, об одном только и думал, чем бы мне помочь ребятам. Мы и так в полку недоедали, а теперь, на гауптвахте, они сидели на хлебе и воде.

К несчастью, еды достать для них я не мог, поэтому я изо всех сил старался добыть им хотя бы курево. Я рьяно собирал окурки и ссыпал табак, перемешанный с золой, в специальный мешочек.

В то утро я сидел в казарме один. Сидел и выковыривал табак из окурков. Вдруг вошел Цолак в сопровождении нескольких солдат. У них были очень озабоченные лица. Заметив меня, они почему-то растерялись и остановились.

— A-а, Малыш, — улыбнулся Цолак. — Ты чем это занят?

Он всегда только так и разговаривал со мной — с улыбкой, по-дружески. Но напрасно старался: я был не из таких и не собирался быть ласковым с предателем.

— Не твое дело, — отрезал я.

— Вы только поглядите, — сказал один из солдат, — сколько парень табаку насобирал! Тайком покуриваешь? — добавил он, обращаясь уже ко мне и глядя на кучу окурков и горку ссыпанного табаку.

Но Цолак тут же вступился за меня.

— Нет, Малыш не курит, я это точно знаю. — И вдруг, догадавшись, спросил: — Погоди-ка, ты это для ребят, что ли, набрал?

Делать было нечего, я молча кивнул.

— Молодец, Малыш, ты хороший товарищ, — одобрил он меня. — Но как тебе удастся передать им это?

Честно говоря, я и сам еще не знал как. За ребятами следили очень строго, и я боялся, что часовые либо вовсе не возьмут у меня табак, либо, взяв его, не передадут ребятам. Потому и на вопрос Цолака мне оставалось только пожать плечами.

— Слушай-ка, Арташ, — обратился Цолак к одному из солдат, — не сумел бы ты помочь Малышу?

Я знал этого солдата; он был штабным писарем, а писари — они поближе к начальству и при случае могли замолвить словечко-другое за обиженных, хотя могли и напакостить. Но об Арташе говорили, что он человек добрый и справедливый.

— Боюсь, уже поздно, — вмешался другой солдат. — Вот если война начнется, тогда музыкантов тут же выпустят… Найдутся арестанты поважнее.

Я заметил вдруг, что Цолак и Арташ подают остальным всякие знаки, чтоб помалкивали.

— А пожалуй, Малыш, я тебе все же помогу, — сказал Арташ. — Знаешь-ка что? Сбегай в штаб, отыщи нашего другого писаря — Вардана и скажи: пусть подойдет сюда… Если в штабе его не будет, поищи на кухне, на складах, но обязательно найди…

Арташ как в воду глядел: я искал Вардана целых полчаса, пока наконец один из поваров не сказал удивленно:

— Да разве Арташ не знает, что Вардан заболел?

Я не сразу поверил ему. А потом вдруг догадался, что от меня просто отделались, нашли предлог и выпроводили из казармы, чтобы не мешал им заниматься какими-то делами.

«Тьфу, бессовестные! — разозлился я. — Обвели как дурака. А я-то, лопух, поверил, что они всерьез хотят мне помочь».

Обозленный, я бегом примчался в казарму, но там, конечно, уже никого не было. От обиды я шлепнулся на койку рядом с окурками и табаком и горько заплакал…

Через два дня, придя, как обычно, рано утром в казарму, я увидел там всех моих друзей; их освободили раньше положенного времени: вместо пятнадцати дней они просидели всего девять.

Радости моей не было границ. Я подбегал то к Арсену, то к Завену, то к Корюну, и все они, в свою очередь, обнимали меня, шутя натягивали мне на нос фуражку, хлопали легонько по затылку…

Только этот противный Киракос ухитрился испортить мне настроение. Каким-то образом ему стало известно о моей неудавшейся попытке переправить им табак, и он вдруг съязвил:

— А ты, Гагик-джан, оказывается, молодец: папиросы, присланные тобой, получили. В самое время подоспели.

Я и без того переживал свою вину перед ребятами, но так зло насмехаться надо мной — это уж слишком!

Пока я раздумывал, как бы ему позлее ответить, в казарму вдруг вошел Штерлинг, а вслед за тем началось такое, что я надолго позабыл и про Киракоса, и про этот злосчастный табак.

Я уже говорил раньше, что до этого злополучного события отношения между музыкантами и Штерлингом были хорошими. Австриец, в сущности, был добрый и честный человек и на все наши проделки обычно смотрел сквозь пальцы.

Но случай на вокзале перешел все границы, а десять дней домашнего ареста и вовсе напугали маэстро. Вот почему, когда музыкантов освободили, он выстроил всех нас в казарме и закатил необычно длинную и малопонятную речь.

Одно было ясно всем: вину за происшествие на вокзале Штерлинг возлагал на Арсена. Он кричал, что это Арсен разбаловал музыкантов и надо, мол, его повесить. Но одним Арсеном дело не ограничивалось. Штерлинг кричал, что он будет настаивать на жестоком наказании для всех музыкантов и очень надеется в один прекрасный день увидеть всех нас с петлей на шее, а пока, в ожидании этого дня, Арсен отстраняется от должности старшины.

— Да, да, — разорялся маэстро, — пусть он снова станет обыкновенный зольдат. А вместо него старшиной мы назначали единственный порадошный среди нас шеловек Цолак Саградян (о майн готт, какое у него варварское имя!).

Последнее сообщение нас ошарашило. Цолак — старшина?! Парень, который и в оркестре-то нашем без году неделю! Вот так дела…

Судя по его виду, не менее других был удивлен и сам Цолак. Но нас не проведешь. Теперь уж ни у кого не было сомнения: выскочка Цолак знал, что делал, когда не захотел надевать лохмотья. Понятно и почему он на вокзал прибыл в фаэтоне маэстро, и почему сблизился со штабными писарями…

Но Цолак неожиданно сказал:

— Маэстро, позвольте мне отказаться от такой чести. Я не хочу быть старшиной…

— Найн, найн, мольчайт! — замахал рукой Штерлинг. — Ты будешь фельдфебель, мольчайт!..

Сказав это, Штерлинг вышел. Цолак взглянул в сторону ребят, которые не сводили с него глаз, и быстро пошел за Штерлингом.

„СТРАШНЫЙ СУД“

После репетиций музыканты обычно собирались все вместе и, как умели, коротали время до обеда: в шутках, играх. После обеда те, у кого в городе были семьи, отправлялись домой и уже оттуда вечером приходили прямо в Летний сад.

Но в этот день музыканты остались в казарме. Сидя на своих кроватях, они лишь изредка обменивались отдельными репликами.

Я был до глубины души возмущен тем, что вместо Арсена старшиной у нас теперь будет этот предатель, и все приставал к ребятам с вопросом: что же нам теперь делать? Но они либо отмалчивались, либо сердито отмахивались от меня.

Видно, и сами не знали, что надо делать.

Еще от завтрака я припрятал кусок хлеба для мамы, и теперь мне нужно было домой. Но у кого теперь просить разрешения на отлучку? Раньше я обращался к Арсену, а теперь… Мне даже подумать было противно, что теперь со всеми просьбами надо обращаться к этому негодяю.

Цолак вошел в казарму, когда его никто не ждал. Ребята тут же, конечно, отвернулись от него, стали вдруг громко переговариваться друг с другом и только изредка косились на Цолака. Мне казалось, что тучи, собравшиеся над нами, вот-вот разорвет молния, но проходили минуты и ничего не происходило.

В конце концов я решился и подошел к Цолаку.

— Послушай, — сказал я, избегая называть его «старшиной», — мне надо домой.

— Домой? — Цолак удивленно взглянул на меня.

— Да, а что? — мрачно ответил я. — Арсен всегда позволял.

На лице Цолака появилось выражение озабоченности и недовольства. Он быстро обернулся к Арсену и позвал:

— Арсен, поди-ка сюда на минутку…

Я краем глаза наблюдал за Арсеном, когда он подходил к нам. Более мрачным я его никогда не видел. Но Цолак этого не замечал или делал вид, что не замечает.

— Малыш просит отпустить его домой. Что скажешь?..

— Я всегда ходил домой, — повторил я, испугавшись, что он не хочет отпускать меня.

— Какое мне дело, — сказал Арсен, исподлобья глядя на него, — теперь ты старшина.

— Понимаешь, какое дело… Мне, собственно, тоже надо в город…

— И ты хочешь идти в город? — прервал его Арсен.

— Да, а что тут удивительного?

— Ничего. Просто я тоже хотел отпроситься…

— И ты? А я надеялся, что ты останешься за меня, потому как мне непременно надо уйти.

— Ну уж нет, братец ты мой, я от этого раз и навсегда отделался, — твердо сказал Арсен. — Ну так как же, позволишь мне уйти?..

— Ведь, насколько мне известно, у тебя в городе никого нет, зачем же тебе так уж надо срочно идти?

— С чего ты взял, что никого у меня нет? Есть. Дядя мой живет тут.

Я оторопело уставился на Арсена. Кому-кому, а мне-то уж точно было известно, что никакого дяди у Арсена в городе нет и вообще никаких родственников. Но я, конечно, промолчал. Раз он решил соврать, значит, есть у него на то какая-то причина.

Цолак улыбнулся. Он явно не верил Арсену, но решил не спорить.

— Ладно, иди, если тебе так надо, — пожал он плечами. — Но только посоветуй, кого же мне оставить вместо себя… Я должен быть сегодня в городе.

— Оставь Завена, он парень с головой, — торопливо буркнул Арсен.

Цолак подошел к Завену:

— Останешься за меня?

Тот, прежде чем ответить, вопросительно посмотрел на Арсена: мол, соглашаться или нет?

— Останься, — сказал Арсен. — Да гляди, чтобы все было как следует. Не подведи нового старшину… А вечером соберешь ребят и приведешь в Летний сад.

Завен согласно кивнул, и Цолак облегченно вздохнул.

— Ну тогда я пошел. Ты тоже можешь идти, Арсен.

— А как же со мной? — напомнил я.

— Ну, о тебе и речи быть не может, — улыбнулся Цолак. — Ты же всегда пользовался этой привилегией…

В его словах мне послышалась насмешка, а потому, даже не взглянув на него, я обернулся к басисту и сказал:

— Пошли, Арсен-джан, нечего время терять.

— Сейчас иду.

Арсен подошел к койке и стал приводить себя в порядок. Цолак тоже был чем-то занят в своем углу.

А я стоял посреди казармы и ждал. От моего внимания не ускользнуло, что между Арсеном и остальными музыкантами происходит какой-то немой разговор. Не было произнесено ни слова — только выразительные взгляды и едва заметные кивки головой. Но я чувствовал, что все относится к Цолаку; только вот что все это значило, не понимал.

Наконец, закончив свои приготовления, Цолак вышел. Тут же вскочили с места Корюн, Асканаз, Вардкес и Левон и вроде тоже стали собираться куда-то. Но Арсен поднял руку:

— Вы оставайтесь, ребята. Не вмешивайтесь… Я сам должен с ним расправиться. Только пусть Малыш будет свидетелем, что все было по-честному, по-мужски…

— Ох, Арсен-джан, смотри, как бы нам снова не пришлось расхлебывать кашу… — испуганно предостерег его Киракос. — Едва от гауптвахты отделались. Видишь, он уже старшина, в доверие к начальству втерся…

Потому-то я и прошу никого не вмешиваться. Что бы там ни случилось, за все буду один в ответе.

Но Завен и другие считали, что это неправильно. Цолак насолил всем, и расправиться с ним должны все вместе, а накажут — так тоже пусть всех.

— Сказано вам — один пойду! — прикрикнул Арсен. — Не идти же всей оравой на одного разнесчастного Жоржика. И один с ним расправлюсь. Да и не по-мужски это будет. Вы не беспокойтесь, отделаю этого прилизанного как надо… Пошли, Гагик-джан!

Мы надеялись, что Цолака давно и след простыл. И каково же было удивление, когда вдруг увидели, что он стоит во дворе и разговаривает с Киракосом. Я не заметил, когда это Дьячок успел выскользнуть из казармы. Увидев нас, он тут же отошел от Цолака.

Старшина улыбнулся и сказал Арсену:

— К дяде спешишь?

— Каждому свое. Ты — к тете, а я — к дяде…

— Молчу, мне нечего сказать, — рассмеялся Цолак, — видно, у каждого человека есть свой дядя или своя тетя…

Дальше мы пошли все втроем, но больше не сказали друг другу ни слова.

Теперь-то уже я знал, к какому дяде шел Арсен. Скоро, очень скоро над этим пижоном свершится справедливый суд. И стоит ли говорить, как я ликовал в глубине души и боялся только одного: как бы в самый решающий момент басист не прогнал меня и не лишил удовольствия увидеть посрамленного Цолака.

Мы подошли к Центральному рынку, и тут Цолак вдруг остановился.

— Ну, ребята, вам в какую сторону? — спросил он.

— Нам в эту. — Арсен указал в сторону рынка. — А тебе?

— А мне в другую. — Цолак в свою очередь махнул рукой в сторону улицы за парком. — До свидания.

И он удалился. Я в недоумении смотрел на Арсена. Ясно, что Цолак попросту сплавил нас: скажи мы, что идем в его сторону, он отправился бы в противоположную. Я был ужасно разочарован. Надо же было дать ему так легко улизнуть!

Однако Арсен почему-то выглядел довольным. Глядя вслед удаляющемуся Цолаку, он вдруг потер руки и выдохнул:

— Все идет как надо!..

Шагах в ста — ста пятидесяти от нас, в ограде парка, были большие ворота. Подойдя к ним, Цолак замедлил шаг и оглянулся. Арсен тут же затащил меня за угол, а когда мы снова вышли, Цолака уже не было. Зашел, наверно, в парк.

— Все идет как надо!..

Мы бегом помчались к воротам и влетели в парк.

Прямо перед нами вытянулась длинная аллея, но Цолака на ней не было.

Арсен с беспокойством огляделся:

— Куда он пропал, мерзавец?

— Вон, видишь? — вскричал я, вдруг приметив беглеца.

Цолак неизвестно почему, свернув с аллеи, шел прямиком через кустарник. Могло показаться, что сделал он это из страха. Но Цолак шел не спеша, спокойно и даже насвистывал какую-то мелодию.

Арсен молча направился в ту же сторону, я засеменил за ним. Когда мы были уже в нескольких шагах от Цолака, он вдруг оглянулся и остановился.

Вопреки моим ожиданиям, на его лице не было ни удивления, ни страха.

— Ну что, пришли? — спросил он насмешливо.

— Пришли, как видишь, — ответил Арсен.

— И далеко собираетесь путь держать? — поинтересовался Цолак.

Арсен посмотрел вокруг. В кустах не было ни души, более удобного места для расправы не придумаешь.

— Нет, недалеко, — сказал он, — уже пришли.

— Пришли, говоришь? В таком случае, еще раз до свидания…

Цолак повернулся, чтобы идти, но в ту же минуту на плечо его опустилась тяжелая лапища Арсена.

— Погоди.

Я поспешил отойти в сторонку, не хотел путаться под ногами.

— Ты хочешь мне что-нибудь сказать? — с простодушным видом спросил Цолак.

— Видишь это? — угрожающе произнес Арсен, поднося к лицу Цолака свой огромный кулак. — Как ты думаешь, сколько он весит?

Цолак добросовестно рассмотрел этот комок костей, мышц и мозолей и сказал:

— Фунта три потянет… А что?

«Ну и простофиля…» — подумал я. А Арсен продолжал:

— Сколько ударов такого кулака понадобится, чтобы сделать из тебя кюфту?[8]

— Если попадешь в цель, и одного достаточно.

Самое удивительное было то, что Цолак, видно, до сих пор не догадывался, что его ждет. Он отвечал совершенно спокойно, даже улыбался, и это окончательно вывело из терпения Арсена.

— Если попаду? — заорал он. — Тогда получай!..

Последующие события развертывались так быстро, что я едва мог понять, что же происходит. Увидел только, как кулак Арсена решительно опустился на Цолака, но не услышал ни звука удара, ни криков получившего удар. И удивительнее всего было то, что Арсен, перекрутившись от силы собственного удара на триста шестьдесят градусов, вновь вернулся в прежнее положение, а Цолак стоял на том же самом месте и продолжал улыбаться. Издав что-то вроде рычания, Арсен во второй раз занес свой кулак. На сей раз я успел разглядеть, как Цолак мгновенно отклонил голову, и удар Арсена снова не достиг цели. Не помня себя от ярости, басист сделал третью попытку все с тем же успехом.

И только после того я услыхал звук удара — короткий, резкий звук, — и огромное тело Арсена, как резиновый мячик, отскочило в сторону и, ударившись о дерево, медленно скользнуло вниз…

Я оторопел, не зная, что и подумать. Мне ведь Арсен всегда казался самым сильным из знакомых мне людей. И вот он лежит поверженный…

Но в следующее же мгновение я пришел в себя. И пусть мне всего тринадцать лет, решил я, но ведь Арсен — мой друг и мой долг прийти ему на помощь… Набычившись и издав какой-то воинственный клич, я кинулся на ненавистного Цолака.

Мое нападение было настолько неожиданным, что он не успел даже увернуться. Я осыпал его градом ударов по груди, по бокам, а он стоял изумленный и неподвижный. Потом вдруг сильно обхватил меня руками и оторвал от земли.

С минуту я трепыхался и дрыгал ногами, ожидая, что он вот-вот швырнет меня оземь. Но он почему-то медлил. Тогда я повернул голову и посмотрел на Цолака. Каково же было мое удивление, когда я увидел на лице корнетиста не ярость, не злость, а улыбку… От досады мне хотелось разреветься. Человеку надавали столько тумаков, а он улыбается обидчику прямо в лицо…

Цолак осторожно опустил меня на землю и сказал:

— Ай да Малыш, ай да молодец! Честное слово, здорово!..

Потом повернулся к лежащему под деревом Арсену:

— Теперь поглядим, что с этим случилось.

Он прислонил Арсена к дереву и стал тереть ему виски. Вскоре басист открыл глаза, широко зевнул, затем потер челюсть и лишь после этого, совсем придя в себя, устремил взгляд на Цолака:

— Послушай, чем это ты меня ударил?

— Рукой, — улыбнулся Цолак.

Арсен вопросительно взглянул на меня, и я, утвердительно кивнув, подтвердил, что, мол, да, ударил рукой. Но Арсен не хотел верить.

— Это не был удар рукой… Словно конь копытом лягнул…

— Такой удар называется «аперкот справа», — с подчеркнутой любезностью объяснил Цолак. — Ты вдохни поглубже — пройдет…

Арсен рывком поднялся на ноги. На мгновение мне показалось, что он снова набросится на Цолака. Действительно, гигант-басист напряженно глядел на невысокого корнетиста, словно приготовившись к прыжку. Но, по-видимому, он еще не совсем очухался — как маятник качался из стороны в сторону.

Цолак подошел к нему и дружелюбно сказал:

— Я не хотел с тобой драться, ты сам меня вынудил… Теперь давай попытаемся разобраться, чего же мы хотим друг от друга, а?..

Арсен кивнул, и они уселись друг против друга на пеньках. Я оставался стоять в сторонке. Такой поворот событий совсем смутил меня.

Удивительно было то, что Цолак избил Арсена, но еще удивительнее было то, что они после этого сидели и беседовали… Ничего я не понимал.

— Давно вижу, ты настроен против меня, искал только повода, чтобы подраться, — сказал Цолак. — Но до сегодняшнего дня не понимал, с чем твоя злость связана.

— А сегодня понял? — спросил Арсен.

— Думаешь, что я за тем и поступил в оркестр, чтобы стать старшиной? Не так ли?

— Что с первого же дня ты стал выслуживаться перед маэстро, так это факт!..

— Чем же я выслуживался? Не тем ли, что отказался надеть драную форму? — Цолак говорил с улыбкой, как учитель с нашкодившим учеником.

— Это во-первых, — подтвердил Арсен. — А еще на вокзал ты явился в фаэтоне вместе со Штерлингом.

— Ах вот оно что! — пожал плечами Цолак. — А ты попытайся представить себе такую картину. Я спешу на вокзал, и по дороге меня нагоняет Штерлинг, удивляется тому, что я один, запихивает к себе в фаэтон и привозит… Могло такое случиться или нет? И мог ли я отказаться?

Арсен и я невольно переглянулись: подобное объяснение и впрямь было правдоподобно.

— Теперь об одежде, — продолжал Цолак. — Во-первых, откуда я мог знать, что вы задумали? Ведь вы же мне не доверяли и планами своими со мной не поделились…

— А если бы поделились, ты присоединился бы к нам?

— Сначала я постарался бы убедить вас не делать этого…

— Ага, вот видишь? — встрепенулся Арсен.

— …потому что, оставив в глазу бревно, вы видите только занозу. Для всяких там багратуни ваша затея что комариный укус, и этим вы ничего не измените, — продолжал Цолак.

— А что мы должны изменить?

— Предположим, положение нашей команды улучшится и мы станем получать все, что положено. Что дальше?.. А остальные роты, полк, вся армия?.. Везде ведь есть свои багратуни и матевосяны. Ты-то об этом знаешь?

— Что же, нам теперь и о них думать? — удивился Арсен. — Пусть каждый заботится о себе.

Цолак с усмешкой взглянул на него:

— А говорят, есть такой оркестр, первое правило которого — за товарища и в огонь и в воду!

Эти слова всерьез смутили Арсена.

— А что же мы можем сделать для них?

— Не знаю, — пожал плечами Цолак. — Надо подумать, посмотреть. Может, есть люди, которые знают, что можно сделать, и нам подскажут…

На сей раз уже Арсен внимательно посмотрел на Цолака.

— Слушай, объясни-ка нам, в конце концов, по-человечески, какого ты поля ягода? — подозрительно спросил он.

— А неужели ты не знаешь? — без тени иронии ответил Цолак. — Я — корнетист, служил у Колчака.

— И это весь твой послужной список? — Арсен продолжал смотреть на него испытующим взглядом.

— Так точно, — подтвердил Цолак. Затем спросил: — Табаку у тебя не найдется? Страсть как курить хочется.

— Найдется. — Арсен вытащил из нагрудного кармана две помятые папиросы. — Осталась парочка из тех, что Малыш присылал на гауптвахту.

— Кто посылал? — оторопел я. — Никаких папирос я не посылал!..

— То есть как это не посылал? — в свою очередь, изумился Арсен.

— Я только насобирал табаку… Цолак сказал… — Я совсем запутался, не зная, что и подумать. Выходит, Цолак и правда помог мне, выходит, он тогда не просто отделался от меня…

Наверное, Арсен тоже подумал что-то, потому как он вдруг повернулся к Цолаку и спросил:

— Уж не ты ли посылал нам эти папиросы?

— Не я, а мы посылали, — улыбнулся корнетист, — несколько ребят. От твоего имени, Гагик-джан, не сердись, пожалуйста. Узнай они, что в этом деле замешан я, еще отказались бы принять.

— Вот оно что? — протянул Арсен.

«Вот оно что? — мысленно повторил и я. — А я-то думал…»

Они прикурили и некоторое время молча попыхивали папиросами. Потом Цолак сказал:

— Ну ладно, давай теперь о деле поговорим, да я пойду, не то опоздаю…

— О каком деле?

— Нужно что-нибудь придумать, чтобы ты снова стал старшиной.

— Ну зачем же? Не думаешь ли ты, что я жить не могу без этого? Оставайся уж сам, командуй, только смотри ребят не обижай…

— Не могу, понимаешь, быть в этой должности. Мне надо часто бывать в городе, а из-за этой дурацкой обязанности я теперь связан по рукам и ногам.

— Зачем же тебе так уж нужно часто бывать в городе?

— Я же сказал, что жена дяди тяжело больна, и мне нужно навещать ее каждый день, доставать лекарства. Я уже говорил со Штерлингом, просил его освободить меня от этой должности, но он упорствует… Так что ты уж постарайся искупить свой грех перед ним, а я через какое-то время снова поговорю с маэстро. Идет?

Арсен еще раз внимательно посмотрел на Цолака, затем молча пожал протянутую ему руку.

Спустя минуту мы втроем шли к выходу.

— Слушай, ты не знаешь, почему нас раньше времени отпустили с гауптвахты? — спросил вдруг Арсен.

Цолак ответил не сразу.

— Как ты думаешь, зачем этот англичанин приехал в Армению? — сказал наконец он.

— Какой англичанин? Этот Нокс, что ли?

— Да, Нокс.

— Откуда мне знать! Они то и дело мотаются взад и вперед. У них, видать, свои заботы.

— Да еще какие! — подтвердил Цолак. — Боюсь, что от этих забот нам головы не сносить.

— То есть как это? — не понял Арсен.

— А ты не чуешь, браток, что войной попахивает? Потому, может, и вас отпустили. Не время сейчас воспитывать каких-то там музыкантов.

— Кто и с кем воевать-то собирается? — пожал плечами Арсен.

— С турками… Не помнишь разве речь Нокса на банкете?

— Гм… Помню, конечно. — Арсен почесал затылок. — Но, честно говоря, я не очень кумекаю, зачем англичанам-то нужно, чтобы мы с турками воевали.

— Это история длинная. Как-нибудь поподробнее поговорим, — сказал Цолак и, обернувшись ко мне, добавил: — А ты, Малыш, смотри держи язык за зубами… Никому ни слова об этом нашем разговоре… Особенно Киракоса остерегайся.

— Киракоса? Почему именно его? — спросил Арсен.

— Он, по-моему, не очень-то заслуживает доверия… Сегодня, во всяком случае, подошел ко мне во дворе и стал нашептывать: мол, его отец тоже почтенный человек, духовного сословия… «Держи, говорит, ухо востро с Арсеном, он на тебя аки лев рычит…» Словом, это я от Киракоса узнал о твоем намерении избить меня…

— Вай, Дьячок трухлявый, ну погоди же у меня?.. — вскипел Арсен.

— Не вздумай с ним расправляться. Просто знай, что от него надо держаться подальше, — поспешил утихомирить Арсена Цолак. — Ну как, Малыш, уразумел, что я тебе сказал?

— За Гагика не беспокойся, он парень что надо.

— Вообще-то я уже имел счастье в этом убедиться, — улыбнулся Цолак. — Вон каких мне тумаков надавал за тебя, до сих пор бока болят.

— А ты вдохни поглубже — пройдет, — ухмыльнулся я.

Мы вышли из парка в сторону русской церкви. Там толпились беженцы. Это было их пристанище. Они сидели на телегах, стояли группками под стенами церкви… В основном это были женщины, старики и дети. Многие из них лежали тут же, на расстеленных под открытым небом матрацах, иные и на голой земле, метались в тифозной агонии. Тут и там мелькали одиночные фигуры санитаров с носилками. Они едва успевали уносить трупы.

Мы шли мимо этих несчастных, и сердца наши сжимались от боли. В те годы и наше-то положение было не ахти какое, но с беженцами, конечно, не сравнить.

Мы уже почти миновали их, когда я вдруг заметил группу мужчин, одетых с ног до головы во все черное. Особенно бросались в глаза мохнатые папахи на их головах и маузеры на боку. Они шли, нагло разглядывая всех женщин.

— Мама, посмотри, что я принесла! — послышался вдруг чей-то радостный голос.

Мы обернулись на голос. Молоденькая девушка со счастливой улыбкой протянула сидящей у костра женщине солдатский котелок.

— Смотри, я принесла с бойни целый котелок свежей крови, сварим из нее похлебку.

Маузеристы подошли к костру, и я различил среди них хозяйского сынка Бахшо. Он вдруг схватил девушку за подбородок и, приподняв голову, нагло уставился ей в глаза.

— Что? Что вы хотите?.. — испуганно отшатнулась девушка.

— Пошли со мной, — сказал Бахшо. — Хлеба дам. Целый фунт. И сахару дам. Три… нет, четыре куска.

— Бога ради, чего вы хотите от ребенка? — вскочила с места мать девушки и встала между ними. — Оставьте нас в покое…

— А ну отойди-ка, старая! — прорычал маузерист, оттолкнув женщину, и снова схватил девушку за руку. — Пошли. Слышишь, ты!..

— Оставьте меня, слышите? Оставьте!.. — кричала бедняжка.

Мать безнадежно поглядела вокруг и, увидев нас в военной форме, взглядом взмолилась о помощи. Конечно, силы у нас были слишком неравные. Пять вооруженных маузе-ристов, а нас всего трое, да к тому же безоружных. Тем не менее я увидел, как Цолак сжал кулаки, а Арсен вытащил из кармана медный мундштук от своей трубы. Они вдвоем двинулись в ту сторону, и я последовал за ними, хотя сердце у меня замирало от страха. И тут вдруг случилось неожиданное. Я услыхал знакомый голос:

— Бахшо!..

От людской толпы отделилась Анаит. Увидев ее, Бахшо выпустил руку девушки и пристально посмотрел на Анаит. Я не раз замечал, как он, выпучив глаза, пялился на Анаит. Она в таких случаях опускала голову и отходила от него. Но на этот раз она не отошла, а продолжала упорно и требовательно смотреть прямо в лицо Бахшо. И удивительное дело: он, эта обезьяна, лишенная каких бы то ни было стыда и совести, не выдержал ее взгляда. Повернулся и, сбив ударом ноги стоявший на земле котелок, поспешно направился к своим весело гогочущим товарищам.

Я сорвался с места и подбежал к Анаит:

— Молодец, если бы не ты, не миновать нам драки.

Анаит обернулась ко мне и мягко упрекнула:

— А тебе здесь вовсе и не место. Иди домой.

Цолак и Арсен уставились на Анаит. Она вдруг встретилась с ними взглядом, покраснела и отошла к санитарам.

Я вернулся к ребятам.

— Кто эта девушка? — спросил Цолак.

Я в нескольких словах рассказал об Анаит, об Аракеле-аге и Бахшо. Цолак долго смотрел туда, где скрылась Анаит, потом, вдруг спохватившись, сказал:

— О черт, я ведь опоздал… Побегу. Пока, ребята.

Мы расстались как самые лучшие друзья.

НАЧИНАЕТСЯ ВОЙНА

Меня очень занимало, как Арсен будет выходить из положения. Ведь он пообещал ребятам хорошенько «разукрасить» Цолака, за тем и меня взял в свидетели. И вот он возвращается с раздутой щекой, в то время как на Цолаке ни единой царапинки.

Но все объяснилось проще простого. У Арсена хватило мужества рассказать музыкантам все, как было.

Ребята не хотели верить, что Цолак, этот с виду совсем хлипкий парень, сумел отдубасить великана Арсена. Но не поверить нельзя, налицо было неоспоримое доказательство — распухшая щека Арсена. И я, в свою очередь, во всех подробностях расписал, как Арсен трижды перевернулся вокруг своей оси и что такое «аперкот справа».

Удивительнее всего для музыкантов было то, что Арсен вдруг стал утверждать, что Цолак — это «настоящий парень», что, может, он и прав был, отказавшись надеть выданные ему лохмотья, что у него и в мыслях-то не было пролезать в старшины, и вообще, если отныне кто-нибудь отважится глумиться над Цолаком, тот будет иметь дело с Арсеном. Высказавшись сполна, Арсен собрал вокруг себя более тесный кружок музыкантов — Завена, Вардкеса, Корюна, Аска-наза, Левона и еще кое-кого — и рассказал им, что курево-то, оказывается, на гауптвахту присылал им Цолак и что по просьбе Цолака надо сделать все возможное, чтобы Штерлинг согласился освободить Цолака от старшинства и снова назначил бы Арсена. А еще Арсен предостерег ребят относительно Киракоса, сказал о том, что при нем следует «держать язык за зубами».

Корюн по привычке съязвил:

— Слушай, да этот Цолак, оказывается, настоящий джентльмен.

Арсен в ответ прикрикнул:

— Ну, ты полегче!.. Давайте лучше подумаем, как нам поступать, чтобы достигнуть цели…

Не прошло и недели, наши «организовали» первый предлог — «непорядок в казарме».

Ребята инсценировали неподчинение старшине. Цолак велел им убирать двор — они все отказались от этого дела. Тогда старшина поднял такой крик, а ребята так правдоподобно издевались над ним, что у непосвященного не возникло бы ни малейшего подозрения, что все это заранее подстроенный спектакль. Потом, конечно, вмешался Арсен и мгновенно «навел порядок», заставил подчиниться приказу старшины.

В тот же вечер Цолак, сгустив краски, рассказал обо всем Штерлингу и заявил, что он не в состоянии справиться с этими «головорезами», а потому, мол, лучше оставить старшиной Арсена, который имеет на них влияние. Настроение Штерлинга было уже отчасти подготовлено: Арсен целую неделю лез из кожи, пытался доказать, что сожалеет о случае на вокзале. И маэстро довольно легко согласился на замену старшины.

Итак, осуществилось желание Цолака. Он освободился от обязанностей старшины и имел теперь возможность, как и прежде, в любое время навещать больную тетку.

Честно говоря, не многие верили в существование тетки. Некоторые даже говорили:

— Не попахивает ли тут красивыми глазками?

— Не иначе, завел, наверно, шуры-муры с какой-нибудь девчонкой.

— Не болтайте, чего не знаете, — урезонивал их Арсен.

Так или иначе, авторитет Цолака среди ребят возрос. Прежде всего он ведь доказал, что не стремится к чинам и почестям и в трудную минуту способен прийти на помощь друзьям, хотя и не одобряет легкомысленных «выходок».

К тому же Цолак — прекрасный музыкант. Ребята не могли не оценить его постоянную готовность поделиться с ними умением и мастерством.

Постепенно между ними сложились своеобразные отношения: официально Цолак был вроде бы обыкновенным музыкантом, но так уж получалось, что со всеми трудными вопросами обращались к нему. Он улаживал все серьезные стычки, мирил людей. Не будучи старшиной, он, по существу, продолжал оставаться самым главным и авторитетным среди нас. И хотя я по-прежнему любил Арсена, но то, что он отошел на второе место, меня не огорчало. Да и сам Арсен не возражал против этого и все твердил:

— Цолак — настоящий парень, и тот, кто попробует его морочить, будет иметь дело со мной.

Итак, в музкоманде все наладилось. Но это только наши внутренние дела наладились. Зато вокруг нас, во внешнем мире, бушевали бури. Разговоры о возможной войне слышались все чаще. И наступил наконец такой час, когда война между Арменией и Турцией действительно была объявлена.

Наспех сколоченная трибуна на центральной площади не пустовала ни минуты. Дашнакские лидеры попеременно сменяли друг друга и произносили громовые речи, а наш оркестр без передышки играл бравурные марши и торжественные гимны.

Ораторы выкрикивали демагогические призывы о «священной войне», об «Армении от моря и до моря», о великих друзьях Армении — странах Антанты и о том, что наступила пора «разбить вековых супостатов». Но толпа, собравшаяся на площади, слушала молча, понурив головы. Крикуны уже были не в состоянии вселить хотя бы искорку воодушевления в сердца людей.

Ранним утром я шел мимо рынка и увидел, что он окружен маузеристами. С рынка доносились крики возбужденной толпы, взад и вперед сновали мужчины, женщины, беспризорники. Маузеристы окружали то одну, то другую группу людей, били их хлыстами, а иногда и стреляли, пока, правда, в воздух. Другая часть конных маузеристов угоняла куда-то десятка два мужчин…

Наконец я дошел до казармы и ахнул: во дворе толпились сотни мужчин, одетых кто во что горазд.

Первым мне встретился Завен. В ответ на мой изумленный взгляд Завен, этот извечный шутник, вдруг как-то тяжело вздохнул и сказал:

— Эх, Малыш, и не спрашивай… По-ихнему такой балаган называется мобилизацией.

В тот день мы не репетировали. Музыканты или молча курили, или переговаривались вполголоса: рассказывали, что все офицеры полка, каждый с отрядом солдат, ходят из дома в дом, выискивают еще не мобилизованных мужчин и силой тащат их на сборный пункт. Левон, например, рассказал, что видел на улице, как группа маузеристов избивала какого-то человека, хотя тот тщетно совал им какую-то бумажку и отчаянно выкрикивал:

«У меня туберкулез, я освобожден от военной службы!»

Маузеристы и слушать его не хотели, дубасили почем зря; так отделали, что несчастный в конце концов затих и покорно поплелся, подталкиваемый головорезами.

Так они набирали солдат в свою армию.

И подумать только: даже в такие тревожные дни дашнаки не прекращали своих пиршеств. Мы то и дело играли на каких-нибудь банкетах. Вот и на этот раз нам объявили, что вечером будем играть… И где бы вы думали? Ни больше ни меньше — в доме Аракела-аги.

Цолак еще с утра, пользуясь тем, что накануне репетиция не была назначена, ушел на весь день: отправился к жене дяди, а оттуда должен был прийти прямо к Аракелу.

Вечером, вооружившись нотами и инструментами, мы все тоже направились туда. Я на минуту забежал домой. Мамы, конечно, дома не было. Когда у Аракела бывали гости, ее всегда звали помочь по хозяйству.

За столом сидели мой отец и… Цолак.

— Ты? Здесь? У нас дома?.. — удивился я.

— Да, а что тут такого? — засмеялся Цолак. — Я пришел чуть раньше, некуда было деваться, отважился зайти к вам. А твой отец, оказывается, наборщик? Это здорово! Ты даже не говорил мне.

Я пожал плечами: откуда мне было знать, что это может так интересовать Цолака.

И отец и Цолак были очень оживленны. Похоже, они не скучали. Через минуту отец нетерпеливо потянул Цолака за рукав:

— Ты продолжай, продолжай… Говоришь, Советская Россия предлагала свое вмешательство для приостановления этой войны?

— Да, дядя Степан, но кое-кому такой поворот событий был неугоден, и вот результат — не дали Советской России помочь нам…

Отец задумчиво покрутил ус и сказал:

— Понимаю, кого ты имеешь в виду. Но только какая им выгода, оттого что мы будем воевать с турками?

— Хотят столкнуть турков с русскими, это ясно как божий день. Деникин и Колчак разбиты, с белополяками тоже разделались. Врангель загнан в Крым, и дни его сочтены… Вот теперь и разжигают армяно-турецкую войну, в надежде, что отсюда турки нападут на Баку. В этом случае война с Советской Россией неизбежна…

— Горе тебе, наш бедный народ! Снова ты игрушка в чужих руках, и в конце концов опять же не миновать турецкого ятагана…

Я не очень-то разбирался во всех этих вопросах, но в душе гордился Цолаком: видел, с каким вниманием и доверием слушал его отец. «Надо же, какой он башковитый! — удивлялся я. — Будь на его месте Арсен, едва ли отец так заинтересованно слушал бы старшину. Да и вообще у них и разговора-то такого не получилось бы…»

Мои размышления были прерваны неожиданным стуком в дверь. Отец сказал:

— Войдите.

В комнате появилась Анаит. Сегодня вместо платья сестры милосердия на ней было нарядное цветное платье, и она казалась красивее обычного.

— Гагик-джан, — обратилась она ко мне, — наверху уже собрались гости. Мама твоя беспокоится, как бы ты не опоздал, как бы на тебя не рассердились…

Тут Цолак поднялся, и Анаит, увидев его, смущенно примолкла.

— Познакомься, Анаит-джан, это Цолак, музыкант из оркестра, где Гагик играет, — сказал отец и, повернувшись к юноше, добавил: — А это Анаит, родственница моего домохозяина Аракела-аги…

Цолак с улыбкой пожал руку девушке и спросил:

— Вы не помните меня?.. В тот день, у русской церкви…

— Помню, — краснея, едва прошептала Анаит.

— Если бы вы тогда не вмешались, не скрою, дело могло бы плохо кончиться, — продолжал Цолак.

— Я это чувствовала, — ответила Анаит.

— Что у вас случилось? — поинтересовался отец.

Анаит и Цолак почему-то взглянули на меня и ничего не ответили. Может, им не хотелось говорить об этом в моем присутствии? Но это казалось особенно странным: я же своими глазами все видел.

— Вот вернусь, обо всем расскажу, папа, — сказал я.

Цолак, добродушно посмеиваясь, дал мне щелчка: замолчи, мол. Анаит хотела выйти, но отец остановил ее:

— А что у вас за праздник, да еще в такое-то время?

Анаит бросила взгляд на Цолака, но отец успокоил ее:

— Ты Цолака не стесняйся, он парень понимающий.

Анаит снова взглянула на Цолака, потом, словно осмелев, сказала:

— Дядя хочет получить какой-то большой подряд… Надеется, что этот Нокс тоже придет сегодня, хоть он и не обещал…

Цолак и отец обменялись понимающими взглядами, Анаит повернулась и вышла.

— Теперь, я надеюсь, вы понимаете, кому выгодна эта война? — сказал Цолак.

— Как же тут не понять, — пожал плечами отец, — я давно все понял. Этот Аракел раньше был простым бакалейщиком, а за эти три года с помощью разных махинаций он столько добра накопил, только диву даешься. Еще бы! К соли песок примешивает, к муке отруби, сахарный песок продает сырым, у солдат скупает ворованное имущество и на черном рынке продает в десять раз дороже. Да и сынок, в свою очередь, грабит и в дом тащит… Таким вот образом почтенными людьми стали, с министрами за стол садятся… Ну ладно, идите, не то попадет вам.

Дом Аракела был полон гостей. Пришли какие-то торговцы, военные, расфуфыренные дамы и барышни. Не было только Бахшо и Матевосяна. Это меня удивило: они ведь оба были заядлыми кутилами! Но потом я вспомнил, что маузеристы и офицеры полка в эти дни были заняты мобилизацией. Оттого-то их, верно, и не было здесь, Аракел поначалу казался не в духе: так и не прибыл главный гость, полковник Нокс. Но едва лишь командир полка Багратуни предложил выпить за его здоровье и в длинной речи расхвалил Аракела как «выдающегося представителя армянского купечества», настроение хозяина явно поднялось. В ответной своей речи он также говорил об «Армении от моря и до моря», о «нашей неустрашимой армии», а в конце сказал:

— А теперь представим, что мы с помощью наших друзей — англичан и американцев — победили турок и захватили эти вилайеты. И сразу, как вы понимаете, встает вопрос: кто восстановит эти цветущие земли и на какие средства? Ведь для такого дела деньги нужны, и не малые… Большой капитал нужен, вы ведь понимаете, люди?..

— Наш долг освободить вилайеты, а восстановление их — это уж ваша забота, всех тех, кто владеет тем самым капиталом, о котором вы говорите, уважаемый парон[9] Аракел! — крикнул с места Багратуни.

— Благословен будет прах твоего отца, хорошо ты все понимаешь, полковник-джан, — довольный, обернулся к нему Аракел. — Великая страна, парон полковник, велика своими богачами, и, если вы хотите, чтобы наши общие планы не были только пустыми словами, вы должны помочь нам увеличить капитал, один к десяти, один к ста. Тогда мы сможем достойно помочь родине. Я, к примеру, готов все свое добро и имущество предоставить вам. Хотите хлеба — хлеба дам; хотите соли — будет соль… Берите всё, только хорошо воюйте…

Все закричали «ура», и мы сыграли туш. Тут я неволь-но вспомнил слова Анаит о намерениях Аракела. «Выходит, она была права, — подумал я, — нужно рассказать обо всем папе!»

Тосты сменялись один другим. Наконец Багратуни поднялся:

— Извините, но я должен идти. Меня ждут дела.

Аракел последовал за ним.

Штерлинг, пользуясь случаем, громогласно объявил:

— Антракт.

Всякое наше выступление, будь то банкет или похороны, он считал концертом и всегда объявлял традиционный антракт.

Я вышел на балкон — хотел сбегать домой. Ночь была темная, вокруг ни зги не видно. Мне послышались голоса на лестнице. Я насторожился и невольно прижался к столбу.

— Насколько я вас понял, уважаемый, вы хотели бы получить подряд на поставку армии хлеба и соли?

— Да нет, парон полковник. Это не совсем так…

Я узнал Аракела-агу и Багратуни.

Командир полка прервал собеседника:

— Не вижу в этом ничего предосудительного. Мы ведь будем заключать сделку на поставку хлеба, соли и других продуктов для нашей армии. Так почему бы нам не прибегнуть именно к вашей помощи? Постараюсь употребить свое влияние и быть вам полезным, парон Аракел.

— Вот спасибо, полковник-джан. Всем известно, что вы душа-человек… — обрадовался хозяин. — Обещаю, что и я в долгу не останусь.

Они спустились вниз и направились к воротам. Никем не замеченный, я сбежал по лестнице и вошел в дом.

Лампа была привернута, отец лежал на тахте с закрытыми глазами, но едва я прикрыл за собой дверь, он тут же окликнул меня:

— Гагик-джан, это ты?

— Да, папа… Если бы ты знал, что я слыхал…

Я рассказал ему обо всех речах и тостах и о том, что говорили Аракел с полковником на лестнице.

— Так-то они и живут на свете, сынок. Ничто им не дорого: ни родина, ни народ, — сказал отец. — Об одном только и думают — как бы побольше награбить, любой ценой набить свою мошну. Мой тебе совет, сынок: держись подальше от таких людей. То ли дело этот ваш Цолак. Он, видно, парень умный, стоящий товарищ. Такой плохому не научит…

Во дворе хлопнула калитка.

— Посмотри, кто это там, — сказал отец.

Я вышел. Это был Бахшо с дружками.

— А наверху-то пируют, — сказал Бахшо. — Пойдем. Выпьем, потанцуем. И ты, Како, выдашь нам «Багдагюли»[10].

— Успеем еще. Сейчас не до плясок, мы же пришли за Дарбиняном. Забыл, что ли?

Это сказал поручик Матевосян.

На минуту я остолбенел.

— Идем. Вон там, в сарае в нашем, он живет…

Я кинулся в дом и крикнул:

— Папа, они пришли тебя забрать!..

— Куда забрать? Кто? — приподнял голову отец.

— Не знаю… Там Бахшо, Матевосян и еще какие-то люди…

Больше мы не успели ничего сказать, потому что дверь с грохотом распахнулась и в комнату ввалились Бахшо, какой-то пьяный маузерист, а за ними Матевосян и солдат с ружьем.

— Ты Дарбинян Степан? — спросил Матевосян, обращаясь к отцу.

— Я, — кивнул отец.

— Собирайся.

— Куда?

— В армию тебя забираем.

— В какую еще армию? Вот ведь жизнь настала: среди ночи вваливаются в чужой дом, да еще и с оружием! Можно подумать, здесь преступники живут, — рассерженно сказал отец. — Существует порядок, закон существует. Прислали бы повестку, утром я сам бы явился…

Бахшо заорал:

— Молчать!

Другой маузерист приставил пистолет к животу отца.

— Повестку захотел? А это чем тебе не повестка?

— Ну ладно, Како, не трогай его, — сказал ему Матевосян и повернулся к отцу: — А ты не читай нам нотации. Сами знаем, что нам делать. Пришли тебе повестку, а ты возьмешь да и удерешь в горы. Ну давай поднимайся, да пошли…

На лестнице застучали башмаки. Через минуту в дверях появилась мама. Услыхала, наверно, шум в нашем доме или, может, сердце подсказало ей.

— Мам, папу в солдаты забирают! — закричал я, бросившись к ней.

Она кинулась к отцу, прильнула и запричитала:

— Не пущу! Слышишь, не пущу…

Мама упрашивала то Бахшо, то Матевосяна, чтобы они не уводили отца, не оставили нас сиротами… Но мольбы, конечно, не помогали. Бахшо грубо оторвал маму от отца со словами:

— Чего вы раскудахтались? Всех дома не оставишь. Кому-то надо воевать, защищать родину!

— А сам чего же не идешь защищать родину? — закричал вдруг я.

— Молчать, щенок! — окрысился Бахшо и поднял на меня руку, но мама встала между нами. Удар пришелся ей в плечо.

Отец угрожающе закричал:

— Эй, вы, сбесились, что ли?

Бахшо и Како тотчас выставили свои маузеры.

— Веди давай, — сказал отец, обращаясь к Матевосяну, — не то вы тут резню устроите.

— Готов, браток? То-то и оно. Давно бы так, — довольно потер руки Бахшо и сказал солдату: — Веди его в полк. Смотри, чтоб не сбежал. А сбежит, и тебе головы не сносить, и ему со всем семейством. Вот так-то!

С этими словами Бахшо, Како и Матевосян вышли, считая, видимо, свое дело сделанным. Не терпелось кутилам поскорее попасть на пиршество.

Мама повалилась на тахту, обливаясь горючими слезами; она в то же время все потирала плечо. Я обнял ее и от бессильной ярости заплакал. Отец подошел и мягко спросил:

— Что, Шушан-джан, очень больно?

— Ничего, прошло уже, — успокоила его мама.

— Сынок, ну смотри будь мужчиной! Ты теперь за хозяина остаешься.

Он поцеловал меня, потом обнял мать.

— Ну что поделаешь, Шушан, не одного меня забирают… Ты держись, смотри за домом, за сыном, а там увидим, что будет… — Обернувшись к солдату, отец добавил: — Ну пошли, солдат, да гляди за мной в оба, чтобы не сбежал.

— Меня Торосом зовут, братец, — неожиданно представился солдат. — Я ведь тоже подневольный. Вроде тебя насильно оторвали от дома, от детей. Кто их теперь прокормит, кто землю вспашет, засеет, ума не приложу…

Я только теперь взглянул на этого человека. Ему было за пятьдесят; на худом, изможденном лице длинные обвислые усы. Шинель на нем была явно с чужого плеча — как мешок на палке, подпоясанный ремнем. Солдат вынул из кармана кисет и сложенную в несколько раз газетку, намереваясь закурить. Огляделся вокруг и, хотя мог бы прислонить ружье к стене, вдруг протянул его отцу.

— Подержи-ка, я заверну самокрутку, — сказал он.

Отец молча взял ружье и посмотрел на Тороса. Тот не торопясь свернул себе цигарку, затем кивком, без слов предложил и отцу. Но отец покачал головой: он не курил.

— Эх, братец, беда им, если эту войну буду вести я, — сказал солдат, жадно затягиваясь цигаркой.

— Почему? — удивился отец.

— Ты не гляди, что усы у меня молодецкие, — сказал Торос. — Я человек смирный. Какой из меня вояка!

Отец невольно осмотрел его с ног до головы, будто только увидел, улыбнулся и сказал:

— Что правда, то правда, ты, братец, конечно, не пехлеван, но дело не в том. Если бы эту войну вели за тебя, за крестьянина, ты бы нашел в себе силы и дрался бы как зверь.

— Чего, чего? — удивленно глянул на него Торос. — Это какая такая война за крестьянина бывает?

— Ну, к примеру, за землю, за воду дрался бы?

— Ну за воду да за землю — это известное дело, — протянул Торос.

— То-то и оно! — заключил отец. Однако заговорились мы с тобой, пора отправляться.

— Да, братец, пойдем. Вот бы нам в одной роте с тобой служить. Ты, видать, человек душевный…

Мы с мамой проводили их до ворот и вернулись. Мама все плакала, а я, прильнув к ней, раздумывал, как бы им отомстить — Бахшо, Аракелу и вообще всем злодеям…

…Не знаю, сколько мы так просидели, как вдруг отворилась дверь и в комнату вошла Анаит.

— Тетя Шушан, Верго зовет, — сказала она и, заметив, что мама плачет, удивленно воскликнула: — Бог мой, что случилось, тетя?..

Мама едва выдавила:

— Ах, Анаит-джан, Степан наш…

Слезы душили ее, она разрыдалась пуще прежнего, и пришлось мне рассказывать обо всем. Анаит мрачно выслушала меня, только несколько раз переспросила:

— Говоришь, эти звери были? — Она кивнула в сторону своего дома. — Ударили, говоришь, тетю?.. Ах, бессовестные мерзавцы!..

Она стала утешать маму, затем, обращаясь ко мне, спросила:

— Ну, наверх ты, конечно, не пойдешь?

— Нет, — ответил я решительно. — Не хватало только, чтобы я услаждал их на пиру.

— Правильно, не стоит тебе сейчас им на глаза показываться, — подтвердила Анаит. — Я скажу вашему дирижеру, что ты не придешь.

Она вышла, и спустя немного времени к нам в комнату вошли Цолак, Арсен, а следом за ними и маэстро.

— Вас ист лос? Что здесь случился? — спросил Штерлинг.

Я был вынужден рассказать все снова, и Арсен яростно стукнул ладонью о колено:

— Вай, бессовестные! На мальчишку и на женщину руку поднимают!

Штерлинг тоже воскликнул взволнованно:

— Я вам говорит, что Армения нет закон, нет порядок…

Он сказал еще что-то по-немецки, затем, объявив мне, что я могу не приходить наверх, вышел. Цолак, прежде чем уйти, подошел ко мне и к маме.

— Ничего, Гагик-джан, и вы, тетя, будьте спокойны, — сказал он. — Мы вас одних не оставим, будем помогать сколько сил хватит. Так ведь, Арсен? — обернулся он к Арсену.

— Конечно, что тут спрашивать, — подтвердил Арсен.

Они ушли, и сверху снова послышались звуки музыки.

И в первый раз за свою жизнь в эти минуты я вдруг осознал, что значит неравенство человеческих судеб: там, наверху, царит веселье, а у нас в доме скорбь; там звучит музыка, а в нашей лачуге всхлипывания моей мамы…

Через час-другой мама немного успокоилась и задремала на тахте. А ко мне покой не приходил. Мысленно я был то с отцом, то с Бахшо и его друзьями бандюгами.

Я вышел во двор. Долго стоял у тутового дерева и с ненавистью смотрел на окна Аракела-аги. Музыка вскоре смолкла. Было слышно, как открылась дверь, и, пройдя по балкону, на лестнице показалась Анаит. За ней вышел еще кто-то.

— Анаит, — позвал человек, и я узнал голос Матевосяна.

— Что вам угодно? — спросила Анаит.

— Вы боитесь? Избегаете…

— Никого я не боюсь.

Анаит говорила как-то глухо, но спокойно.

— Я очень рад, если ошибся, — сказал Матевосян.

Какое-то время царило молчание, и вдруг я услыхал звук пощечины и голос Анаит:

— Вот вам!..

Вслед за тем она быстрыми шагами прошла мимо дерева, в ярости не заметив меня, и вошла к нам. Я глянул в сторону Матевосяна.

Поручик, сидя на ступеньках, держался за щеку и бормотал:

— Презирает… Поглядите-ка на нее! Захочу — десять таких найду…

Я уже хотел идти домой, когда на балконе объявился Аракел-ага и позвал:

— Поручик, парон поручик…

Но тот не отвечал. Аракел спустился к нему.

— Что вам угодно? — спросил Матевосян.

Он хотел подняться с места, но Аракел-ага придержал его за плечо.

— Сиди-сиди, я хочу с тобой поговорить, а наверху больно шумно.

— Поговорить?.. О чем поговорить?

Аракел уселся рядом с ним и наставительно произнес:

— О вас, молодых… Вот ты тут пьяный валяешься, мой Бахшо и этот парень там хулиганят… Да разве это дело? Ведь сейчас такое время, что человек с головой на плечах, коли захочет, золотые горы себе возведет…

— Золотые горы? — заинтересованно повторил Матевосян. — Это как же?

— Вот теперь война началась. Верно? А во время войны, слыхал я, воюющие всегда отбивают друг у друга обозы… Верно?

— Случается, — сказал Матевосян. — Но при чем тут мы?

— Может ведь случиться, что турки отобьют у нашего полка несколько обозов?

— Не понимаю, к чему вы клоните, парон Аракел! — с искренним недоумением воскликнул Матевосян.

— Да чего там понимать, — нахмурился Аракел и, наклонившись ближе, зашептал что-то Матевосяну на ухо.

Тот мгновение молча слушал, потом присвистнул и воскликнул:

— Вот оно что?

— То-то и оно, — победно сказал Аракел. — Ты подумай хорошенько, сразу набьешь карманы… А Бахшо со своими ребятами поможет тебе… Ну вставай, вставай, пошли наверх, завтра все вместе обмозгуем, как быть…

Я так и не узнал, какие еще планы роились в коварной голове Аракела-аги. Собственно, это меня и не очень интересовало. Я уже устал стоять за деревом и с удовольствием пошел домой.

ТЕТКА ЦОЛАКА

Оркестр шествовал впереди полка. Играли марш.

Шли в направлении Камарлинского шоссе. На тротуарах толпились люди. Провожали войска молча, без какого бы то ни было воодушевления. Казалось, все понимали, что ничего хорошего от этой войны им ждать не приходится.

Полк направлялся на Игдирский фронт. Мы проводили его до Канакерского шоссе и вернулись назад. Оркестр на фронт не послали. Может, потому, что дашнаки не могли обойтись без нас на своих балах да банкетах.

Не прошло и дня, опустевшие казармы заполнили новобранцы. После недолгого обучения из них составляли маршевые роты и батальоны и отправляли на фронт для пополнения войска.

Жизнь в городе стала очень тяжелой. Растерянность и смута царили всюду.

Тиф и голод безжалостно косили людей. На Царской улице в здании из черного туфа разместилась служба американской благотворительной организации. Там ежедневно собиралось множество детей-сирот. Но половина из них умирала раньше, чем американские благодетели успевали раздать им по нескольку галет и по горсточке иранского изюма.

У нас дома с едой все обстояло сравнительно неплохо. Я, худо ли, бедно ли, кормился в полку, а маме помогали наши ребята. Это Цолак все устроил. На другой день после того, как отца забрали в армию, Цолак предложил, чтобы каждый из ребят уделил из своего пайка долю для моей мамы.

— Нас больше двадцати человек. Если каждый отдаст частицу своего пайка, — сказал он, — женщина сможет продержаться. Надеюсь, все согласны, а?

— О чем речь! Конечно, поможем, — посыпалось со всех концов.

Мне показалось, что на лице у Киракоса мелькнула тень недовольства, но даже он не возражал: может, не решился открыто пойти против всех.

Так вот и вышло. С того дня я ежедневно носил домой по большому куску хлеба и по котелку супа.

Мы с мамой, конечно, были безмерно благодарны ребятам за эту помощь.

В общем, мы не голодали. Но тревога не оставляла нас. Особенно волновалась мама: прошло уже много времени, а от папы не было известий. Я почему-то верил, что с ним ничего не может случиться, но ведь мама — женщина, а женщины всегда ждут худшего.

Но война не всем принесла тревогу. Были люди, которые наживались на ней. И таких было много.

Как-то ночью я проснулся от шума во дворе. Приподнял голову с подушки, вижу — мама стоит у окна и внимательно всматривается во тьму ночи.

— Что там случилось, мам? — спросил я.

— Не знаю. — И прибавила тихо: — Ах, разбойники…

Я соскочил с постели, подбежал к окну и прильнул к стеклу.

Во дворе стояло пять-шесть подвод, доверху нагруженных какими-то мешками и ящиками. Возле подвод крутились Бахшо и несколько других маузеристов. Это я рассмотрел точно.

Все они — и Верго тоже, и даже Анаит — чуть не бегом перетаскивали этот груз в амбар.

Я никак не мог понять, что же все-таки происходит. В недоумении смотрел на маму, но она и вовсе ничего не понимала.

…Шло время. Дни, нани-зываясь один на другой, составляли недели и месяцы.

В казарме жизнь текла привычно медленно и нудно.

Каждое утро после завтрака мы под управлением Штер-линга часами репетировали, после чего нам давался часок для отдыха. Затем выстраивались перед кухней с котелками в руках за очередной порцией пустой баланды, называемой почему-то супом. После обеда те, у кого были родные в городе, отправлялись домой, остальные отдыхали в казарме кто как умел: одни играли в карты, другие латали одежду, читали. По вечерам мы, как и прежде, играли в Летнем саду и только поздно вечером возвращались в казарму.

Я, конечно, после обеда уходил домой, носил маме еду. В последнее время к нам частенько захаживал и Цолак. Он, как обычно, ежедневно навещал свою тетку, а на обратном пути заворачивал к нам, и мы вместе с ним отправлялись в Летний сад.

Я сначала не обращал внимания на то, что каждый раз, когда он приходил, по странному совпадению Анаит всегда оказывалась у нас дома.

Трудно было не заметить, как она краснела, увидев его, а мама смотрела на них и как-то странно улыбалась. А однажды я услышал разговор мамы и Анаит о Цолаке. Мама все говорила, какой Цолак умный, честный, образованный и «из себя хорош». И по-моему, все это было очень верно, но Анаит, поди ж ты, при этих словах сделалась вся красная, как пион, и опустила голову. Не согласна она, что ли, с мамой?..

Только после длительных размышлений я наконец сообразил, что между Цолаком и Анаит «что-то есть». «Наверно, то самое, — подумал я, — что взрослые называют любовью!»

Это было для меня открытием. А открытие трудно удержать втайне. Так оно и случилось: спустя несколько дней я не выдержал и выдал ребятам Цолака. Но об этом стоит рассказать подробнее.

Обычно я ночевал дома, но случалось, иногда нас задерживали в полку до поздней ночи. В таких случаях я оставался в казарме и спал на какой-нибудь из свободных коек.

В ту ночь я как раз остался в казарме. На другой день, после репетиции, ребята, как всегда, собрались в спальне. Завен и Вардкес, эти два неразлучных друга, играли в карты, несколько человек наблюдали за ними, а остальные кто лежал, кто грелся у окна на теплом осеннем солнышке.

Арсен вышел из каптерки и, подойдя к играющим, спросил:

— На что играете, ребята?

— На эту папироску, — сказал Завен, раскрывая ладонь, в которой лежала настоящая, целехонькая папироса. — Кто выиграет, тот ее и выкурит.

— Эх, помните тот день, когда Цолак, в первый раз придя к нам, с шиком предложил всем целую пачку папирос? — со вздохом сказал Вардкес и выложил червовую даму. — Ну, покрой-ка и эту!..

Завен смело покрыл карту… пиковым валетом.

Я фыркнул, заметив обман, но Арсен показал мне взглядом, чтобы молчал.

— Напрасно играешь, Вардкес, все равно Завен выкурит папиросу, — сказал Арсен.

Вардкес поднял свои большие, но удивительно спокойные, какие-то рыбьи глаза и лениво протянул:

— Почему это?

Но Арсен уже не глядел на него. Он повернулся к Цолаку, который тщательно начищал щеткой свои брюки, и сказал с улыбкой:

— Как вы думаете, ребята, чего это наш Цолак в последнее время так наряжается?

— Не попахивает ли тут сватовством? — съязвил Левон.

— Я и то думаю, — согласился Арсен. — Эх, вот бы хоть

краем глаза поглядеть, кто эта красотка…

Цолак молча слушал болтовню ребят, усмехаясь себе под нос, но в нашу сторону не глядел.

— А ведь никуда это не годится, Цолак. Друг должен бы познакомить и нас со своей девушкой, — вступил в общий хор и Завен. — Хочешь, пойдем как-нибудь с тобой, серенаду споем под окошком красотки?..

— Слушай, Цолак, это не та ли училка, что ходит каждый вечер в Летний сад слушать нашу игру? — притворился, будто и правда он что-то знает, Арсен.

— Да не училка она — сестра милосердия! — выпалил тут я.

Вновь раздался дружный хохот, потом послышались возгласы:

— Ну и ну, ай да парень, всё вывел на чистую воду!

— Эй, Малыш, уж не твоя ли это соседка? — продолжал дурачиться Арсен.

Цолак посмотрел наконец на меня и погрозил пальцем:

— Хорош же ты, Малыш, а еще просишь, чтобы я выучил тебя на корнете играть!

Я видел, что он не сердится, а потому, тоже поддавшись общему шутливому настроению, сказал:

— Вай, Цолак-джан, чтоб язык у меня отсох, если я еще раз скажу… если я скажу, что ты каждый день ходишь к нам, чтобы повидаться с Анаит.

Все опять дружно засмеялись. Цолак бросился ко мне с явным намерением отодрать за уши, но я, конечно, не стал дожидаться этого и убежал.

Во дворе мое веселое настроение разом как рукой сняло: я нос к носу столкнулся с Матевосяном.

С того дня, как наш полк отправился на фронт, я больше не видел поручика, хотя и поговаривали, что он часто бывает в городе по разным делам и даже заходил несколько раз вместе с Бахшо к Аракелу. Теперь на нем была не парадная, а походная форма, но лицо все так же сияло от самодовольства. Рядом с ним, заискивающе глядя ему в глаза, шагал наш Дьячок и что-то говорил без умолку.

Вдруг взгляд Матевосяна упал на меня, и я заметил, как он насторожился и даже как-то растерянно вдруг отвернулся. Чуть отойдя, он снова обернулся и, увидев, что я продолжаю смотреть ему вслед, быстро завернул за угол.

Честно говоря, меня даже удивило: чего это он какой-то испуганный, вроде не в себе. Но потом я решил, что он, наверно, вспомнил, как забирал отца в солдаты, потому и испугался. «Знает ведь, — подумал я, — стану взрослым — обязательно отомщу!»

Чей-то голос прервал мои раздумья:

— Сынок, послушай-ка…

Я обернулся и увидел перед собой незнакомого пожилого солдата. Он был из тех мобилизованных, которых собрали в казармы и вскоре должны были угнать на фронт.

— Дело у меня к тебе, — сказал он, настороженно оглядываясь вокруг.

Я, удивленный, подошел к нему вплотную.

— Ты грамоту знаешь, сынок?

Я кивнул: знаю, мол. Старик снова огляделся, затем протянул мне сложенную в несколько раз бумажку.

— Почитай-ка. Посмотрим, что здесь написано, — тихо сказал он.

Из разговоров ребят я знал, что в последнее время в полку среди солдат распространяют какие-то листовки, но сам я их не видал еще. И тем не менее сейчас я сразу понял, что, должно быть, именно это и есть листовка.

Я взял ее у солдата и стал пока молча про себя разбирать, что там такое написано. И до того увлекся, что не заметил, как к нам подошел Корюн.

— Что это ты читаешь, Малыш? — спросил он.

Испугавшись от неожиданности, я хотел спрятать листовку, но этим только вызвал подозрение у Корюна.

— Дай-ка сюда, посмотрим, что это. — Он выхватил у меня листовку и, пробежав ее глазами, спросил: — Откуда она у тебя?

Только тут я заметил, что старик торопливо уходит.

— Куда же ты? Возьми свою бумажку! — закричал я ему вслед.

Но Корюн вдруг сильно сжал мне руку.

— Тс-с, балда… Хочешь, чтобы бедняга в беду попал? — сказал он.

Старик, так и не оглянувшись ни разу, вошел в главное здание, а Корюн потащил меня в казарму.

— Я выиграл! — раздался счастливый голос Завена, когда мы вошли.

Он быстро схватил папиросу, прикурил и жадно затянулся. Вардкес с завистью смотрел на него.

— Говорил же я тебе, что напрасно время тратишь, все равно Завен будет курить, — подзуживал его Арсен.

— И откуда тебе все так уж точно известно, ума не приложу! — огрызнулся Вардкес.

— Откуда? Да только слепому и еще тебе неизвестно, что он червовую даму трефовым валетом кроет.

— Ах вот оно что? — повернулся Вардкес к Завену. — Давай сюда папиросу!

Они стали бегать друг за другом, поднялся шум, хохот, толкотня.

Корюн, все еще сжимая мне плечо, оглядываясь по сторонам, громко сказал:

— Ребята, а Дьячка здесь нет?

— Нет его, а что? — удивленно спросил Арсен.

— Глядите-ка, что наш Малыш раздобыл. — И Корюн показал листовку.

Все тут же сгрудились вокруг нас. Посыпались вопросы:

— Что это такое?..

— Откуда?..

— Кто тебе дал?..

— А ну почитай. Послушаем, что там написано, — попросил Арсен.

Корюн стал громко читать:

— «Товарищи рабочие, крестьяне и солдаты… Положение на фронте с каждым днем становится все напряженнее. Несмотря на щедрые посулы Антанты, наша армия не имеет ни патронов, ни снарядов…»

— Погоди, погоди! — крикнул Арсен и повернулся ко мне: — Где ты взял это?

Я объяснил, как листовка попала ко мне. Арсен покачал головой и забрал ее у Корюна. Ребята, испугавшись, что он помешает им дочитать листовку до конца, загалдели:

— Ну чего ты схватил ее?

— Дай, пусть человек дочитает…

Арсен ничего не ответил, только кивком головы указал мне на дверь.

Я без слов понял, что должен занять привычную позицию и наблюдать.

Арсен еще с минуту подождал и стал читать листовку с того места, на котором остановился Корюн:

— «…А дашнакских правителей интересует не противник. Их больше занимает «внутренний фронт». Один за другим следуют все новые и новые аресты. Ежедневно расстреливают десятки ни в чем не повинных людей…»

— А ведь верно все там написано, так оно и есть, — не сдержался Завен.

Я со своего наблюдательного пункта все слышал, а невзначай глянув в сторону ребят, приметил Цолака. Он тоже подошел к остальным, и на первый взгляд могло показаться, что внимательно слушает Арсена. Однако, присмотревшись, я заметил, что он не столько слушает, сколько наблюдает за ребятами, за тем, кто и как воспринимает содержание листовки. Достаточно было кому-нибудь вымолвить слово или просто сделать движение, как Цолак тут же настороженно оборачивался к нему.

— «…Но всё это напрасные усилия, — продолжал читать Арсен. — Армянский народ не прекратил своей борьбы. Он еще расправит плечи и, снова подняв красное знамя майского восстания, положит конец как этой постыдной войне, так и дашнакскому насилию».

Закончив чтение, Арсен помолчал, потом сказал задумчиво:

— А сильная бумажка!..

— Видно, это дело большевистских рук, — сделал «открытие» Вардкес.

— Кто бы это ни писал, правильно написано, — заключил Завен. — До чего довели бедный народ…

— Написано-то оно и верно все, как надо, но беда, если у нас найдут эту листовку — три шкуры сдерут! — подал голос Корюн.

Вардкес испуганно взглянул на него и крикнул:

— Да, ребята, от таких штучек нам надо подальше!

Арсен медленно подошел к Цолаку и, внимательно на него поглядев, спросил:

— А ты что скажешь?

— О чем? — Цолак сделал вид, будто и не понимает, о чем речь.

— Об этом. — Арсен протянул ему листовку.

— А почему это я должен непременно что-нибудь сказать об этом? — вопросительно глянул Цолак.

— Захочешь — скажешь.

— Ну что?.. — пожал плечами Цолак. — Правду говорят ребята: если кто-нибудь увидит листовку, нам несдобровать.

— И это все? — Арсен не сводил с него испытующего взгляда.

— Мало разве? — снова пожал плечами Цолак.

Арсен еще мгновение, казалось, прощупывал его взглядом, потом, покачав головой, сказал с горечью:

— Эх, Цолак, а ты, оказывается, плохой товарищ, ей-богу…

— Почему это?

— И сам хорошо знаешь почему, — уклончиво ответил Арсен и обратился к остальным: — Пора обедать. Берите котелки, пошли…

Во время обеда Арсен, Завен, Вардкес, Корюн и еще кое-кто о чем-то всё шептались друг с другом. И вдруг Арсен громко сказал, обращаясь ко мне:

— Сегодня после обеда мы с ребятами хотим навестить твою маму. Что скажешь, Малыш?

— Правда? Вот здорово! Мама будет рада.

— И ты пойдешь с нами, Цолак? — спросил Завен.

— Я приду, но попозже.

— Опять прежде к тетке зайдешь?

— Как всегда, — спокойно ответил Цолак.

…Выяснилось, что ребята намерены идти к нам не с пустыми руками: кроме ежедневных котелка с супом и ломтя хлеба, они — уж и не знаю, как и откуда, — добыли большой кусок сахару, штук десять английских галет и несколько щепоток чая в конвертике.

Завернув все эти сокровища в газету, прихватив к тому же инструменты и ноты, мы вышли.

Я заранее предвкушал, как обрадуется мама такому посещению ребят, ну и… подаркам тоже. Настроение у меня было преотличное. И ребята всю дорогу острили, шутили.

Но едва мы завернули в наш переулок, Цолак вдруг посерьезнел:

— Ну, ребята, я пошел, — сказал он.

— Долго ты пробудешь у тетки? — с безразличным видом поинтересовался Арсен.

— Нет, минут пять — десять, не больше.

— Мы пойдем не спеша, ты нас догонишь… Лучше, если все вместе войдем в дом, — сказал Завен.

Цолак испытующе посмотрел на ребят, но все были невозмутимы.

— Ладно, — сказал он. — Идите помедленней, я вас догоню.

Мы продолжали путь, а Цолак свернул в переулок. Пройдя несколько шагов, ребята вдруг переглянулись и остановились.

— Ну? — Арсен посмотрел на Завена.

— Раз он не считает нас друзьями, таится от всех, так и поступим, как решили, — уверенно сказал Завен.

— Малыш, — попросил меня Арсен, — дуй-ка за Цолаком, да смотри не попадись ему на глаза…

Я начал догадываться об их намерениях. И хотя мне было неприятно шпионить за Цолаком, но я был согласен с ребятами: прошло уже достаточно времени, с тех пор как мы подружились с Цолаком, а он, выходит, не доверяет нам. Разве это дело?

Я, не задумываясь больше, повернулся и, прижимаясь к стене, направился следом за ним. Переулок был извилистый. Только за вторым поворотом я увидел Цолака. Напротив тянулась глинобитная стена, а в ней была маленькая калитка. Цолак был уже рядом с ней. Он остановился, а я, конечно, тут же спрятался подальше за угол. Цолак огляделся вокруг, затем ударил несколько раз в металлический молоточек над дверью… С минуту подождал и снова точно так же постучал.

Наконец из-за калитки чей-то дребезжащий, старушечий голос спросил:

— Кто там?

— Сын сестры Гегама… — ответил Цолак.

Лязгнул засов, и Цолака наконец впустили. Все стихло. Я еще подождал немного, надеясь, что, быть может, что-то еще произойдет, но напрасно: переулок словно вымер.

Я осторожно подошел к калитке и заглянул в ее узкую щелку. В конце двора стоял небольшой кирпичный дом. К нему вела аллейка фруктовых деревьев, и вокруг был тоже сад.

Цолак с инструментом и с нотной папкой под мышкой поспешно вошел в дом. Разочарованный, я побежал назад и обо всем рассказал ребятам.

— Выходит, у него и правда есть тетка, — закончил я.

— Выходит, так! — И Арсен, весело улыбаясь, посмотрел на ребят.

Мы медленно двинулись дальше. Вскоре послышались поспешные шаги Цолака. Он нагнал нас, и мы вместе пошли к нашему дому.

ПОЧЕМУ МАТЕВОСЯН ПОБАИВАЛСЯ МЕНЯ

Мы вошли во двор. Я, чуть опередив ребят, толкнул дверь, намереваясь войти. Но странно: она оказалась на засове. Странно потому, что никогда такого не бывало.

— Кто там? — испуганным и дрожащим голосом спросила за дверью мама.

— Это я, мама, открой!

Она отворила, и я вбежал в комнату.

— Мама, все ребята идут к нам! Смотри, чего они принесли! Ребята, входите… — Но на этом я замолчал.

На меня и на всех входящих с ужасом, непривычно расширенными глазами испуганно смотрела моя мама.

— Что ты так смотришь, мама! — закричал я. — Это же наши ребята: Цолак, Арсен, Корюн, Завен… Они к нам в гости пришли, тебе гостинцев принесли…

Она как-то странно тряхнула головой, будто сбросила с себя что-то, и растерянно забормотала:

— Нет, ничего… Ничего.

— Здравствуйте, матушка Шушан, — вышел вперед Цолак. — Вы, видно, чем-то встревожены. Случилось что-нибудь?

— Да нет, что могло случиться… Ничего, — все тем же голосом, отводя глаза, отвечала мама.

И вдруг от волнения, от растерянности или от чего-то еще она громко всхлипнула.

— Мамочка, что случилось? — обнял я ее, смутно предчувствуя какую-то беду.

Ребята обступили нас и тоже растерянно и сочувственно стали расспрашивать, что же случилось, не было ли дурных вестей об отце. И тогда из-за занавески послышался хриплый и дрожащий голос:

— Гагик, Гагик-джан, идите сюда…

Я на мгновение окаменел на месте.

Голос был такой знакомый, такой родной… Я бросился вперед, откинул занавеску и закричал:

— Папа!..

Он лежал на сундуке, который раньше служил для мамы кухонным столиком. Сундук был короток ему, и к нему еще подставили стул.

Лицо отца было худое, желтое и небритое. Над остро выступающими скулами лихорадочно блестели глаза. Под рубашкой на груди виднелась окровавленная повязка.

— Папа, ты ранен? — снова крикнул я.

— Тс-с, тише… — испуганно прошептала мама, подошла к двери, быстро накинула засов и прислонилась к дверному косяку, продолжая смотреть на ребят.

А они, в свою очередь, смотрели то на нее, то на отца и в растерянности не знали, что делать.

— Ну здравствуйте, ребята, — сказал отец. Затем обратился к маме: — Не бойся, Шушик-джан, может, оно и к лучшему, что ребята пришли. Одна ты ведь ничего не смогла бы сделать, а они помогут. И, уж конечно, не выдадут…

— Что случилось, дядя Степан? — наконец спросил Цолак. — Вы дезертировали? Убежали с фронта?

— Нет-нет, Цолак-джан, — сказал отец. — Вы садитесь, я вам сейчас все расскажу…

Ребята отложили инструменты и расселись кто где смог. Мама стояла у окна, наблюдая за происходящим во дворе, а отец начал свою историю.

Положение наших войск на фронте действительно оказалось ужасным. Мало того, что противник был в несколько раз сильнее, солдаты еще очень страдали от холода, голода и болезней. Они по целым дням не получали никакой еды, потому что, судя по слухам, у нас в тылу орудовали какие-то турецкие конные отряды, которые набрасывались на обозы, направляемые на фронт, и грабили: отбирали именно продовольствие и снаряжение. Но в последнее время солдаты упорно поговаривали о том, что это дело рук дашнакских маузеристов, которым содействовал кое-кто из командного состава армии. В полку, где служил отец, например, все удивлялись тому, как спокойно полковник Багратуни говорит о том, что очередной обоз вновь «подвергся нападению».

Были люди и среди командования, которые понимали, что воровство и растраты, ставшие массовым явлением, ускоряют и без того неизбежную капитуляцию. Они жаловались по инстанции, и наконец был получен приказ свыше высылать специальные отряды для охраны идущих из тыла обозов…

И вот дня три тому назад взвод солдат, в числе которых был и отец, направился из полка сопровождать обоз, состоявший из двадцати подвод, груженных продовольствием и снаряжением.

Начальником охранного отряда был назначен сам адъютант командира полка поручик Матевосян. У всех солдат были трехлинейные винтовки, и, кроме пятнадцати патронов у каждого в патронташе, они еще взяли с собой два ящика боеприпасов.

Обоз продвигался по пустынной дороге. Иногда на пути попадались разрушенные еще в восемнадцатом году, во время турецкого нашествия, деревни, где вместо домов высились почерневшие от гари горы из земли и золы, а сады и огороды были разорены и затоптаны. Вокруг ни души: жителей либо вырезали, либо все бежали от врага. Повсюду царило приводящее в ужас мертвое спокойствие. Ни блеяния животных, ни лая собак. Только изредка воровато прошмыгивали среди развалин одичавшие кошки…

Обоз шел медленно, и время тянулось утомительно. Выступающий впереди на коне Матевосян наигранно шутил, пытаясь поднять дух и настроение солдат. Он-то знал, что разговоры о турецких отрядах — выдумки. И к тому же был убежден, что при виде такого большого отряда охраны ни один турок не осмелился бы и близко подойти к обозу.

От нечего делать или от избытка энергии он безжалостно палил по птицам, по кошкам. Подстрекал к этому и солдат.

— Бейте, ребята! — кричал он. — Патронов у нас много, не бойтесь…

И солдаты стреляли. Это помогало им рассеять скуку.

Отцу не нравилось такое поведение Матевосяна. Не нравилось хотя бы потому, что он знал, как не хватает патронов на фронте и сколько из-за этого лишних жертв, а беспечный офицерик расстреливает их бесцельно. Кроме того, отец давно недолюбливал Матевосяна — еще с того вечера, когда поручик явился забирать его в армию. Кстати, с того дня мой отец и тот старый солдат Торос, который сопровождал его в полк, служили в одной роте. Торос и тут шел вместе с отцом, и они были, пожалуй, единственными, кто сохранил все свои пятнадцать патронов…

Так, без каких-либо происшествий, отряд добрался до Камарлу, где находился дивизионный склад. В тот же день, нагрузив подводы полученным провиантом, обоз двинулся назад в сторону фронта.

И вот Матевосян стал вдруг выказывать первые признаки беспокойства. Вначале он говорил, что нужны осторожность и бдительность, чтобы ничто не застало их врасплох. И это, конечно, было по душе отцу. Но постепенно беспокойство офицера сменилось явным страхом.

Едва обоз отъехал от склада на несколько верст, как Матевосян объявил, что он чует какую-то опасность, и приказал вскрыть ящики и раздать солдатам патроны.

Обеспокоенные его словами, все поспешно открыли складские ящики и… с ужасом убедились, что патроны иностранной системы и совершенно непригодны для их винтовок.

Матевосян принялся яростно ругать солдат за то, что они взяли с собой такие патроны, будто и впрямь это была их вина. А когда мой отец осмелился заявить, что они взяли как раз те ящики, на которые указал им Матевосян, офицер заорал на него, чтобы он замолчал: не то, мол, несдобровать ему.

Потом Матевосян приказал посчитать запас оставшихся у солдат русских патронов. Выяснилось, что у каждого, в среднем, осталось не больше трех штук. Несмотря на то что это было следствие его же, Матевосяна, глупых проделок, он тем не менее набросился на солдат.

— Мерзавцы, предатели! — орал он. — Из-за вас мы безоружны! Что будем делать, если на нас нападут?

Но прошла вспышка гнева, и настроение у него изменилось. Он стал объяснять солдатам, что беспокоится не за себя, а за них, потому как если враг нападет, то, безоружные и беззащитные, они все погибнут.

— Жаль ведь мне вас, у каждого дома жена, дети. Чего ради вам зазря пропадать?..

Говоря так, Матевосян все оглядывался, беспокойно гонял коня от одного конца обоза к другому; то торопил возниц, а то вовсе останавливал подводы; то орал, то снижал голос до шепота…

Все это, конечно, в конце концов ввергло солдат в страх и смятение. Они стали одолевать отца вопросами:

— А если нападут, Степан, что делать-то, а?..

— Как ты думаешь, перебьют они нас, а?..

Отец пытался успокоить их.

— Кто сказал, что на нас обязательно нападут? — говорил он. — А если нападут, смотрите, сколько нас… Дадим два-три залпа, как следует крикнем «ура», и увидите, как они уберутся. Откуда им знать, что у нас мало патронов?

Но Матевосян только головой качал:

— Мягко стелешь… Нет уж, лучше нам бежать, пока головы целы. Обоз мы все равно не убережем, так хоть сами уцелеем…

И уже к вечеру, когда ужас среди солдат дошел до предела, на горизонте показалась группа всадников. В багровых лучах заходящего солнца силуэты всадников были похожи на каких-то огромных и зловещих грифов, низко летящих над землей. Они стремительно приближались к обозу…

Матевосян остановил подводы, погнал коня вперед, чтобы определить, кто такие едут навстречу, затем возвратился галопом с паническим криком:

— Бегите!.. Турки!..

Солдаты потеряв голову бросили подводы и побежали в сторону поля, прячась за камнями и в ямах.

Матевосян тоже соскочил с коня и кинулся в ближайшую яму.

Только мои отец и Торос оставались на месте. Торос тянул отца за рукав и все повторял:

— Так как же быть, Степан, едут ведь…

И потом, не выдержав, он тоже побежал в сторону поля.

А отец думал о голодных товарищах в полку. Они ведь надеялись на них… Неужели так и оставить обоз врагам? Ведь турок всего пять-шесть человек, а наших — двадцать.

— Не убегайте, братцы!.. — обернулся он наконец к остальным. — Не бойтесь, их мало!..

И, быстро заняв позиции за камнем близ дороги, он стал стрелять в приближающихся всадников. Но не успел отец выпустить и несколько пуль, как сзади послышался чей-то яростный шепот:

— Ах, мерзавец, говорят тебе — беги!..

Отец обернулся и увидел лежащего неподалеку от себя Матевосяна. Он целил из своего револьвера прямо в отца.

Еще ничего не понимая, движимый лишь каким-то инстинктом, отец тоже машинально направил дуло своей винтовки в сторону Матевосяна. Но не успел он выстрелить, близ дула револьвера блеснуло слабее пламя, и отец, почувствовав слева в груди сильный удар, потерял сознание.

…Очнулся он, когда уже темнело. Над ним склонился Торос. Он испуганно тряс отца за плечо и кричал:

— Степан, а Степан!.. Господи, что за беда свалилась на наши головы…

— Торос… — слабо позвал его отец. — Братец…

— Жив! — обрадовался Торос.

Он снял рубашку, разодрал ее и перевязал грудь отцу.

— Торос, ты знаешь, кто в меня стрелял? — спросил отец.

— Как же не знать, я ведь неподалеку был, все видел… А ты-то знаешь, кто были эти «турки»?

— Кто?

— Сосед твой Бахшо, и его дружок Како, да еще несколько маузеристов.

— Вай, разбойники!.. Вот по чьей милости мы проигрываем войну туркам, вот кто губит нашу страну, — тяжело вздохнул отец.

Потом он спросил, где же остальные, но Торос ничего не знал о них. Наверно, так и бежали подальше от этого зловещего места, подальше от «беды». Да и что было делать беднягам? Если они и догадались, что нападающие вовсе никакие и не турки, возвращаться в полк им все равно нельзя было, потому что там Матевосян и его сообщники постарались бы уничтожить их, как опасных свидетелей. Оставался один выход — дезертировать, убежать, спрятаться дома, пока пройдут эти смутные времена… Да и сам Торос тоже говорил:

— Нет, Степан-джан, я в полк больше не возвращусь… Туда идти только на свою погибель, со свету ведь сживут. А если и оставят в покое, так либо от голода помру, либо настигнет меня, безоружного, турецкая пуля…

Когда стемнело, они двинулись в сторону Камарлу. Ночью добрались до вокзала. Там им удалось тайком пробраться на открытую платформу товарного состава, и на рассвете они были в Ереване. Всю дорогу беглецы обсуждали, где прятаться отцу. У нас не было в городе близких родственников, а если бы они даже и были, отец не захотел бы подвергнуть их опасности. С другой стороны, рана в груди беспокоила его все больше, начинался жар.

Делать нечего, решили пока незамеченными пробраться к нам домой, как-нибудь провести этот день, пока не придумают выхода. Доставив отца моего домой, Торос тут же ушел, потому что ему тоже надо было побыстрее найти себе пристанище, где бы можно спрятаться, чтобы не поймали кружившие по городу патрули. А мама уложила отца за занавеской и провела весь день в страхе и ужасе, не зная, что ей делать, как и где спрятать его, как ухаживать и лечить…

Мы слушали рассказ отца внимательно и молча, только изредка восклицали гневно или соболезнующе.

Когда отец, вконец обессиленный, откинулся на подушки, Арсен яростно процедил:

— Ах, мерзавцы!..

Цолак сидел неподвижно, вперив взгляд в одну точку и крепко сжав зубы. Потом он задумчиво произнес:

— Так, так… — И вдруг с яростью обратился к ребятам: — Видите, что делается, да?..

— О чем спрашивать? — тут же отозвался Завен.

— Разбойники, и все тут, — поддержал Вардкес.

— К черту их! Плевать на такую армию, в которой твой же офицер хуже тебе любого врага!.. — добавил Корюн.

Только я один молчал, потому что у меня перед глазами, сменяя друг друга, проходили разные картины… Тот банкет, на котором Аракел-ага призывал офицеров помогать богачам умножать их капиталы. Потом разговор между Аракелом и Багратуни о подряде на хлеб и на соль. И вслед за этим беседа Аракела с пьяным Матевосяном на лестнице.

Я будто сейчас слышал: «Ведь случается, что во время войны воюющие отбивают друг у друга обозы…» Вот, оказывается, что означал этот разговор! Вот почему, увидев меня во дворе казармы, Матевосян испуганно отвернулся…

— Папа, Цолак, ребята! — закричал я наконец. — Знаете, кто все это задумал?..

Все изумленно посмотрели на меня, и я, торопясь и сбиваясь, рассказал все.

— Теперь ясно, когда и кем был запланирован этот грабеж! — воскликнул Цолак. — Понимаете, дядя Степан, для чего вас той ночью забрали в армию? Забрали, чтобы вот так выстрелить в спину и бросить среди поля, чтобы богатство Аракела-аги увеличилось один к десяти, один к ста!..

В это время кто-то постучал в дверь. Ребята хотели задернуть занавеску, но мама сказала:

— Это Анаит… Она все знает…

Анаит вошла и, увидев сразу столько военных, испуганно отшатнулась. Но потом заметила Цолака и облегченно перевела дыхание. Ей тут же пересказали то, о чем я говорил, и Анаит подтвердила:

— Правильно, они сейчас у нас и пишут какую-то бумагу об этом.

— Кто там есть?

— Ну, этот… Матевосян, Бахшо, Како и Аракел.

— Значит, все эти подлецы сейчас здесь? — вскочил Арсен.

— Да… Матевосян вслух читал, что они написали, и я все слышала из-за двери… Стыдно подумать, что люди могут быть такими подлецами…

— И тем не менее я очень прошу вас, Анаит, перескажите нам, что вы слышали, — попросил Цолак.

— Там описывается, как большой отряд турок набросился на обоз, как солдаты обратились в бегство и только он, Матевосян, и «храбрый солдат по имени Дарбинян Степан» защищали обоз. Затем говорится, что после героической гибели солдата Дарбиняна Матевосян вынужден был отступить и оставить обоз неприятелю… Они читали и громко смеялись.

Пока Анаит рассказывала все это, мама, стоявшая у окна, сказала:

— Вон они… Выходят…

Мы все повернулись к окну. По лестнице действительно спускались Матевосян, Бахшо, Како. Вид у них был очень веселый, они переговаривались, смеялись… Потом Бахшо, указывая на наш дом, что-то сказал, и они опять расхохотались.

— Ах, мерзавцы! — снова зарычал Арсен и, вытащив из кармана мундштук своего баса, вдруг двинулся к двери.

Анаит вскрикнула от страха, а Цолак бросился вперед и преградил ему путь:

— Погоди, куда ты?

— Пусти. — Арсен с силой оттолкнул его. — Пусти, я им сейчас такое задам…

От ярости глаза у него налились кровью, огромный кулак, сжимавший мундштук, был угрожающе поднят. Если бы сейчас ему удалось выйти, этим троим действительно пришлось бы худо.

Но Цолак удержал его: так посмотрел в глаза Арсену, что тот, будто загипнотизированный, немедленно опустил кулак.

— Ну и анархист ты, — покачал головой Цолак. — И думаешь, это великое геройство?.. Ну, положим, стукнешь хорошенько одного, а другой хлоп тебя из маузера тут же, на месте…

«А Цолак-то боится, — подумал я. — Выходит, что бы эти подлецы ни творили, мы — молчок?.. Ах, с каким бы удовольствием я сам набросился бы на них, вцепился бы им в глотку и придушил…»

И невдомек мне было подумать, что он ведь и за отца моего боялся, оттого, может, и остановил Арсена. Злость затуманила мне мозги. Я даже разревелся от нее.

— Гагик!.. Что с тобой, Гагик?.. — окружили меня ребята.

Они подумали, что я испугался, и успокаивали меня.

Со двора послышался визгливый голос Верго:

— Анаит, куда ты опять запропастилась? Домой иди!.. Шушан, и ты поднимись ко мне, работа есть для тебя…

— Ах, чтоб моей работой можно было вас в могилу закопать! — с ненавистью вздохнула мама.

— Идите, не то еще прибежит за вами, — сказал Цолак. — И не показывайте виду, что знаете что-то.

Мама и Анаит вышли.

Некоторое время все молчали. Я сидел на тахте. Арсен, схватившись руками за голову, о чем-то все думал. Цолак вышагивал по комнате. Остальные молча курили.

— Что это за мир… — наконец сказал Арсен. — Вор, убийца у тебя на глазах разгуливает, а ты не можешь с ним расправиться!..

— Расправимся, Арсен-джан. Верь мне, расправимся, — обратился к нему Цолак. — Но ты хочешь один расправиться, этим своим мундштуком, а мы всех уничтожим, сверху донизу, с ружьями и пушками.

— Вы? — посмотрел на него Арсен.

— Мы, — подтвердил Цолак.

Тут Арсен быстро подошел к столу и взял его нотную папку. И тогда только я обратил внимание на то, что она заметно распухла с тех пор, как мы вышли из казармы.

— Можно глянуть на твои ноты? — Арсен уставился в глаза Цолаку.

— Погоди! — Корнетист поспешно схватил его за руку.

Мгновение они стояли так друг против друга, в упор смотрели один на другого. Казалось, они беседуют молча, только взглядами. Цолак посмотрел в сторону остальных ребят, которые затаив дыхание следили за происходящим.

— Нехорошо это, Цолак-джан, что ты не считаешь нас достойными доверия, — с горечью сказал Завен.

— Думаешь, мы не догадываемся, кто ты и чем занимаешься? — присоединился к Завену Корюн.

— «Сын купца…», «У Колчака служил…» Ты ври, а мы ушами хлопай, — протянул Вардкес.

Цолак, улыбаясь, открыл нотную папку и протянул Арсену какой-то листок. Арсен вытащил из нагрудного кармана ту листовку, которую я принес утром, расправил ее и, сравнив с листком, поданным ему Цолаком, вскричал:

— Говорил же я вам!..

Листки переходили из рук в руки, потом отец сказал:

— Дайте и мне поглядеть, ребята… — Он взял листовку, прочитал ее и довольно произнес: — Верно сказано!

Арсен кивнул и обратился к Цолаку:

— И давно ты по этим нотам играешь?

— Давно, — сказал корнетист. — Мой отец был большевиком, он погиб во время защиты Бакинской коммуны.

— Вот это уже другое дело, — протянул Вардкес. — А то — «сын купца»…

— Ну, а теперь говори: чем мы можем тебе помочь? — спросил Арсен.

— Пока поможете распространить эти листовки, — ответил Цолак. И повернулся ко мне: — Особенно ты, Малыш, можешь многое сделать. Тебя не заподозрят, ты маленький. Ну как, согласен?

Я молча кивнул.

— А сейчас самое главное — укрыть от глаз этих злодеев дядю Степана, поставить его на ноги, — продолжал он, подходя к отцу.

— И в самом деле, что мы будем делать? — сказал Завен.

Ребята предлагали разное. Но ни одно предложение не было осуществимым. Наконец Цолак сказал:

— Я не вижу другого выхода. Вам надо изменить свои имя и фамилию, дядя Степан…

— Как это изменить имя? Для чего? — послышались удивленные возгласы.

— Сейчас все вам объясню, — тряхнул головой Цолак. — В городской больнице работает врач Миракян; он сочувствует большевикам. Если изменить фамилию, врач сможет держать его в больнице и лечить там. Но в этом случае ни тетя Шушан, ни Гагик, конечно, не будут иметь возможность навещать дядю Степана. Однако через Анаит, которая там работает, мы все будем посылать ему записки и еду. И, может случиться, ребята иногда навестят его.

Что и говорить, лучшего никто из нас не мог бы придумать.

Вскоре вернулись мама и Анаит. Они тоже во всем согласились с Цолаком.

МОЛИТВА КИРАКОСА

В ту ночь Цолак, Арсен и я, выйдя из Летнего сада, пошли не в казарму, а к нам домой. Я осторожно перелез через забор, открыл изнутри калитку и впустил ребят.

Затем мы вошли в дом, где нас уже ждали отец и мать. Мама, конечно, опять заплакала и запричитала, горюя, что вот, мол, как все сложилось: муж ранен, а она даже не может сама ухаживать за больным; больше того — и проводить его до больницы не смеет.

Все вместе, осторожно обхватив отца за талию, почти подняв его, ребята вышли из дому и так, втроем, направились в больницу.

С доктором Миракяном все уже было условлено. К тому же в эту ночь дежурила Анаит. Она-то и должна была принять и устроить отца в палате.

Казалось, все обошлось благополучно, но надо сказать, что с того самого дня положение отца стало для нас с мамой предметом постоянного беспокойства.

Мы волновались, как заживает его рана, как он питается, а главное — боялись, не узнал бы кто его и не донес бы, что больной под именем Геворкяна вовсе никакой и не Геворкян.

Только спустя неделю, когда все мы немного успокоились, Цолак и Арсен решили, что можно как-нибудь нас с мамой разок провести в больницу повидаться с отцом под видом дальних родственников больного.

Неподалеку от больницы нам встретились несколько санитаров, они несли на носилках каких-то людей. Некоторые из санитаров были без халатов, а халаты на остальных были такие грязные, что лучше бы их и вовсе снять.

Меня удивило, что носилки не вносили внутрь здания, а выстраивали под стеной. Но когда мы вошли в больницу, все стало понятным: просто там не было места. И палаты и коридоры — все было переполнено больными. Лежали они прямо на полу, все без разбора — тифозные, раненые, обессиленные от голода… Отовсюду слышались стоны, крики. От густого запаха гноя, йода и карболки тошнило…

Анаит провела нас между больными в самый конец коридора. Над одной из коек склонился худой и усталый доктор. Вот он выпрямился, и санитар, что стоял рядом, спросил:

— Прикажете, доктор, унести из первой палаты Саркисяна? Того, который у окна лежит…

— А что, он уже? — почти равнодушно спросил доктор.

— Еще нет, но скоро…

Доктор помолчал, потом сказал:

— Ну что ж, пожалуй, так-то оно разумнее. Ему уже ничем не помочь. Уносите.

Санитар ушел, а мы с мамой переглянулись. Наверно, и я и она подумали об одном и том же: «Не так ли и отца лечат эти бессердечные?»

Анаит, перехватив наши взгляды, видно, догадалась, о чем мы думаем, потому что сказала вдруг:

— А что делать-то бедному доктору?.. Видите, что творится? В день поступает до сотни больных и раненых. Примерно столько же ежедневно умирает. Все устали, ни у кого нет надежды… Один только Миракян держится и другим не дает окончательно упасть духом.

Наконец мы у цели. В палате, где лежал отец, на его счастье, были только раненые.

Когда мы вошли, на краю папиной койки сидел маленький человек в пенсне, с острой бородкой. Увидев Анаит и нас, он встал:

— Вот, кажется, и родственники к Геворкяну! Не так ли?

— Да, доктор, — почтительно ответила Анаит.

— Ну что ж, могу порадовать: ваш больной молодцом, скоро встанет на ноги, — обнадеживающим тоном сказал доктор, затем чуть слышно добавил: — Будьте осторожны, не говорите лишнего.

Вид у отца действительно был много лучше, но чувствовал он себя еще не очень крепким. И чтобы не утомлять его, мы посидели минут двадцать и заспешили домой; к тому же и я и мама боялись, как бы нам не выдать себя, и потому были очень напряжены.

Я несколько раз едва не сказал «папа» вместо «дядя». А мама от страха вообще не говорила, только все утирала слезы.

Когда мы вышли из больницы, Анаит сказала, что этот маленький доктор в пенсне и есть Миракян.

…Настроение и поведение наших оркестрантов в последнее время очень изменилось. Прежних забияк и задир просто невозможно было узнать.

Понятное дело: выяснилось наконец, что Цолак не кто-нибудь, а настоящий большевик. Большевик!.. То есть один из тех людей, о которых мы и раньше говорили, понизив голос до шепота, один из тех, кто в мае поднял восстание и кого Нокс объявил «самыми страшными врагами»…

И все мы понимали, что Цолак не случайно очутился в полку. Он установил связи с солдатами и с их помощью распространял листовки в подразделениях, среди запасных, и даже переправлял их на фронт.

И, уж конечно, действовал он не без указаний и помощи других большевиков города. Разумеется, обо всем этом мы только догадывались, потому что Цолак, как и прежде, был скрытен, не называл никаких имен и адресов и от нас требовал соблюдения строжайшей тайны. Но теперь-то мы на него не сердились — понимали, как все это серьезно. Кстати, не все оркестранты знали о Цолаке то, что стало известно нам. Только Арсен, Завен, я, Вардкес, Корюн, Асканаз и еще двое-трое ребят были в курсе дела.

Была у нас и другая причина не делать глупостей: это тайна моего отца. Под видом знакомых или родственников музыканты навещали его, носили передачи, рассказывали о том, как идут дела у нас дома, в оркестре, в городе…

Было и еще одно важное дело: Цолак, как обещал когда-то, стал учить нас «играть по его нотам»…

Усиление большевистской агитации в полку, понятно, беспокоило командование. Принимали разные меры борьбы. Но нас, к счастью, никому и в голову не приходило заподозрить в «неблагонадежности». Музыкантов считали бездельниками, дармоедами, любителями подурачиться и прочее, а потому, верно, считалось, что от нас можно ждать чего угодно, только не политических выступлении. И это было нам на руку.

…Во дворе вдоль казармы, у дымящейся походной кухни, выстроились солдаты в ожидании, когда их котелки наполнятся жидкой баландой, называемой супом.

Осень, небо заволокли серые тучи, дует холодный ветер. Солдаты приподняли воротники шинелей, тихо переговариваются:

— В этом году так и не провели осенней вспашки…

— Вспашки? На чем пахать-то, скотины не осталось…

— Да, всё угнали…

— И не говорите. Страшно подумать, какой будет голод зимой. Все повымираем…

Люди горестно вздыхают, поеживаются от холода и голода. А я тем временем верчусь между ними и незаметно сую листовки то в один, то в другой карман солдатских шинелей.

Бегу в казарму. Тяжелый воздух, грязь, беспорядок. На длинных нарах давно уже нет матрацев: ведь солдаты теперь здесь долго не задерживаются. Десять-пятнадцать дней их «обучают» и гонят на фронт. А потому и никаких матрацев, одеял и подушек им не выдают. На нары насыпано сено, на нем и спят солдаты, а укрываются шинелями.

Вот и сейчас одни, уже укрывшись, спят, другие еще бодрствуют: курят, разговаривают — и всё о войне, о голоде, об оставленной в деревне семье, о плохих солдатских харчах и мало ли еще о чем…

Я почти стремглав пробегаю из конца в конец казармы и опять раздаю и рассовываю всем листовки и убегаю.

Дело сделано. Все прошло удачно, и я был доволен. А когда, выйдя во двор, увидел, как, собравшись возле кухни в кружок, солдаты, тревожно озираясь по сторонам, читали «мою» листовку, сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди от гордости, от чувства исполненного долга.

Я подошел к солдатам. Они на минуту смолкли, листовки как не бывало. Но один из солдат сказал:

— Читай, Гарегин, при нем можно. Это сын Дарбиняна. Я его знаю, порядочный человек был. У такого и сын порядочный, это уж точно! Читай.

Солдат, которого назвали Гарегином — маленький, с усиками, — полез в карман.

— «…Дашнакские авантюристы, — начал Гарегин, — польстившись на щедрые посулы Антанты, ввергли нашу страну в эту бессмысленную войну и ведут армян к верной гибели. Турецкая армия уже заняла Сарикамыш, Карс… «Герои», мечтавшие о шести вилайетах, ныне оставили под турецким ятаганом половину Армении…»

— А ведь верно сказано, — прервал чтение один из солдат. — Я был на фронте, знаю, как там наши дерутся. Ни тебе винтовок, ни пулеметов… Патроны и те считанные…

— А как же ты с фронта-то здесь очутился? — поинтересовался Гарегин.

— Как и многие, дезертировал, — чистосердечно признался солдат. — Да вот снова поймали и сюда привели…

— Опять будешь дезертировать?

— Э, нет, братец! Попробовал, и хватит… Прячешься в полях, в огородах, в сараях, дрожишь день и ночь от страха, голодный, холодный, а конец все равно один — поймают и снова на фронт. Я тут пока скитался, человека умного встретил, он научил меня, что теперь надо делать…

— Может, с нами поделишься наукой?

Но тут все загалдели:

— Кончайте! Завели на час. Читай давай, что там написано. Похоже, наука-то, она вся в этом листке. Потом поговорим, читай!

— «…Настал час разорвать дашнакские цепи и высвободиться из этого ярма. Восстаньте все, кому дороги жизнь и будущее народа…»

— Ясно вам? — победно вскричал бывший дезертир. — Вот об этом и говорил мне умный человек. Сам-то я раньше не очень кумекал, а теперь понимаю, что к чему…

Тут я увидел у нашей казармы Цолака; незаметно отделился от солдат и побежал к нему. Еще издали я похлопал в ладоши, показывая тем самым, что все листовки мною розданы.

Цолак улыбнулся и натянул мне шапку на самые глаза:

— Браво, Малыш! Ты молодец!

— Цолак, Анаит сказала, чтобы ты после обеда пришел к больнице.

Цолак, все так же улыбаясь, приложил палец к губам и кивнул назад. Я оглянулся и увидел за своей спиной Завена, Корюна и Арсена.

— Все листовки розданы, — доложил вполголоса Арсен. — Ребята читают, и вроде бы до них доходит…

Цолак вошел в казарму, и мы за ним. Пристроившись в уголке, стали рассказывать ему, как воспринимают солдаты содержание листовки. Цолак довольно кивает, внимательно слушает и порой что-то записывает в блокнотик.

Ему, как он сказал, тоже надо «обо всем доложить в комитете».

…Я уже говорил, что, кроме ребят, сплотившихся вокруг Цолака, в нашей музкоманде были разные люди. Одни догадывались о деятельности Цолака, но явно сторонились его; другие были настолько ко всему безразличны, что и действительно ни о чем не догадывались.

Но был среди нас один человек, от которого мы всеми средствами скрывали наши новые настроения. Это — Дьячок, Киракос, тот самый, что и попал к нам окольными путями, и мог тайком от всех съесть полученные из дому лаваш и каурму, и, наконец, был доносчиком. Ведь это он донес Цолаку (пусть ему, но ведь донес же!) о намерении ребят избить его. И все это было не случайным — такой уж Киракос человек, и потому мы сторонились его.

Мы, например, давно заметили, что его не только не возмущает воровство в полку, но он даже с восхищением говорит о воришках, называет их ловкачами. Еще до объявления войны он как-то сказал:

«Ребята, а этот Матевосян, видно, парень ловкий: скачущего коня раскует — хозяин не заметит… Вот бы найти с ним общий язык…»

Тогда ребята его чуть не избили за эти слова. С тех пор он все больше помалкивал, но это не значило, что он отказался от своих помыслов.

Его частенько видели на складе полка, с интендантами и, наконец, с Матевосяном. Всем было ясно, что он не теряет надежды осуществить свое намерение и «найти общий язык» с «ловким парнем»…

Ребята несколько раз всерьез обсуждали, как им быть с Дьячком. Он явно был из числа таких любителей, о которых у нас в народе есть поговорка: «Ест серединку, а ходит по краю».

Необходимо было что-то предпринять…

Арсен, который признавал только единственный метод воспитания — собственный кулак, предложил как следует отдубасить Дьячка, но Цолак не считал, что это поможет.

Он посоветовал повременить с действиями, а пока что всячески остерегаться его и не сболтнуть при нем лишнего.

И представьте, не такое уж это было легкое дело — избежать его любопытства… Киракос знал, например, что Арсен, прихватив меня, ушел из казармы с твердым намерением избить Цолака, а вернулись мы вместе с Цолаком наилучшими друзьями. Конечно, Киракос с трудом, но все же мог подумать и такое, что Арсен просто получил трепку и сдался… Но, в таком случае, почему тогда Цолак отказался от должности старшины? Все эти свои сомнения Киракос высказывал ребятам, но вопросы оставались без ответа. Музыканты предпочитали с ним не общаться. Ему казалось подозрительным и то, что ребята помогают моей матери, что Цолак часто навещает свою тетушку…

Был как-то такой случай. Я находился в казарме один. Вошел Киракос. Увидев меня, он стал спрашивать о здоровье моей мамы, об отце и еще о многом. Я отвечал ему нехотя и хотел уже выйти, как он вдруг ухватил меня за рукав:

— Ну куда ты удираешь, посиди, поговорим немного…

— О чем говорить-то?

— Мало ли о чем… Ну, к примеру, о том, почему вы сторонитесь меня, всё чего-то шушукаетесь…

Я ужасно обозлился и наконец сказал:

— Хочешь знать, почему тебя сторонятся? Ну хотя бы потому, что ты трус!

— Ну что ж, не буду спорить, я и верно трус, — спокойно согласился он.

— Ну вот видишь! — победоносно воскликнул я.

— Зато умный, — тут же добавил он все с тем же спокойствием.

— Ты умный? — удивился я. — Это в чем же твой ум-то заключается? Что-то людям его не видно.

— А в том и заключается, что на мокрое место меня не усадишь. Я вот гляжу вокруг и вижу, что люди — это те же звери… Только ведь и звери, они разные бывают: есть такие, что других едят, и такие, кого самих пожирают. Вот и скажи: на чьей ты стороне будешь?..

— Больно ты мудреное говоришь что-то…

Киракос махнул рукой:

— Ничего ты еще не понимаешь!.. А я людям зла не делаю… Мне, Гагик-джан, не дают, не то я бы только и делал, что добро творил. Хочешь, научу тебя на баритоне играть?

— Не хочу, — отрезал я.

— Вот видишь, я готов тебе добро сделать, а ты не даешь, — тоном невинного страдальца сказал Киракос. — А разве плохо бы тебе научиться играть на баритоне?

— Мне хочется играть на корнете, — уже примирительно пробурчал я.

— На корнете еще рано, надо начать с альта, потом перейдешь на баритон, а уж потом только на корнет… Так богом положено, — наставительно объяснил Дьячок.

— Почему это богом положено? Бог — он ведь не капельмейстер, — удивился я.

— Не греши! — Он погрозил мне пальцем и продолжал: — Значит, идет? Выучишься на баритоне играть, а потом корнетистом станешь, как Цолак… Хочешь?

— Ну что ж, я не против, — пожал я плечами.

— А Цолак — хороший парень, вот тебе крест. И корнетист он хороший, и человек богобоязненный, — сказал Киракос.

— Богобоязненный? — Я покачал головой. Мне-то уж точно было известно, что Цолак в бога не верил, он говорил об этом.

— А погляди, как он свою тетку любит. Ведь каждый день ее навещает. Значит, почитает и бога боится прогневить. И ведь далеко, наверно, живет эта бедная женщина, вон он как подолгу пропадает. Не знаешь, где она живет?

Я насторожился. «Ах, негодяй, — подумалось мне, — вот почему ты начал этот разговор… Нашел несмышленыша, хочешь выудить тайну? Не на того напал».

— Не знаю, — решительно сказал я вслух.

— Неправду ты говоришь. Знаешь ведь, только опять скрываешь, — настаивал на своем Киракос.

— Сказано, не знаю! — уже резко крикнул я.

— Нехорошо, — вздохнул он. — Нет в тебе благочестия… Не знаю даже, стоит ли учить тебя играть на баритоне.

— Не нуждаюсь я в твоей учебе.

В казарму вошли Арсен, Завен, Вардкес, Корюн и еще несколько человек. Увидев меня и Киракоса вместе, они с подозрительностью посмотрели на нас.

— Что это вы тут делаете? — поинтересовался Арсен.

— Да так, Арсен-джан, беседуем, — заискивающе улыбнулся Дьячок.

— Пристал, понимаешь, ко мне, — сказал я, — хочет, видишь ли, знать, где живет тетка Цолака… Говорю — не знаю, а он не верит!

Ребята переглянулись. А Киракос тем временем зачастил:

— Да я что? Я думаю: жалко парня… Видно, эта тетка сильно болеет. Хоть бы она умерла. И сама бы отмучилась, и бедный Цолак тоже…

— Что ты сказал? — Арсен медленными шагами подошел к Киракосу и схватил его.

— Ну, ну, Арсен-джан?.. — испуганно завопил Киракос. — Во имя спасения своей души не трогай меня…

— На колени, слышишь? — загремел басист.

Киракос с готовностью встал на колени.

— Ты у нас дьячок, твой голос скорее дойдет до бога. Так вот, повторяй за мной, — приказал Арсен. — Отче наш, буде ты наша опора…

Киракос со страхом и удивлением смотрел на Арсена, но, видя, что тот не шутит, с готовностью повторил:

— Отче наш…

— Да исполнится воля твоя, — тоненьким голоском вступил Завен.

— Сделай так, чтобы тетка Цолака поскорее поправилась, — продолжал Арсен.

Киракос снова повторил, и Завен, в свою очередь, тоже.

— И чтобы она вышла на улицу, и все бы дивились ей, а мы, играючи марш, шли бы впереди нее и тем оповещали весь народ, что она пришла к ним.

— И чтобы мы… мы шли бы впереди… — Во взгляде Ки-ракоса промелькнуло любопытство.

— Аминь, — завершил Завен.

— Ну, а теперь сгинь с глаз моих! — сказал Арсен, и Дьячок тут же исчез.

В другое время подобная выходка наверняка закончилась бы дружным и громким смехом, но сейчас ребята были очень серьезными. Я мгновение смотрел на них, ничего не понимая. Потом стал повторять в уме эту странную молитву: «Сделай так, чтобы тетка Цолака поскорее поправилась, и чтобы она вышла на улицу, и все бы дивились ей, а мы, играючи марш, шли бы впереди…»

И я вдруг догадался. «Тетка Цолака, — подумал я, — это и есть те люди, к которым он ходит… Нет, точнее, то дело, за которое он борется… Которое после майского поражения «заболело» и теперь набирает силу, чтобы в один прекрасный день снова выйти на улицу с ружьями и пулеметами и уничтожить всяких аракелов, бахшо и матевосянов… И чтобы мы, играя марш, шли бы впереди…»

Ребята в самом деле не шутили.

Я СОБИРАЮСЬ ОТОМСТИТЬ

Была уже глубокая осень, и мы больше не ходили в Летний сад. Теперь вечерами наш оркестр играл в Офицерском собрании, что напротив городского бульвара.

Однажды там был пир, что называется, на весь мир. Опять, скажете, пир. Но что поделаешь, если дашнаки так любили пировать, и при этом, конечно же, с музыкой.

Тогда я еще многого не понимал. Значительно позже мой ум осмыслил, до чего же была доведена Армения и ее народ.

Дашнакская армия повсеместно терпела поражения. Голод и болезни нещадно косили людей… А дашнаки пировали!

Музыканты сидели на эстраде и играли вальс. Вдруг наше внимание привлек полковник Аматуни, или, как его звали дамы, «душка Аматуни».

Это был высокий, красивый мужчина, заместитель военного министра дашнакского правительства, получивший все свои чины и даже награды не на поле боя, а на балах, танцуя для иностранных гостей. Наши ребята говорили, что он потому и ходит все время в черкеске, чтобы быть готовым по первому повелению станцевать лезгинку.

Вот и сейчас по царящему вокруг него оживлению мы догадались, что группа женщин уговаривает его танцевать, а Аматуни пока отнекивается. Но станцевать-то он, конечно, станцует. Это было так же неизбежно, как то, что, хотели мы того или нет, а английский гимн «Боже, храни короля» играли…

По знаку Штерлинга оркестр оборвал вальс и терпеливо выжидал, пока Аматуни даст дамам уговорить себя.

И тут вдруг я приметил у стола Бахшо, Како и еще одного маузериста. Они едва стояли на ногах и мрачными и тяжелыми взглядами пялились на окружающих.

Наконец Аматуни внял просьбам дам и поднялся с места.

— «Молитву Шамиля»! — крикнул он оркестру.

Штерлинг взмахнул руками и прошептал:

— Ахтунг…[11]

Но тут Бахшо заорал:

— Никаких Шамилей? Дуйте «Кинтаури»!..

Штерлинг, не опуская рук, обернулся и вопросительно поглядел на маузеристов, потом на Аматуни. Полковник тоже повернулся на голос.

— Кто это там приказывает?

Бахшо тут же выступил на шаг вперед, положил руку на маузер и сказал:

— Мы приказываем. Како хочет танцевать. — И вновь обратился к музыкантам: — Слыхали? Давайте «Кинтаури»…

Аматуни медленно подошел к Бахшо и его друзьям.

— Господа, я прошу вас покинуть зал. — Он пытался говорить твердым и беспрекословным тоном.

Но Бахшо даже не взглянул в его сторону.

— «Кинтаури»! — снова заорал он.

Приятель его, Како, тем временем уже закатывал рукава, собираясь танцевать.

— С вами говорит заместитель военного министра! — яростно закричал Аматуни.

— А мне плевать, — обернулся наконец Бахшо в его сторону.

— Я вас арестую! — бесновался полковник.

Три руки одновременно потянулись к маузерам. Бахшо сказал с усмешкой:

— Попробуй только…

В бессильной ярости Аматуни повернулся к музыкантам:

— Немедленно лезгинку!

Но тут Како вскочил на эстраду, схватил маэстро за ворот и тряхнул его:

— Сказано тебе, играй «Кинтаури»!

Штерлинг, ко всеобщему удивлению, не испугался и взволнованно закричал:

— Ви не имейт права, я есть маэстро военного оркестра и испольняйт только военный приказ!

— Тебе нужен военный приказ? — Како приставил маузер к животу Штерлинга. — А это ты знаешь, что такое?..

Я вспомнил, как Бахшо точно так же целился маузером в живот моего отца и тоже орал. Вспомнил и о том, что это они ограбили обоз, что их приятель ранил моего отца… И, забывшись, закричал:

— Убирайтесь отсюда, разбойники!.. Воры!..

На мгновение все (в том числе и я) словно окаменели. Затем все произошло с быстротой молнии… Словно во сне, увидел я Бахшо, который ринулся ко мне с каким-то воплем, двух его дружков, разрядивших маузеры в потолок, панику в доме, музыкантов, которые спрыгивали с эстрады, Цолака и Арсена. Они, переворачивая на пути пульты, ринулись ко мне… Я видел всех одновременно, как в зеркале, а сам продолжал неподвижно стоять на месте. Потом вдруг все как бы закрылось, а ко мне вплотную приблизилась разъяренная морда орангутанга, и я ощутил страшный удар в лицо…

— Ну, как дела? — услыхал я голос Арсена и открыл глаза.

— Ничего, — ответил я, не понимая, где нахожусь и что происходит вокруг. Мой собственный голос слышался мне будто издалека, как из-под земли.

— Вдохни, вдохни поглубже — пройдет.

Это был, конечно, голос Цолака. Значит, оба они здесь, рядом… Только где я и почему лежу?

— Ну и номер ты выкинул! — наклонился ко мне Арсен. — Мы думали, тебе хана…

И тут я все вспомнил. Огляделся, вижу — лежу в какой-то комнате, на столе. Потом в нос мне ударил острый запах жареного мяса, и я понял, что это одно из кухонных помещений. Я попытался встать и вдруг почувствовал острую боль в голове.

— Где эти негодяи? — спросил я.

— Лежи-лежи. — Цолак сжал мне плечо и снова уложил на стол. — Они давно удрали…

Потом ребята принялись совещаться вполголоса.

— Надо бы парня домой переправить! — сказал Арсен.

— Домой? Забыл, что этот разбойник в том же доме живет? Кто знает, что он еще может наделать.

— Да, верно, — согласился старшина, помрачнев. — Надо несколько дней продержать его в казарме. Пойду поговорю со Штерлингом…

Басист вышел. За время его отсутствия Цолак вкратце рассказал мне о том, как, заслышав выстрелы, Аматуни бежал без оглядки, как маузеристы наконец ушли, довольные поднятым переполохом, как они с Арсеном перенесли меня сюда, в смежную с кухней комнату.

Вскоре вернулся Арсен.

— Штерлинг не отпускает нас, — сказал он сердито. — Кричит: мол, должны играть. Этот Жоржик прибежал с целым взводом солдат, размахивает кулаками, орет: «Где они? Я им сейчас покажу!»

— Какой еще Жоржик?

— Ну тот танцор, Аматуни. За солдатиками расхрабрился, распетушился. Требует сыграть ему лезгинку, да и только.

Цолак не удержался и рассмеялся.

— А ты бы видел, какую головомойку он задал нашему маэстро, — продолжал Арсен. «Вы, говорит, жалкий трус! Я, говорит, сделаю вас простым барабанщиком, а на ваше место назначу того юношу, который оказался в десять раз храбрее вас».

Тут и я не удержался и, несмотря на боль, улыбнулся.

Из зала донеслась барабанная дробь: это призывали музыкантов на эстраду.

— С вашего позволения, маэстро, мы отправимся и сыграем этим жоржикам, — сказал Цолак, почтительно поклонившись мне. — А вы пока отдыхайте здесь.

— Да-да, оставайся, потом вместе в казарму пойдем, — поддакнул Арсен.

Ребята вышли, и вскоре из зала донеслись звуки лезгинки. Парой Аматуни добился наконец своего. После лезгинки снова зазвучали вальсы, кадрили.

А мысли мои тем временем витали далеко. Лицо жгло от боли, и это не давало мне покоя. Я думал только об одном: как отомстить? За себя, за отца, за всех тех людей, которых безнаказанно обобрали, обесчестили, ранили, убили. «Эх, добыть бы оружие! — вертелось в моей голове. — Любой ценой добыть…»

Музыка смолкла. В комнату вошел Арсен с блюдом в руках. В центре его высился чайный стакан, а вокруг была разложена всякая снедь: мясо, сыр, хлеб, жареный картофель.

— Откуда это? — удивился я.

— От дамочек парона Аматуни. — Арсен низко поклонился, помахав у своих ног воображаемой шляпой. — Юному герою и музыканту…

— А кто герой? — не понял я.

— Да ты же, балда, — рассмеялся Арсен. — Тебе все это прислали.

— Мне?.. А что в стакане?

— Вода. — Арсен подмигнул. — Для жаждущих сердец предназначена.

Меня давно мучила жажда, и я тут же взял стакан и отпил глоток. Но, поперхнувшись обжигающей горло жидкостью, едва не выронил стакан из рук.

— Осторожнее, прольешь! — Арсен испуганно отнял у меня стакан. — Добро только переводишь.

— Что это было? — задыхаясь от кашля, спросил я. — Откуда ты взял эту дрянь?

— Это же водка, дурень, — засмеялся Арсен. — А принес потому, что дали. Откуда мне было знать, что ты так сразу и набросишься на нее.

— Вылей эту дряиь…

Сейчас вылью. — И Арсен тут же опрокинул содержимое стакана в собственную глотку. — Ох-хо!.. Сказано ведь: с дрянной овцы хоть шерсти клок…

Он закусил куском хлеба с мясом и со словами «Подожди, мы скоро заканчиваем» двинулся к двери.

От водки настроение у Арсена явно улучшилось, глаза заблестели, движения стали быстрые и резкие. Выходя, он с такой силой хлопнул дверью, что она за ним снова растворилась. Я, корчась от боли, подошел, чтобы закрыть ее, в это время до слуха моего донесся чей-то голос:

— Малыш, Малыш…

Выглядываю в коридор, а там у большого темного шкафа стоит Аматуни и, пьяно раскачиваясь, манит к себе пальцем Арсена:

— Подойди-ка ко мне, Малыш…

— Это вы мне, парон полковник? — посмотрел на него Арсен.

— Да, тебе, Малыш. Дамам хочется шампанского, — объяснил полковник. — Где же шампанское?..

Арсен не сводил с него изумленных глаз. Он, видно, все не мог понять, чего это понадобилось от него полковнику. Но затем, хитро улыбнувшись, он быстренько огляделся кругом, подошел к большому шкафу и открыл дверцу.

— Здесь, господин полковник, здесь все: и шампанское и мадамочки.

— Да-да, спасибо, Малыш. — И полковник преспокойно вошел в шкаф.

Арсен закрыл за ним дверь, накинул крючок и выскочил из коридора.

Я наблюдал эту сцену и давился смехом. Давно уже Арсен не откалывал таких штучек.

«Видно, водка ему в голову ударила, — подумал я. — То-то будет завтра шуму».

Но вскоре я забеспокоился. Ведь там вот-вот хватятся полковника, вспомнят, что он пошел в сторону кухни, наконец, найдут его запертым в шкафу, и скажет он, что сделал это Малыш. И тут уже мне будет не до смеху. Надо срочно что-то придумать.

Сначала я было решил попросту бросить все и смыться из кухни. Но потом понял, что этим только дам им повод поверить, будто и правда этот номер выкинул я.

Нет, Арсен сделал ужасную глупость. И ведь сколько ни говорит ему Цолак, чтобы был серьезнее, Арсен все чего-нибудь придумает.

За дверью что-то грохнуло. Сейчас Аматуни поднимет шум, и тогда мне не миновать беды… Я подбежал к шкафу, открыл дверцу и… остолбенел от удивления. Полковник не стоял, а сидел на полу, привалившись к стене, и мирно посапывал.

— Парон полковник, парон полковник! — Я стал трясти его за плечо, испуганно оглядываясь на дверь. — Вставайте, парон полковник!.. Ваши дамы зовут вас…

— Дамы? — Аматуни с трудом очнулся. — Минутку, я сейчас…

Кое-как с моей помощью он поднялся и нетвердыми шагами вышел из шкафа.

Я облегченно вздохнул, повернулся, чтобы закрыть дверь шкафа, и оцепенел от удивления: в полутьме поблескивал маленький, новенький револьвер… Настоящий браунинг.

Я быстро схватил это сокровище, засунул его за пазуху и выскочил вон.

Мрачный, туманный день. Дует холодный ветер. По раскисшей от дождя дороге движется группа всадников. Это Бахшо со своими дружками. Между ними идут отец, Цолак и Арсен со связанными руками. На лицах маузеристов довольные улыбки, в то время как пленники понурые и грустные… Я прячусь за камнем у обочины дороги и жду, пока подойдут. Вот они уже совсем близко, и я неожиданно выскакиваю на дорогу.

«Руки вверх, разбойники! — кричу им в лицо. — И молитесь богу — настал час расплаты!»

Маузеристы, конечно, громко гогочут: кто, мол, такой этот смельчак? Невооруженный мальчишка, и только. Бахшо вскидывает хлыст и орет:

«Ах ты сукин сын!..»

Но не успевает ударить, потому что я вынимаю из-за пазухи браунинг и одним выстрелом укладываю наповал Бахшо… На лицах остальных маузеристов ухмылка сменяется выражением ужаса. Они тянутся за своими маузерами. Но поздно… Бах, бах, бах! — одну за другой выпускаю я пули…

— Нет у тебя совести, что ли, Дьячок? — слышу я вдруг голос Завена. — Не мог этот свой поганый сундук потом чинить? Гляди, как напугал бедного Малыша…

Я огляделся и увидел, что… нахожусь в казарме. Ребята давно уже проснулись и вышли умываться. Завен, по-видимому, сегодня дневальный — он подметает пол. А Киракос возле койки забивает гвоздями отклепавшиеся полоски жести на своем сундуке. Он поглядел на меня, заискивающе улыбнулся и сказал:

— Ой, Гагик-джан, ты и правда испугался? А мне казалось, ты у нас храбрец.

Я действительно был испуган, но не его шумом. «Револьвер!» — подумал я.

Накануне вечером, когда мы с ребятами вернулись в казарму и я улегся на койку, мне долго не спалось. Я крепко сжимал в руке браунинг и придумывал планы мести один другого сложнее, пока не уснул.

И вот, проснувшись, я увидел, что револьвера у меня в руках нет. Неужто кто-то увидел его и забрал?..

Я чуть не закричал от этой догадки, но сдержался и стал осторожно ощупывать постель. Вдруг нога моя коснулась чего-то твердого. Вот он, у самых моих ног… Я осторожно подтащил к себе браунинг и спрятал под подушку. Потом сел на кровати, стал одеваться и быстренько засунул его за пазуху.

С перекинутыми через плечо полотенцами в комнату вошли Цолак, Арсен и другие ребята.

— Ну, Малыш, проснулся? — сказал Арсен, подошел ко мне и стал изучать мoe лицо. — Хмм… С таким лицом в город не ходи, не то все невесты на выданье на тебя накинутся, передерутся из-за ревности.

Я потрогал лицо: оно распухло и болело от прикосновения.

— Не догадались мы вечером примочку приложить. — сказал Цолак. — Ничего, скоро пройдет. Но домой ты действительно не ходи.

— Почему?

— Во-первых, мама твоя испугается, увидев тебя таким. И потом, надо выждать, посмотреть, что намерен делать этот мерзавец. Если он не позабыл о вчерашнем происшествии, то может искалечить тебя…

Я мысленно улыбнулся. Если бы они знали, как изменилась обстановка… Не я, а он теперь должен меня бояться.

Но после репетиции меня все-таки домой не отпустили. Туда пошел Цолак и, вернувшись, радостно сообщил о том, что узнал от Анаит: Бахшо пришел домой среди ночи, сел на коня и куда-то ускакал со своими дружками.

— Наверно, решил после вчерашнего своего лихачества на некоторое время скрыться, — предположил Цолак. — Боится, что Аматуни начнет против него дело.

— А вернее всего, снова отправился разбойничать, — сказал Арсен. — Не похоже, чтобы такой бандит кого-нибудь испугался.

Ребята искренне радовались, что Бахшо нет в городе, и невдомек им было, что я мечтал о встрече с ним. «Скорей бы возвращался, вот уж задам я ему! — думал я. — Только бы поскорее…»

В ДОМЕ У „ДЯДИНОЙ ЖЕНЫ“

Как раз в те дни я как-то заметил, что Цолак и ребята снова о чем-то перешептываются. Я, конечно, пристал к ним: мол, что случилось, зачем шушукаетесь? И был очень удивлен, когда Арсен, который всегда так хорошо ко мне относился и был дружен со мной, сказал довольно холодным тоном:

— Ничего особенного не случилось… И не твоего это ума дело.

Я вопросительно посмотрел на Завена, потом перевел взгляд на Варткеса, на Корюна. Все загадочно молчали. Ясно, что у них появилась какая-то тайна, в которую меня посвящать не хотели.

— Погодите-ка, уж не случилось ли чего с моим папой? — вдруг пронзила меня тревожная мысль.

— Нет же, нет… Отец твой выздоравливает, скоро выпишется, — тем же тоном ответил Арсен.

Но я ему почему-то не поверил. Наверно, что-то случилось с папой, а не то чего бы им от меня скрывать? Ведь они обычно во всем доверяли мне. Потому-то со все более возрастающим беспокойством я требовал, чтобы они сказали мне, что произошло с папой, и даже угрожал, что, если не скажут, я сам отправлюсь в больницу и все узнаю.

Видимо, эти мои угрозы всерьез обеспокоили ребят.

— Этот парень сошел с ума, он и нам и отцу своему все дело испортит! — воскликнул Завен.

Тут подошел Цолак и, узнав, в чем дело, стал успокаивать меня, говорить, что с папой ничего не случилось. Но, видя, что уговоры на меня не действуют, он вынужден был уступить:

— Ладно, я скажу тебе, в чем дело. Но только знай: это самая важная тайна из всех, что мы тебе когда-либо доверили, и держи язык за зубами.

И он объяснил, что сегодня вечером он вместе с Арсеном, Завеном, Корюном и Варткесом идут на какое-то подпольное собрание. Я был взволнован и оскорблен до глубины души. Ведь мне-то казалось, что у них не может быть никаких тайн от меня… И вот они отправляются на подпольное собрание (подумать только — под-поль-ное!) и не только не берут меня с собой, но даже пытались сохранить это в тайне от меня…

По-видимому, все мои мысли были написаны на моем лице так ясно, что Цолак понял их и стал утешать меня, уговаривать.

— Ты не горюй, Гагик-джан, — сказал он. — Там ничего интересного не будет… И кроме того, видишь, сегодня я веду туда только четверых, а Асканаза, Левона, Вардана и тебя сведу в другой раз.

Эти слова еще больнее обидели меня.

— Как же ты равняешь меня с ними? — закричал я. — Может, это они распространили столько листовок? А может, они умеют так же, как я, хранить важные тайны? Помнишь, когда Дьячок пытался заставить меня проговориться, удалось ему вытянуть из меня хотя бы словечко?.. А будь на моем месте Асканаз или Левон, еще не известно, что бы получилось… Нет, не надо меня брать куда-то там с ними. Или я пойду сегодня с Арсеном и остальными, или никогда и никуда не пойду!

Цолак слушал мою взволнованную и бессвязную речь с улыбкой, а когда я закончил, вдруг потрепал меня за волосы.

— Прости меня, Гагик, ты, пожалуй, и правда уже совсем зрелый революционер, — сказал он и повернулся к ребятам: — Как думаете, может, возьмем с собой Гагика?..

Ребята молча пожали плечами, и тогда я сердито проговорил:

— Плечами пожимаете, значит?.. И еще называетесь друзьями?.. Когда выкидываете всякие дурацкие номера, без меня не обойтись, а когда собираетесь настоящим делом заниматься, тут же обо мне забываете.

Может, именно этот довод произвел на них самое сильное впечатление, потому что тут ребята хоть и заулыбались, но тем не менее единодушно согласились, чтобы и я шел с ними.

Цолак повел нас в тот переулок, где находился дом его «тетушки». По дороге он то и дело оглядывался, проверял, не увязался ли за нами «хвост». Мы подошли к воротам. Цолак снова на знакомый манер постучал колотушкой в дверь. Вскоре послышалось шарканье шлепанцев, и затем старческий голос спросил:

— Кто там?

— Сын сестры Гегама, — ответил Цолак, хотя нас было пятеро.

Что-то лязгнуло, дверь отворилась, и мы вошли.

— Здравствуйте, матушка, — сказал Цолак.

Но старушка не отвечала, пока снова не заперла дверь на многочисленные замки, запоры и щеколды. Потом повернулась к нам и сказала:

— Здравствуй, Цолак-джан… Здравствуйте, ребята, входите, Тигран ждет вас…

Мы прошли по аллее к дому и все разом втиснулись сначала в маленькую прихожую, а затем в большую комнату, обставленную, как большинство жилищ старого Еревана: рядом с буфетом, шифоньером и венскими стульями стояли покрытые паласами низенькие тахты с арсеналом больших и малых подушек, а к стене был прибит большой ковер. На других стенах тоже были ковры, но все это я разглядел позже, потому что, едва мы вошли, наше внимание привлек сидевший за столом человек — широкоплечий, с уже седеющими висками.

На резко очерченном лице его лежала печать усталости. Но глаза еще не потеряли молодого блеска и теперь внимательно и с интересом изучали нас каждого по очереди.

— Здравствуйте, товарищ Тигран, — с уважением сказал Цолак. — Вот, привел наших парней…

И он стал представлять нас этому человеку. Начал, конечно, со старших, с Арсена и других, но товарищ Тигран вдруг прервал его и, указывая на меня, спросил:

— А кто этот юноша?

Его удивленный взгляд и это подчеркнутое «юноша» свидетельствовали о том, что он не особенно доволен моим присутствием. И, честно говоря, я и сам-то в ту минуту впервые подумал, что лучше бы мне не упорствовать и не набиваться сюда.

— Это наш Гагик, сын того наборщика, о котором я вам рассказывал, — поспешно сказал Цолак. — Я думаю, Гагик может быть полезным нам…

Товарищ Тигран снова внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Возможно… Ну, дорогой друг, теперь ты должен понимать, что тебе оказано доверие, большое доверие, и ты должен постараться оправдать его. Во-первых, нужно крепко держать язык за зубами. И во-вторых, помогать нам…

Тут ребята наперебой стали уверять его, что я действительно парень не из болтливых, и даже не раз испытанный, и что мне можно доверять. Товарищ Тигран улыбнулся и заговорил с Арсеном и с остальными. Его интересовало, откуда родом каждый, сколько кому лет, как попал в муз-команду, читал ли политические книги и какие, как понимает тот или иной вопрос, и так далее.

Пока они беседовали, в комнату вошли еще несколько военных. Некоторых из них я знал — они служили в нашем полку, остальные были мне незнакомы. Потом пришли еще какие-то люди в рабочей одежде, явно железнодорожники.

Вновь прибывшие незаметно присоединялись к разговору, который понемногу становился уже общим.

Один из солдат, по-видимому прибывший с фронта, рассказывал, что положение там безнадежное: турки заняли Сарикамыш и Карс, теперь продвигаются к Александрополю. Люди бегут из этих краев от погромов, резни, грабежей и насилия. Безоружные и голодные солдаты дашнакской армии, не верящие своим командирам, страшась неизбежного поражения и не желая попадать в плен к туркам, самовольно оставляют фронт и дезертируют целыми группами…

А один из железнодорожников говорил о том, что голод в стране достиг ужасающих размеров. Пуд пшеницы стоит двадцать пять тысяч рублей, картошки — шестнадцать тысяч. Но даже по этим ценам достать ничего невозможно.

— А дашнаков не столько волнует продвижение турков, голод и эпидемия, сколько внутренний фронт, — подал голос Цолак. — Поглядите, что пишут в сегодняшнем номере газеты «Арач». Они, видите ли, считают, что главной заботой правительства должно стать укрепление внутреннего фронта, что только силой они смогут одолеть все внутренние сложности и подавить любое сопротивление.

Товарищ Тигран, молча слушавший других, сказал со вздохом:

— Да, дашнакским палачам удалось в мае затопить в крови героическое восстание нашего народа… Но борьба не прекратилась, потому что прекратить ее — значит смириться с голодом, эпидемиями, с террором маузеристов и, наконец, с окончательным порабощением нашей нации. Дашнаки надеются на государства Антанты, а они разожгли войну между нашим народом и турками и бросили Армению на произвол судьбы.

Пока он говорил, я оглядывал всех сидящих в комнате. Взгляд мой остановился на железнодорожниках. «Где я их видел?» — подумал я. И тут же вспомнил тот день на вокзале, когда встречали Нокса; выглядывая из окна, я тогда увидел Цолака и этих железнодорожников… Тогда мне показалось, что они просто столкнулись с Цолаком и прошли мимо. И ведь вскоре после того какие-то люди (об этом говорил весь город) разбросали с крыши вокзала листовки. Какие-то люди!.. Теперь мне ясно, что это были за люди… И встреча Цолака с ними тоже не была случайной. Только сейчас я стал понимать, почему Цолак в тот день так стремился непременно попасть в город. Наверно, ему нужно было вначале зайти к «тетушке», взять там листовки, вернуться на вокзал и встретиться с этими рабочими. Так вот чем он был занят в тот день… Какая огромная разница была между тем, что сделал он в тот день, и между подвигом Арсена и нашей компании. И мы еще по глупости называли его трусом и предателем.

— Скоро настанут самые решающие дни, — говорил тем временем товарищ Тигран. — Фактически будет решен вопрос о существовании нашего народа. Спасти нас может только Советская Россия, но до того мы должны свергнуть власть дашнаков… И важная роль в этом принадлежит вам, солдатам-большевикам. Ваша задача — перетянуть на нашу сторону по возможности больше солдат, а остальных нейтрализовать, чтобы дашнакам не удалось вновь подавить народное восстание…

Мы разошлись только поздней ночью. Ребята шагали по улицам молча, в каком-то торжественном настроении. Собственно говоря, и я тоже чувствовал себя словно повзрослевшим на десять лет: я ведь участвовал в важнейшем подпольном собрании настоящих революционеров, а потому уже считал себя большевиком, то есть одним из тех, о ком со страхом и ненавистью говорили дашнакские лидеры и англичанин Нокс…

Когда мы пришли в казарму, там все уже спали. Но нам было не до сна. Собрались вокруг кровати Цолака и шепотом обсуждали вопросы, о которых говорилось на подпольном собрании.

— Только бы и на этот раз не получилось так, как в мае, — с тревогой в голосе сказал Корюн.

— Ну уж нет, — твердо сказал Цолак. — На этот раз такого не случится. Вы забываете о России, о Ленине… Они непременно придут нам на помощь… Слышали, ведь Красная Армия разбила уже и белополяков, сейчас у нее развязаны руки, и она может прийти на помощь.

— И верно, братцы, русские всегда помогали нам, — сказал Завен.

— Эх, будь что будет, только бы поскорее все совершилось, — сказал Арсен. — Не то гляжу вот на себя, мне уже двадцать пять, а жизни и не видал еще…

— А мы? — снова подал голос Завен. — Не успели и глаза раскрыть, всё войны, голод и резня за резней…

— Когда мы победим и кончится вся эта заваруха, что ты намерен делать, Цолак? — спросил Варткес.

— Не знаю, — пожал плечами Цолак. — Ведь после освобождения у нас, у большевиков, будет еще много трудностей. Нужно будет восстанавливать страну, залечивать раны войны… Тут уже не придется руководствоваться своими желаниями: куда пошлют, туда и пойдешь.

— Хм… А я, например, мечтаю быть пасечником, — сказал вдруг Арсен.

— Чего-чего? Пасечником? — вскричали все разом.

Цолак предостерегающе приложил палец к губам, но потом и сам не удержался, обратился к басисту:

— Пасечником, говоришь? А почему не музыкантом?

— Нет, какой уж из меня музыкант. Музыкантом должен быть вот он. — И Арсен положил руку мне на голову. — И способности у него есть, и любовь к делу… А я, что греха таить, в оркестр попал случайно и случайно музыкантом стал… — Он снова помолчал немного, а потом сказал: — Знаете, у нас в деревне старик был один. Торосом пчелиным его звали. Пасечником он был. А я был парнишка, вот вроде нашего Гагика, в пастухах ходил. Каждое утро угонял наше стадо туда, где стояли ульи Тороса. И часами сидел там, на пчел глядел… Наверху небо — синее-синее. Свежий ветерок веет, вокруг ни людского гомона не слышно, ни собачьего лая — только пчелы жужжат… Прислушаешься: вот эта летит со звонким жужжанием, сразу видно — только что вылетела из улья, силы еще свежие… А с той стороны, слышь, раздается низкое, густое, как мой бас, гудение. На сколько цветков садилась бедняжка, в какую даль залетала!.. И вот возвращается усталая, почти падает на доску перед ульем и, отдохнув немного, вползает внутрь, освободиться от ноши…

Арсен, увлеченный своими воспоминаниями, замолк. Чуть позже Цолак задумчиво произнес:

— Да, жизнь… Какая это прекрасная штука — жизнь, какая интересная и разнообразная!.. — Затем, тряхнув головой, добавил: — Ну что же, и это неплохо. Станешь учиться, агрономом будешь и поможешь развивать в наших деревнях пчеловодство… А Малыш наш, конечно, в консерваторию пойдет, будет настоящим музыкантом… Ну, а теперь давайте-ка спать, назавтра у нас дел немало. Слышали, что сказал товарищ Тигран о наших задачах?..

Мы разошлись по своим местам, и вскоре послышалось ровное дыхание ребят. А мне спать не хотелось. Этот ночной разговор показался чем-то похожим на сказку. И они сами, ребята, казались вышедшими из сказки, добрыми волшебниками, что явились из той страны чудес, о которой мы только что мечтали. Мудрым и честным волшебником был Цолак, который знал так много и сейчас готовился после битвы с дашнаками восстанавливать страну и залечивать раны, нанесенные войной… Огромный и неотесанный Арсен на моих глазах превратился в доброго чародея, который умеет восхищаться синим небом и понимает повадки трудолюбивых пчел… И мне казалось, что сейчас должны вдруг зазвучать трубы, исчезнуть стены нашей казармы и что в сияющих лучах должен появиться один из тех русских, о котором говорили ребята: светловолосый и голубоглазый. Придет, возьмет меня за руки и отведет туда, где находится главный волшебник — Ленин… Туда, где нет никаких бахшо, матевосянов, аракелов и страха… Туда, где я мог бы ходить в консерваторию, стать настоящим музыкантом… «Здорово, ох как здорово!» — думал я, улыбаясь в темноте своим мечтам.

НАЧИНАЮТСЯ ВЕЛИКИЕ СОБЫТИЯ

На другое утро повседневные заботы отчасти вытеснили из моей головы чудесные мечты.

Меня, во-первых, беспокоило исчезновение Бахшо. После той злополучной ночи он дома больше не появлялся, и это радовало всех музыкантов, радовало Анаит и мою маму. Только я один был этим недоволен: боялся, что, когда наступит час окончательной расплаты с дашнаками и маузеристами, Бахшо и его дружки либо убегут, либо попадут не в мои руки, и тогда уж я не сведу с ними счеты.

Так или иначе, ребята и мама, успокоенные долгим отсутствием Бахшо, решили, что мне, пожалуй, можно ночевать дома. С одной стороны, я был доволен, потому что мог тут же узнать о возвращении Бахшо. Но зато теперь мне стало труднее держать при себе браунинг: мама могла в любую минуту обнаружить у меня оружие и с испугу поднять шум.

В конце концов, делать было нечего, я завернул браунинг в мешковину и упрятал его во дворе под большим камнем: надеялся, что в случае надобности мне будет легко тут же вынуть его и пустить в ход.

Беспокоило меня и состояние здоровья отца. Он еще не совсем выздоровел, когда однажды в больнице появилась какая-то врачебная комиссия (об этом нам рассказала Анаит). Осмотрев раненых солдат, комиссия объявила многих «совершенно здоровыми» и приказала немедленно переправить их в полк запаса, где всё так же скоропалительно составляли маршевые роты из неподготовленных людей и отправляли их на фронт.

На следующий день после этой комиссии отец мой снова уходил на фронт с одной из таких рот. На сей раз он шел под фамилией Вагана Геворкяна. Но не прошло и двух дней, как в казарме прошел слух о том, что именно та рота, едва отойдя от города, почти в полном составе дезертировала.

Я не знал, верить этим слухам или нет. Во всяком случае, и я и мама часто просыпались среди ночи и прислушивались к каждому шороху за окном.

Мы были уверены, что если отец действительно убежал, то он непременно попытается пробраться домой. Когда мы говорили об этом с Цолаком (он по-прежнему почти каждый вечер заходил к нам), корнетист не отрицал, что солдаты этой роты действительно разбежались, но отец, по его мнению, едва ли появится дома из-за опасного соседства с Ара-келом и его сыночком Бахшо. Он скорее предпочтет укрываться в более надежном месте.

— Вы не волнуйтесь, матушка, — утешал Цолак мою маму. — Сердце подсказывает мне, что он жив-здоров и теперь находится в полной безопасности, там, где ему ничто не угрожает.

После этих слов мне показалось, что он знает об отце какие-то подробности. Но ничего я из него не вытянул. А вскоре события последовали с такой быстротой, что все вообще перемешалось.

В середине ноября уже всем стало ясно, что война проиграна. С турками было заключено перемирие, но они вскоре нарушили его. А через какое-то время последовало новое перемирие, и на этот раз уже на более кабальных для Армении условиях. Дашнакское командование отдало приказ сдавать оружие и боеприпасы противнику. Однако, по слухам, солдаты зачастую не подчинялись этому приказу и с оружием уходили в горы. В некоторых районах они присоединялись к крестьянам, восстающим против дашнаков. Очень часто дело доходило до вооруженных столкновений.

А дашнаки теперь совсем озверели: мало того, что аресты и расстрелы довели до небывалых размеров, они еще и виселицы соорудили на Астафьевской улице с целью припугнуть народ.

Однажды утром мы узнали, что ночью находившиеся в Ереване представители английского и итальянского правительств, а также представитель Врангеля Зенкевич вместе со своими сотрудниками уехали на автомобилях в Персию.

По этому поводу Арсен, подмигнув Цолаку, сказал:

— Драпают союзнички, а?.. Видать, в последнее время наш климат больше им не впрок.

— Ну конечно, — с довольным видом подтвердил Цолак. — Чувствуют, что Армения уплывает из их лап, торопятся смотать удочки…

После отъезда иностранцев дашнакское правительство, по-видимому, совсем потеряло голову. Ходили слухи, что некоторые из членов правительства, похитив крупные суммы, тоже бежали за границу вслед за своими трусливыми покровителями.

Паника понемногу распространилась во всем гарнизоне. Однажды утром разнеслась весть, что командир нашего полка также скрылся в неизвестном направлении и прихватил к тому же с собою и кассу полка. Говорили, что уже назначен новый комполка, но кто он и где он, никто не знал.

Из-за царящего в казарме полного беспорядка многие солдаты разбежались кто куда.

Наш маэстро, наблюдая все происходящее, не переставал повторять, что в «Армения нет порядок и дисциплина».

В тот же день в нашей казарме вдруг вновь объявился писарь Арташ. С начала войны он находился на фронте, и я уже совсем позабыл о его существовании. Глядя теперь на заросшее щетиной, усталое лицо этого человека и припоминая события, с ним связанные, я решил, что он тоже большевик.

Арташ и Цолак долго о чем-то шептались, отойдя в сторонку. Потом они подозвали к себе Арсена, посовещались еще немного и вышли. А вернулись только через два часа. Цолак вызвал в репетиционную комнату Арсена, Завена, Варткеса, Корюна, поставил меня на карауле у дверей и сказал:

— Обстановка накаляется, ребята. Пробил час решительных действий… Знаете, какие условия перемирия предлагает армянам противник? Больше половины территории нашей страны они попросту захватывают, а в другой половине позволяют нам иметь только полторы тысячи солдат и две пушки… Фактически это означает, что вся Армения будет подвластна им.

— Да как же так? — вскричал Арсен. — И эти мерзавцы дашнаки согласны с ними?

— Они на все согласятся, — махнул рукой Цолак. — Сейчас для них главное — любой ценой удержаться у власти. Сегодня в Александрополь для переговоров отправляется дашнакская правительственная делегация. Наш комитет убежден, что они примут все условия… Понимаете, они прекрасно знают, что не сегодня-завтра народ выгонит их вон, и потому очень спешат призвать турок и с помощью их штыков задушить новую волну революции.

— Вай, вай, вай! — с болью воскликнул Варткес. — Пропали мы, конец нам!

— Значит, и спасения нет никакого? — спросил Корюн.

— Спасение в том, чтобы в Армении, раньше чем дашнаки подпишут договор и турецкие войска на основании этого договора займут всю страну, утвердилась Советская власть. — Цолак понизил голос и продолжал: — Вот-вот начнется, на помощь к нам придет целая дивизия Красной Армии…

Послышались радостные возгласы ребят:

— Вот это дело, это здорово! Если русские придут, мы спасены! Это уж точно!..

— Погодите, еще рано радоваться, — нахмурился Цолак. — Ведь и дашнаки тоже все это понимают… И вот, послушайте, с какой вестью прибыл Арташес. Выясняется, что полк Багратуни посылают в сторону Дилижана, Иджевана для подавления возможного восстания. Завтра он уже будет здесь и продолжит свое продвижение на север.

— Да, — протянул Корюн, — плохи дела…

— Это действительно очень опасно, ребята, — подтвердил Цолак. — Вот почему комитет обязал Арташеса, меня и других большевиков любой ценой сорвать этот план. Мы должны сделать так, чтобы полк либо перешел на сторону восставших, либо разбежался по пути и не воевал против наших… Через час я и Арташ уйдем навстречу полку.

— А мы? — спросил Арсен. — Что будем делать мы?

— Будьте спокойны, и для вас дело найдется… Нужно убедить находящихся здесь солдат, чтобы и они разошлись по домам. Понимаете, нужно создать вокруг дашнаков пустоту, чтобы им не на кого было опереться, чтобы они не смогли помешать нашему делу. Поэтому нужно, чтобы наши музыканты тоже ушли отсюда. Пусть каждый спрячется где может… Конечно, последними уйдете вы, здесь собравшиеся, когда убедитесь, что казарма опустела… Понятно?

— Ясно! Понятно! Что и говорить! — хором ответили ребята.

В это время мне почудился шорох за дверью. Я хотел выглянуть, проверить, что там такое, но услыхал, что Цолак называет меня, и обернулся к нему.

— Тебе, Малыш, в эти дни придется много побегать… Когда отсюда уйдет последний человек, ты отправишься к товарищу Тиграну и доложишь ему обо всем. Тебе безопаснее. Кого постарше послать, могут выследить. Помнишь пароль?

— Помню: «Я сын сестры Гегама», — ответил я.

— Ну вот и хорошо. А потом будешь на связи. Как понадобишься, я найду тебя и дам знать, чтобы собрал ребят. Понятно?

Я кивнул и только тогда выглянул в коридор. И, убедившись, что там никого нет, снова закрыл дверь.

Через полчаса Цолак и Арташ ушли навстречу полку Багратуни. А ребята разошлись по казармам.

В то время из всего запасного полка в казармах оставалось едва человек двести солдат, пятнадцать-двадцать унтер-офицеров и два-три офицера. К тому же офицеры, понимая, что все рушится, ничем уже не интересовались и все только играли в карты. Отсюда и возможность спокойно поговорить с солдатами и унтер-офицерами у наших была немалая.

«В полку, как и во всей стране, неразбериха, — говорили они, — а завтра сюда могут явиться турки… Что с нами будет? Кого в казарме поймают, в плен захватят, а потом?.. Мы, музыканты, порешили расходиться по домам, к родственникам и знакомым, пока прояснится обстановка… Когда все наладится, опять вернемся… А так чего же сидеть и ждать? Ни тебе офицеров, ни тебе еды никакой! Умные люди давно убрались подальше от всяких напастей…»

И солдаты, давно уже уставшие и от войны, и от солдатской жизни, тут же соглашались с нами.

«И верно! Сказано ведь: овцу, у которой хозяин есть, — хозяин увел, а беспризорную овцу — волк увел… Раз бросили нас на произвол, уж лучше ноги в руки, да и податься в сторону…» И такие настроения были во всех казармах. А ночью солдаты и большая часть музыкантов незаметно ушли из казармы. Из всей музкоманды оставалась только наша пятерка. Мы были очень довольны ходом событий. Одно лишь нас беспокоило — это то, что Киракос куда-то исчез.

На другое утро офицеры полка, словно очнувшись от спячки, начали предпринимать меры для прекращения массового дезертирства. У ворот снова поставили часовых, а оставшихся солдат собрали в одну казарму под надзор самих офицеров. Но эти меры оказали совершенно противоположное действие. Те из солдат, кто до того еще раздумывали, уходить им или нет, теперь были одержимы только одним желанием: как бы поскорей да подальше унести ноги от беды. Сидя в казарме, они всё громче и громче возмущались тем, что уже третий день их держат голодными… Офицеры потеряв головы принялись их чуть ли не упрашивать дать слово, что не убегут, и тогда, мол, они, офицеры, пойдут в город, отыщут кого-нибудь из командования и добудут еды. Солдаты, конечно, дали слово. Но когда в полдень офицеры вернулись с пустыми руками в казармы, они не нашли там ни часовых, ни солдат. Во всей казарме оставались только мы — пятеро музыкантов, несколько складских служащих и унтер-офицеры. И в это время в казарме вновь появился Штерлинг. Осмотревшись вокруг, он покачал головой и произнес:

— Эта страна совершенно погибай, ви увидите.

— Ничего, маэстро, все будет хорошо, не горюйте, — спокойно улыбаясь, сказал Арсен.

Маэстро изумленно поглядел на него и спросил:

— Ты откуда знать?

Но, не дожидаясь ответа, махнул рукой и ушел в свою каморку. Арсен усмехнулся про себя, проводил его взглядом до двери, потом обернулся ко мне:

— Ну, Малыш, теперь беги к товарищу Тиграну… Расскажешь, как у нас дела, и пусть распорядится, что нам дальше делать: оставаться в казарме или тоже уходить?

Я кивнул и направился к двери.

— Да гляди не мешкай, Малыш! — крикнул мне вдогонку Завен.

— Ладно, я мигом, — ответил я, выбегая из казармы.

КИРАКОС ДЕЙСТВУЕТ

На улице было холодно, ветрено. Небо затянуто черными тучами. Все говорило о приближении зимы. Но я так торопился, что даже взмок, шагая вверх по склону к центру города. На улицах не было ни души, и только шлепанье непомерно больших для меня башмаков нарушало тишину.

Но не успел я отойти от казармы и шагов на двести, как мне послышался другой звук — цоканье подков. Впереди показалась группа всадников, и я, опасаясь случайностей, быстро спрятался за стеной. Вскоре всадники были уже у этого дома. Я осторожно выглянул из своего укрытия и увидел среди всадников полковника Багратуни, начальника штаба Смбатяна, поручика Матевосяна и еще нескольких офицеров. Следом за ними ехали ординарцы. Кони у всех были взмыленные и тяжело храпели — видимо, их гнали изо всех сил, торопились добраться до места.

Когда всадники проехали, я мгновение колебался: что делать дальше? Очень меня обеспокоило это неожиданное появление офицеров. Тут, несомненно, что-то крылось. «Может, надо бежать назад к ребятам? — думал я. — Но все равно не успею прийти в полк раньше всадников». Кроме того, ребятам не угрожала никакая опасность, ведь они, в отличие от других, не дезертировали, остались в казарме. Значит, в глазах этих офицеров они будут выглядеть людьми, заслуживающими только похвалы и доверия. Таким образом, не имело смысла бежать снова в казарму. Наоборот, надо было спешить к товарищу Тиграну и, кроме всего, что велел сказать ему Арсен, сообщить еще и о появлении этих офицеров.

Я ускорил шаги. На улице появлялись только редкие прохожие: казалось, весь город затаив дыхание прислушивается к чему-то. И я, объятый этим тревожным настроением, шел и шел не оглядываясь… Да, что греха таить, я позабыл об осторожности. Позабыл о том, как в прошлый раз Цолак, идя к этому дому, непрестанно оглядывался вокруг себя.

Вот и знакомый переулок. Я обогнул первый поворот, затем второй… Впереди показалась калитка дома «тетушки». И тут я что-то вдруг почувствовал. Словно бы кто-то мне на ухо прошептал: «Оглянись!» Я обернулся и увидел… Киракоса.

Он, наверно, не ожидал, что я так внезапно остановлюсь, а потому не успел спрятаться. Мгновение он растерянно топтался на месте, затем направился ко мне. Я стоял, поджидая его. Сердце мое билось так сильно, словно пушка бухала. Калитка была шагах в пятидесяти от меня, но я даже боялся посмотреть в ту сторону. «Интересно, догадывается ли он, куда я иду? — думал я. — И что скажет, когда подойдет?»

— Гагик-джан, куда это ты так спешишь?.. — Его худые, впалые щеки растянулись в лицемерной улыбке, но маленькие глазки сверлили мое лицо.

Я сглотнул слюну и сдавленным голосом ответил:

— Так… к нашим знакомым. А ты куда?

— У меня в этих краях родственники живут. Выходит, нам по пути. Ну, пошли, что ли…

Я, не говоря ни слова, двинулся вперед. Киракос продолжал смотреть на меня выпучив глаза, а я зашагал дальше, глядя прямо перед собой.

Вот мы прошли калитку (я это скорее почувствовал, чем увидел). Затем прошли мимо еще одних ворот. Вот и еще ворота слева… Я шел и думал: «Чем же все это кончится?.. Как мне избавиться от него? Вот ведь пристал как банный лист… Нужно придумать что-нибудь и смыться».

Но так ничего и не придумав, я остановился.

— Что ты пристал ко мне? — спросил я тем враждебным тоном, которым обычно с ним разговаривал. — Топай к своим родственникам, а я хочу идти один.

— Почему же? — наклонился вперед Киракос, продолжая смотреть мне в глаза. — Что тут плохого — вместе идти?

— Не хочу я — и точка, — отрезал я и повернулся, намереваясь уйти от него.

Но Киракос мгновенно шагнул вперед и схватил меня за руку.

— A-а, выродок! — воскликнул он. — Думаешь, не знаю, куда ты идешь?.. Скажи, где этот дом? Тот, где нужно постучаться и сказать, что пришел сын сестры Гегама…

Я застыл на месте. «Наш пароль! Откуда он его знает?» — лихорадочно думал я. И вдруг припомнил ту минуту, когда Цолак отдавал нам последние распоряжения и я услышал шорох за дверью. Мне надо было тут же выйти проверить, кто там, а вместо этого я, оставив дверь при открытой, слушал Цолака. Значит, за дверью был Киракос?.. Он слышал все и теперь, дождавшись меня на улице, шпионил за мной, чтобы узнать, куда я пойду. Он давно уже интересовался нами, давно пытался вытянуть из меня сведения, узнать, где живет «тетка» Цолака… Ах мерзавец, вот если бы револьвер был со мной!..

— Пусти! — закричал я, пытаясь высвободиться из его рук. — Пусти, говорю тебе!

— Ну нет, дорогой. — На лице Киракоса была его обычная мерзкая улыбка. — Тебе от меня не уйти… Покажешь этот дом — отпущу, а нет — отправлю твою душу к дьяволу!

— Арсен идет! — вдруг закричал я, выглянув из-за плеча Киракоса.

Киракос испуганно оглянулся, но рук не разжал. Убедившись, что там никого нет, он рассвирепел:

— Тьфу, собака, собачий сын, погоди же ты у меня!..

Я не стал дожидаться, пока он ударит меня, неожиданно наклонился и укусил его в руку. Киракос взвыл, разжал пальцы, и я ринулся в сторону…

— Стой, говорят тебе, стой! — истошно орал он.

Не будь на мне этих огромных башмаков и длинной шинели, полы которой путались у меня между ног, мигом, конечно, убежал бы от Киракоса. Но сейчас я бежал с трудом и все время слышал за собой тяжелое дыхание. Раза два он чуть было не схватил меня, но я увертывался и снова убегал… Наконец он отчаялся, остановился и стал осыпать меня бранью и бросать вслед камни…

Я еще долго бежал по запутанным лабиринтам переулков, стараясь сбить его со следа. Наконец, совсем обессиленный, остановился передохнуть.

«Что же теперь делать? — думал я. — Идти к товарищу Тиграну? А если этот проклятый Дьячок засел там и поджидает меня?.. Нет, лучше уж возвратиться в полк и рассказать обо всем ребятам. Вместе легче придумать что-нибудь путное. Может, пойдем все, и если этот предатель еще там, ребята дадут ему по заслугам…»

Когда я подошел к казарме, уже начинало темнеть. Что и говорить, я теперь шел со всей осторожностью, то и дело оглядывался. Кто знает, что ждет меня в казарме теперь, когда вернулись офицеры.

Я осторожно проскользнул внутрь и, прижавшись к стене, прошел темным коридором и уже хотел с размаху отворить дверь, когда до моего слуха донесся чей-то громкий голос:

— Так, голубчики… Значит, мало вам было того, что отсиживаетесь в тепленьком местечке, играете по банкетам да клубам, пируете и в ус себе не дуете, а мы на все ваши проделки смотрим сквозь пальцы, вы еще и политикой решили заниматься? В большевики записались?

Я так и застыл у дверей. Это был голос Багратуни.

«Что там происходит? С кем это он разговаривает?»

— Мы не большевики, — тут же послышался глухой голос Арсена.

«Наши ребята! Их поймали?..» Сердце мое снова бешено заколотилось. Первой мыслью было повернуться и бежать, но потом я подумал: «Куда же бежать? Я примчался сюда, чтобы сообщить ребятам о предательстве Киракоса, а теперь куда мне идти, у кого спросить совета и помощи? Да и как же ребят в беде бросить?..»

— Да? — опять раздался голос Багратуни. — Тогда кто же большевики?

— Не знаю, — тем же глуховатым голосом отвечал Арсен.

Я осторожно приник к дверной щели и заглянул в дверь. Прямо напротив меня на деревянных нарах сидел Багратуни, рядом с ним стоял начальник штаба Смбатян, а перед ними выстроились Арсен, Завен, Корюн и Варткес… Там, наверное, были еще люди, но я их не видел.

Багратуни смерил Арсена взглядом и обернулся к Завену:

— И ты не знаешь?

— Да если бы знал, разве ж я вам не сказал бы? — с готовностью отвечал Завен. — Истинную правду ведь вы говорили — жизнь наша музыкантская в пирах да в развлечениях, какая же нам выгода якшаться со смутьянами или защищать их?

Багратуни мгновение глядел на него в упор, но Завен не растерялся и не отвел взгляда. И тогда полковник обернулся к Корюну:

— Вы, кажется, бывший гимназист?

— Да, парон полковник, — подтвердил Корюн.

— Как юноша образованный, вы должны знать, каких взглядов придерживается этот Саградян, с кем он поддерживает связи…

— Но он с нами не общался, держался особняком, парон полковник, — ответил Корюн. — Он очень кичился тем, что он сын торговца, учился в консерватории, служил у Колчака, и считал даже ниже своего достоинства поддерживать с нами отношения… Помните случай на вокзале, когда мы совершили ту глупую выходку, за которую вы изволили посадить нас на гауптвахту? Ведь Саградян был единственным, кто отказался надеть лохмотья, и прибыл на вокзал отдельно, вместе с маэстро…

— Верно, парон полковник, — подтвердил Арсен. — Я тогда еще, чего греха таить, хотел задать ему трепку, но он сам меня отдубасил и наказал, чтобы мы больше таких выходок не допускали, не нарушали дисциплину…

— Молчать! — замахнулся на него рукой Багратуни. Затем обратился к Варткесу: — А ты что скажешь?

— Я? — удивленно переспросил Варткес.

— Да, ты.

— Да ведь, парон полковник, — склонив голову, протянул Варткес, — если бы я знал, чего вы хотите, чтобы я сказал, я сказал бы; а раз я не знаю, чего вы хотите, чтобы я сказал, что же мне говорить?

— Молчать! — На сей раз полковник вскочил с места. — Ты что, круглый дурак или притворяешься олухом?.. — Затем он обратился ко всем: — Не пытайтесь провести меня, я с вас по семь шкур сдеру, знаете ведь сами… — Он повернулся влево и приказал: — Поручик! Отведите всех в другую комнату. А я их потом заставлю развязать языки…

Тут в поле моего зрения появился Матевосян и, держа револьвер на спуске, стал грубо подталкивать ребят в сторону репетиционной комнаты.

Когда они вышли, полковник повернулся к Смбатяну:

— Ну-с, что скажете?

— Затрудняюсь сказать что-нибудь определенное, — пожал плечами начальник штаба. — Во всяком случае, то, что они говорили, кажется довольно убедительным.

— Да-да, — вдруг послышался голос нашего маэстро, и затем он тоже появился в поле моего зрения. — Я повторяйт, что в мой оркестр большевик — нихт. Правильно, они есть немножко… хм… как это… шутники, но политика не заниматься…

— Как то есть «нихт», какой еще «нихт»? — вдруг раздался чей-то знакомый голос, и я вздрогнул от неожиданности.

Это был Киракос… Значит, пока я плутал по переулкам, он прибежал сюда и рассказал обо всем. Вот, оказывается, по чьему доносу арестовали ребят…

— Как это «нихт», маэстро? — визжал он сейчас. — А то, что я слышал?.. А тот мальчишка, что удрал от меня?.. А то, что тут все дезертирами стали?.. Это тоже «нихт»?

— Да, все дезертир, ты тоже дезертир, только эти четыре музикант оставаться в казарма, они настоящий золь-дат, — с горячностью ответил маэстро и повернулся к полковнику: — Этот человек — паршивый музикант, его в оркестр никто не любить, и он сейчас говорить неправда… Я удивляйся, что вы сейчас верить ему…

Это замечание, по-видимому, не понравилось Багратуни, потому что он сказал сердито:

— А нас удивляет, что вы до сих пор не знаете, какие люди собрались в вашем оркестре… Поймите, по пути с фронта в Ереван половина полка разбежалась! Мы поспешили сюда, чтобы восполнить эту потерю за счет запасного полка, и не нашли здесь никого. Так неужели не ясно, что это дела большевиков… И я убежден, что если ваши музыканты и не большевики, то они хотя бы помогают большевикам, связаны с ними.

— А вы, герр Штерлинг, вместо того чтобы помочь нам, по существу берете их под защиту, — вмешался Смбатян. — Вы должны понимать, что если мы сейчас же не обнаружим этих агитаторов, уже в Иджеване от нашего полка ничего не останется, разбегутся все, и тогда в стране утвердится большевистская анархия… Но, собственно, вам-то и забот мало, вы здесь чужой…

— Да, да! — совсем разгорячившись, закричал и Багратуни. — Если хотите знать, то в первую очередь я должен арестовать вас, потому что вы своим отношением покрываете наших заклятых врагов, ускоряете гибель Армении.

— Вот-вот, и я говорю… — вмешался Киракос.

Маэстро, видно, был так возмущен этим обвинением, что поначалу не находил слов. Но потом пришел в себя и, сбиваясь на фальцет, закричал:

— Что?! Это я погубить Армения?.. Я — честный музикант, никогда не заниматься политика, не вмешиваться дашнак-большевик… Но теперь я вам говорить — это вы погубить Армения… Вы не можете сделать порядок и дисциплина, вы допустить голод, эпидемия, маузеристы, воровство. Вы проиграть эта война и еще кричать на меня, что я погубить Армения?!

— Молчать!.. — зверем заорал Багратуни, хватаясь за револьвер. — Развязал язык, мерзавец… Думаешь, все кончено, мы пропали, погибли? Ошибаешься, голубчик… Погоди, сведем счеты с этими большевиками, и тогда я с тобой поговорю… Вон отсюда! Иди к себе и жди, пока позовем.

Штерлинг молча и с достоинством поклонился остальным и направился к двери. Я тут же отскочил в сторонку и прижался к стене. Сердце мое опять заколотилось при мысли, что маэстро может заметить меня, но в коридоре было уже совсем темно, а Штерлинг был слишком взволнован, чтобы замечать что-нибудь. Он хлопнул дверью и прошел в свою комнату.

Мгновение было тихо, затем раздался громкий голос полковника:

— Поручик!

— Слушаю, парон полковник, — ответил Матевосян.

— Я и начальник штаба отправимся сейчас встречать полк: их нельзя приводить в эту мерзкую казарму. Если солдаты увидят, что здесь никого не осталось, все, как один, тоже разбегутся… Мы их поведем сразу до самого Иджевана. А вы в это время должны здесь покончить с большевиками… Поставьте двух верных людей стеречь арестованных, а сами возьмите этого музыканта и отправляйтесь домой к мальчишке. Если не найдете…

Я уже не стал дожидаться окончания его речи, повернулся, выскользнул из коридора и бросился к воротам…

КОНЕЦ ОРАНГУТАНГА

И вот я снова бегу по темной улице… Вчера перед уходом Цолак сказал: «Завтра тебе придется побегать». Ох, если бы он знал, из-за чего мне придется столько бегать…

«И отчего же это так удачно начавшийся день под конец вдруг стал во всем неудачным?» — думал я.

И должен был признаться себе, что только из-за меня. Да, это по моей небрежности Киракос узнал о нашем вчерашнем разговоре, из-за моей неосторожности узнал он, на какой улице находится дом «тетушки». И вот ребята арестованы, а я не сумел пробраться к товарищу Тиграну, да еще и к нам домой вот-вот явятся ловить меня Матевосян с Дьячком.

Положим, что им, конечно, не удастся… С ума, что ли, я сошел, чтобы идти домой? Наоборот, я сейчас же побегу к товарищу Тиграну, предупрежу его, и потом мы вместе подумаем, как помочь ребятам.

Но в следующее мгновение я подумал: «А мама?» Ведь они придут к нам, начнут допрашивать, бить будут, мучить ее, чтобы узнать, где я… «Нет, необходимо сначала забежать домой, — решил я. — Только на минуточку забежать домой и предупредить маму… И еще взять револьвер».

Бывает же такое глупое положение: у человека есть настоящий браунинг, но в самое ответственное время он оказывается безоружным. Если бы днем револьвер был у меня, я бы убил этого Киракоса и не было бы всех дальнейших несчастий… Раздумывая таким образом, я изменил направление и побежал домой.

Как велика была моя радость, когда, отворив дверь в комнату, я увидел сидевшего у нас Цолака.

— Ты здесь!.. — радостно закричал я.

Но он не дал мне договорить и почти сердито набросился на меня:

— А ты где?.. Сказано ведь было тебе: сидеть дома и дожидаться меня. Я прихожу к товарищу Тиграну, и выясняется, что тебя там и не бывало, и вестей никаких. Прихожу сюда — и тут тебя нет. Хотел сходить в полк, но не знал, что там делается: в казарме ли вы и вообще можно ли мне там показываться, не напорюсь ли на неприятность.

— Вай, как хорошо, что ты не пришел! — закричал я и, торопясь и путаясь, рассказал ему о всех происшествиях сегодняшнего дня.

Мама, пока я рассказывал, то и дело восклицала: «Вай, мне беда-то какая на голову свалилась!..», а Цолак молча слушал. Но когда я закончил, он быстро встал:

— Значит, они знают, на какой улице этот дом?.. Необходимо немедленно пойти туда и предупредить… И вы тоже, матушка, уходите отсюда!.. Сейчас же!.. Где Анаит? Нужно и ей сказать.

В это время в комнату вошла сама Анаит. Наверно, она уже виделась с Цолаком, потому что, не здороваясь, воскликнула:

— Если бы вы знали, что сейчас происходило наверху!.. Отец и сын сцепились друг с другом… Бахшо говорит: «Хватит, нужно бежать из этой проклятой страны». И все требовал у отца свою долю золота…

— Что? Бахшо? Он явился?.. — закричал я.

— А отец, конечно, орал на него. «Какая, говорит, еще тебе доля, нет здесь никакой твоей доли!» — продолжала Анаит. — Наконец, до того дошло, что Бахшо принялся угрожать отцу, отнял у него ключи от дома, от амбара, от кладовых и от шкафов, объявил, что теперь он всему хозяин, и послал меня за вином…

— Ладно, Анаит, сейчас не это главное, — сказал Цолак. — Гагик принес плохие вести. Надо скорее уходить отсюда! Всем…

— Плохие вести? — Анаит испуганно посмотрела на меня. — Что же случилось?

— Наш баритонист Киракос оказался доносчиком, — вместо меня ответил Цолак. — По его доносу в полку арестовали ребят, и сейчас Матевосян идет сюда за Гагиком; наверно, надеются через него узнать, где находится наш подпольный комитет… Мы должны сейчас же уходить, а с тобой будем связываться через доктора Миракяна…

Я слушал их, но мысли мои были далеко. Бахшо возвратился, он здесь… А я опять ничего не могу поделать, потому что револьвер не у меня и, кроме того, сейчас мы вынуждены бежать… А может, есть еще шанс что-нибудь сделать?.. Нужно быстренько взять из тайника револьвер…

— Гагик, выгляни, нет ли кого на улице, — приказал мне в это время Цолак.

Я вышел и мгновение постоял в темном дворе, раздумывая, куда идти — на улицу или в сад. Но потом решил вначале выглянуть на улицу. Быстро подошел к калитке и растворил ее.

Улица была пустая, темная и безмолвная. Но потом до моего слуха донеслись какие-то голоса. Несколько человек явно направлялись к нашим воротам. Сердце мое тут же сжалось от предчувствия беды. Это, должно быть, они: Матевосян, Киракос и другие… Я машинально закрыл калитку, накинул щеколду и побежал обратно. В то же время из дома вышли мама, Анаит и Цолак.

— Они идут! — сказал я громким шепотом. — Сейчас будут здесь…

Мгновение все мы неподвижно стояли на месте. Потом Цолак молча бросился к калитке. Но остановился на полпути: шаги с улицы слышались так близко, что было ясно — убежать незаметно нам не удастся… В это время Анаит и я одновременно прошептали: «Сюда, сюда иди, Цолак…» — и отбежали назад. Не знаю, куда звала Анаит, но я намеревался добежать до конца сада, перескочить через ограду в соседний двор, а оттуда выбраться на другую улицу и бежать. Но, добравшись до середины сада, я заметил, что за мной никого нет. Пока я вполголоса звал: «Где вы, Цолак, мама?» — послышался громкий стук металлической колотушки, затем голоса Матевосяна и Киракоса: «Откройте… Немедленно откройте!» Потом до меня донесся испуганный голос Анаит: «Сейчас, сейчас открою».

Я заметался в тревоге… Возвратиться теперь было невозможно, но бежать без Цолака, без мамы я тоже не мог. Куда они делись, где спрятались, почему Анаит открывает калитку?.. Пока я, прижавшись к ореховому дереву, раздумывал обо всем этом, послышались крики входивших во двор людей. Затем на лестнице засветилась лампа, и прорычал хриплый голос Бахшо:

— Что за шум? Кого надо?.. A-а, Матевосян! Что случилось?

— Что случилось? — недовольно повторил офицер. — Большевики у вас под самым носом гнездо свили, а вы сидите себе и пригреваете их.

— Большевики? Это кто же?..

Но следующие слова Матевосяна, по-видимому, были адресованы не ему:

— Где твой сын, говори…

— Где же ему быть? Солдат ведь, в казарме он.

Голос мамы… Значит, она не спряталась, осталась там.

— Неправда! — заорал Матевосян. — Он убежал из казармы. Скажи, где ты его спрятала…

Мама не отвечала, и тогда Матевосян приказал:

— Обыскать дом, двор, сад!..

Я наконец очнулся и сообразил, что напрасно теряю время. Теперь уже удрать через соседний двор не успею. Единственное, что пришло на ум, — это быстренько взобраться на то ореховое дерево, под которым я стоял. Так я и сделал. Благо ночь на дворе.

Вскоре в саду появилось двое. В руке у одного была аракеловская лампа. Вначале они обыскали левую половину сада: заглядывали во все уголки, под кусты, в канаву… Потом стали приближаться ко мне, и я признал Киракоса и одного из офицеров. Затаив дыхание я прилип к дереву и ждал, что же будет… Не знаю, увидели бы они меня или нет, если бы сообразили поглядеть наверх, но они так и не подняли головы, прошли дальше. Поискав еще немного, они остановились.

— Нет его здесь, — сказал Киракос. — Увели его и где-нибудь в другом месте спрятали. Надо мамашу заставить развязать язык…

Они вернулись во двор и зашли в нашу комнату. Мгновение царила тишина. Потом вдруг раздался глухой крик… Из нашего дома. Я содрогнулся… Чуть сам не закричал… Заскрежетал зубами, чтобы не слышать криков, которые становились то громче, то совсем утихали…

Вскоре во дворе снова послышался говор.

— Ну, хорошо я ее отделал. Если не помрет, на всю жизнь запомнит!

Этот голос принадлежал Бахшо.

— А что толку? — недовольно ответил Матевосян. — Все равно ведь ничего не сказала…

— Парон поручик, надо бы на ту улицу сходить, туда, где это сатанинское логово размещается. Может, нападем на след, — сказал Киракос.

— Делать нечего, пойдем искать.

Голоса стали тише, а вскоре хлопнула калитка.

Кто-то — наверно, Бахшо — поднялся по лестнице, и все вокруг погрузилось в тишину, будто ничего и не происходило. Я еще немного посидел на дереве, прислушался… Потом бесшумно слез с дерева и подбежал к тому камню, под которым был спрятан мой браунинг. Отвалил камень, нащупал завернутое в холстину оружие и скоро ощутил в своей руке приятный холод металла.

Я осторожно отвел предохранитель и засунул браунинг в карман.

Там, в комнате, мама. Надо бежать к ней. А вдруг она не одна?..

Ее избили, может, даже до смерти! Господи, неужели?! И это снова Бахшо. Это животное, чудовище, обезьяна с длинными руками и мордой орангутанга… Ну погоди, я доберусь до тебя, за всех отомщу!..

Я осторожно прошел через двор. У нашей двери остановился и прислушался. Из комнаты не доносилось ни звука. Быстро отворив дверь, я вошел и в темноте, почти у самого порога, натолкнулся на что-то теплое и мягкое.

— Мама! — испуганно воскликнул я и, наклонившись, стал ее ощупывать. — Мама… что они с тобой сделали?..

Мой голос тут же привел ее в чувство. Она вздрогнула, ощупала мою руку, потом произнесла слабым голосом:

— Гагик… Зачем ты пришел? Беги! Если они поймают тебя — убьют…

— Что с тобой, мамочка? Я помогу тебе, поднимись, ляг на тахту…

Я помог ей подняться и уложил на тахту. Потом отыскал на ощупь ведро с водой и стакан. Мама с жадностью выпила воду до дна, затем, словно набравшись новых сил, вдруг спросила:

— А где Цолак?

— Цолак? — удивился я. — Разве он не убежал?

— Нет… Анаит заперла его в амбаре.

В амбаре?.. Вот, значит, где он был все это время. Я-то думал, что он давно предупредил товарища Тиграна, а он, выходит, заперт в амбаре и ничего не может сделать… Ну, а где же Анаит? Почему она не придет, чтобы выпустить его? Неужели ключи у бедняжки отобрали?

— Мама, я выйду. Узнаю, что там делается. А? Ладно?

— Нет-нет, сынок! — встрепенулась мама. — Беги, не то в беду попадешь… У них нет ни жалости, ни совести…

— Не волнуйся, мама, я сейчас приду, — успокоил я ее и вышел во двор.

Пробираясь к дому Аракела, я еще на полпути услышал скрип двери на балконе… Одним махом я очутился под раскидистым тутовым деревом и, прижавшись к стволу, стал прислушиваться в страхе.

На лестнице раздались легкие шаги, и кто-то подошел к двери амбара. «Цолак… Цолак…» — услышал я голос Анаит. Успокоившись, я уже хотел выйти из укрытия, когда вдруг почувствовал, что двор словно осветился. Я поднял голову и увидел, как тихонько отворилась дверь балкона и, ступая на цыпочках, вышел Бахшо. Он спрятал за спиной зажженную лампу, потому свет не падал на землю.

А в это время Анаит, прижавшись к двери амбара, тихонько звала: «Цолак, Цолак, это я…» Потом из-за двери Цолак что-то сказал, и Анаит ответила: «Сейчас, сейчас…» Бахшо в это время подошел к перилам балкона и, наклонившись вниз, смотрел на Анаит. Я хотел закричать, предупредить Анаит, но тело мое словно окаменело, горло пересохло, язык отнялся…

Анаит наконец открыла замок, но не успела вынуть его из петель, потому что Бахшо вдруг вынес из-за спины лампу и осветил двор. Анаит с криком отскочила от двери амбара и, сжав руки на груди, смотрела наверх…

Бахшо быстро спустился по ступенькам и, подойдя вплотную к Анаит, зашипел:

— С кем ты разговаривала?

Анаит молчала.

— Кто там в амбаре, а? Неужто тот мальчишка? Недаром весь вечер ты какая-то сама не своя…

Анаит по-прежнему молчала.

— Отойди-ка! — приказал ей Бахшо.

Анаит наконец быстро повернулась к двери, прислонилась к ней, простерла руки и закричала:

— Нет здесь никого!.. Не пущу…

— Да ты издеваешься надо мной, что ли? — заорал Бахшо, поставил лампу на землю и подошел к ней: — Убирайся вон!..

Я стоял на месте и дрожал мелкой дрожью. Но это был не страх — просто очень натянуты нервы.

Наконец нечеловеческим усилием воли я взял себя в руки и заставил выйти из укрытия. В это время Бахшо пытался оторвать от себя Анаит, которая накрепко вцепилась ему в грудь.

От лампы, что стояла на земле, падали на стену непомерно длинные тени.

Наконец Бахшо отшвырнул от себя Анаит и, тут только почуяв присутствие постороннего человека, обернулся:

— Кто ты?

Наверно, он был твердо убежден, что именно я в амбаре, а потому и не признал меня. В темноте он не видел револьвера в моей руке и продолжал удивленно смотреть в мою сторону.

А я стоял молча, и все мое внимание, все мысли и чувства были сосредоточены в моем правом указательном пальце, который был на спуске. Казалось, этот палец присутствует отдельно от меня, и я не знал, когда он нажмет на курок.

Но вот Бахшо узнал меня. Издав яростное рычание, он ударом ноги раскрошил лампу и прыгнул на меня. В то же мгновение я и мой палец, что до этого существовали отдельно друг от друга, наконец соединились, и я нажал на курок. Выстрелил. Прямо вперед, прямо в приближающееся рычание, в горящие в темноте два глаза хищника…

И СНОВА ПРИШЕЛ МАЙ

Я пришел в себя уже на улице, на темной, пустынной улице, где дул холодный ветер и мелкий дождь колол иголками.

Не будь Цолака, который тащил меня почти на плечах, я не двинул бы ногой.

Позади нас шли моя мама и Анаит. Мама плакала, а Анаит утешала ее… И я все вспомнил. Вспомнил то мгновение, когда я выстрелил в темноту. Раньше мне казалось, что при выстреле из револьвера оглушительно грохает. Но я услыхал только резкий треск, как будто хлыстом щелкнули. И затем — тяжелое падение тела у моих ног. И все.

Я знаю точно, что остался стоять. Но сознание мое отключилось. Я не потерял его, а просто оно отключилось. Не помню, что делала Анаит, как вышел Цолак из амбара, как они присоединились к маме и как все мы побежали к воротам… Только на улице до моего сознания смутно донесся чей-то крик:

— Бахшо!..

Мы добрались до угла какой-то улицы, и Цолак остановился.

— Анаит, вы оттведите матушку к доктору Миракяну в дом и попросите, чтобы он спрятал и вас и ее!

Если бы он предложил им взять с собой и меня, я бы с радостью пошел. Но, наверно, Цолаку я уже казался чем-то стоящим. Ведь это я убил Бахшо и спас Цолака…

— Мы с Гагиком пойдем к товарищу, — сказал он твердо, — к товарищу Тиграну… Боюсь, что положение у них тяжелое…

Анаит молча кивнула, и мама не возражала и не просила, чтобы я пошел с ними. Может, совсем растерялась от пережитого в этот день, а может, тоже считала меня уже взрослым и не хотела больше вмешиваться в мои дела.

Мы расстались.

Дождь прекратился, но ветер стал сильнее и холоднее. Я шагал по темной улице рядом с Цолаком, вобрав голову в плечи, хотя и не сознавал, что мне холодно.

Оба мы шли молча. Я ни о чем не думал, потому что просто очень устал.

Я шел рядом с Цолаком, не думая, куда он меня ведет. Казалось, его присутствие освободило меня от необходимости думать и самостоятельно действовать.

Вдруг следом за нами раздались звуки чьих-то тяжелых и торопливых шагов. Цолак тут же остановился, оттолкнул меня к стене и вынул из-за пояса маузер. Это удивило меня: он раньше никогда не носил с собой оружия. Но потом я понял: это был маузер Бахшо…

А Цолак, мгновение пристально вглядываясь в подходившего человека, вдруг закричал:

— Арсен!.. Это ты, Арсен?

— Цолак, Малыш?… Ребята! — забасил старшина.

Он подбежал к нам с радостными возгласами и вопросами. А я окаменел на месте:

«Арсен?.. Свободен? Но каким образом? А остальные?..»

— Ну, пошли, — сказал Цолак. — По дороге расскажешь, что с вами случилось.

И мы зашагали вперед.

Ребят освободил маэстро. После стычки с Багратуни он удалился в свою комнату. Там долго взволнованно шагал взад и вперед, думая об угрозах комполка, об арестованных оркестрантах и вообще о создавшемся положении.

Вскоре Багратуни в сопровождении группы офицеров ушел из казарм встречать остатки полка. Ему предстояло вести их к Иджевану, а Матевосян с другой группой отправился ловить меня, а через меня и большевиков.

Караулить арестованных музыкантов оставили двух вооруженных часовых.

Штерлинг наблюдал за происходящим из окна. После ухода офицеров он решил пройти к музыкантам. Часовые молча впустили маэстро. Для них он был офицером, да к тому же иностранцем, а иностранцы имели безграничные права в дашнакской армии.

Усевшись рядом с музыкантами, он попросил честно сказать ему, верно ли, что они большевики. При этом у маэстро были такие глаза, что ребята вдруг поняли: соврать ему нельзя. Они признались, что хотя еще и не большевики, но сочувствуют им, а Цолак вот даже и в самом деле большевик.

— Ай-яй-яй… Такой хороший музикант и занимается политика! — растерянно воскликнул маэстро. — Никогда не ожидаль…

— Эх, маэстро, — вздохнул Арсен, — теперь такие времена, что каждый должен решить, на какую ему сторону податься… Мы вот, к примеру, стали на сторону большевиков, а такой гнилой человек, как Киракос, побежал за теми…

— Да и вы, маэстро, ведь не удержались, каких слов полковнику наговорили! — напомнил Завен.

— О, да-да, — виновато подтвердил Штерлинг. — Я — музикант, никогда не заниматься политика, но я видеть, что армянский народ — честный, талант, хороший музикант, а дашнак управляет плохо… — И вдруг, повернувшись к Арсену, спросил: — А если придет большевик, в Армении будет порядок, прекратится воровство, маузеристы, голод, эпидемия?

— Это уж точно, маэстро, — подтвердил Арсен. — Для чего же тогда вся заваруха?

Поколебавшись еще немного, Штерлинг вдруг решительно сказал:

— Идем. Я вас поведу казарма…

Часовые у входа попытались воспрепятствовать: Матевосян, мол, приказал не выпускать арестованных. Но Штерлинг поднял крик:

— Молчайт! Это есть армия, ви есть зольдат… Если офицер сказайт — выпускай, зольдат выполняет приказ!

И напуганные часовые молча выпустили музыкантов.

В последнюю минуту Штерлинг сказал часовым:

— Вы тоже можете идти… Дашнакская армия больше нет, капут… Идите домой.

И, считая, что свершил свой долг, он вышел.

На улице, попрощавшись со Штерлингом, Арсен отвел всех в безопасное место, а сам поспешил к товарищу Тиграну справиться, что сталось со мной, какие вести от Цолака и вообще что делается в городе и в стране.

Выслушав Арсена, Цолак, в свою очередь, с горечью рассказал о наших приключениях. Когда он закончил, Арсен на мгновение удивленно остановился.

— Не может быть! — обратился он ко мне, — Неужели так и прикончил эту образину?..

Я молча пожал плечами.

— Ну и дела!.. — покачал головой старшина.

— Ладно, идемте… опаздываем, — заторопил нас Цолак.

Мы прибавили шагу и вскоре добрались до знакомого переулка.

— Арсен! — вдруг сказал я.

— Что? — спросил басист.

— Возьми. — Я вытащил из кармана револьвер и протянул ему. — Мне он не нужен, возьми.

Арсен удивленно посмотрел на меня, потом молча сунул револьвер в карман.

Когда мы подошли к калиточке, небо на востоке уже начало сереть. Цолак легонько толкнул калитку, и она сразу отворилась.

— Ва, не заперли? — воскликнул Арсен.

Это было действительно странно и подозрительно. Цолак сделал нам знак, чтобы сохраняли тишину, и, держа оружие наготове, вошел во двор. Мы, оглядываясь, медленно шли по аллее к домику. В окне виднелся свет. Дверь дома была тоже открыта. Войдя, мы тут же увидели распростертую на тахте женщину. Это была та самая старуха, которая всегда отворяла дверь. Она лежала на спине: то ли мертвая, то ли оглушенная ударом.

Пока я соображал, что же здесь произошло, до нас откуда-то поблизости донесся глухой непонятный шум…

Ковер, что висел на стене, был наполовину сорван, и за ним была дверь. Из-за этой-то двери и доносились звуки: как будто кто-то двигал тяжелые вещи.

Цолак одним прыжком очутился у двери, толкнул ее и вошел. Арсен и я молча последовали за ним.

Темная комната освещалась лишь полоской света, падавшей из двери, но мы тем не менее сразу увидели несколько человек, барахтающихся на полу. Они дрались; только кто и с кем, я не мог понять.

Но вот клубок подкатился к полоске света, и я узнал товарища Тиграна, который, навалившись на какого-то офицера, в то же время левой рукой сжимал горло кому-то другому. И этот другой был… Киракос.

— Ах ты, Дьячок! — вскричал Арсен, и я увидел, как он вытащил из кармана мундштук от своего баса. Не револьвер, а мундштук, к которому он больше привык.

Он прыгнул вперед, оторвал Киракоса от пола, поставил его на ноги, и свет уже не падал на них. Тут же послышались крики Киракоса и звук тяжелого удара.

Цолак подбежал и разрядил свой маузер в офицера, что дрался с товарищем Тиграном.

Товарищ Тигран поднялся на ноги, взглянул на Цолака, потом на меня, но не сказал ничего и молча кинулся в другой конец комнаты. Цолак побежал следом за ним… Я продолжал стоять на месте, не до конца понимая, что же происходит.

— Этого оставьте мне… С этим я должен сам расправиться… — взмолился вдруг кто-то невидимый очень знакомым голосом.

Я наконец пришел в себя и, сорвавшись с места, побежал в соседнюю комнату за керосиновой лампой… Но пока я бегал, опять послышались два или три выстрела. Наконец я добрался до двери и, высоко подняв лампу, осветил всю комнату. Одним взглядом я охватил стоящую у стены маленькую «американку» — ручной печатный станок, перевернутые шрифтовые кассы, на полу шрифты, куски битого лампового стекла, лужицы керосина. И потом… Потом я увидел моего отца, который, тяжело переводя дыхание, пытался подняться с полу…

— Папа! — закричал я удивленно.

— Гагик-джан, ты?..

В ту же минуту какой-то человек взял у меня из рук лампу, прошел в другую комнату, и все остальные — отец, товарищ Тигран, Цолак и Арсен — последовали за ним.

Они, по-видимому, приводили в сознание старушку, а я стоял в темной комнате и пытался понять, каким образом мой отец оказался здесь… Понятно, что тут была тайная типография. Но как сюда попал отец? Неужели все это время он здесь прятался… и работал? Так вот оно что! А Цолак, конечно, знал обо всем. Знал, но не говорил! Только успокаивал нас, чтобы не беспокоились. Тут я вспомнил недавно услышанные мной слова: «Этого оставьте мне… С этим я должен сам расправиться».

С кем хотел расправиться отец?..

Ну конечно же, с Матевосяном!..

Я огляделся. Вокруг лежали убитые. Старушка уже пришла в себя. Она сидела на тахте и молча покачивалась взад и вперед. Незнакомый человек успокаивал ее:

— Ничего, матушка, ничего, все теперь будет хорошо…

Все вполголоса переговаривались, когда я вошел. Отец и товарищ Тигран обернулись и почему-то очень внимательно посмотрели на меня.

«Наверно, обо мне говорили», — подумал я.

Потом товарищ Тигран повернулся к Цолаку:

— Говоришь, полк Багратуни не дойдет до места?

— Не дойдет, товарищ Тигран, наши ребята там хорошо действуют, — ответил корнетист. — Половина полка дезертировала, не добравшись и до Еревана, а остальные, я убежден, разбегутся этой же ночью.

— Очень хорошо, — довольно кивнул товарищ Тигран. — А нам сейчас необходимо срочно уходить отсюда… Сурен, — обратился он к незнакомому мне человеку, — у тебя есть надежное место, где можно спрятать старушку и жену Дарбиняна?

— Найдется, товарищ Тигран.

— Сейчас же отправляйтесь туда. Прятаться придется один-два дня… Пока все не закончится.

— А остальным куда? — спросил отец.

— Пойдем на север… Никому из вас нельзя здесь оставаться, и особенно тебе, Гагик. Сейчас, наверно, дружки этого маузериста Бахшо перепахивают весь город — за тобой охотятся… Пошли…

Небо быстро меняло серый цвет на белый. Уже можно было разглядеть лужи, образовавшиеся после дождя, но мы второпях шагали куда придется.

Я шел, прижимаясь к отцу, и от усталости не мог ни о чем думать.

Мы миновали уже несколько улиц. Вдруг послышался какой-то шум. Все наши тут же свернули в ближайший переулок и остановились.

Оттуда мы увидели несколько экипажей. Они во весь опор мчались вниз по улице. В них среди груды чемоданов и узлов с трудом можно было различить несколько мужских и женских голов.

— Ага, началось, — сказал отец.

Я поднял на него глаза и увидел, что он улыбается. Когда экипажи проехали и мы снова тронулись в путь, я спросил:

— Что началось, папа?

— Разве не видишь? Удирают ведь…

Я не понимал, кто и куда удирает, а потому снова вопросительно посмотрел на него.

— Наши подходят, сынок, большевики. — Отец положил руку мне на голову. — Ты разве не слыхал? Они уже в Дилижане…

Я удивленно огляделся вокруг.

Как, значит, уже?.. Мне не верилось, потому что я в воображении представлял себе этот день другим. Мне казалось, когда придут большевики, их будут встречать ликующие толпы с факелами, с фанфарами. А сейчас что? Вокруг полумрак, холодно и сыро, и мы шагаем по пустынным, неприветливым улицам неизвестно куда…

Мы шли по тропам и тропинкам, все поднимаясь в горы. Шли на север, только на север. Избегали шоссейных дорог, чтобы не повстречаться с группами дашнаков, удирающих в южном направлении.

Но мы и не хотели особенно удаляться от шоссейной дороги, чтобы не пропустить тот миг, когда покажутся части Красной Армии.

Все были уставшие, голодные. И я тоже… И потом, здесь, на высоте, нас особенно мучил холод. На вершинах лежал снег, и оттуда дул холодный, режущий ветер.

Но, несмотря на холод, голод и усталость, настроение у всех было приподнятое.

Мы шли и рассказывали друг другу все, что приключилось с нами за последнюю ночь. А еще больше говорили о будущем. О том, что будем делать, когда все это кончится.

Прошлое было окутано мраком, и мы не хотели оглядываться назад. Шагали вперед, только к северу, и смотрели в будущее.

Следующую ночь мы провели в ущелье, среди скал. Они защищали нас от ветра. А на рассвете снова поднялись в поход на север.

За ночь ветер немного разогнал тучи. Из-за гор медленно выкатилось солнце и стало карабкаться вверх по небосклону. И одновременно с этим на скалы и ущелья неожиданно вдруг полился золотой дождь. Полился он, и с новой силой зашумела река.

— Скорее, скорее, — сказал товарищ Тигран. — Умоемся — и в путь…

— Идем, — сказал отец, и они стали спускаться к реке.

Я остался стоять под солнцем. И, напрягаясь изо всех сил, прислушивался к звукам там, наверху.

Со стороны шоссе решительно ничего не было слышно, но мне почему-то было тревожно.

Чувство тревоги заставило меня сорваться с места и вскарабкаться наверх. Я почти бежал.

Наконец добрался до большой скалы и остановился. За скалой было шоссе. Что там кроется — опасность или радость? Могло быть и то и другое. Смотря кто идет по дороге. Но кругом царило гробовое молчание. Я вышел из-за скалы и лицом к лицу столкнулся с каким-то человеком. Он неподвижно восседал на белом коне и был в трех шагах от меня. Молодой, загорелый, голубоглазый, с мужественным лицом.

Одет он был в кожаный полушубок. На голове буденовка. Из-под нее на лоб выбился светлый чуб. Мгновение я и незнакомец разглядывали друг друга. Потом я спросил:

— Ты кто?

Он сделал знак, что не понимает меня,

— Ты рус? — сказал я по-русски. — Красный?

— Рус, рус, — улыбнулся всадник. — Красный…

Но я все не сводил с него взгляда, потому что еще не верил ни глазам своим, ни ушам. Мне казалось, что он сейчас станет невидимкой, исчезнет, как сон…

Но русский продолжал стоять на месте и с улыбкой смотрел на меня. И тогда, резко повернувшись, я кинулся вниз к ущелью, к нашим…

В Армении в это время года обычно начинается зима. Но в тот день утром была теплая и ясная погода. С высокого неба улыбалось земле торжественное и спокойное солнце. Веял легкий, приятный ветерок… И нам казалось, что снова пришел май.

Да, ведь в этом году у нас в стране не было весны.

Правда, как обычно, в горах растаял снег, побежали вниз журчащие ручейки, а в садах расцвели алые розы, но люди не заметили пробуждения природы. Затаив дыхание они прислушивались к грохочущим по всей стране выстрелам, к глухим ударам сердец героев, осажденных в Карской крепости.

Полные надежд, вслушивались они в грохот пушек бронепоезда со стороны Александрополя и смотрели то в сторону Баязета, то в сторону Казаха, Сарикамыша, Дилижана, откуда ветер доносил горячее дыхание боев.

Потом, когда в горах прекратились выстрелы и восставших сломили, люди с прежней тревогой и гневом прислушивались теперь уже к доносившимся из темниц стонам мучеников и содрогались от залпов, раздающихся время от времени в ночном мраке…

И тысячи губ вполголоса, как клятву, повторяли ставшие отныне священными имена борцов за народное счастье: Алавердян, Мусаэлян, Гукасян, Гарибджанян, Сару-ханян…

И теперь вот она, долгожданная весна!

Когда мы с пламенеющим, как солнце, знаменем вместе с Красной Армией вошли по Канакерскому шоссе в Ереван, из домов на улицы хлынули толпы людей. Стоя на тротуарах, они ликующими возгласами приветствовали проходящих четверками всадников, бросались обнимать этих голубоглазых, русоволосых людей, кричали: «Да здравствует Красная Армия!», «Да здравствует Ленин!», «Да здравствует свободная Армения?»

Потом навстречу нам полилась музыка.

Это были они, наши ребята. Они шли навстречу освободителям, играли гимн, который призывал к борьбе весь мир голодных и рабов. Гимн союза и братства всех народов.

И люди улыбались, смеялись и обнимали друг друга.

Да, наконец пришла весна.

Примечания

1

Алани — сушеные персики специального приготовления, начиненные орехами.

2

Тахт — трон и тахта.

3

Манташев — один из крупнейших бакинских нефтепромышленников.

4

Я не понимаю (нем.).

5

Дмбуз — кулак.

6

Лаваш — тонко раскатанный хлеб из кислого теста; каурма — мясо, нажаренное впрок, на зиму.

7

Обращение к девушке, к женщине.

8

Кюфта — армянское национальное блюдо из отбивного мяса.

9

Парон — господин.

10

«Багдагюли» — название танца.

11

Ахтунг (нем.) — внимание.

Content

Микаел Шатирян
Музыкантская команда

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

ОБО МНЕ

МЫ ГОТОВИМСЯ К ТОРЖЕСТВЕННОЙ ВСТРЕЧЕ

ТОРЖЕСТВЕННАЯ ВСТРЕЧА

ПОЛКОВНИК НОКС ДАЕТ СОВЕТЫ

С ЦОЛАКА СРЫВАЕТСЯ МАСКА

„СТРАШНЫЙ СУД“

НАЧИНАЕТСЯ ВОЙНА

ТЕТКА ЦОЛАКА

ПОЧЕМУ МАТЕВОСЯН ПОБАИВАЛСЯ МЕНЯ

МОЛИТВА КИРАКОСА

Я СОБИРАЮСЬ ОТОМСТИТЬ

В ДОМЕ У „ДЯДИНОЙ ЖЕНЫ“

НАЧИНАЮТСЯ ВЕЛИКИЕ СОБЫТИЯ

КИРАКОС ДЕЙСТВУЕТ

КОНЕЦ ОРАНГУТАНГА

И СНОВА ПРИШЕЛ МАЙ

Примечания