Рассказы Фата-морганы

Этюды

Этюд: инструментальная пьеса, предназначенная для усовершенствования техники. Она помогает овладеть трудным приемом, изолируя его, применяя его рационально, систематически, многократно, чтобы лучше его освоить и проработать. При этом она оставляет простор для творчества, и это отличает ее от простого упражнения.

Кристоф Арди. Музыкальная речь

Одно летнее воскресенье

Далеко внизу поднимаются две башни. Они четко вырисовываются на небе, сером и болезненном от скудного света. Деревья частично скрывают вторую, обгоревшую снизу доверху. Они стоят молча, как часовые, безразличные к тому, что происходит у их подножья. Листья деревьев дрожат на ветру. По небу лениво плывут цепи облаков. Летнее воскресенье. Через некоторое время солнце заглядывает на балкон и начинает припекать лицо и ноги. Тогда на несколько часов мы прячемся внутрь квартиры, где темно и прохладно.

Напротив, левее, на склоне холма, белые пятнышки могил — прерывистая полоса между домами. Над кладбищем высится красивая усадьба, большое здание XIX века с внушительными флигелями и колоннами по обе стороны от парадного входа. Может, там был проход на кладбище. Трудно сказать, потому что подняться туда нельзя. Ночью возле этого дома горит свет, как огненная щель в темноте. Кто его зажигает, опять-таки неизвестно. Кто-то наверняка знает, но я с такими людьми не знаком.

Однажды я побывал в доме неподалеку от кладбища. Тогда тоже было воскресенье, около полудня. Меня привела туда Б., которой надо было передать посылку тамошним жильцам. Мы провели на террасе полчаса, пили пиво с отцом, пока дочь в саду срезала розы для Б. Мы сидели немного в глубине, поскольку край террасы был под открытым солнцем. Внизу у наших ног под голубовато-белесым небом раскинулся город с теми двумя башнями как раз напротив нас. Несколько снарядов упало рядом с резиденцией генерала. Мы всего лишь в ста пятидесяти метрах от кладбища, объяснил мне отец; мне это показалось удивительным. Вчера, продолжил он, прямо у его дома снарядом убило женщину. Накануне на самом деле был очень плохой день, много людей погибло. Но в это воскресенье я еще не знал, насколько плохим был день накануне. Выходные прошли замечательно. В субботу я обедал в бистро, когда резиденция генерала была атакована в первый раз. Перед моим столом с легким звоном отрикошетил осколок снаряда, и я побежал его подбирать; я вернулся в кафе, со смехом перебрасывая еще горячий осколок из руки в руку, будто картофелину, только что вынутую из печи. Позже, ближе к концу дня, я пошел к друзьям выпить. Мы пили в саду, когда над головой завыли ракеты. Несколько моих друзей бросились на землю и свернулись клубком под розовыми кустами. Это было очень смешно, и мы хохотали до упаду. На следующее утро еще один снаряд взорвался в соседнем саду, примерно в полсотне метров от места, где мы пили.

Итак, в это воскресенье, выпив пива у кладбища, мы с Б. отправились к нашему другу А., а потом пошли обедать в очень хороший ресторан, немного на отшибе, с террасой, которая была закрыта лишь наполовину, так что мы могли сидеть на свежем воздухе, не слишком нарушая полицейские постановления. Всю вторую половину дня мы медленно ели бараньи отбивные с луковым салатом и выпили бутылку красного вина. После этого мы с Б. выкурили на двоих сигару, слишком сухую, но все равно доставившую нам большое удовольствие. Потом мы купили пирожных и отправились пить на мой балкон, откуда открывался вид на на кладбище и две башни внизу у наших ног. Только на следующий день из газет мы узнали, насколько плохими были выходные. Но лето было таким уже шесть недель, и казалось, что так может продолжаться и дальше.

С конца мая город был полностью закрыт. На самом деле одна дорога для въезда и выезда еще была доступна, но пользоваться ею было небезопасно. Некоторым это ощущение отрезанности давило на нервы, но лично я был в восторге. Мне нравилась перспектива застрять здесь на все лето, со всей этой жарой и светом, когда в городе тебя со всех сторон преследует пронзительный свист снарядов и гнусный шум их разрывов. Все это делало меня очень уязвимым и буквально прибило, как мученика гвоздями, кое к чему еще, о чем мне лучше бы помалкивать.

Я не могу об этом говорить, но и не говорить не могу тоже. Это кое-что разрывало мое сердце и грызло меня по ночам: утром, когда я просыпался, оно наполняло мое тело и скручивало его от удовольствия. Затем я вставал, одевался, шел в офис и продолжал работу с такой сосредоточенностью и остервенением, что оно на время отходило на второй план. Но иногда бомбили слишком сильно, невозможно было работать, и тогда между этим кое-чем и страхом вкрадывалась безмерная лень, сопротивляться которой я был не в состоянии. Тогда оставались балкон, солнце, книги, алкоголь и маленькие сигары, которые было так трудно достать, а иногда и телефон часами напролет — средство отвратительное и фальшивое, но в отсутствие ее лица и тела оно подпитывало мою тоску и ощущение безысходности. Ну вот я и говорю об этом, хотя не должен. Я должен говорить о другом. Заниматься описаниями, как в начале этого рассказа, описывать маленькую бледную сигару, которую я сейчас курю, лежащую передо мной покрытую патиной оловянную зажигалку, слегка поцарапанную монетами в моем кармане, сереющее небо. Окна моего кабинета, чтобы нас случайно не ранили осколки стекла, покрыты прозрачными самоклеющимися листами пластмассы; сквозь эти листы, испещренные пузырьками воздуха, все расплывается. Обидно, но, с другой стороны, напротив моего офиса не на что смотреть, там просто еще одно серое грязное здание, с редкими уцелевшими стеклами и фасадом со следами обстрелов. А вот и снова показавшееся солнце благосклонно осветило этот жуткий фасад. Излишне говорить, что солнце исполнено доброты ко всему убогому в этом мире.

Немного выше, в том же блокноте, где я это записываю, несколько недель назад я записал пару фраз о солнечном свете на шее Б. Это также случилось в воскресенье (но это не совсем случайно, так как, чтобы оправдать свое присутствие здесь, я работаю и на эти истории у меня остаются только воскресенья). Это было одно из самых ужасных мучительных мгновений за последние годы. Что помешало мне тогда поцеловать эту шею? Все мое тело, весь мой разум, столь слабые, стремились только к одному — прикоснуться губами к этой шее, блестящей от света и белизны. Но вот незадача! Я не пошевелился, я стоял, прислонившись к перилам, и затем мы ушли. Я мог бы списать это на свою природную застенчивость, но что-то мне подсказывает, что это не так, что это лишь жалкая отговорка. Думаю, скорее мне помешал страх, а это не одно и то же. В этом ошеломляющем свете, так близко от ее кожи, я распался на части, распятый желанием и страхом, и даже не воззвал Эли, Эли; мы поболтали, а потом ушли, я сорвал ей цветок, еще один на могилу моего желания, и отвез ее домой.

Мне и правда не следовало бы говорить об этом. Лето продолжается, до его конца еще далеко. Об этом следовало бы говорить позже, намного позже. А лучше вообще никогда об этом не говорить, лучше молча сдохнуть и чтоб это все тоже исчезло, все эти терзания и вспышки света, из которых, как мы в итоге увидим, и состояла жизнь, если мы не видим этого до сих пор, и если о жизни можно когда-то сказать, что она состоялась; но если мы не в силах молчать, пусть по крайней мере это произойдет как можно позже, пусть жизнь как следует усвоится в нас, прежде чем мы извергнем ее из себя. Лето еще не закончилось, только что завыли сирены, надо научиться отращивать себе кожу, прежде чем баловаться, царапая себя такими дрянными бритвами. Такое нетерпение приводит меня в отчаяние.

Лето 1995

Ожидание

Итак, я вернулся в Париж и стал ждать. Ожидание не доставляло мне особой радости — отнюдь. Но имелись определенные сложности. При обычных обстоятельствах я бы снова — сразу же или через несколько дней — уехал. Мне предложили место в другой стране, холодной и суровой, я не был против и, не долго думая, согласился. Но была одна проблема с документами, которую никак не могли уладить. У моих работодателей в столице той страны был свой человек, он и должен был эту проблему решить; не знаю, что он для этого делал. Я часто ему звонил, ему или его помощнику, и у него всегда находилось какое-то туманное, часто противоречивое оправдание; но подвижек с документами — ни малейших. Это нисколько его не смущало, у него все шло по плану. Но меня это доводило до тихого помешательства.

Я ждал уже больше месяца. Что такое месяц? Иногда пустяк; иногда же, это все равно что переправа через мерзлое болото. Могли бы сразу сказать, так, тебе придется ждать месяц, ну три, — без проблем, я принял бы меры, я нашел бы, чем себя занять. Но тут ожидание увязало в бесформенности, поскольку каждый день этот некомпетентный сотрудник обещал мне: скорее всего, завтра, в крайнем случае послезавтра. Только концы недели вносили ритм в это адское безделье, потому что в конце недели офисы закрываются. В результате я зачах, моя сущность распадалась, по мере того как длилось ожидание. У меня возникли серьезные проблемы со сном: когда наступала ночь, я не мог заснуть; пришлось принимать таблетки, чего раньше со мной не случалось. А утром я не мог заставить себя встать, черная гнетущая усталость приковывала меня к постели, иногда до второй половины дня; часто я в конце концов вставал лишь на несколько часов, а потом, чувствуя себя усталым, снова ложился спать до обеда. После чего бессонница вновь вступала в свои права.

Нервозность сказывалась на моих мыслях и чувствах; мной овладёла беспорядочность. Я пил, но не был последователен даже в этом. Если у меня была бутылка, я опустошал ее с ужасающей скоростью; но как только она оказывалась пуста, должен был пройти не один день, чтобы я купил новую. Я хотел выпить ещё, мне жутко этого хотелось, но сходить еще за одной бутылкой было выше моих сил. В качестве оправдания я убеждал себя, что у меня проблемы с деньгами, но это был только мнимый предлог, которого тем не менее оказывалось достаточно, чтобы этот паралич продолжался. В то же время другие желания, еще более противоречивые, разрывали мое тело на части. Я не пытался удовлетворить их напрямую; но в одиночестве своей комнаты я раздразнивал себя ими, иногда до крови.

Я уже бывал в подобном состоянии. Во время еще одного ожидания, разумеется. Но тогда, насколько я помню, я чувствовал себя еще более потерянно. В любом случае, из-за того что у меня было больше сил, или, наоборот, из-за того что моя слабость совсем меня обезоружила, тогда я распустился куда сильнее. Вот почему однажды вечером я оказался на одной набережной, в том месте, где всегда можно было встретить таких же неприкаянных, жаждущих найти кого-нибудь, чья внутренняя пустота могла бы на несколько часов перекрыть их собственную, наполнить их чужой пустотой (это один из возможных способов смотреть на вещи; есть и другие). Это место, конечно же, пользовалось дурной славой и после определенного часа находилось под наблюдением полиции нравов. Изображая разборчивость, несмотря на тот упадок, в котором я находился, я позволил нескольким пройти мимо меня; мой выбор, однако же почти случайный, остановился на юном чернокожем. Насколько я помню, он был симпатичным, и он точно был очень робким. Мы довольно долго шли рядом и даже не касались друг друга, пока не оказались у него. Он не слишком хорошо понимал, с чего начать, и мне пришлось его подтолкнуть. Однако он довольно охотно шел навстречу моим прихотям. В результате я на долгие часы предоставил ему свое тело. Стыд, боль, мне все было мало, я был только пустотой, и чем глубже я погружал в нее этого парня, чем больше я позволял в себя проникать его костяку, его мускулатуре, его толстому, но странно заостренному члену, тем больше эта пустота разверзалась, углублялась и раскрывала мне мрачные просторы своей необъятности. В конце концов осталась только изнемогающая, трепещущая плоть. Пареньку, которым начинало овладевать прежнее смущение, показалось, что он уже влюбился. Я сразу остыл, его энтузиазм был мне противен, еще больше я был противен сам себе. Я оделся и ушел, резко оборвав его признания. На лестничной площадке снаружи его убогой комнатки был туалет, но я слишком спешил, я был слишком подавлен стыдом и даже не остановился. Это была ошибка, так как через минуту на улице я почувствовал неодолимый позыв. Еще не рассвело, все кафе, которые попадались мне навстречу, были закрыты. Кое-как я добрался до дома. Мне пришлось подниматься по черной лестнице; каким-то чудом на первом этаже я наткнулся на туалет, я больше не мог сдерживаться. Задыхаясь от боли, весь красный, я бросился туда, даже не закрыв за собой дверь, и чуть не опоздал: меня прорвало. Можете поверить, это было весьма мучительно. У меня не переставая крутило кишки, и я надолго застрял в сортире, вздрагивая от малейшего шума в ужасе, что меня застигнут врасплох. Я был весь в поту, кругом было дерьмо. Мне удалось привести в порядок штаны и кромку унитаза; что касается трусов, то об этом нечего было и думать, я выскользнул из них и швырнул в один из мусорных баков во дворе, где они исчезли среди отходов. Опустошенный, дрожащий, я добрался до своей комнаты. Я задыхался от глубины своего позора, но в то же время мне хотелось еще, мне безумно хотелось отдаться ему, я потерял всякое представление о самом себе, мое тело впало в неистовство; от омерзения меня охватил такой ужас, что мне хотелось опять погрузиться туда безвозвратно. Поспав, я почувствовал себя спокойнее. Немного позднее… но хватит об этих глупостях. В то время, о котором идет речь, я определенно не заходил так далеко — разве что в снах. Схема тем не менее была та же. Однако в моей нынешней ситуации было несколько отличий, которые, без сомнения, тоже сыграли свою роль. Прежде всего, у меня была цель, вполне конкретный пункт назначения, что бывало далеко не всегда. Ко всему прочему, у меня была корреспондентка. Конечно же, ее отсутствие, расстояние между нами как-то сказывались на моей подавленности. Но куда сложнее определить роль этого расстояния в моем помутнении. Вероятно, оно сказывалось, но с другой стороны, мне кажется, что это было облегчающим фактором, в том смысле что оно предлагало моей нездоровой жажде выход, возможно эфемерный, но чью эффективность нельзя отрицать, выход, который заключался в разорительных телефонных звонках и особенно в серии бесконечных писем, написание которых порой занимало несколько дней. Странным образом эти письма и звонки, пусть и не лишенные некоторого эротизма, были в общем-то довольно целомудренны и даже иногда принимали оборот, можно сказать, идеалистический. Учитывая мое тогдашнее состояние, это могло показаться странным, тем более что, как я уже говорил, мои желания, по крайней мере отчасти, находили в этом удовлетворение. И это не было какой-то сублимацией, отнюдь. На самом деле, нежнейшие слова могли вызвать в моей голове целую оргию непристойных картинок, определенно имеющих отношение к моей корреспондентке, другие же — образы, скорее похожие на того паренька, которого я нашел на набережной. Точно так же по прошествии нескольких почти спокойных, мирных дней я вдруг начинал писать невероятно мучительные, жестокие, отчаянные письма. Честно говоря, от этого всего моя голова шла, да и сейчас идет, кругом. Как бы то ни было, время тоже шло. И оно худо-бедно прошло, это правда. Каким бы это ни было для меня испытанием. Нужно признать: однажды ожидание закончилось. Но, можете не сомневаться, оно начнется опять.

Зима 1996

Между двумя самолетами

Беда в том, что произошел этот контакт, что она зацепила какую-то часть меня, и я завяз в шестеренках этого механизма. Если бы не это, ничего бы не произошло, я мог бы ею восхищаться, безмятежно ее желать, но ее равнодушие ничуть не задело бы меня. Все началось во время моей короткой поездки в К…. Я встретился там со своей старой подругой А., которая предложила мне остановиться в ее квартире, поскольку у нее был свободный диван. С., которая делила с ней квартиру, появилась часа в четыре утра (по-видимому, поезд где-то застрял), произведя ужасный шум, потому что решила, что дверь заперта, и снова уехала в шесть. Днем я встретил ее в офисе А., она была в крайнем возбуждении и вихрем носилась вокруг как безумная, не оставляя ни малейшей возможности познакомиться. Казалось, она не может остановиться ни на секунду. Черты лица жесткие, но живые, пожалуй даже красивые; и, сверх того, неукротимая энергия, направленная только на работу, исключавшая все второстепенное, но порой вспыхивавшая бурным весельем, заражавшим окружающих, которые в остальное время повсюду с ней сталкивались и разлетались в разные стороны. А. уже уехала и оставила мне квартиру. Я не рассчитывал, что буду много видеться с С., поскольку сам должен был уехать на следующий день; наутро оказалось, что в городе беспорядки, полеты приостановили, и мы вдвоем застряли в этой квартире. Днем терпение С. кончилось, она решила выйти на улицу, и я предложил составить ей компанию; в связи со всеми этими событиями власти запретили использование транспорта; подчиняясь скорее букве, чем духу их предписаний, мы пошли пешком. У меня тогда был поврежден большой палец на ноге, который вследствие климата и моего беспорядочного образа жизни сильно воспалился. Поэтому я хромал, и наша прогулка по городу выглядела комично — она, прямая, гордая, спешила вперед, я же ковылял следом, весьма забавляясь ситуацией. Купив все, что нам было нужно, мы расположились на террасе на главной улице, чтобы выпить пива, поскольку о работе в тот день не могло быть и речи. Такую передышку, сообщила она мне, она делает первый раз со времени ее приезда в К…. Мы стали болтать, она рассказывала мне о своих многочисленных путешествиях, о времени, проведенном в странах, где я уже давно мечтал оказаться. К нам присоединился мой старый товарищ, с которым я не виделся целый год. Он тоже был ошеломлен этой неожиданной передышкой. Мы немного повспоминали страну, где познакомились, страну жестокую, но привлекательную для нас обоих. Пиво было прохладное, солнце заливало террасу, мимо в захваченных грузовиках проезжали участники беспорядков, размахивая зелеными ветками и скандируя лозунги против новых властей. Мы приятно проводили время, кажется, даже С. немного расслабилась, так что домой мы вернулись в чрезвычайно приподнятом настроении. Состояние моей ноги ухудшилось, я испытывал сильную боль во время ходьбы. С. предложила чуть-чуть проколоть нарыв, чтобы мне стало лете. К тому времени я уже выпил несколько бокалов — и согласился. Я расположился в кресле и закурил сигару, С. зажала мою ногу между своих бедер и принялась за дело. Ее коллега Д. от усталости задремала сидя на диване, но мои отчаянные смешки, которые странным образом вырывались у меня от боли во время этой операции, ее не разбудили. В промежутках между приступами смеха я яростно затягивался сигарой; С. подливала мне и продолжала выскребать очаг инфекции. Я остановил ее, когда докурил сигару. Эта чудная операция доставляла мне такое удовольствие, что я почти не чувствовал боли. С. держала мою ногу очень бережно, затем продезинфицировала и тщательно перевязала. Д. проснулась и ушла спать, а мы с С. еще, кажется, долго разговаривали. Наши руки искали друг друга, соприкасались, играли друг с другом, переплетались. Мы продолжали пить и только, но зло уже пустило корни.

На следующий день я обнаружил С. в ее обычном ажиотаже. Она отправлялась в командировку на другой конец страны и уже потеряла двадцать четыре часа, отчего присущее ей нетерпение обострилось до крайности, и офис ходил ходуном от ее распоряжений и беготни. Я все же улучил минуту, когда она вдруг присела в задумчивости, и взял ее за руку; она улыбнулась и машинально погладила мою ладонь. Мне пора было ехать, она тоже спешила и, коротко поцеловав меня в губы, унеслась по коридору.

В аэропорту был абсолютный хаос. Шесть огромных самолетов приземлились один за другим, и никто не мог сказать, который из них мой. Стиснув зубы от боли, я в ярости ковылял от одного к другому под палящим солнцем, пробираясь между выгруженными мешками с гуманитарной помощью и ящиками с продовольствием; пикапы сновали туда-сюда по взлетной полосе, остервеневшие солдаты и толпы озверевших людей ожидали, когда их эвакуируют, я по-русски окликал украинских и литовских пилотов, чтобы спросить их, куда они летят, но как правило, они сами мало что знали. Я и правда чуть не улетел в другую страну, сев не на тот самолет. Я обнаружил С. под крылом эндовера, она сидела на корточках вместе с двумя коллегами, обсуждая планы и отдавая последние распоряжения. Она рассеянно меня поприветствовала, но кругом была такая неразбериха, что я почти не обратил на это внимания. Я поднялся в эндовер; она же села в грузовой самолет, который летел на восток.

Я рассчитывал увидеть ее снова на следующей неделе; однако это случилось больше чем через месяц. За день до возвращения в К… мой друг-медик осмотрел мою ногу и настоял на том, чтобы я отменил поездку. Я был в отчаянии, но делать было нечего: сильно запущенное воспаление угрожало кости, нужна была немедленная операция. В стране, где мы находились, не было соответствующей инфраструктуры; он рекомендовал мне превосходную клинику в столице соседнего государства. Терзаясь от мысли, что могу больше не увидеть С., я нехотя согласился. В К… закончились любимые духи С.; одна подруга оперативно прислала мне посылку с флаконом. Не имея возможности передать духи лично, я упаковал флакон и попросил в офисе С. отправить его туда, где она тогда находилась. К духам я присовокупил восхитительную открытку — репродукцию Вермеера, на которой девушка, чье лицо залито светом, сидит перед окном у стола, держит бокал и улыбается надменному военному, изображенному спиной к зрителю. Мне казалось, что лицо ее светится, и я написал С. короткое послание на обороте, в котором попытался быть ироничным и обаятельным; может быть, мне это и удалось, не знаю. Я слишком плохо понимал, что к чему, чтобы точно выразить, что со мной происходит, но не хотел показаться и безразличным, холодным, как часто бывает с моими письмам, которые не способны выразить мои истинные чувства. Продолжая пребывать в сомнениях, я запечатал открытку в конверт и передал его вместе с духами коллеге С., который пообещал их отправить.

Он не сдержал обещания; но все вообще пошло не так, как предполагалось. С. до сих пор не вернулась в К…: эта новость, от которой сердце мое сжалось, когда я ее услышал, теперь немного утешала меня в связи с моим вынужденным отъездом, и я надеялся, что по выздоровлении вернусь одновременно с ней. И конечно же, все произошло иначе. Насмешницы Парки куражились, тасуя наши перемещения. Операция прошла прекрасно, я попал к очаровательно эксцентричному хирургу, старому немцу, чьи рассуждения об использовании кокаина в медицине с 1875 года до наших дней весьма развлекли меня, пока я лежал под ножом. Я узнал, что к изобретению производных кокаина, которые сохраняли обезболивающие свойства без побочного эйфорического эффекта, подтолкнула неумеренная любовь к этому наркотику самых выдающихся врачей и хирургов своего времени, любовь, заставлявшая их опустошать шкафы, где он хранился, чтобы употреблять его через нос, внутривенно и в те времена даже через глаза. Эта проблема, изрядно подпортившая репутацию врачебной профессии, решилась в 1919 году с появлением новокаина, дальнего и более грубого родственника чудесной молекулы, благодаря которому теперь только неприятное скрипение скальпеля, врезавшегося в мою плоть, отвлекало меня от красноречия хирурга. Несколько дней мне пришлось соблюдать постельный режим; как только я снова, превозмогая боль и едва не падая, смог стоять на ногах, я стал узнавать о полетах обратно. Мне забронировали пятничный рейс в Г…, город, откуда улетало большинство самолетов в К…. У меня накопилось много работы в других местах, но я позволил себе спланировать маршрут именно так, что было не очень-то профессионально. Я позвонил в К…: С. не было ни там, ни в М…, где она до этого остановилась по работе, но вернулась в Г…, чтобы отчитаться о ней. Я был в восторге: у меня появилась возможность с чистой совестью провести в ее компании выходные в Г…, потом отправиться по своим делам, а после вернуться к ней. Но те, кто распоряжался перелетами, неожиданно отменили мою бронь: мне сообщили, что у них груз, это важнее. Самолетов не будет до понедельника, я был в отчаянии, я знал, что к тому моменту С. вернется в М…. Я осознал, что эта женщина уже некоторое время заполняет всю мою жизнь и в глубине души был в восторге даже от страданий, которые причиняла мне невозможность увидеться с ней, так сильны были мои чувства. Я решил позвонить ей в Г… (я очень переживал из-за того, как она отнесется к такой назойливости): она была как будто бы рада меня слышать; ее голос пронзил меня. В субботу она уезжала в К…, а оттуда в М…. Я попросил ее подождать меня перед тем, как отправиться в К…, она не могла, но обещала встретиться со мной чуть позже. «До скорого, милое дитя», — сказала она, вешая трубку. Раздираемый между удовольствием, которое мне доставили ее слова, и фрустрацией от невозможности с ней увидеться, я провел полдня, пытаясь улететь всеми правдами и неправдами. Одна организация зафрахтовала самолет, я позвонил другу, и он обещал найти мне местечко; через два часа он мне перезвонил, чтобы сообщить, что его шеф против этого (позже я узнал, что какая-то женщина, с которой я был почти не знаком, но которая по причине, так и оставшейся неизвестной, ненавидела меня всем сердцем, вычеркнула мое имя из списка). В течение нескольких часов я переходил от самой отчаянной надежды к самой черной ярости. Я рвал и метал, ковыляя от одной конторы к другой, доводил секретарей до исступления своей настойчивостью, принуждал их делать заведомо бессмысленные усилия, на которые они только зря тратили время и терпение. В шесть часов вечера произошло чудо: грузовая компания, куда я снова позвонил от безысходности, как ни в чем ни бывало сообщила мне, что в ее самолете есть место не только для меня, но и для двухсот килограммов груза, который я должен буду сопровождать. Нужно было действовать незамедлительно, так как груз, конечно же, не был готов к отправке, таможенные документы отсутствовали, а экспедиторская компания была уже закрыта: однако к восьми часам все было сделано. В шесть утра я должен был быть в аэропорту, я был там уже в половине шестого, но он открылся только в шесть тридцать, в семь мне было сказано, что самолет неисправен и в тот день уже не полетит. Я был настолько этим раздавлен, что едва отдавал себе отчет в том, что ситуация до ужаса комична. Днем я снова позвонил С.: она должна была уехать на следующий день, как и собиралась, и не могла отложить свою поездку, но, услышав ее, я немного успокоился. На следующий день я действительно улетел. Самолет направлялся в город, куда мне было нужно по работе, и останавливаться в Г… не имело смысла, поскольку С. там больше не было. Во время полета я лелеял безумную надежду пересечься на несколько минут с С. на аэродроме в Г… и поговорить с ней, пусть даже один короткий миг, увидеть ее глаза и улыбку, обнять ее. Вполне ожидаемо ее самолет улетел несколькими часами ранее.

Я провел неделю, работая вместе с моими коллегами, и планировал вернуться в К…: мне нужно было выполнить кое-какие обязательства, это оправдывало поездку, которую в противном случае мое чувство долга мне бы не позволило. Мне предстояло возвращаться через Г…, рейсы в К… отменялись уже несколько дней подряд; но С. по-прежнему была в М…, и мне оставалось только запастись терпением. Начальник С. сообщил мне, что она должна вернуться в К… в среду, предполагаемый день моего собственного отъезда. Я был счастлив, но трепетал при мысли о чем-нибудь непредвиденном. Мой самолет должен был сесть в К…, полететь дальше в М…, а затем вернуться в К…; перед тем как я узнал о ее обратном рейсе, я был намерен проделать этот дополнительный путь и привезти ей цветок, чтобы увидеться с ней хоть на полчаса. Тогда я слегка скорректировал планы: я сойду в К…, но все же отправлю ей цветок, не сообщая от кого он, чтобы поприветствовать ее еще в самолете. Из-за злокозненного начальника офиса, который, видимо, тоже меня ненавидел, я чуть не упустил свой самолет: хотя я уже несколько дней как зарегистрировался на рейс, моего имени не было в списке, и служащая, которая распоряжалась посадкой, меня не пустила. В своем несчастье я, должно быть, имел тот еще вид, стоя на взлетной полосе с большим желтым цветком в руках, настолько несуразным в этой ситуации, что я долго колебался, прежде чем решиться взять его с собой. Однако своевременное вмешательство моего друга, который непосредственно отвечал за перелеты, помогло мне попасть в салон самолета. На борту был швед, который направлялся в М…: я передал ему цветок с надлежащими инструкциями. Полет прошел отвратительно, мы на полчаса попали в ужасающую турбулентность. Я пытался сохранять спокойствие, уверяя себя, что подобная тряска нормальна для такого маленького самолета, но когда мы приземлились в К…, я заметил, что пилоты были бледные как смерть. Я быстро нашел начальника С., с которым нас начинало связывать крепкое чувство товарищества; С. должна была прилететь через несколько часов.

Днем я обнаружил ее в офисе, удивляясь, что не возникло никакого дополнительного препятствия, что она, скажем, не вернулась в Г… без остановки в К…. «Значит, ты не захотел слетать в оба конца, чтобы составить мне компанию», — упрекнула она меня. «Эх, но я ведь послал вместо себя цветок». Она его не получила, швед забыл его в самолете. Она видела этот цветок во время посадки и подумала еще, кому бы он мог предназначаться и откуда прилетел. Даже при таком исходе дела я был счастлив, что решился на этот жест. Что касается духов, то, как она рассказала мне позже, они так и не были отправлены в М…, но она забрала их по дороге в Г…, и они ее очень радовали в эти последние недели, спасая от невыносимого запаха тех, кем ей приходилось заниматься.

Когда я приехал, она дружески обняла меня, после чего все стало еще мучительнее. Я уже упоминал выше, что слишком увлекся, слишком поспешно открыл дверь, которую мои инстинкты, как правило меня не подводившие, обычно держали плотно закрытой.

С этого момента ее отстранение медленно раздирало меня на части. В следующие дни она ушла с головой в свою бешеную деятельность; время от времени она уделяла мне минутку, но мысли о работе мгновенно отвлекали ее, и она возвращалась в свое обычное состояние. Ее контракт истекал, и она должна была покинуть страну; она получила множество предложений; одно, от ее тогдашнего начальника, было связано с городом, в котором я обычно работал (но это не вызвало у нее ни малейшего интереса), второе предполагало возвращение в М… и сотрудничество с другой организацией, остальные были связаны с другими странами. С. не могла ни на что решиться, она обсуждала это со всеми на свете и безостановочно говорила о проблемах, с которыми она сталкивалась в М…. Тогда, уязвленный ее равнодушием, я решил, что чудовищно ошибся, в корне неверно истолковав знаки, которые с ее стороны были лишь дружескими. Позже я заключил, что поездка в М…, которая явно ее истощила, довела ее до такого состояния, когда у нее, всегда как будто бы знавшей, что она делает и зачем, почва ушла из-под ног, и она больше не понимала, чем себя занять, кроме насущных дел, которые стали ее последним прибежищем. Она оставалась дружелюбной; но какова бы ни была причина, она оборвала контакт, на короткий миг возникший между нами, и этот разрыв меня добил. Мучительнее всего были ночи: она предложила мне остановиться у нее, не позволила спать на диване и настояла, чтобы я ночевал в спальне, но на отдельной кровати. Так что она спала в метре от меня, почти голая, но прикоснуться к ней было невозможно. Я и сам был истощен работой, которой занимался в последние месяцы, отвращением к стране, в которой я работал, и неотвязными сомнениями в полезности моих действий; равнодушие С. или, проще говоря, ее отсутствие в конце концов погрузили меня в депрессию. Я и всегда много пью, но тогда стал пить еще больше. Я почти не мог спать, и каждый вечер, когда я ложился в постель, эта разделенность наших тел резала меня без ножа. Я внезапно просыпался среди ночи, иногда мне удавалось снова заснуть; утром я чувствовал себя пустым, измученным, чрезвычайно неприятные дела, которые я приехал уладить в К…, усугубляли мою потерянность. Ночью, как только мои глаза привыкали к темноте, мне становились видны очертания ее тела; иногда простыня сползала, и я долго рассматривал ее белую спину, маленькие острые груди. Изредка я чувствовал прилив желания тем более яростного, чем менее плотского: мое тело желало не секса, но просто прильнуть к ней. Я был сам не свой, дошел до точки и вконец раскис; моя речь, когда мы с ней заговаривали, стала плоской, принужденной, и я не мог высказать то, что меня терзало. Она же приболела и очень плохо спала. Бывали такие моменты, которые я до сих пор не могу объяснить. Помню, как-то раз, когда мы оба не могли уснуть, наши глаза встретились, и мы долго молча, без улыбки смотрели друг на друга. В другой раз в подобной же ситуации, когда бессонница мучила ее, по-видимому, не меньше, чем меня, я протянул руку от одной кровати к другой, и она держала ее, пока не заснула. В последний вечер нашего пребывания в К… она легла раньше меня, я сел на край своей кровати лицом к ней и взял ее за руку; истощенный печалью и усталостью, я стал целовать, ласкать эту руку, потом положил на нее голову и долго не убирал. Не знаю, говорили мы, или же я просто отдался этой руке. В конце концов она ее убрала. Обезумев от страданий, почти в слезах, я нагнулся к ней и нежно поцеловал ее в губы. Затем лег в свою постель. Эта ночь прошла так же ужасно, как и остальные. Я могу только гадать, что означали эти моменты, в которые она если и не поощряла меня к действиям, то совершенно точно не отталкивала от себя. Но какая-то неодолимая сила не позволяла мне надавить на нее, спровоцировать ее отказ, который мог бы по крайней мере внести ясность. Может быть, она и сама была в отчаянии, которое росло параллельно моему и не могло с ним встретиться. В наших беседах она не затрагивала эту тему: она говорила только о положительных сторонах своей жизни или о конкретных проблемах, что соответствовало ее напористому, решительному характеру. Я забыл упомянуть, что у нее был ребенок, она жаждала увидеться с ним и с жаром о нем рассказывала. Что до мужа, то его уже довольно давно не было видно на горизонте. Думаю, ее что-то грызло, что-то глубинное, что между прочим заставляло ее вести такую нестабильную жизнь, но она по своему характеру была, видимо, не способна это признать. В этом, вероятно, и была огромная разница между нами. В последний день, пока я наблюдал, как С. собирает вещи, она задала мне несколько вопросов обо мне. Я отвечал уклончиво: судя по ее тону и самим вопросам, мне не верилось, что она сможет понять или принять правдивые ответы, даже если бы мне удалось их правильно сформулировать. «Ты страдаешь?» — спросила она наконец без обиняков; я опять уклонился от ответа. Разговор дальше не клеился и оставил меня в сомнениях. Я не мог понять, сказал ли я слишком много или слишком мало. Ее реакция не прочитывалась, она снова переключилась — теперь на свой грядущий отъезд. Мы все, вместе с ее коллегой Д., должны были лететь коммерческим рейсом в Г…. Она не хотела останавливаться в Г…, но была вынуждена на это пойти по административным соображениям. Посадка в аэропорту сопровождалась крайней неразберихой, но долетели мы быстро. Я надеялся взять номер в той же гостинице, что и она: последний шанс, говорил я себе, чтобы разрешить эту историю тем или другим способом. После, в самолете, пока она без умолку болтала с Д., меня одолело отчаяние, я почувствовал тошноту от происходящего, меня охватило желание все бросить, расстаться с ней в аэропорту Г… и больше ее не видеть, не подвергать себя больше этому равнодушию, крайняя двусмысленность которого так меня терзала. И все-таки моя слабость взяла верх, я поехал в ту же гостиницу: все номера были заняты. Что ж, сказал я себе, хотя бы с этим у меня есть ясность. Мы условились встретиться в восемь; когда я пришел, ее еще не было. Она оставила сообщение администратору для другого человека, с которым должна была увидеться по рабочим вопросам, для меня же — ничего. Позже вечером я нашел ее в ресторане со всеми ее коллегами. Она была погружена в разговор со своим начальником и едва взглянула на меня. Воспользовавшись паузой, я назначил ей встречу на завтра в полдень, чтобы позавтракать. Она рассеянно согласилась и сказала зайти за ней в офис. Вскоре они все уехали, С. едва со мной попрощалась. Она была далеко, очень далеко. На следующий день я нашел ее в офисе вместе с Д., они улаживали административные дела. Она лихорадочно суетилась и едва обратила на меня внимание. Я подождал час, два-три раза спросив за это время, собирается ли она со мной позавтракать. «Не знаю, не знаю, — отвечала она, — мне нужно вернуться в гостиницу». Я сидел в фойе офиса, где были она и администратор, когда там появилась маленькая черная с белым птичка. Она стала в недоумении расхаживать перед закрытой дверью туда-сюда прерывистыми, но спокойными шажками. Затем напала на маленькую ночную бабочку, которая там спала, и ударила ее своим клювом. Бабочка начала барахтаться, но тщетно: птичка проглотила ее, подняв облако чешуек, тонкую белую пыльцу оторванных крылышек, которая образовала вокруг ее головы светящийся ореол. С. продолжала болтать с Д. в ожидании администратора, который должен был им заплатить; они оживленно обсуждали рабочие моменты и смеялись. Я присел рядом с ними, чувствуя себя лишним. Затем пришел администратор. Я еще раз спросил у С., не хочет ли она со мной позавтракать: она по-прежнему отвечала неопределенно, было очевидно, что она поглощена исключительно своими проблемами и я только отвлекаю ее. Я ушел, едва попрощавшись: она даже не пыталась меня удержать. На следующий день самолет, на котором я должен был улететь оттуда, был отменен из-за праздника.

Весна 1997

Свершившийся факт

Так вот, она сказала это, и ничего уже нельзя было исправить. Ни для него, ни для нее. К тому же он не из тех, кто к таким вещам относится легкомысленно. Но решать сразу он был не способен, и она тем более. Поэтому сначала нужно было думать, а потом говорить. Но даже до того, как начинать думать, следует подождать, нарочно потратить время — пусть первые жуткие минуты пройдут, в любом случае потом времени будет достаточно, хотя сейчас объективно оно было ограничено конкретными физиологическими причинами, из-за чего даже определенное время без размышления, без дискуссии и, следовательно, без решения само по себе являлось бы принятием решения. Так что не думать сразу, чтобы не наломать дров, но вообще-то думать, и довольно быстро — куй железо, пока горячо или хотя бы тепло. Она сначала совсем не думала об этом, но затем стала лихорадочно обдумывать суть дела — и он тоже. А тот другой просто растет. Итак, он думал, но не знал, как считает она, он рассуждал, что в любом случае ему не важно, как она мыслит, поскольку она уже свое сделала и теперь может только ждать, и, если решения нет, тогда это и есть решение, и думать теперь должен он. Может, это первая ошибка в рассуждении, но тем не менее он поступает именно так. У него две дилеммы. Первая: либо тот другой, либо нет. И вторая: либо она, либо не она. И было четыре варианта решения, вариант 1: он без нее без того другого, вариант 2: он с ней без того другого, вариант 3: он без нее с тем другим, вариант 4: он с ней с тем другим. И так как на данном этапе о том другом он не может и помыслить, значит, варианты 3 и 4 отпадают. Итак, остаются 1 и 2: без того другого, но либо с ней, либо без нее. Хотя почему бы и не с ней — было ведь не так плохо, и будет почти как прежде, разве что между делом произойдет что-то непоправимое. Но именно в этом вся сложность, поскольку для него жизнь с тем другим исключена, а для нее жизнь без того другого невозможна. Он уверен в этом, даже не нужно спрашивать никого, то есть ее. Итак, если для нее жизнь без того другого исключена, варианты 1 и 2 отпадают, а оставшиеся 3 и 4 уже исключены. Значит, нужен новый план. Для него вариант 4 совершенно неприемлем, ведь это цепи, запертая дверь, а ключ брошен в реку. Вариант 1 также исключен, так как ему он не принесет никакой пользы, и, что касается ее, об этом не может быть и речи. Вариант 2 для него почти идеален, но для нее как раз наоборот. Кроме того, чертовски сложен, так как к нему можно прийти только путем хитроумной комбинации чувств и шантажа, и это всегда будет припоминаться, и от непоправимого останутся тяжесть и вина, которую, поскольку на этот вариант уговорил он, будут возлагать на него, — безразлично, хочет ли она этого или нет, скажет она это или нет. И поэтому ничего уже не будет как прежде, совсем нет, и даже если того другого не будет, что в конце концов стало бы большим облегчением, грех нависнет над ним, и для него это снова будет означать клетку, зарешеченное окно, ключ, брошенный в пруд, и вину, и боль вдобавок. Итак, остается вариант 3, который не идеален ни для него, поскольку исключает ее, ни для нее, так как исключает его, но все же этот вариант мыслим, раз уж у нее будет тот другой и можно будет обойтись без чего-то непоправимого, и для него, учитывая, что не будет ее, но на самом деле и того другого не будет, поскольку тот другой останется с ней, это даже не обсуждается; так что если даже тот другой в каком-то плане и будет существовать, по крайней мере уже не будет решетки, железной двери с ключом, висящем на гвозде, и не случится чего-то непоправимого, значит, не будет ни вины, ни боли, кроме боли, причиненной ему ее отсутствием, что по прошествии времени можно будет вытерпеть, особенно учитывая другие варианты на горизонте. То же самое переживет и она — спустя какое-то время, если не сразу. А значит, этот вариант, хоть и не идеальный, но оптимальный для данной ситуации, в каком-то плане он даже элегантен, учитывая дилеммы, и он в любом случае лучше, чем вариант 2, самый приемлемый для него, как уже было сказано, но, безусловно, худший для нее, гораздо более худший, самый-самый худший для нее, пусть и менее худший для него. Если бы можно было измерить степень худшести с какой-либо точностью, так бы и вышло: скажем, вариант 3 несомненно наименее худший, раз уж варианты 1 и 4 исключены, 1 — ею и им, а 4 — категорически им, хотя для нее он представил бы идеальное решение в дальнейшем: и рыбку съесть, и в пруд не лезть. И вот после установления этого факта пришло время говорить, поскольку пока мы думаем не сначала, а потом, время идет, жуткое такое время, а тот другой растет, жуткий такой. Или, собственно, почему бы и не та другая, жуткая? Точно неизвестно. В этом случае французский язык со всем своим весом и историей решает, никого не спрашивая, также как при сомнениях в случае множественного числа смешанного типа, что autre будет он, а не она. Возможно, это и несколько произвольно, но такой уж у нас язык. Если б мы имели дело с английским, мы бы написали it. «Говорить» — это в общем про разговор, один из многих. Сказав «разговор», подразумеваешь и «место действия» — это условность жанра. Разговор, впрочем, происходит в сквере, у серого пруда, где шумят проезжающие машины и трамваи, они едут между двух рядов деревьев, среди которых есть и каштаны, узнаваемые по форме листьев, похожих на баклажаны, а главным образом по своим плодам, лежащим на земле. Осень, листья, уже пожелтевшие, в том числе и каштановые, падают, и покрывают землю, и плывут по серой воде пруда или поднимаются с ветерком обратно в воздух, когда мимо проезжают машины и трамваи, а их грустные шаги разбрасывают желтые и коричневые листья, редкие плоды каштана и множество колючих скорлупок — зеленые, недавно упавшие, и коричневые, вчерашние или позавчерашние. Их натрясли с веток гадкие мальчишки, собирающие каштаны для своих рогаток, оттого каштанов мало, а скорлупок сколько угодно. Нет, так не пойдет. Лучше уж любая станция московского метро — скажем, «Маяковская», со сводчатым потолком во всю длину вестибюля и милыми овальными мозаиками: самолетами, другими летательными аппаратами, парашютистами, юными спортсменами, что по-советски пышут здоровьем и радостью, — до самого конца зала, где стоит бюст поэта, паршивый бюст, паршивый поэт. Они идут, она стыдливо опустила свой печальный взгляд на платформу, а он поднял лицо к мозаикам, цветным пятнам между арками, к воображаемой невинности. Нет, так тоже не пойдет. На самом деле они сидят, потому что мысли их слишком утомили, нет сил ходить. Они сидят в парке на скамейке вечером, вокруг орут пьяницы; или в ресторане, у мутного аквариума, или и там и там: из парка — в ресторан, чтобы скрыться от пьяниц, и после ужина в ресторане — опять в парк. Разве эти сценические детали имеют значение? Главное — они сидят и разговаривают, или же сидят и молчат, или идут куда-нибудь и говорят, или снова идут и молчат, или он молча шагает взад-вперед, а она так же молча сидит, опустив стыдливо-печальный взгляд на стол; или он сидит, смотрит в потолок и молчит, а она шагает туда-сюда и так же молчит; и то же самое, когда они говорят: он двигается, она сидит — или наоборот. Но есть и другая возможность: они пишут друг другу письма, передают их друг другу или оставляют на какой-нибудь поверхности, говоря: «Вот, я написал (-а), читай». Главное, что они уже общаются, покончив со всем этим думаньем и недуманьем, за исключением тех моментов, когда они не общаются, но, учитывая сложившееся положение, даже отсутствие общения и есть общение в своем роде. Тот другой, между прочим, пока они его обсуждают или не обсуждают, живет своей жизнью, всего пять миллиметров — а сердце бьется. Возможно, уже все шесть миллиметров, когда они завершат обсуждение, так что стоит поторопиться. Значит, он объясняет ей обе дилеммы — первую и вторую — и варианты решений 1, 2, 3 и 4. Вариант 1 не представляет никакого интереса ни для нее, ни для него, а вариант 4 исключен по уже известным причинам, остаются варианты 2 и 3, при этом вариант 2 значит что-то непоправимое плюс тяжесть и вина, которые ему придется взвалить на плечи, что бы она ни сказала. А вариант 3 наименее худший, но удивительным образом для нее неприемлемый, так как если не он, тогда и не тот другой, без него не будет и того другого — вот такие дела. Так что если выбирать вариант 3, тогда и предпринимать что-то непоправимое, что в сущности равно варианту 1, без того другого и ее без него и его без нее и без того другого. Черт, опять все валится и нужно начать снова. Итак, если вариант 3 для нее исключен и сведется к варианту 1, другими словами если его вариант 3, так сказать, автоматически для нее влечет за собой вариант 1, а ее вариант 4, так называемый «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», для него вообще не вариант — ведь это цепь с кандалами, а ключ в колодце, остается вариант 2 (напомним: он с ней и без того другого). Значит, надо предпринимать что-то непоправимое, и быстро, поскольку тот другой растет. Но для нее это ужас, помойка, она, стоящая на четвереньках, и кровь на полу. Нет, впрочем, если он с ней, так почему бы и не с тем другим, какая разница? — говорит упрямая женская логика. Он объясняет ей про свою тюрьму, запертую дверь, она понимает — но как хорошо будет с тем другим в зеленых полях, у реки. Нет, такого варианта для того другого не будет, не будет зеленых полей и реки, а только кровь на полу и вакуумный насос. А если да, поля, река, то без него, напомним, вариант 3, но он невозможен, ибо если без него — тогда и без того другого. А вариант 1 — она на четвереньках, спичечный коробок и кровь на полу, и к тому же потом она без него, что, собственно, полное несчастье. Остается только вариант 4, напомним, «и рыбку съесть, и в пруд не лезть». Но снова необходим разговор. В таких условиях трудно продвигаться вперед. Он хорошо разобрал первую и вторую дилеммы, как и варианты решений 1, 2, 3 и 4. В них железная логика, и он готов делать выводы. Но, когда он говорит о себе, она говорит о том другом, а когда он говорит ей о том другом, она ему говорит о нем же, таким образом превращая вариант 3 в вариант 1 и вариант 2 в вариант 4, «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», напомним, даже если мы тут несколько повторяемся. Тогда она просит его еще разок объяснить, почему вариант 4 исключен, почему он и тот другой исключают друг друга. А он ей в очередной раз объясняет про зарешеченное окно, замок в три оборота и ключ, брошенный в глубокое море. Она возражает: «Нет же, зеленые поля, река!», — а он отвечает: «Плевал я на твои поля и реку, не в этом суть, суть в ужасе». И таким образом до них доходит, что они в корне не согласны друг с другом, ибо по большому счету она еще таила надежду, паршивенькую надежду (это цитата, вы заметили?), что все будет лучше, чем было раньше, что они будут идти вперед вместе с тем другим, неважно, насколько плохо от этого будет тому другому. Все равно ему будет не хуже, чем если произойдет что-то непоправимое, самое худшее будет лучше, чем ничего, — паршивый оптимизм. Потому что он по-прежнему твердо убежден, что плохо уже было, а хуже еще только будет, и несомненно хуже даже того, что можно вообразить, потому что воображение имеет свои пределы, а худшее — нет, и тот другой повторит историю с крысами в клетке (черт, еще одна цитата, хватит уже цитат!). Поехали дальше. Итак, когда над тобой навис ужас, нет смысла добавлять еще, не стоит посылать еще одного на убой, восславлять таким образом ужас во веки веков, лучше покончить с этим раз и навсегда. Речь о том другом — он это хорошо понял: чтобы того другого не было, придется предпринять что-то непоправимое. Но в любом случае это лучше, чем клетка в темнице, и крысы, и бесконечная мясорубка для того другого, бедного, ничего не осознающего со своими систолами-диастолами. Так что, гоп, и вариант 2, но он снова не для нее, потому что для нее вариант 2 — это помойка и она, стоящая на четвереньках, тот другой в спичечном коробке, и кровь повсюду, повсюду, повсюду. Хорошо, вернемся обратно на стартовую площадку. Вариант 3 без помойки и четверенек и даже без клетки и ключа, поля будут, разве что без него — он будет далеко. Этот вариант, видимо, неидеальный, но в любом случае наименее худший, поскольку ограничивает жертвы для всех: для нее не будет крови, для него — решеток, а тот другой найдет свою реку. Одна только беда: она этого не хочет, говорит, если нет его, не будет и того другого, она упрямая как неизвестно что — полный облом! Начинаем сначала. Чего же она хочет? она хочет «и рыбку съесть, и в пруд не лезть» (напомним, это вариант 4), но об этом не может быть и речи. И она не сможет навязать ему, поскольку (напомним факты) это ее вина, что появился тот другой, когда он не должен был появляться. Значит, кто-то ошибся, и это была ее ошибка, с этим все согласны, спору нет, она это сделала не намеренно, но тем не менее ошибка произошла — значит, ее вина, и, констатировав это, перейдем дальше. После установления вины у нас четыре варианта, то есть варианты 1, 2, 3 и 4, они перечислены выше, перечитайте, если вы не помните. Вариант 1 никому не интересен, вариант 4, «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», не подходит ему. Так что, исходя из элементарной логики, а без логики мы вообще никто, остаются варианты 2 и 3. Значит так: когда он ей говорит о том другом, она ему говорит о нем и таким образом переходит от варианта 3 к варианту 2, и она, как только он ей говорит о себе, говорит ему о том другом, переходя от варианта 2 к варианту 4. Это хитро, но он говорит «нет», и они начинают снова. Вариант 3 ей не подходит, так как если 3, то и 1 плюс лужа крови и нет его. Остается вариант 2, и это то же самое непоправимое: вакуумный насос, лужа крови, я на четвереньках, любовь моя в помойке, любовь моя в спичечном коробке, ужас! Такое положение вещей, вы наверняка заметили, помимо всей прочей сентиментальности, перенесло бы всю вину с нее на него, как это уже было сказано выше, перечитайте, вдруг вы забыли, потому что первоначально вина ее, это бесспорно, но после установления вины есть вариант 4 — «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», а если не вариант 4, тогда вариант 2, коробок спичек и четвереньки; вариант 3 исключен, она так не хочет, а если вариант 3, то и вариант 1. Но он не хочет варианта 4 — это ведь не одно и то же. Ну правда, давайте тогда лучше обратно к варианту 2, к луже крови и всему остальному, она согласна, говорит, да, пусть будет лужа, что поделать, но вина переходит к нему, ведь его вина в том, что она будет стоять на четвереньках в крови. Ужас, да! Но тот другой для него — тоже кошмар, клетка, стены и крысы, но это совсем не одно и то же. Ну ладно, это все в твоей голове, а спичечный коробок — нет, и если ты прав, я приму вариант 2, но пойми же, это ужас, ужас и вина перенесена: моя первичная вина станет твоей вторичной виной, и, что еще хуже, она не станет данностью, поскольку она не обязательна, есть же выбор, есть другой выход — вариант 4, который ты называешь «и рыбку съесть, и в пруд не лезть». Ты это так называешь, но, насколько я вижу, ты его отклоняешь. Я понимаю, клетка и все это, и я виновата. Итак: вариант 2, как ты это называешь. Поскольку вариант 3 не подойдет, одна я не справлюсь. И как только ты отбросишь вариант 4 — «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», как ты это называешь, — случится непоправимое, помойка, любовь моя в помойке, повсюду кровь, но я это сделаю, я не стану винить тебя, милый, твоей вины уже не будет, милый, ты только должен быть уверен. Уверен, что будет комната, запертая на ключ, а ключ выброшен в помойку, уверен в крысах, в клетке, я знаю эту цитату; уверен, что тот другой будет хуже чем ничего; уверен во всем этом, потому что, если ты уверен, тогда пусть будут, милый, и вакуумный насос, и наша любовь в помойке, милый, и я, твоя любовь, на четвереньках, в крови, попытаюсь засунуть свою любовь, дорогой, в спичечный коробок, мой дорогой. Так что ты должен быть уверен в своем поступке, а если нет, у нас еще остается вариант 4 — «и рыбку съесть, и в пруд не лезть», как ты его называешь.

Осень 2002

Рассказ ни о чем

Эта история пришла мне на ум на днях. Я ехал по Северной трассе; солнце, дырявящий бледное небо огненный шар, сокрушало все вокруг своим жаром и светом, и, в оцепенении под этим необъятным летним небом, я безотчетно плыл вперед в полусне. Я не знал, куда я еду; по правде говоря, я даже не знал, рулю я, или мне, простертому на прямоугольнике незастеленного матраса посреди этой бескрайней жары, снится, что я рулю, или я вижу сон, держась безвольными руками за руль, обтянутый черной кожей. Во сне я сказал себе: нужно написать об этом и ни о чем другом, ни о людях, ни о себе, ни об отсутствии, ни о присутствии, ни о жизни, ни о смерти, ни о виденном, ни о слышанном, ни о любви, ни о времени. Все это уже обрело свою форму. Следуя указанию знака в виде треугольника, я съехал с трассы и поехал к морю. Мимо тянулись однообразные парковки, переполненные раскаленными на солнце машинами. Наконец я заметил уединенную грунтовую дорогу и свернул туда. Дорога вела к небольшой полоске пляжа, не слишком чистой, но почти пустой: лишь несколько человек расстелили там квадраты своих полотенец и расположились на них, нагие и блестящие под палящим солнцем или же наполовину спрятанные под смехотворными дисками маленьких зонтиков; это меня устраивало, и я тоже разделся и зашел в воду. Она была теплая и нежная, и вместо того чтобы стряхнуть с меня сон, этот однообразный зыбкий простор, наполненный мерным оглушительным гулом, еще больше меня усыпил, обволакивая, затягивая мое сонное тело в прихотливую игру своих форм и звуков. Голый, я плыл на спине, волны поддерживали мою голову на плаву, торжественные небеса, проколотые в зените ненасытным тусклым пламенем солнца, слепили глаза, и мне грезилось, что, безмятежный, я размеренно и неторопливо плыву в открытое море, экономно направляя силы на эту инертную, необъятную массу, бесформенную и обманчивую, непрестанно оживляемую безостановочным, но бесстрастным насилием; время от времени моя голова уходила под воду и, закрыв глаза, чтобы их не жгла соль, я утрачивал всякое ощущение пространства, пока не обнаруживал, что покачиваюсь на воде совершенно потерянный; глухая тревога наполняла тяжестью мои члены, которые колыхались, словно водоросли, безвольно и бессильно, каждый сам по себе, не составляя единого целого, — что могло бы придать смысл и направленность моему движению; воздух в моих легких скисал и распирал мне ребра; затем встречные волны, набегая, переворачивали меня обратно лицом к небу, мой округло раскрытый рот захлестывали хлопья пены, и я возобновлял свои мерные движения, прокладывая путь через эту бескрайнюю пустыню. Это продолжалось долго, пока я не услышал громкий звонкий смех молодой женщины и ее голос: «Да нет же, дурак, ты не плывешь, тебе снится, что ты плывешь. Ты плавать-то вообще умеешь?» — «Ну, конечно», — хотел было я возразить, но напрасно открыл глаза: вокруг никого не было.

В тот же день друзья предложили мне отпраздновать мой день рождения; но я не мог вспомнить ни дату, ни хотя бы знак, под которым родился. Уж какой есть: ни печальный, ни веселый, ни открытый, ни погруженный в себя, любопытный ко всему, но ничем не интересующийся; у меня было много знакомых, но я ни к кому не был привязан. Я в этом не виноват; в этом следует винить тех, кто меня воспитал, или мою собственную порочную натуру, или же удар по голове, который я получил туманной осенней ночью на высокой мрачной горе.

Едва вернувшись в город, я встретил одного знакомого. Одетый в светлый, сияющий на солнце костюм, он спускался по большой лестнице, которой заканчивалась пустая прямоугольная эспланада; чтобы получше его разглядеть, я поднес руку к глазам, он рассмеялся, обнажая два ровных ряда маленьких блестящих зубов между губами цвета граната, и, вытянув руку, взял меня за плечо: «Ты меня не узнаешь? А ведь мы с тобой старые друзья». Он принялся со мной непринужденно болтать, обо всем и ни о чем. Это было несколько неожиданно: я думал, он умер много лет назад. «Вовсе нет! Насколько мне известно, во всяком случае». Некоторое время мы еще поболтали, стоя на ступеньках; он все еще по-дружески держал меня за плечо, его глаза смеялись. Я тоже смеялся, затем я пожал ему руку и отправился к себе.

Отворяя дверь, я увидел себя в зеркале, большом круглом зеркале, прислоненном к стене и отражающем горизонтальный прямоугольник полосатого матраса на полу и вертикальный прямоугольник открытой двери, красной снаружи и белой изнутри. Безмятежно улыбающаяся фигура в зеркале, обрамленная дверной коробкой, смотрела прямо на меня; она показалась мне весьма красивой, но красота эта ускользала, оставаясь неопределенной, расплывчатой. Вечерело, и я нажал на выключатель: голая лампочка, висящая прямо над матрасом, вспыхнула ярким, резким светом, удваивая себя в круглом зеркале. Я купил это рябое зеркало в пятнах патины в комиссионном магазине, и оно мне ужасно нравилось. У него был дефект, который я, видимо, не заметил; через некоторое время от его края протянулась трещина; затем еще одна бородзка отделилась от первой, образуя в основании зеркала V наподобие женского лобка; и наконец, это V пересекла длинная горизонтальная линия. Зеркало бесстрастно сверлило меня мрачным глазом немого циклопа. Иногда я клал его плашмя на матрас и, опираясь на руки, опускался на корточки у самого края; в зависимости от выбранного угла я видел либо свои удивительно абстрактные, очень далекие черты, либо только висящую на потолке лампочку, либо ничего — ничего вообще, как если бы это было не зеркало, но зияющая дыра, вырезанная в моей постели, светящаяся и чуть фиолетовая, куда я мог бы ухнуть вниз головой и пропасть навсегда. Порой же я надевал женское белье — чулки, изысканные черные кружевные трусики, лифчик с мягкими чашечками, а иногда еще изящное платье, и долго рассматривал эту красивую женственную фигуру, породистую, элегантную, с изящной рельефной мускулатурой и белой кожей, под которой змеились толстые, наполненные кровью вены, теряя в этом образе всякое представление о времени и месте, о самом себе и своих мыслях. Меня завораживало, что нескольких тряпок, наспех купленных в супермаркете, было достаточно, чтобы сотворить женщину, образ самой настоящей женщины, — это было колдовство, магия чистой воды. Ничто не могло разрушить это счастье. Но как-то раз со мной случилась странная вещь — ребенок в углу комнаты тихо, но отчетливо произнес: «Тебе не следует это делать». Я не знал, ни кто он, ни что он там делает, но благожелательно ему ответил: «И почему же?» — «Мне бы не хотелось, чтобы ты это делал». Я смотрел на него с ласковой улыбкой. В зеркальном диске тонкая кружевная паутина подчеркивала изогнутый таз отражающейся фигуры и скрывалась между ее ягодиц; ниже еще одна лента опоясывала ее бедро. Я продолжал смотреть на упрямо застывшего в своем углу светловолосого ребенка, который прижимал к бедрам стиснутые кулаки; наконец, не отводя от него глаз, я медленно протянул руку к выключателю, нажал, и всё — ребенок, женственная фигура, прямоугольники и круги, — растворилось в темноте.

Кроме того, мне нравилось выходить на улицу, надев кружевное нижнее белье под одежду: я испытывал от этого странное, легкое и эфемерное ощущение, что в моем теле сразу оба пола прогуливаются по городу. Сидя за прохладительным напитком на террасе кафе на какой-нибудь площади, я изучал проходящих женщин, думая об их одежде, такой же легкой и эфемерной, как мои чувства, о том, что под ней, о кружеве или тонкой ткани, которые они частенько позволяли мельком увидеть: эти нежные слои на их теле не могли ничего ни прибавить, ни отнять, они попросту были женщинами, — одетые и обнаженные, наряженные и нет, даже одетые как придется или по-мужски, они оставались женщинами; эти куски ткани, сводящие меня с ума, для них были чем-то само собой разумеющимся, как их собственная кожа, это была просто фактура их жизни, что-то удобное и, возможно, приятное, но без чего можно обойтись: в лучшем случае их иногда захватывало наслаждение, когда страстное мужское желание побуждало их медленно снимать с себя белье. Меня же это полностью трансформировало, я начинал произвольно осциллировать между своими свободно роящимися желаниями, устремляясь ко всему на свете и ни к чему конкретно, останавливаясь на чем-нибудь одном, только чтобы вновь оторваться и устремиться к его противоположности, прежде чем вернуться или унестись куда-нибудь еще, и без сторонней подсказки я уже не мог понять, мужчина я или женщина. Я делался удивительно зыбким, что приводило меня в восторг. Возможно, однако, что все это было только сном, как тот сон, в котором мне снилось, что я проснулся и пытаюсь разобрать записи, которые я сделал еще в одном, третьем сне — долгой удивительной истории наподобие этой. Я видел спешно выведенные слова, рисунки, я пытался реконструировать этот забытый сон, который незаметно, но упорно от меня ускользал подобно песку, пересыпающемуся из одной луковицы песочных часов в другую; он ускользал от меня, как ускользает этот рассказ. Признаться, я никогда не мог толком понять, сплю я или бодрствую, здесь мне тоже была нужна подсказка. Но в реальности всегда находился кто-нибудь, кто был готов мне с этим помочь, даже если это оказывался случайный человек, как тот, будто бы давно умерший приятель на лестнице, который, смеясь, потрепал меня по плечу: «Эй, старик, ты спишь?» Он уселся напротив меня и заказал себе выпить, затем еще. «У меня кое-что для тебя есть, — сказал он, — я же тебя знаю, тебе понравится». Он вытащил из кармана CD и положил на круглый стол. «Что это?» — «Увидишь сам». Он уже поднялся и пошел прочь, не заплатив; я был в восхищении: своей уверенностью, своей непринужденностью, своей легкостью он привел меня восторг. Серебристый диск в прозрачной квадратной коробке остался на столе, я забыл его, уходя; через несколько шагов официантка схватила меня за рукав и вручила его мне. У нее была красивая улыбка и гладкая коричневая кожа: она тоже двигалась легко и непринужденно, словно в этом не было никакого чуда.

Я поднялся обратно в свою квадратную башню, которая возвышалась над городом. Внизу, за последними домами, серое, отливающее металлом море вставало длинной стеной под бледным летним небом; когда проплывал большой корабль, можно было подумать, что он медленно парит над городом. Множество голубых и зеленых подъемных кранов прочерчивало небо своими пересекающими друг друга стрелами. Справа вздымался округлый массив небольшой горы, пряча линию моря. Я включил компьютер и вставил диск, оставленный мне моим приятелем. Это был короткий порнофильм, который явно сделали не профессионалы, а те, кто в нем участвовал, — двое мужчин и женщина, и еще четвертый, который держал камеру, всегда оставаясь за кадром. У одного, еще молодого, было массивное тело и коротко стриженные волосы; второй, уже начинающий обрастать ворсистым жирком, щеголял несколько старомодными пышными бакенбардами, переходившими в усы. Женщина была в красной маске и в черных чулках, на ее полноватом теле были заметны следы старения; когда она наклоняла голову, ее подбородок и шея образовывали большую складку; но у нее были роскошные волосы, черные и тяжелые, собранные на затылке резинкой. Двое мужчин ласкали ее тело; затем тот, что помоложе, начал ее трахать, второй же водил членом по ее губам. Она негромко стонала, отдаваясь наслаждению, но не забывая о том, что это постановка. Отношения между участниками меня заинтриговали. По законам жанра здесь должен был присутствовать муж или хотя бы постоянный любовник, так как было очевидно, что это не девушка, вызванная для ублаготворения этих двух мужчин, — наоборот, здесь мужчины явно служили ублаготворению этой женщины, и все же что-то в их взаимном расположении, особенно в ней, пассивно отдающейся наслаждению, наводило на мысль, что идея этой сцены принадлежала не ей, но кому-то другому, кто таким образом разделял ее наслаждение. Но кто? Здоровяк с бакенбардами, более раскованный и менее торопливый, чем молодой, или же тот, кто держал камеру, чей объектив был сфокусирован на теле женщины и на том, что с ней происходило? Но не исключено, что камеру держала другая женщина. В довершение всего к этим четырем актерам нужно было добавить пятого, главное действующее лицо этого небольшого ролика: взгляд. Вся эта мизансцена была срежиссирована для него. Она предполагала взгляд мужчины или женщины, держащих камеру и наблюдающих сцену через видоискатель, также как и мой, уставленный в экран компьютера; но взгляды этих троих тоже играли свою роль, удваиваемые не только ввиду будущего фильма, но и благодаря тому, что всю стену, вдоль которой располагалась кровать, занимало большое зеркало, в котором они поочередно сами себя наблюдали. В какой-то момент один из мужчин — здоровяк или тот, который снимал? — бросил фразу на непонятном мне языке, возможно на итальянском или на каком-нибудь местном диалекте, и мне показалось, что она должна была означать: «Нравится смотреть?» — потому что женщина, которую молодой продолжал трахать, пристально наблюдала в большом зеркале за тем, как ее трахают и снимают. «Да, да», — тяжело дышала она; камера же снимала уже не три переплетенных тела, но только их отражения в зеркале, в котором женщина, чьи глаза казались черными шариками на ее красной маске, любовалась собой, прерывисто дыша и изнемогая от наслаждения, — рот открыт, язык высунут наружу, как у быка, обессилевшего в погоне за неуловимой красной тряпкой матадора, — разнузданная и прекрасная в своей разнузданности. Она долго смотрела на саму себя, затем неторопливо повернула голову к поднесенному к ее рту члену. После чего все продолжилось, они ставили ее в разные позы и трахали по очереди. Она же отдалась их рукам и телам, их жадным членам, но в то же время не переставала смотреть на себя в зеркало, словно чтобы убедиться, мол, да, это я, эта восхитительная шлюха с прекрасными волосами и таким тяжелым и женственным телом, которая трахается с этими двумя мужиками, ах, какое блаженство. Мужчины тоже смотрели на себя, но украдкой, иногда усмехаясь. Все традиционно закончилось спермой на губах, на лице, маске, грудях женщины, — короткий оргазм, поразительно убогий после ее собственного, который переливался через край этого короткого фильма, длившегося меньше двадцати минут.

Эти образы, столь безыскусные и банальные, наполняли меня радостью: от восторга, словно от сладости спелого персика, мне казалось, что я вот-вот оторвусь от земли и полечу. Снаружи наступила ночь, городские огни горели на фоне моря и неба, которые сливались в одну сплошную черную бездонную плоскость. Я еще несколько раз пересматривал фильм, и каждый раз не мог оторвать от него глаз, он собирал мои обычно столь летучие желания в одно слепое пятно, перед которым я замирал едва дыша. Однако довольно скоро я обнаружил, что это кустарный образчик целой серии, поставленной на поток одной студией, чуть более продвинутой, чем остальные; тем не менее этот факт ровным счетом ни на что не повлиял: эти образы оставались тем, чем были, зафиксированные в вечном повторении собственного, столь беспощадно человеческого совершенства. Я больше не выходил из комнаты и почти не покидал матраса; я едва мог заставить себя встать, когда мне приспичивало по нужде. А уж о том, чтобы поесть или попить, даже и не думал; я был, вне всякого сомнения, болен, но не мог это осознать без чьей-нибудь подсказки; однако никто не приходил, и я оставался наедине с собой посреди моих кривых зеркал, изменявших не отражаемый ими образ, но смотревшего в них. И снова тот же самый приятель дал мне по телефону совет: «Тебе нужно к врачу». К слову о враче, у меня их было целых два — сухие, строгие женщины в длинных белых халатах, одна еще молодая и весьма симпатичная, вторая была заметно старше и в равной мере более разговорчива. «Вы определенно плохо выглядите», — сказала она, сопровождая слова птичьими жестами. Велев мне раздеться, они меня послушали, пощупали, по очереди изучили отверстия моего тела, отпуская комментарии, непонятные для меня, но несомненно полные смысла для них. В конце концов я обнаружил себя на животе, а врач постарше, натянув латексные перчатки, мягко раздвинула мои ягодицы, и обе женщины склонились над моим анусом, как над колодцем, тихо обсуждая то, что они там увидели. Они выпроводили меня с лекарствами, подобранными, как мне кажется, несколько наобум, и я принимал их также наобум, по принципу: если мне становилось лучше, значит, они годились, если хуже, то нет.

Несмотря на тревогу, которую вызывало мое состояние, я по-прежнему иногда просматривал это не большое видео. В конце концов мне удалось кое-что понять: еще больше, чем от самой сцены, созерцание которой так поглощало меня, я испытывал возбуждение от сопровождавших ее звуков. Это обнаружилось совершенно случайно: я по ошибке выключил звук на моем компьютере: онемев, эти образы стали не более чем гротескным набором жестов. Но стоило мне закрыть глаза и услышать стоны, вздохи, отрывистые, резкие слова, тяжелое дыхание, как я снова был заворожен: ошеломительное, можно сказать, ослепительное открытие, и, однако, ограничивающее в том смысле, что эти звуки, которые сначала указали мне некий путь, в конечном счете образовали неуловимое, изменчивое, но непреодолимое препятствие; попав в их сети, я снова оказывался отброшенным, безжалостно возвращенным к самому себе, и все начиналось сначала, безумная карусель, которая только утверждала меня в собственной невозможности. «Поехали с нами!» — бросил мне друг тоном, не терпящим возражений. Как не подчиниться такому приказу? Так я оказался с большой компанией в другом городе, где шел какой-то праздник. На улицах царило радостное оживление благодаря веселой, перевозбужденной толпе, ошалевшей как от беззаботности, обычной для этих нескольких дней, так и от солнца, алкоголя, смеха и беспорядочного столкновения тел. Мы гуляли без какой-либо цели; когда нас одолевала жажда, мы пили прохладное вино, стоя прямо на улице или же теснясь на переполненных террасах. Под вечер мой приятель объявил; «Пошли посмотрим бой быков». Но для этого мне была нужна сигара, и я зашел в первую попавшуюся табачную лавку, где продавец буркнул: «Сигару? Хорошо, но какую? Что вы предпочитаете?» — «На ваше усмотрение, главное, чтобы ее хватило на шесть быков». Зрители теснились на каменных уступах вокруг арены; внизу был круг — бледный диск с красной каймой, ограждением из ярко окрашенных досок. Ничто не могло нарушить порядок, царивший на нем, ни крики, ни жестикуляция толпы, ни звуки фанфар, ни то, как — одновременно размеренно и стремительно — сменяли друг друга фигуры, которые образовывали мужчины в искрящихся костюмах вокруг быка, могучего черного монстра, чья мощь била через край и которого тем не менее быстро приканчивали. Когда мулы выволакивали труп, кровь оставляла на песке длинную красную запятую; мужчины тут же устремлялись туда с граблями и стирали ее, чтобы ничего не портило эту безмятежную поверхность, служившую триумфу и славе быкоубийцы. Меня завораживали движения, вызывавшие оглушительные овации или гул неодобрения, мое внимание в равной мере приковывали и длинный тлеющий конец сигары, и рог животного, исчезающий и вновь появляющийся среди волнистых складок розовых и желтых плащей. Из недр арены появился уже пятый бык. Человек, который должен был его убить, славился своим талантом, чистотой стиля и движений. Когда бык, встревоженный и растерянный, останавливался, тяжело дыша, он начинал подманивать его издалека, почти что с другой стороны круга, затем приближался маленькими дробными шажками, собранный и напряженный, голосом и жестами побуждая зверя броситься, что тот всегда в конце концов и делал; тогда, неподвижный, сдвинув ноги вместе и горделиво выпятив грудь, человек заставлял быка плавно обогнуть его кругом, как морское течение огибает камень. Мне, разумеется, объяснили правила игры: матадор вовсе не был обязан стоять на месте, подставлять живот или зад рогам, которые иногда оказывались так близко, что задевали позолоту на костюме; то был вопрос этикета, который в этом деле превыше всего; возможные ранение или смерть не принимались в расчет. Матадор как раз готовился убить быка; привстав на носки и повернувшись в профиль, он целился длинной изогнутой шпагой ему в загривок, прямо между рогов обессиленного зверя, проигравшего, но все еще полного ярости; выставив перед собой левую руку, обмотанную куском красной ткани, человек бросился вперед и спустя мгновение уже болтался на рогах, — бескостная марионетка, тряпичная кукла, гротескный в своем красивом позолоченном костюме, — словно ему предстояло остаться на них навсегда, между тем как его помощники устремились вперед, напрасно крича и размахивая своими плащами. Наконец он упал на землю, одни отгоняли быка, другие хотели унести раненого. «Пустяки, — как будто сказал он, поднимаясь и вновь принимая шпагу, которую ему протянули, — это пустяки». Он снова встал лицом к быку. Его лицо, руки, сияющий, словно солнце, костюм были покрыты кровью; изогнувшись и повернувшись к нам в профиль, он кончиками пальцев держал на весу шпагу, которая образовывала с его рукой правильный треугольник, как если бы он хотел поприветствовать соперника; он смотрел на быка черными округлившимися глазами, где не было никакой другой мысли, кроме как о совершенстве движения, которое ему предстояло повторить; глазами, сверлившими зверя, которого ему предстояло убить, — как если бы это было зеркало. Затем он сделал молниеносный выпад и сразу же повернулся спиной к быку, который закачался, втянутый в балет плащей, брошенных ему под нос, со шпагой, погруженной ему в загривок по самую гарду. Мужчина уже шел не оборачиваясь к красному барьеру, между тем как животное позади него тяжело рухнуло, задрав все четыре конечности к небу.

Вечером я зашел в винный погребок; в глубине на сцене мужчины в черном сидели на простых деревянных стульях и, уперев ноги в пол, играли музыку. Это было очень красиво, но, по правде говоря, особенное удовольствие мне доставлял висевший за ними занавес, длинный складчатый занавес из бордового бархата, на который падал яркий свет. Мне протянули напиток, тоже красного цвета, в высоком, прямом бокале, не знаю точно какой, возможно вино; я сидел за маленьким круглым столиком вместе с еще несколькими людьми, не знаю точно с кем; должно быть, среди них был и мой приятель, но, может быть, и нет. Через некоторое время на сцену вышли несколько девушек в длинных черных платьях, украшенных крупными красными горошинами, словно кровавыми лунами, усеявшими ночной небосклон. Они танцевали, совершая резкие движения, но эта резкость была странным образом плавной; они образовывали квадраты, круги, затем снова их разбивали; когда они кружились, держась гордо и прямо, их просторные юбки раздувались вокруг их тонких мускулистых ног, образуя большие зыбкие окружности, подобные тому кругу, который описывает плащом у себя за спиной надменный матадор, заканчивающий серию взмахов, чтобы поставить быка на колени. Они выделялись на фоне красного занавеса, словно тени, они кружились, стуча каблуками, обозначая свое присутствие скорее ритмичными звуками и фигурами, которые они выделывали, — фигурами статичными, составленными вместе почти случайно, подобно несвязным взмахам плаща, которые делает новичок, еще не уверенный в своем животном, — чем своими телами, скрытыми под платьями с лунами; только следы пота, которые были заметны у них под мышками, когда они поднимали руки, изгибая запястья и щелкая пальцами, напоминали об их материальности. Я постепенно пьянел, испытывая эйфорию от опьянения, отдавая себе при этом отчет, что, подобно движениям матадора в центре красной окружности арены, подобно движениям танцовщиц на прямоугольнике сцены, это тоже своего рода причащение, шаг вовне, исподволь открывающий путь в мир смерти и показывающий тому, кто на него ступает, что он всегда одной ногой был там. Я вернулся на арену; красный барьер, чью огромную дугу пересекала по диагонали линия тени, блестел под пылающим диском солнца. Однако круги сменялись один за другим; поскольку, фокусируя свой взгляд на том, который был образован ареной, я в конечном счете обнаруживал себя не лицом к лицу с быком и его рогом, а с самим собой, своим бледным, растерянным лицом, отраженным матовым кругом зеркала в моей комнате; и плоть, протыкаемая рогом, нашедшим мышечный треугольник бедра незадачливого матадора, — почти случайно и также точно, как иной раз я сцеплялся с нежным и уязвимым треугольником девушки, с которой меня сводил случай, — в каком-то смысле ничуть не отличалась от моей, обнаженной, не защищенной ни смехотворным кружевным бельем, ни световым одеянием матадора, сияющим и суверенным, а разве только желанием, не знающим границ, порхающим туда-сюда подобно развеваемой ветром мулете, кровавой тряпке, нелепой и неуловимой, соединяющей все эти формы в одном невозможном жесте, только чтобы разделить их навсегда.

Растянувшись на матрасе, я проводил долгие праздные часы в своей комнате, с задернутыми занавесками, но с открытой стеклянной дверью, которая позволяла ветерку овевать мою обнаженную кожу. Повернув голову к стене, я ощущал присутствие круглого зеркала; оно больше не отражало мое тело, его круг заполняли темные сморщенные складки занавески, неустанно колеблемые ветром. Когда мне приспичивало по нужде, я вставал. Меня притягивала вода, расстилавшаяся вдалеке за моими окнами; внезапно я почувствовал к ней безрассудное, безудержное влечение, но в этом влечении не было ни терпения, которое требовалось, чтобы вновь покинуть город, ни мужества, чтобы лицом к лицу встретиться с толпами, шумом и грязью пляжей, раскинувшихся у подножья улиц. Но немного поодаль, на невысокой горе находилось решение — бассейн, куда можно было добраться на метро. На одной из станций в вагон зашла молодая пара; они уселись рядом со мной — сначала парень, а следом, к нему на колени, опершись спиной ему на грудь, девушка. На ней были белые шорты-комбинезон, и она с жадностью уплетала банан; я заметил веснушки на ее лице, повернутом ко мне в профиль, она казалась довольно обычной, но живой и смешливой. Его мне не было видно: он поглаживал рукой живот своей подружки и при каждом движении задевал и щекотал мою руку своей волосатой рукой, как если бы мы все трое принимали участие в этом проявлении чувств, как если бы они, не сговариваясь, хотели принять меня в свою компанию, я же был в восторге от этого и чувствовал к ним благодарность за это дружеское соседство. Девушка доела банан; на следующей остановке она выскочила из вагона, чтобы выбросить шкурку, тут же, смеясь, вернулась назад и опять забралась на колени к парню, который возобновил свои действия. Они отражались в прямоугольнике окна напротив, и я наблюдал за девушкой, которая, счастливая, развалилась в объятиях своего мужчины, откинувшись на него всем своим весом. Добравшись до бассейна, большого голубого квадрата под открытым небом высоко над городом, я весело прыгнул в чистую прохладную воду; плавая или отдыхая и держась за бортик, я окидывал взглядом панораму домов внизу, груду кубиков, сваленных как попало неуклюжим ребенком, или же, перевернувшись на спину, растворялся в необъятном дрожащем куполе неба. Вокруг меня гулко звучали смех, крики радости, шум воды; обнаженные тела блестели на солнце; поодаль, в другом бассейне, дети лихо и грациозно совершали акробатические прыжки с вышек разной высоты. Они ныряли всегда по несколько человек сразу, девочки с девочками, мальчики с мальчиками; меня восхищала их отвага; я никогда не был способен на такие красивые, точные, смелые движения. Выйдя из воды, я сел, еще мокрый, за маленький круглый столик и заказал бокал лаймового сорбета. Обсыхая под солнцем, я смаковал лед и смотрел, как ныряют дети. Две девочки забрались на самую высокую, двенадцатиметровую вышку и встали спиной к бассейну, так что отчетливо были видны их маленькие напряженные мышцы; не сговариваясь, они ухнули назад в пустоту, прямые, как палки; в полете они развели руки и образовали у себя над головами острие, как раз перед тем как, подобно мощной стреле, прорвать поверхность воды. Их место уже заняли смеющиеся мальчишки, я же благополучно докончил свой сорбет, предвкушая с каждой ложечкой возвращение в сладостную негу воды.

Мой приятель пригласил меня на празднование своего дня рождения. У входа в парадную я несколько раз позвонил в указанную квартиру: наконец женщина, явно пожилая, ответила мне слабым, едва слышным голосом: «Это не здесь». — «Но мне дали именно этот адрес!» — возмутился я. — «Я знаю, вы не первый. Но это не здесь». — «Где же тогда?» — «Не знаю». На самом деле мне нужна была квартира напротив, на другой стороне лестничной клетки; злой, я стал на улице и курил в ожидании, что придет кто-нибудь еще и покажет мне дорогу. «А, ты принес выпить, это прекрасно! — воскликнул мой друг, отметая мои жалобы на его ошибку. — Ерунда, ерунда». В маленькой квартире было шумно и людно; люди пили, разговаривали, и никакой музыки. Я мало кого там знал, кроме моего друга, по правде говоря — никого. Но люди были пьяные, оживленные, и легко вступали в разговор. Я заговорил с девушкой, русской. Она много пила и смеялась отрывистым, но приятным смехом; на одной из ее белых рук красовался ряд шрамов, толстых линий разной длины, она, по ее словам, сама это сделала, но я плохо понял, как и почему. Может быть, ей на самом деле не хотелось рассказывать. Толстая, довольно вульгарная блондинка подошла к нам и поцеловала ее; это была ее мать, уже пьяная, которую сопровождал мужчина с тщательно подстриженной бородкой, сильно моложе нее. «Мой отчим», — хохотнула молодая русская; я же продолжал пить. В коридоре еще одна женщина, видимо хозяйка, ухватила меня за шею и жадно поцеловала в рот. Я мягко ее отстранил. «Нет? Ты не хочешь?» — она посмотрела на меня, оторопев и растерявшись. «Нет, — ответил я, любезно улыбаясь, — я не хочу». — «Неважно», — бросила она в ответ, и грузно двинулась на кухню. В гостиной раздавался грубый гортанный смех матери русской девушки, от которого ее налитые груди колыхались под восхищенным взглядом ее компаньона. Ее дочь сидела за низким столиком; вместе со своими двумя подругами (близнецами, которые выглядели одинаково, но имели, судя по их разговору, совершенно разный характер, одна была нежная, кроткая, внимательная, вторая — резкая, даже взрывная, с плохо скрываемым ресентиментом, бросавшим тень на каждое ее слово) она нюхала кокаин прямо на глазах у своей матери, которая играла с кудрявыми волосами своего любовника и пила. Она тоже пила, пила методично, и уже, должно быть, изрядно напилась, но сохраняла ясную голову, была рассудительна и дружелюбна. Я, без сомнения, тоже был очень пьян. Она со мной много разговаривала, однако у меня не было ощущения, что я особенно ее заинтересовал, она могла внезапно отойти на середине фразы, оставив меня со своими подругами или с моим приятелем. Я пытался завести разговор с последним, но его речь была совершенно бессвязна, я ничего не мог понять. Его брат, который был на семь лет моложе, но чей день рождения мы тоже праздновали — один родился до, другой после полуночи, и мы плавно переходили от одного дня рождения к другому, — покачивал головой и многозначительно усмехался. Время от времени он вынимал из кармана пакетик и высыпал на столик кокаин, широким жестом приглашая присутствующих угоститься. Я при всякой возможности возобновлял разговор с молодой русской. Ее мать исчезла, женщина, пытавшаяся меня поцеловать, разлеглась возле столика и сверлила меня жадным недобрым взглядом, я же улыбался в ответ, продолжая разговаривать с девушкой. Последняя искала еще что-нибудь выпить. Все бутылки были пусты, и она не задумываясь стала брать оставленные на столе бокалы и переливать их содержимое в свой, со смехом смешивая разные вина и продолжая пить без остановки. Наконец мне удалось убедить ее уйти. На улице небо уже бледнело, она тут же затащила меня в бар, где я несколько раз ее угостил. Она перешла на пиво, я же продолжал пить одну стопку за другой. Когда она смотрела на меня, ее зрачки не только отражали мое лицо, пьяное и искаженное алкоголем, но были как будто обрамлены отражением окна за моей спиной — два черных шарика, вставленных в два лучистых квадрата. Я попытался уговорить ее пойти ко мне, но она дружелюбно и твердо отклонила мое предложение; алкоголь с кокаином переполняли, заставляли все ее тонкое тело вибрировать от нездорового возбуждения, однако она сохраняла над собой контроль. «Так не делается», — сказала она с прозрачным, слегка отрывистым смехом. Я тоже засмеялся, мы хорошо понимали друг друга. Снаружи занимался день. Садясь в такси, я предложил ей хотя бы ее подбросить, поскольку мне было по дороге, но она также отказалась и в конце концов энергично запихнула меня в машину. Когда мы отъезжали, она удалялась большими шагами, широко улыбаясь мне на прощание судорожной улыбкой, одновременно хрупкой и счастливой.

Вскоре я проникся к этой девушке самыми страстными чувствами. Я звонил ей по телефону, мы болтали, делясь ничего не значащими пустяками; она сохраняла ту же дружескую дистанцию. Я пригласил ее в бассейн, она отказалась под предлогом аллергии на хлорку, а выбраться на море ее нельзя было уговорить никаким образом. Вечером мы вместе напивались. Она учила персидский: радостно ухватившись за этот нелепый предлог, я разглагольствовал о происхождении индоевропейских языков, тему эту, я, в сущности, знал весьма поверхностно, но она доставляла мне большое удовольствие. Временами девушка со свойственной ей решительностью и конкретностью перебивала меня и внезапно, без какой-либо связи меняла тему разговора; спустя час она так же внезапно к ней возвращалась и тут же переходила к другой. Я наблюдал за ней, пока она говорила. Она вообще-то не была красива, но меня восхищало, как непосредственно и легко жили ее лицо и тело. Она разражалась хохотом, бокалы и лед звенели, зажигалки скрежетали и щелкали, монеты позвякивали на цинковых круглых столиках — что за чудесная идиллия! К концу ночи она всегда уходила — как обычно, смеющаяся, сердечная, непреклонная и веселая.

Но на самом деле я любил не эту девушку, а другую. Однажды ночью в моей одинокой комнате высоко над землей я видел ее во сне — сне долгом, глубоком и нежном, который наполнил меня таким счастьем, что пробуждение было подобно удару шпаги, безжалостно нанесенному в загривок хладнокровным днем. Она была брюнетка, я был почти совершенно в этом уверен, брюнетка, от которой веяло сердечностью, весельем, сумасшествием; мне было неизвестно, кто она, я определенно никогда ее не видел, но тем не менее я ее знал, я был в этом уверен, и она меня знала и ждала, занимая дни чем придется, свободно располагая и своим телом, и своим временем, и своей красотой, которые, однако, предназначались мне, ее печальному принцу Аквитанскому. Я не радовался и не огорчался из-за нее, мне было все равно; до ее друзей, любовников, здоровенных, жизнерадостных, жестоких парней, мне не было дела, и я не принимал их у себя. Я встречал таких же, как они, раньше, на Востоке, во время кровопролитных войн, напоминавших праздник, я смеялся и пил вместе с ними, пока они убивали друг друга, но держал свое мнение при себе, всегда оставаясь свободным. Может быть, за это она меня и любила: но я никогда ничего от нее не получал, ни хорошего, ни плохого, она никогда не давала мне никаких обещаний и никогда меня не мучила; все, что она мне давала, она давала по своему желанию, и у меня не было никаких претензий, если она забирала это назад, пусть даже меня всего с головы до ног сжигало ледяное пламя, не оставлявшее даже пепла. При всем том мне было до нее мало дела. Я встретил другую девушку, намного более милую и красивую, веселую, живую и обладавшую большими достоинствами. Это произошло во время другого праздника, всенародного и грандиозного; улицы были переполнены людьми, потными, уставшими и веселыми телами, которые разбегались словно воробьи под натиском колонн хохочущих дьяволов, вооруженных огненными колесами, которые разбрасывали кругом большие снопы искр, и следующих за ними шеренгами барабанщиков, невозмутимо отбивавших ритм, бешеный, навязчивый, сводящий с ума; бурля и толкаясь, смеющаяся толпа смыкалась за ними; потом все повторялось снова. Я всю ночь танцевал с той самой неизвестной мне девушкой; один за другим окружавшие нас люди расходились, поддаваясь усталости и опьянению. Утром я привел ее к себе, но вместо того, чтобы уложить в постель, я взял ее на руки и рухнул вместе с ней на диван, хохоча, как безумный. Я поцеловал ее, и она поцеловала меня в ответ, тоже смеясь и мягко сопротивляясь; я ласкал ее длинные волнистые волосы, вдыхая их запах, ее красивое, такое живое тело, целовал ее шею и спереди и со спины, ее маленькое ухо; когда моя рука попыталась залезть к ней в брюки, она спокойно и твердо перехватила мое запястье; целуя ее, я продолжал настаивать, мои пальцы скользили повсюду, пока не вернулись к резинке трусиков; она снова стала сопротивляться — мягко, но решительно. Наконец я начал ласкать ее через тонкую ткань брюк, под которой я ощущал шероховатую ткань трусиков; она дала себе волю, у нее стеснилось дыхание и вырвался долгий счастливый стон. Я тоже был счастлив, испытывая удовлетворение от того, что делаю ее счастливой; я продолжал нежно ее гладить, она же медленно извивалась подо мной маленькими кругами, вторя неспешному ритму моих пальцев; я закрыл глаза и погрузил свое лицо в прекрасные благоухающие волосы возле самого ее уха, до отказа вбирая в свои ноздри их аромат, смешанный с нежным, острым запахом ее пота, между тем как ее руки мягко скользнули вниз, не спеша расстегнули мой пояс и штаны, пуговицу за пуговицей, а потом извлекли мой член и поместили его между ладонями, слегка лаская его, только ради удовольствия чувствовать его под своими пальцами — и тут внезапно ее молодое тело захлестнул оргазм.

К этому рассказу нечего добавить. Толком не зная, откуда он ко мне пришел, я не знаю, ни о чем он, ни кому бы он мог предназначаться. Он уже дал понять, что мне пора; мне остается разве что отправить его кому-нибудь, кто отправит его третьему, дальше, без надежды на возвращение, на обратный ключ, который положит конец моему отчуждению. Все, чего я хочу, это чтобы у него был вкус лаймового сорбета, свежий, легкий, с кислинкой, под лучащимся солнцем на краю большого бассейна, в чью прозрачную воду купающиеся погружают свои тела, как, не оглядываясь назад, погружаются в горечь жизни.

В комнатах

Пронзительный детский смех ворвался мне в уши, и я отвлекся от чтения. Я вздохнул, заложил книгу пальцем и с досадой откинул голову на спинку шезлонга. К продолжающимся взрывам смеха присоединился резкий крик; из дома донеслись зовущие женские голоса. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться на том, как припекающее солнце покалывает мне лицо. Но у меня не получалось, и я снова открыл глаза. Я сидел в глубине сада; у моих ног слабо колыхалась трава, большой зеленый треугольник света отпечатался на более темном зеленом живой изгороди и высоких, раскидистых, словно вырезанных на белесом небе, деревьев, чью листву шевелил слабый ветерок. Сзади с радостными возгласами ко мне приближалась шумная орава; мимо моего шезлонга пронесся ребенок, опрокинув маленький столик, на котором стоял мой, к счастью, пустой стакан. Я снова вздохнул, поставил ноги на землю и наклонился, чтобы поднять стол и поставить стакан обратно. Рядом с ним я положил свою книгу, чей холщовый переплет мятного цвета выделялся на темном дереве стола словно маленький прямоугольник света. Дети, которые теперь были совсем рядом, с криками катались по лужайке; поодаль маленькая светленькая девочка в коротком горчичном платье, растянувшись на животе и опираясь на локти, задумчиво наблюдала за ними с длинной травинкой в зубах. Я обогнул стороной их всех и вошел в дом. Сумрак, в который были погружены комнаты, контрастировал с дневным светом; на миг ослепленный, я зажмурился и двинулся по коридору на ощупь. Солнечный свет косыми лучами падал через высокие окна, прочерчивая тонкие полоски на вощеном полу. Я нерешительно ощупывал пальцами кремовые обои с цветочным узором, перевитым золотыми нитями, пока не остановился у вставленной в рамку репродукции портрета надменной юной дамой былых времен, чье бледное и строгое лицо напоминало маску из слоновой кости, наклеенную поверх всех эмоций и навсегда скрывшую тайные движения ее тела. В глубине коридора снова раздались и стали приближаться детские крики. Все казалось мне каким-то плотным, чересчур плотным для меня. Я вошел в комнату, взял наугад книгу и присел на край кровати. Над ее резной латунной спинкой висела картина, на этот раз оригинал, на которой были изображены люди в темно-коричневом, розовом и белом, рассеянные по тенистому саду. Сидящая девушка искоса глядела на зрителя; другая, смеясь, положила голову и скрещенные руки на мощное плечо мужчины в сюртуке; под тканью искусно написанного тонкого летнего платья угадывалось гибкое, ловкое тело, которое было странно скручено: одну ногу она завела за другую, словно собираясь развернуться в прыжке, так чтобы ее платье закружилось вокруг бедер. Я открыл книгу и стал ее листать, отвлекаясь на раздававшиеся за дверью крики, пронзительные радостные возгласы, прерываемые детским смехом, к которым время от времени примешивались обрывки более взрослых голосов, то веселых, то недовольных, звучавших то совсем близко, то подальше, и угасавших в недрах обширного дома. В комнату зашел ребенок, мальчик с короткими светлыми волосами, и тоже стал искать книгу. Он даже не посмотрел на меня, я же молча наблюдал, как он обшаривает библиотеку, грубо заталкивая назад ненужные ему книги; наконец он выбрал подходящую и вышел, не говоря ни слова. Был ли это мой ребенок? Честно говоря, я понятия не имел. Я смотрел на страницы книги, но слова проплывали перед глазами, лишенные смысла. В конце концов я положил книгу на вышитое покрывало и, выйдя вслед за ребенком, направился дальше по коридору к большой гостиной. Маленькая девочка, может быть, давешняя, а может быть, уже другая, приближалась ко мне на полной скорости, топоча по полу своими маленькими ножками; она врезалась мне в ногу, захохотала и, не останавливаясь, побежала дальше. В гостиной светловолосый мальчик читал, сидя за столом между двух окон, через которые струились потоки света. Его золотистые волосы сверкали, но серьезное, сосредоточенное лицо оставалось в тени, а глаза, сфокусированные на раскрытых страницах, были мне не видны. Перед ним на столе стояла тарелка с фруктами; не поднимая головы, он протягивал руку и брал сливы, которые подносил ко рту и кусал, высасывая сок. Над самой его головой, между оконными переплетами, висел холст в очень простой деревянной раме: задумчивая девушка в розовой блузке с персиком в руках сидела за длинным столом. Интерьер, очень белый с расплывчатыми силуэтами темной мебели, был похож на тот, в котором я сейчас находился; но у этой девушки со взглядом одновременно спокойным и игривым было там свое место, между тем как я тенью блуждал по этим наполненным жизнью комнатам. Рядом со мной, сидя вместе с котом на длинном канапе бордовой кожи, две молодые женщины болтали и пили чай. «Ты смотрела погоду?» — «Да, дождь обещают». — «А так ведь и не скажешь». Кот, урча, потянулся и внезапно уснул, положив остроконечную мордочку на вытянутые вперед лапы. Я подошел поближе, к центру большого красного ковра, который занимал всю комнату, они же продолжали разговаривать, не обращая внимания на мое присутствие, я заколебался, чертя ногой по черным и белым, переплетающимся с голубыми, узорам ковра, затем почти задом попятился к большому буфету в глубине гостиной, чтобы налить чашку чая и себе. Он был еще горячий; я поставил назад тяжелый керамический чайник и подул на чашку, прислушиваясь вполуха к болтовне женщин; мой взгляд поблуждал по ряду картин, которыми была украшена комната, переходя от одной к другой и снова возвращаясь к предыдущей, пока наконец не остановился опять на залитых солнцем волосах мальчика. Поглощенный чтением, он не обращал никакого внимания на происходящее вокруг, включая меня и двух женщин, смеющихся и разговаривающих, одна из которых, вероятно, была его матерью. Его взгляд, скользя по строчкам книги, различал только поток внутренних образов, намного более реальных и живых, чем все, что находилось в этом доме; однако в то же самое время он жил своей жизнью ребенка в полной гармонии с тем, что его окружало, — просторные комнаты этого обширного жилища, наполненные воздухом и светом, были словно продолжением его маленького тела, такие же переменчивые и загадочные, как и его настроения. Что касается меня, то я наблюдал за всеми, и наблюдал внимательно, но они оставались для меня недосягаемыми, как если бы это были картинки за толщей стекла; я напрасно прижимал к ней лицо, не способный туда проникнуть, разбить эту невидимую поверхность или же, наоборот, броситься в нее, как в холодную водную гладь, а вещи за ней, равные самим себе, образовывали огромный немой покой, гармоничную композицию цветов, света, движений, которая соединяла в одну безмятежную, но непроницаемую картину светловолосого мальчика, спящего кота, болтающих женщин и девушку с персиком.

То же продолжилось и во время еды. Дети кричали, гоготали, хихикали, опрокидывали стаканы на стол, вытирали рукавами рты и размазывали пальцами жир по штанам, женщины их отчитывали, вытирали, без конца подкладывали еду, — и все это под непрерывный грохот приборов, посуды и шумное жевание. Если я хотел вина, приходилось ждать, пока кто-нибудь кого-нибудь обслужит, чтобы и мне перепало несколько капель в протянутый через стол бокал; что касается еды, то я наугад тыкал кончиком вилки в соседние тарелки, чуть-чуть фасоли тут, кусочек мяса там — казалось, никто ничего не замечает. Время от времени, воспользовавшись паузой в разговоре, я отваживался бросить фразу, но она оставалась без внимания, поток слов и криков не прекращался. Дети поднялись, страшно грохоча стульями, и отправились играть, потом вернулись, чтобы на ходу перекусить, но их снова усадили за стол; когда они пили, сок, он стекал по их подбородкам, руками они доставали из тарелок не понравившиеся им кусочки и бросали их в тарелку соседа, затем снова вскочили и вернулись к своим играм, не слушая, что им говорят. Во время десерта все бросились в гостиную, прихватив по куску торта. Подавленный, я поспешно проглотил то, что оставалось на тарелках, пока убирали со стола. В гостиной собрались гости, их угощали выпивкой и маленькими сигарами, пока между ними завязывался разговор, перемежаемый комплиментами и любезностями; я попытался найти свободный стул, надеясь, по крайней мере, сесть и послушать, но мои старания были напрасны: все стулья были заняты, и мне ничего не оставалось, кроме как уйти. Я оказался в просторной бело-голубой ванной комнате, где три девочки плескались в большой пенящейся ванне, но, когда я попытался пройти мимо них, они начали визжать и размахивать руками, подняв целый фонтан брызг, и мне пришлось ретироваться, чтобы не вымокнуть. Мальчик со светлыми волосами в соседней комнате играл на пианино очень простую детскую песенку, перебирая клавиши и отсчитывая такты себе под нос. Я было протянул руку, чтобы сыграть несколько нот вместе с ним, но, не замечая меня, он шваркнул крышку пианино прямо на мои пальцы и, часто топоча ногами, бросился прочь. Я снова поднял крышку и попытался подобрать начало пьесы, но мои онемелые пальцы не помнили, как двигаться. Над пианино портрет старика, по виду благородного, хоть и несколько желчного, смотрел на меня с осуждением, поджав губы, словно говоря этим, что мне здесь не место. Меня охватила усталость, я решил поспать, но не знал, где мне прилечь: обойдя несколько комнат, одинаково чистых и красивых, я наугад выбрал одну из них. Раздевшись в изножье кровати, я тщательно сложил одежду на стул; собираясь скользнуть под простыни, я мельком увидел отражение своего тела в большом круглом зеркале над изголовьем кровати, белого тела, весьма хорошо сложенного, но как будто совершенно мне чужого. Я выключил свет и вытянулся на боку, подложив одну руку под щеку, а другую прижав к груди. Но заснуть мне не удалось. За деревянной дверью снова раздались детские крики, чьи-то шаги, отзвуки голосов. Казалось, они доносились со всех концов дома, то из одного места, то из другого, то удаляясь, то приближаясь, а потом разом обрушивались на меня. Веселье переходило в гнев, иногда слышался плач, обрывки резких фраз, значение которых оставалось для меня неясно. Иногда становилось тише, а потом все вдруг начиналось заново, пока наконец голоса не зазвучали спокойнее, веселее. Женщина то и дело разражалась смехом, к ней присоединялся мужчина, дети тоже мирно смеялись в каком-то уголке. Чуть позже — я по-прежнему лежал без сна — дверь отворилась и люстра брызнула ярким светом. Я зажмурился и зарылся головой в подушку. Рядом со мной кто-то в свою очередь стал раздеваться, я слышал шелест ткани, шуршание гребня в длинных волосах. Наконец этот некто скользнул в постель рядом со мной и, повернувшись ко мне спиной, погасил свет. По запаху я понял, что это женщина; ее тело, горячее и нежное, мгновенно уснуло, дыхание выровнялось, затем перешло в едва слышное похрапывание. В раздражении я повернулся на спину и открыл глаза. Мало-помалу они привыкли к темноте; скосив их набок, я различил лишь складку простыни, спущенной с плеча женщины, и темную массу ее волос. Я опять уставился в потолок, изучая в полумраке длинные дубовые балки и люстру с хрустальными подвесками и желтыми медными рожками, на которых вспыхивали смутные отблески света. Женщина, спавшая рядом со мной, была неподвижна, простыня поднималась и опускалась в размеренном ритме ее дыхания. Но сон по-прежнему бежал от меня, мои мысли, не находя покоя, не давали уснуть. Наконец заметив, что небо в окне начинает бледнеть, я бесшумно встал и оделся в потемках. Женщина повернулась на спину, под простыней угадывались ее рука, вытянутая вдоль живота, и спрятанная между ног ладонь. Я вышел и тихо прикрыл за собой дверь. Я быстро заблудился в хаосе комнат: в одной на двухэтажных кроватях спали четверо детей, чьи головки чуть возвышались над простынями и кучей плюшевых игрушек; в другой храпела пожилая женщина, свернувшись клубком на узкой кровати; в третьей спала пара, голова женщины лежала на плечевой впадине мужчины, вышитое покрывало было откинуто, обнажая белую с широкой розоватой ареолой грудь, казавшуюся молочной по сравнению с более темной грудиной, на которой она покоилась. В коридорах, которые уже осветил день, пыльные картины выступали в темноте маленькими цветными прямоугольниками на стенах, покрытых светло-бежевой, салатовой и кремовой тканью, оттененной коричневым или золотым. Наконец я нашел выход и проскользнул в дверь, которую аккуратно закрыл за собой, стараясь никого не побеспокоить в спящем доме.

Ворота закрылись за мной с легким лязгом, и я вышел в бледный рассвет. Улица была еще влажная после поливальных машин; еще колеблющиеся большие листья платанов вдоль тротуара скрывали белеющее небо с желтыми просветами и оранжевыми отблесками. Я шел прогулочным шагом, с наслаждением изучая цемент тротуара, нанесенный широкими, свободными мазками, словно кистью, потом расширил обзор, включив туда серые тона дороги, фасады домов, стволы платанов в мраморных пятнах цвета ванили, листву, анисово-зеленую при свете зари, и кораллово-красный, темно-синий, канареечно-желтый и белый припаркованных автомобилей. Дойдя до одного из домов, я вставил ключ в замок, расположенный высоко в тяжелой деревянной двери, навалился всем телом, чтобы ее отворить, и вошел в узкую прихожую. Я чувствовал себя окрепшим: я обрел плотность, тело вновь ощутило свои формы и границы, снова заняло место в пространстве. Передо мной была выкрашенная в оливково-зеленый дверь вечно отсутствующего соседа; справа от меня лавандового цвета деревянная лестница, покрытая старым ковром, прибитым к ступеням маленькими латунными скобами, вела на антресоль, куда выходили двери принадлежащих мне помещений. Там я заколебался перед двумя дверями: та, что слева, была выкрашена в черный, та, что справа, — в пурпурно-красный. Но мое вновь окрепшее тело напоминало о своих потребностях, и, развернувшись, я вышел обратно на улицу в поисках открытого кафе. Неподалеку была небольшая площадь, обсаженная платанами; официант в черном жилете в золотую полоску расставлял на тротуаре круглые столики из зеленоватого мрамора и небольшие плетеные стулья соломенного цвета, перевитые красным и черным, два из которых занимали мужчины в темных пальто. Один из них читал газету: крупный заголовок на первой полосе, видный мне только наполовину, упоминал страну, которая была известна своей враждебностью к нам; второй внезапно поднял голову: его взгляд из-под полей мягкой шляпы был скрыт круглыми солнечными очками в черепаховой оправе. Я вошел в кафе, как раз когда официант поставил перед обоими маленькие белые чашечки, и тоже заказал кофе и тосты с маслом, которые неторопливо смаковал за стойкой, прежде чем приняться за кофе и закурить сигарету, наслаждаясь счастьем вновь обретенного ощущения своего тела.

На углу улицы, за одним из платанов, я заметил чью-то тень. Я выскочил из кафе и схватил стоявшую там за запястье. «Что тебе надо? Что ты тут делаешь? За мной шпионишь?» Она смерила меня строптивым взглядом и попыталась вырвать руку, но я держал крепко. «Пошли со мной». Не выпуская ее руки, я повел ее в свою квартиру, она без протеста следовала за мной к заметной издалека небесно-голубой двери в середине большого грязного фасада кирпичного здания. Открывая дверь, я заметил, что краска на ней облупилась. «Надо снова покрасить, — сказал я себе, прикрывая за собой створку, — в цвет, может быть, более подходящий к цвету лестницы». Я потащил девушку, которая по-прежнему не протестовала, по ступенькам на узкую лестничную клетку, где снова заколебался перед двумя дверями. Наконец я выбрал ту, что слева, — черную. В комнате было темно, и я зажег свет: все — мебель, пол, антресоль с кроватью — было покрыто пластиковой пленкой, грязной, но прозрачной. Один из чехлов, наброшенный на табурет, образовывал холм, на котором стоял игрушечный конструктор из красных, желтых, голубых, черных и белых деталей, единственное пестрое пятно в этой комнате, серой, заброшенной, словно ожидавшей ремонта, отложенного на неопределенный срок. С гримасой отвращения я посмотрел в окно, за которым слабо светилась белая стена вентиляционной шахты. «Что ж, тогда в другую комнату», — заключил я наконец с сожалением, не глядя на девушку, которая продолжала молчать. Другая комната была поопрятней, это было ясно с первого взгляда; окно в ней выходило на кирпичную стену, которая была так близко, что ее можно было достать рукой, однако эта длинная и узкая комната не казалась темной и вполне меня устраивала. Стены были светлые, когда-то, наверное, белые, но со временем запачкались и покрылись пятнами, кое-где даже виднелись полоски поблекшей краски, они были усеяны картинками, фотографиями, журнальными вырезками, старыми снимками цвета сепии, вырванными из книг страницами, которые были приколоты булавками или приклеены желтоватым скотчем. Понятия не имею, кто мог собрать вместе все эти изображения, может быть, прежний жилец, а может быть, я сам в прежние времена, сказать сложно. У входа на металлических козлах лежала доска из светлого дерева, на которой в беспорядке валялось несколько книг, по большей части с оторванными обложками, и стопка бумаги; на другой стороне комнаты низкий круглый столик со стулом занимали все пространство перед кроватью, такой широкой, что оставался только узкий проход, чтобы добраться до двери в ванную комнату, выкрашенной в тот же красный, что и входная дверь. Я указал девушке на кровать: «Вот, ложись». Она обогнула меня, смеясь как озорная девчонка, и проплыла по полу из красного дерева, как по воздуху; у кровати она плавно развернулась и, как была в яблочно-зеленом непромокаемом плаще, оставлявшем открытыми гладкие стройные ноги, упала назад с раскинутыми руками, рассыпая светло-рыжие волосы по лиловой простыне. Я сел за круглый столик, налил себе в бокал из стоявшей на нем бутылки и закурил сигарету. С чистым, звонким смехом девушка вскочила на ноги. «Ты смешной!» — засмеялась она. Она сбросила с себя плащ на кровать; под ним оказалось короткое летнее платье баклажанового цвета, вероятно муслиновое, которое едва доходило ей до бедер. Она запустила пальцы в свои густые, достающие до плеч волосы и двинулась вперед подпрыгивающей походкой. Я протянул руку, чтобы погладить ее бедро, когда она поравнялась со мной, но она ловко увернулась, мои пальцы коснулись только тонкой, шуршащей ткани платья, а девушка проскользнула к столу и стала из баловства небрежно листать стопку бумаги. «Перестань», — буркнул я, забавляясь про себя. «Почему ты не нальешь мне?» — спросила она, улыбаясь и продолжая разглядывать листы бумаги. Я налил бокал и отнес ей; она отпила глоток и внезапно подняла на меня, свои большие темные глаза, бездонные и смеющиеся. «Наберешь мне ванну?» — «Набери сама», — отрезал я не слишком любезно, снова усаживаясь за круглый столик. Она разразилась хохотом, встала и снова пересекла комнату, расстегивая на спине крючки платья, которое она потом плавно стянула через голову и бросила на простыни, туда же, куда и плащ. Под ним оказались только крохотные, почти прозрачные кружевные трусики, розовые, как лососина, я любовался длинным изгибом ее спины, блеском ее золотистой кожи, тонкой шеей под коротко стриженными на затылке волосами. «Ты зануда!» — бросила она мне, затем повернулась, уперев руки в боки. «Я красивая?» — продолжила она, смеясь еще больше. Ее коричневые соски торчали на маленькой груди, я различал густые волосы на ее лобке под тонкой тканью трусиков, она двумя руками взъерошила свою шевелюру и улыбнулась во весь рот, молодая, гордая, восхитительная. Я ничего не ответил, счастливый, что могу просто на нее смотреть. «Зануда!» — повторила она, не переставая смеяться. Она открыла дверь в ванную комнату и наклонилась над эмалированной ванной; из больших белых кранов брызнула вода. Я наблюдал за ней через приоткрытую дверь. Она выпрямилась и сняла трусики, согнув сначала одну ногу, потом другую; затем она исчезла из виду, и я услышал звук струи — более тонкий и резкий, чем шум воды из-под крана в ванной комнате. Пока вода наливалась, я блуждал глазами по фотографиям, которыми были оклеены стены. Беременная женщина, гордо шагающая перед построившимися в шеренгу солдатами; толпа мужчин с поднятыми кулаками и в полосатых накидках, завязанных на плечах; двое мужчин в черных костюмах и хирургических масках, стоящие у изгороди с пестрыми зонтиками в руках. Одна из фотографий особенно привлекла мое внимание: солдат-азиат среди толпы, одетой в старинные восточные костюмы, почти завершил размашистый удар мечом, между тем как голова осужденного, стоящего перед ним на коленях, отделялась от плеч в густом фонтане крови. Два мгновения идеально сцепились в одно, и в этом было что-то от спорта: мгновение, в которое лезвие рассекает шею в своем безупречном движении, синхронизировалось с тем, в которое палец фотографа нажимает на кнопку спуска; момент казни совместился с моментом создания изображения, сновидческого, небывалого, совершенного в своей банальной повторяемости (поскольку таких изображений, я прекрасно знаю, были сотни) изображения момента человеческой смерти. Еще не отделившись от шеи, голова на ней колебалась, ее рот исказился немым криком, глаза были закрыты перед непостижимой очевидностью, также как колебалась и жизнь осужденного, раз и навсегда подвешенная на щелчке затвора. Девушка вышла из ванной голая и продефилировала мимо дивана, чистя зубы по-детски тщательно, так что губы ее были покрыты легкой белой пеной. Она взглянула на меня, улыбнулась сквозь пену и вернулась в ванную. Я докурил сигарету, продолжая разглядывать изображение обезглавленного китайца, после чего присоединился к ней. Она уже лежала в ванне; еще колышущаяся вода искажала линии ее тела, которое, за исключением головы и кончиков сосков, было скрыто под голубоватой поверхностью. «Да, ты красивая», — печально признал я, садясь на край, чтобы попробовать воду рукой.

Если уж на то пошло, эта девушка не была мне неприятна. Она была игрива, легкомысленна, соглашалась на все. Но что-то в ней я никак не мог ухватить. В моих объятиях она трепетала, как хлопающая крыльями птица, мои касания исторгали из ее тела протяжные вздохи, которые замирали в приглушенных стонах, но, сколько бы я к ней ни прикасался, сколько бы ни ласкал ее, ни раздвигал ее податливые конечности, чтобы в нее проникнуть, мне никак не удавалось ее ухватить, нечто в этой девушке ускользало от меня, как песок сквозь пальцы. Я кончил длинными белесыми струями на ее золотистое тело, растянулся рядом с ней, обхватил ее и ненадолго уснул; когда я проснулся, все началось сначала — без конца, без кульминации, без удовлетворения. Когда мы разговаривали, она, смеясь, отвечала мне словами, легкими, как она сама, не пустыми, но лишенными связи, словно они любезно служили пунктуацией для моих фраз. Мы съедали все, что попадалось под руку в случайных бистро и ресторанчиках, я без разбору набрасывался на все подряд, чтобы восстановить силы перед тем, как вернуться с ней в комнату. Ей же было все равно, она беспечно предавалась удовольствиям с сиюминутной легкостью, одновременно жадной и безразличной. Но она была не способна сказать мне ничего определенного, я же никогда не мог быть уверен ни в ней, ни в ее теле, ни в ее словах. Тем не менее в этой комнате со стенами, испещренными фотографиями, я чувствовал себя самим собой, существом, равным другим существам, живущим свою жизнь по общим для всех законам, как и всё на свете. И только девушка не подчинялась этому негласному правилу, ее присутствие оставалось неизменным, всегда ускользающим диссонансом. Сама ее живость делала ее призраком, маленькой ночной бабочкой, порхающей между четырьмя стенами, чтобы в конце концов умереть на заре. Она мне не наскучивала, об этом не было и речи, но я не знал, как с ней быть, ни как, ни куда ее поместить, чтобы установить хотя бы временное равновесие; я натыкался на углы ее небольшого подвижного тела, как на плохо пригнанные поверхности, будучи не в состоянии хоть на мгновение найти ей место в одном пространстве со мной.

Я присоединился к своим друзьям в купе поезда, испытывая своего рода удовлетворение. Один из них со смехом обратился ко мне: «Ты ведь не забыл? Это завтра утром, поезд уходит в 8:43. Твой билет у меня». — «Какая там будет погода?» — «Не знаю. По-прежнему обещают дождь, но пока погода хорошая». Закрывая красную дверь в комнату, я сообразил, что не взял с собой сумку; что касается девушки, то я слабо представлял себе, где она: может, осталась в постели, а я просто не заметил, а может, ушла до меня, не знаю. У двери моего дома стояли двое мужчин в темных костюмах: один, поставив ногу на ступеньку, записывал что-то в блокнот, второй остановил меня на мгновение, чтобы попросить прикурить. По дороге я миновал большие современные здания, конструкцию из кубов — синеватых, коричневых и цвета ржавчины, — где застекленные окна чередовались с металлическими пластинами, образуя длинные вертикальные ленты, составленные из секций разной ширины. На улице было оживленное движение, навстречу мне попадалось множество людей, мужчин и женщин, спешащих на работу и погруженных в свои мысли; иногда разве что какая-нибудь молодая женщина поднимала на меня глаза и улыбалась, и я отвечал ей тем же, но это случалось нечасто. Внутри вокзала царило радостное оживление; в зарезервированном нами купе мои друзья обменивались книгами; я заказал сэндвич в баре поезда и устроился на высоком табурете. Поезд, скрипя, покачивался на ходу, за окном проплывали городские здания, затем начались предместья, становившиеся все более хаотичными и грязными, чтобы в конце концов уступить место первым деревьям и полям, с вкрапленными в них красивыми маленькими кладбищами. Небо было ясное, светлое, прочерченное длинными белыми полосами; вдалеке скучилось несколько облаков, которые отбрасывали большие бесформенные тени на поля, засеянные пшеницей и бледным ячменем. Наш конечный пункт был выбран не мной, а моей подругой, позвонившей мне накануне, она по порядку расписала нам все прелести этого маленького провинциального городка, включая очарование толпы, которая в этот сезон по вечерам высыпала на улицы: все это, по ее словам, делало его идеальной целью нашей поездки. Она же выбрала и гостиницу: мне достался совершенно белый номер с ковролином цвета слоновой кости, постелью под белым покрывалом, обитым черной кожей стулом и красным квадратом в рамке над кроватью в качестве единственного украшения. Душевая, облицованная белым и серым кафелем, была просторная, и я с наслаждением залез под душ, испытывая смутное сожаление, что девушка сейчас не со мной, потому что этот душ ей бы определенно понравился, но я почти сразу забыл об этом, отдавшись обжигающим струям, бившим мне в шею.

Мои друзья хотели посмотреть церковь, а потом прогуляться; я же предпочел музей и договорился встретиться с ними ближе к вечеру. Небо над лабиринтом узких улиц, ведущих к площади, на которой был музей, отливало серым, и я сказал себе, что с учетом прогноза нужно взять зонтик или, на худой конец, дождевик. Музей, еще малоизвестный, открылся недавно: местный богатый эксцентрик, чья единственная дочь, по слухам, повесилась, передал городу свою коллекцию и сумму, достаточную для ее консервации и создания экспозиции. Залы были небольшие, но светлые и высокие, белые, как и мой номер в гостинице, что вместе создавало ощущение пространства, располагающего к сосредоточенности. Посетителей было мало, редкие звуки оставались приглушенными, даже шаги едва отдавались от навощенного пола. Я прошел через эти помещения следующие вереницей друг за другом как часовни, пробегая глазами висящие там картины, большая часть которых, честно сказать, оставляли меня равнодушным. Это были красивые полотна, талантливые, написанные в энергичной манере; в фигурах, изображенных по всем правилам живописи, казалось, были жизнь и движение, но они ни о чем мне не говорили, и я продолжал идти дальше. Наконец я остановился перед большим, почти квадратным полотном, в высоту чуть больше моего роста, это был красный фон, на котором был нарисован черный прямоугольник, а затем ниже другой прямоугольник поуже, тоже красный, но более темный, чем фон, и не такой правильный. Это, конечно, была мелочь, но меня поразило, что если смотреть на них, оставаясь на месте, то прямоугольники начинали двигаться, то приближаясь, то отдаляясь. Стоило мне чуть-чуть отойти назад, как черный прямоугольник мягко надвинулся на меня, как бы предлагая мне составить ему компанию; но едва я шагнул ему навстречу, как он стремительно отодвинулся и ушел далеко за пределы фона, став зияющей бездной, куда я едва не упал. В испуге я отступил на шаг, и он тут же метнулся за мной, моментально заняв прежнее место, где он повис на фоне картины, раскрывая мне себя с легкой безмолвной улыбкой. Нижний прямоугольник, более игривый, от меня прятался: если я, к примеру, делал шаг или два наискосок, он менял цвет, оранжевея и становясь более приглушенного, выгоревшего оттенка; в противном случае он плясал из стороны в сторону, всегда оставаясь чуть-чуть позади черного. Эта удивительная картина как будто сама рассматривала меня, у нее было лицо, улыбающееся серьезно и доброжелательно, которое, не отводя взгляда, смотрело на меня, смотрящего на него, и не давало мне уйти или посмотреть в другую сторону. Наконец, подошел служитель и дотронулся до моего плеча: «Месье, пора, мы закрываемся». Освобожденный его вмешательством, я присоединился к последним посетителям, направлявшимся к выходу. На улице одна за другой упало несколько капель, оставляя на сером камне тротуара крапинки, одна капля шлепнулась мне на лоб, еще одна на руку. Прямо передо мной закрывался магазин; продавщица любезно позволила мне приобрести фетровую шляпу, прежде чем опустить штору. На площади, где я собирался присоединиться к друзьям, теснилась оживленная густая толпа, первые признаки дождя ничуть не умерили ее веселья и энтузиазма. Я нашел моих друзей на крытой террасе кафе и заказал себе выпить, меж тем как они смеялись над моей шляпой, тем не менее весьма практичной. Мы пили и курили, они рассказывали мне про церковь в мельчайших подробностях, я же молчал, радуясь оживленности их голосов. Когда мы вышли из бистро, дождь усилился, зонтики, открывающиеся в толпе один задругам, начали сталкиваться, так что порой мне приходилось втягивать голову в плечи, чтобы избежать попадания спицы в глаз. Подхваченный этой толпой, я постепенно потерял своих друзей из виду; в конце концов они исчезли совсем и я остался один. Я не испытывал беспокойства: городок небольшой, говорил я себе, я их быстро найду. Я шел вдоль каменного, слегка изгибающегося парапета; за ним, как я прекрасно знал, текла река, заключавшая город в свою излучину, но на этой стороне было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть. Навстречу мне шли в ногу двое мужчин в дождевиках с большими черными зонтиками, скрывающими их лица. Их вид показался мне слегка угрожающим; но, поравнявшись со мной, они безмолвно расступились и, обогнув меня с обеих сторон, воссоединились за моей спиной. Дальше улица шла вверх, расширялась и вела к мосту, соединявшему этот берег с более новой частью города; при входе на мост я изменил маршрут и свернул на узкую улочку, ведущую к площадям наверху. Но там моих друзей тоже не оказалось. Подозрительные типы в длинных пальто небольшими группками прятались под деревьями, украдкой шушукаясь между собой; машины с тонированными стеклами сновали туда-сюда, словно в каком-то нескончаемом балете, порой одна из них, поравнявшись с какой-нибудь группкой, останавливалась, дверца машины открывалась, происходил короткий диалог или же один из них залезал внутрь, захлопывал дверь, и машина ехала дальше. Свисающие с проводов фонари горели в ночной темноте над улицами и маленькими площадями, сияя среди непрекращающегося дождя, как большие яйцевидные нимбы. «Тут явно происходит что-то странное», — подумал я, стараясь держаться подальше от этих группок мужчин сомнительного вида. Однако, сколько я ни ходил туда-сюда по улицам, моих друзей не было и следа, время шло, прохожие попадались все реже и реже, но я не сдавался и заглядывал в каждый уголок, ощущая растущую тревогу. Так я оказался в скверике, зажатом между старыми домами, огромные старые деревья росли между аллеями, возвышаясь над холмиками, окруженными металлической оградой; в его глубине виднелось укромное место, что-то вроде слабо освещенной беседки, к которой вело несколько ступенек; я заглянул туда в отчаянной надежде, что мои друзья беседуют там, укрывшись от дождя, но на каменных скамьях сидели только трое военных в офицерской форме с мокрыми погонами; они курили сигареты и громко разговаривали, не обращая на меня никакого внимания. «Честно говоря, они зашли слишком далеко», — сказал один из них, и его желтые от никотина усы задрожали над губами, скривившимися в недовольной гримасе. «Да, точно. Они нас провоцируют», — заявил второй, приподнимая кепи, чтобы почесать себе лоб. «Нельзя, чтобы это сошло им с рук, — серьезно заключил третий. — Нужно отреагировать». Я оставил их дискутировать дальше и, весьма обескураженный, вернулся на улицу. Я знал, что моя гостиница не слишком далеко отсюда; вероятно, стоило подождать там, чем так блуждать под дождем. Не говоря уж о том, что вид всех этих зловещих типов не сулил ничего хорошего. Двое из них, засунув руки в карманы, как раз стояли возле гостиницы; несмотря на то что была ночь и по-прежнему шел дождь, который теперь превратился в мелкую морось, они были в темных очках, словно изображали полицейских или шпионов. Я прошел мимо входа, не замедляя шага, они проводили меня взглядом, но не пошевелились. Улочка снова пошла под уклон, возвращаясь к главной улице; там снова оказалась густая толпа, но мне по-прежнему мерещились зловещие парни, стоящие под деревьями или сидящие за окнами пивных баров. В конце главной улицы был вокзал; поезд отбывал через час, я купил билет и с облегчением занял свое место, вытирая обшлагом рукава промокший войлок новой шляпы.

Дождь хлестал в окна поезда; снаружи была матовая, непроницаемая чернота. Когда я приехал, все еще шел дождь, неослабевающий сильный ливень, я промок, пока добирался до квартиры, и был не в духе. Девушка в одних только в хлопковых трусиках цвета шартрез в тонкую красную полоску листала журнал, растянувшись на животе на лиловом прямоугольнике постели. «Что ты тут делаешь?» — спросил я с удивлением, сбрасывая с себя мокрые вещи. Она улыбнулась мне, между тем как я возился со своими штанами: «Э-э-э, ну, ждала тебя». — «Хоть бы отопление включила, — буркнул я. — Тут дубак». Она была почти голая, но, казалось, не обращала на это никакого внимания, меня же била дрожь, и я поспешно натянул на себя сухие штаны, рубашку и свитер. Это не сильно помогло, и, сев за круглый столик, я налил себе выпить. Девушка поднялась и, усевшись по-турецки, стала с интересом меня разглядывать: ее улыбка, тонкая талия, маленькие торчащие груди, углы коленок — все в ней выражало мне смутный, дружественный упрек. Я встал со стаканом в руке и, подойдя, сел за письменный стол. Откинувшись назад, девушка уронила голову на подушки, ее колени, соприкасаясь, образовали с ее стопами, поставленными плашмя на фиалковые простыни, подвижный треугольник, который она тихонько покачивала из стороны в сторону. «Иди сюда, если тебе холодно». — «Нет, не сейчас», — ответил я рассеянно, теребя ручку и перекладывая бумаги. Под руку мне попалось маленькое стеклянное яйцо, матовое и немного шероховатое; я взвесил его, покатал в ладони и поднял на свет: оно переливалось жарким, красным, темным блеском, словно было наполнено кровью или в нем зрело загадочное существо, непосредственно связанное с огнем. Я протянул руку к своему бокалу, ища глазами бутылку, но она каким-то образом уже оказалась у девушки, которая, смеясь, перекатывала ее между ног: «Хочешь ее? Подойди и возьми». — «О, ты меня бесишь». Мои плечи тряслись в ознобе: должно быть, я в самом деле простыл. За окном по-прежнему шел сильный дождь, погружая все вокруг в сумрак и почти скрывая из виду кирпичную стену, хотя она была на расстоянии вытянутой руки. Я встал и направился в ванную; девушка вернулась к журналу и листала страницы, играясь с бутылкой, по-прежнему зажатой между ее стопами. Подойдя к зеркалу, я стал изучать свое лицо: оно показалось мне странно расплывчатым, полустертым, мне не удавалось ухватить его конфигурацию; я тер его в замешательстве, но оно как будто растекалось под моими пальцами, и я еще больше ощущал свою разрозненность. Чтобы не смотреть на это, я вернулся в комнату; девушка по-прежнему читала, вполне себе живая и абсолютно настоящая тонкокостная, с изящными сочленениями, теплой золотистой кожей, растрепанной шевелюрой, вспыхивающей красноватыми отблесками, и темными глазами, в которых всегда читалось легкое удивление. Я боялся до нее дотронуться, мне казалось, что мои пальцы пройдут сквозь ее кожу или же сами рассыпятся при соприкосновении с ней, как мокрый песок. Захватив по дороге бутылку, я вернулся к письменному столу, налил себе еще стакан и стал читать наваленные друг на друга листки. Почерк ничем не отличался от моего, должно быть я сам написал эти строчки, эти страницы текста, но они мне совершенно ничего не говорили, и я напрасно пытался уловить смысл. Это было что-то вроде рассказа: рассказчик, блуждающая тень, идет по просторному дому, в комнатах раздаются крики маленьких детей. В атмосфере было что-то русское, можно было подумать, что это рассказ Чехова, будь там хоть какой-нибудь намек на психологизм; так или иначе, ко мне это не имело ни малейшего отношения. Может быть, это был сделанный мной перевод, о котором я забыл? Или копия попавшегося мне под руку текста? Я терялся в догадках, впрочем это было неважно. Груди девушки, которая как будто спала на кровати, прятал раскрытый домиком журнал, ее голова была повернута набок, лицо частично скрыто волосами. «Она захватывает все больше и больше места, — подумал я. — Скоро она вообще будет чувствовать себя тут как дома». Мне по-прежнему было очень холодно, я трясся всем телом, но не хотел ложиться рядом с ней, я боялся пораниться о ее колючие кости, о ее такое твердое, острое тело; поэтому я сложил бумаги, вышел в коридор и открыл вторую дверь, ту, что слева, пересек комнату, ступая по полиэтиленовой пленке, поднялся по лестнице на антресоли и с закрытыми глазами скользнул под покрывающий их полиэтилен, подолгу сотрясаясь от пробегавшей по мне дрожи. Сколько это продолжалось? Сложно сказать — вечность песка и лавы, мое тело утратило всякую плотность, всякое присутствие, оно плыло где-то высоко-высоко, покачиваясь на лихорадке, как на погребальной ладье, сквозь годы минуя все воды мира, и не могло найти дорогу ни к жизни, ни к смерти. Когда в конце этого многовекового путешествия я снова открыл глаза, то обнаружил, что пленка исчезла, а я лежу под толстым пуховым одеялом в бежевом пододеяльнике, плавая в собственном поту. Я повернулся и оглядел комнату: пленка была убрана, на полу лежал широкий лазурно-голубой ковер, испещренный темно-голубыми узорами, все выглядело чисто, опрятно, пестрая игрушка по-прежнему лежала на табурете. У стены стояло большое прямоугольное зеркало в тонкой оранжевой раме: я хотел найти там свое отражение, но увидел только пеструю игрушку, показавшуюся мне больше и замысловатее той, которую я помнил, словно она выросла за эту долгую ночь. Я услышал, как под антресолями открылась дверь, о существовании которой я никогда не подозревал, и на голубом ковре появилась девушка. Теперь на ней были легкие темно-коричневые брюки и красная майка с большим черным кругом на груди. «Так лучше, а?» — сказала она, поднимая ко мне голову и улыбаясь во весь рот. «Тебе надо снести перегородку или хотя бы сделать двойные двери, так будет больше пространства». У меня не было сил сказать ей, чтобы она оставила свои советы при себе, я перевернулся на спину, расправил ноющие члены и снова закрыл глаза. Только тогда я заметил, что моя одежда исчезла так же, как и пленка, я лежал под одеялом голый и внезапно почувствовал стыд, словно ощипанная птица, нахохлившаяся и испуганная. «Где мои вещи?» — пробормотал я, но если девушка и слышала меня, то не ответила, — она опять куда-то исчезла. До меня донесся слабый шум льющейся воды: она, конечно же, наполняла ванну в другом конце квартиры; внезапно звук стал отчетливей, и я еще до ее возвращения понял, что загадочная дверь ведет в ванную, соединяя две смежные комнаты. На этот раз она держала в руке зеленое яблоко, которое поднесла к носу, прежде чем надкусить. Другое, спрятанное за спиной, она протянула мне: «Вот, держи». Поскольку я никак не отреагировал, она продолжала настаивать, суя яблоко прямо мне под нос: «Давай же, тебе станет лучше». Я не шевелился, и она снова откусила от своего яблока, медленно и тщательно жуя, а второе засунула в карман брюк. «Ванна почти готова. Ты идешь?» Я не мог отвести глаз от круглого шара у нее на бедре; наконец я поднял голову и перевел взгляд на зеркало в оранжевой раме, которое отражало длинную плавную линию ее тела. «Где моя одежда?» — «Ох, какой же ты иногда зануда! — засмеялась она. — Вот она, на стуле. Я еще положила трусы, ты был без них». Она снова исчезла под антресолями и закрыла за собой дверь. Я слышал ее возню за перегородкой, она выключила воду и, должно быть, разделась, затем я услышал, как ее тело скользнуло в ванну. Она продолжала грызть яблоко, было слышно, как слабо всплескивает вода. Я же закутался в одеяло и с трудом добрался до лестницы, которая скрипела под моим весом, пока я кое-как спускался, напрягая все силы, чтобы не упасть. Мои вещи действительно были там, где она сказала; но моя шляпа осталась в другой комнате, не говоря уже о куртке с бумажником и сигаретами. Но пройти через ванную, которая, должно быть, лучилась от избытка жизни этой. девушки, было выше моих сил, а ключ от двери на лестницу остался как раз в кармане моей куртки. Я стал обдумывать свое положение, но голова была как в тумане, мысли путались и противоречили одна другой; дождь, продолжавший барабанить в вентиляционной шахте, добавлял головной боли, поскольку о том, чтобы выйти под ливень в одной рубашке, нечего было и думать, но я был не способен на новую встречу с этой невозможной девчонкой, другие же варианты пока не приходили мне в голову. Я мог бы еще долго там оставаться, прокручивая в голове эти мысли, но стоило мне шевельнуться, как в большом круглом зеркале, прислоненном к стене, мелькало отражение слишком фрагментированное и агрессивное, чтобы быть моим, и мне было от этого не по себе. Обуреваемый сомнениями, я открыл дверь в коридор: там стоял раскрытый и перевернутый большой зонт из светло-коричневого брезента, с которого на старый красный ковер стекала вода. «Это решает дело!» — радостно воскликнул я, сжав черную кожаную ручку. Прислонившись к перилам, я потряс зонт, обрушивая на ковер и лавандовый пол дождь крохотных капель, затем сложил его и стал спускаться по лестнице, наваливаясь всем весом на рукоятку в тщетной попытке контролировать свои члены, которые меня не слушались и норовили двигаться каждый в своем направлении.

Спрятав голову и верхнюю часть тела под раскрытым зонтиком, я шагал под дождем и радовался как ребенок, но не переставал испытывать легкую тревогу: я озирался кругом, всматриваясь в деревья и машины, припаркованные вдоль тротуара, но не замечал ничего необычного. Редкие прохожие, прикрываясь от потоков воды кто зонтом, кто просто держа над головой журнал, шли торопливым шагом каждый к своей цели и не обращали на меня никакого внимания. Добравшись до дома, я отпер ворота и, аккуратно закрыв их за собой, прошел через палисадник и позвонил в дверь. Мои ботинки и задняя часть брюк были мокрые, но это меня мало беспокоило; звоня, я рассеянно отметил, что лучше держусь на ногах. Дверь открыла уже немолодая женщина: «О, это вы! Мы всё гадали, куда вы пропали. Малыш болен». Сложив зонтик, чтобы поставить его в специальный цилиндр, я прошел за ней по длинному коридору, украшенному репродукциями, в детскую, оставляя на полу влажные следы. Мальчик лежал, съежившись под несколькими одеялами темного цвета, подолгу сотрясаясь от пробегавшей по его телу дрожи. Протянув руку, я дотронулся пальцами до его пылающего лба и погладил мокрые от пота волосы. «Врач приходил?» — спросил я, не оборачиваясь, у женщины, державшейся позади, у двери. «Да. Он сделал ему укол». — «Когда?» — «Это было утром». Я заметил пузырек с таблетками рядом с кроватью, взял его, прочитал этикетку и поставил назад. «Это врач оставил?» — «Да. Велел давать ему каждые четыре часа». — «И вы делаете, как было сказано?» — «Да, можете не сомневаться». На низком столике рядом с лекарствами стояли графин с водой и стакан; я осторожно перевернул ребенка на спину и, приподняв ему голову, поднес стакан к его губам. «Пей, — сказал я ему, надо пить». Он не открыл глаза, но раздвинул губы, я приблизил стакан, но его рот слишком дрожал, стакан бился о зубы, и вода пролилась ему на подбородок. Я положил его голову назад на подушку, насквозь мокрую от пота, и снова погладил его по волосам. «Принесите мне таз с водой. И губку или мочалку». Молча выйдя, женщина вернулась с тем, что я просил. Я поставил таз на пол, смочил губку, выжал и, присев на край кровати, провел по лбу ребенка. Он поднял руку и положил на мою, она была невесомая, как кошачья лапка, сухая и тоже горячая. Я снова намочил губку и повторил процедуру несколько раз подряд; мало-помалу приступы дрожи сошли на нет; в конце концов мне удалось влить в него немножко воды. Женщина позади меня молча наблюдала за моими действиями. Я снова встал и взглянул на нее: «Простыня мокрая, пижама тоже. Поменяйте их. Сможете это сделать?» Она кивнула, избегая моего взгляда. Я вышел и направился в большую гостиную. Там было несколько человек, которые без особого энтузиазма обменивались ничего не значащими фразами; дети, несколько девочек и мальчик помладше тихо играли в карты за столом у окна; поверх их голов девушка в розовом смотрела на меня по обыкновению спокойно, почти заговорщически, словно желая поделиться со мной персиком. Я налил себе бокал вина и, расположившись на диване, положил ногу на ногу и по-свойски взял за руку женщину, сидевшую рядом со мной. Когда заговорили на очередную тему, я четко выразил свое мнение тоном твердым и не терпящим возражений; окружающие без возражений кивали в знак согласия. Вечером снова пришел врач; я уже успел помыться и переодеться, надел приличный костюм, жилет и даже вязаный шерстяной галстук, такой же коричневый, как костюм. Я проводил врача в комнату мальчика и оставался рядом, пока он его осматривал, слушал и мерил температуру. Кое-кто — женщины, мужчины и даже маленькая девочка — последовали за нами в комнату, они не стояли на месте и молча сновали туда-сюда без какой-либо цели, но, к счастью, сохраняя надлежащую дистанцию. Наконец врач изрек свой вердикт, который в точности совпадал с моим: продолжать принимать таблетки и делать компрессы, наблюдать за ребенком и следить, чтобы он пил достаточно. «Вы слышали? — бросил я столпившимся людям. — Важно пить, как я и говорил». Я поблагодарил врача и проводил его до входной двери; мы распрощались, обменявшись сердечным рукопожатием, и он обещал мне прийти на следующий день с утра пораньше.

За едой ничего не значащие, бестолковые разговоры продолжились; не впадая в высокомерие, но сохраняя твердость, я свел на нет бессмысленные дискуссии, прекратил пустые препирательства своим справедливым суждением, осадил не в меру разошедшихся и поддержал разумные речи. Не то чтобы я относился к этому серьезно — напротив, я ощущал себя мальчишкой, играющим роль взрослого, но играющим всерьез, настолько всерьез, что никому и в голову не приходило подвергнуть это сомнению, и, пока я подробно комментировал назревающий серьезный внешнеполитический кризис, все, не перебивая меня, внимательно слушали, ловя каждое мое слово. Дети молча ели, вежливо прося в перерывах между обсуждаемыми темами соли, воды или добавки. Мальчик поднес было руку к губам: я посмотрел на него, он покраснел и взял салфетку, чтобы утереться. Поев, дети извинились и встали из-за стола; я подлил вина взрослым и раздал желающим маленькие сигары. Женщина, сидевшая справа от меня и молча меня слушавшая, не спуская с меня своих прекрасных глаз, протянула мне горящую зажигалку; я поднес ее руку к кончику своей сигары и поблагодарил ее улыбкой, нежно придерживая ее пальцы, чтобы огонь не дрожал. Она смотрела на меня с безграничной благодарностью, в ее глазах читалась смутная тревога, лишая ее четкости и сглаживая ее черты, что, впрочем, относилось ко всем собравшимся вокруг стола. Я услыхал шум и поднял голову: светленький мальчик стоял в проеме двери, босой и бледный, как полотно. Я отложил сигару в пепельницу, подошел к нему и, взяв на руки, направился в одну из пустовавших комнат, где положил его на кровать, накрытую вышитым покрывалом. Он что-то неразборчиво бормотал, я приблизил ухо, слова обрели силу и стали складываться в фразы, я внимательно слушал, он теперь говорил тоненьким голосом с широко открытыми глазами, уставленными на какую-то точку, которую у меня не получалось определить, он отчетливо произносил слова, но я не мог уловить их смысл, синтаксис его фраз был безупречен, однако во всех них ключевое слово, от которого зависел смысл остальных, оставалось мне непонятным, ряд слогов, как будто что-то значащий, но ни к чему не относящийся, иногда же совершенно понятное слово, имеющее смысл, было вставлено в абсолютно бессвязную фразу, которая не вязалась с его значением. Я тоже говорил успокаивающие, умиротворяющие слова, не задумываясь отвечая на его реплики, в надежде вернуть ему ощущение реальности, но всякий раз его слова следовали за моими, только для того чтобы обогнать их и снова моментально удалиться в противоположном направлении, на головокружительное расстояние, в конце которого они разворачивались и возвращались, пускаясь в обратный путь стой же неумолимой логикой. Я попросил таз и стал делать ему холодные компрессы, одновременно массируя ему спину и ласково с ним разговаривая; и все же его одолевал страх, его черты искажались, я с улыбкой повторял ободряющие слова, его глаза оставались открытыми, но у меня не было никакой возможности понять, видел ли он что-нибудь вообще, бодрствовал он, или спал, или бредил вслух, вставляя мои слова в свой сон, я не хотел на него давить и продолжал смачивать ему лоб и затылок, пытаясь привести его в чувство, вернуть в реальность комнаты, где мы находились. Мало-помалу поток слов стал размеренней, фразы стали членораздельнее; наконец ребенок закрыл глаза и его влажная головка откинулась мне на грудь, где я и держал ее в своей ладони, казавшейся огромной рядом сего личиком. Мне принесли салфетку, и я вытер ему волосы, затем положил его на кровать и лег рядом с ним, даже не разувшись. Умиротворенный, он ровно, хоть и с присвистом, дышал, его веки, распухшие и прозрачные, подрагивали поверх глазных яблок. Я обнял его рукой и долго оставался рядом с ним. Сильно позже, когда ребенок уже крепко спал, я снова встал. «Вы, побудьте с ним», — сказал я первому, кто попался мне в коридоре. Остальные рассеялись по дому, я заметил кое-кого через приоткрытые двери или в глубине коридора, но мне не было до этого дела, я вернулся к своей сигаре, снова прикурил ее, уселся под портретом девушки с персиком и открыл лежавший там журнал, чтобы изучить последние заявления иностранного лидера, который обращался к нам с какими-то немыслимыми угрозами.

Во время завтрака собравшиеся за столом казались еще менее материальными, еще более эфемерными, чем вчера. Женщина, с которой я провел ночь, помешивала ложкой яйцо всмятку, не поднимая на меня глаз; ее тело под батистовым платьем должно было еще помнить наши любовные игры; вероятно, это была та самая, которая накануне за ужином поднесла мне огня, но я не был до конца в этом уверен; дети молча уплетали тосты с маслом, обильно запивая фруктовым соком; я же листал утренний журнал с еще более неутешительными новостями, на которых я напрасно пытался сосредоточиться, настолько меня отвлекало мое собственное присутствие: я так остро ощущал свою материальность, что у меня даже ныли суставы. Объявили о приходе врача: я встретил его в коридоре и в нескольких словах обрисовал ему вчерашнюю ситуацию. «Тут нет повода для беспокойства, это случается в таком возрасте и порой сопровождается сильным жаром. Главное сбивать температуру, как вы абсолютно правильно и сделали». Пройдя в комнату, он осмотрел мальчика, который выглядел утомленным и не сопротивлялся; врач стал было его расспрашивать, но он ничего не помнил. Температура стала поменьше. «Ему нужно немного поесть, — заключил врач, убирая инструменты в аптечку. — Бульон, компот, немного белого риса, если он будет в состоянии». На улице по-прежнему лил дождь, и, захватив большой коричневый зонтик, чтобы проводить его до машины, я отступил в сторону, чтобы пропустить его в ворота, одновременно прикрывая от дождя. Стоя в одиночестве на улице спиной к воротам, я заколебался: не вернуться ли мне в квартиру? Я окинул взглядом улицу в соответствующем направлении, и мое горло сжалось, когда я заметил двух мужчин в черном с зонтиками в руках. Они держали их довольно высоко, позволяя мне с нарастающим ужасом разглядывать их сверкающие, безжизненные глаза и их губы, приоткрытые в широкой хищной улыбке. Неторопливо, равномерными шагами они направлялись ко мне.

Старая история

I

Пронзив головой воду, я открыл рот, чтобы сделать вдох, в оглушительном фонтане брызг нащупал руками бортик, подтянулся и, перенеся вес на плечи, вытолкнул из бассейна тело, с которого струилась вода. Мгновение я постоял на краю, пытаясь сохранить равновесие, сбитый с толку гулкими криками и плеском воды, ослепленный отражениями частей моего тела, которое дробилось в больших зеркалах, обрамлявших бассейн. Под ногами росла лужа; мимо пронесся ребенок, и я чуть не упал обратно в воду. Восстановив равновесие, я снял шапочку и очки, бросил через плечо последний взгляд на мышцы своей блестящей спины и вышел через распашные двери. Вытершись насухо и переодевшись в серый, шелковистый, приятный на ощупь спортивный костюм, я вернулся в коридор. Без колебаний миновав одну развилку, затем другую — здесь было довольно темно, и стены едва виднелись в тусклом свете — я побежал трусцой, как на пробежке. Неопределенного цвета стены тянулись мимо; порой мне казалось, что я вижу пустоту или, во всяком случае, более темный участок стены, мне было сложно об этом судить; время от времени ткань куртки шуршала по стене, и я возвращался на середину коридора, который, должно быть, слегка изгибался, но почти незаметно, ровно настолько, чтобы я сбивался с курса; я успел вспотеть, хотя здесь было не жарко и не холодно; я равномерно дышал, каждые три шага вдыхая безвкусный воздух и выдыхая его почти со свистом; локти я прижимал к телу, чтобы не удариться о стены, которые то приближались, то отдалялись, словно коридор извивался, подобно змее. Впереди ничего нельзя было различить, и я двигался почти наугад, потолка тоже не было видно; может быть, я бежал уже под открытым небом, а может быть, и нет. Сильно ударившись обо что-то локтем, я машинально потер его и повернулся: на стене, выступая из сумрака, что-то поблескивало. Я протянул руку: это была дверная ручка, я повернул ее, и дверь отворилась, увлекая меня за собой. Я оказался в знакомом саду, где царили спокойствие и безмятежность: сияло солнце, пятна света покрывали аккуратно подстриженные листья плюща и бугенвиллии, которые оплели беседку; поодаль из земли тянулись переплетенные стволы старой глицинии, покрывавшей своей листвой высокий фасад дома, который нависал надо мной, словно башня. Было жарко, я вытер с лица бисеринки пота рукавом. Затем вошел внутрь. Из приоткрытой двери в конце коридора до меня донеслись странные звуки — довольно низкие взрывные согласные вперемежку со свистом; ребенок, должно быть, играл в солдатиков, сшибая одного за другим среди шквала взрывов и выстрелов. Я не стал ему мешать и направился к винтовой лестнице, которая вела на второй этаж; на площадке меня на мгновение остановил ироничный, устремленный в пустоту взгляд «Дамы с горностаем» с большой репродукции, висевшей там. Женщина была на кухне; при звуке моих шагов она положила нож, повернулась с улыбкой, подошла ко мне, прижалась и нежно поцеловала. На ней было легкое жемчужно-серое домашнее платье. Я погладил ее бедро, скрытое тканью, и, вдыхая запах вереска, миндаля и мха, зарылся лицом в светло-рыжие волосы, собранные в нарочито небрежный пучок. Она тихо засмеялась и освободилась от моих объятий. «Я готовлю обед. Осталось чуть-чуть». Провела кончиками пальцев по моему лицу. «Малыш играет». — «Знаю. Слышал, когда вошел». — «Можешь его искупать?» — «Конечно. Ты хорошо провела день?» — «Да. Я забрала фотографии, они наверху, на комоде. Да, вот еще что, у нас проблемы с электричеством. Соседка звонила». — «Что говорит?» — «Напряжение, видимо, скачет. Из-за этого у них отключается электричество». Я нахмурился. «Она явно не в себе. Мы дважды проверяли проводку. С профессиональным электриком». — «Да, знаю». Я развернулся и пошел вниз. Звуки сражения стихли. Я зашел в соседнюю с детской ванную, включил воду, проверил, чтобы она не была слишком горячая, и оставил ванну наполняться. Затем открыл дверь в детскую. Ребенок был в одной футболке; сидя с голым задом на корточках, он снимал на цифровой фотоаппарат маленьких оловянных всадников с пиками и ружьями, которые были аккуратно расставлены на коврике, расстеленном поверх серой плитки. Мгновение я смотрел на него, как сквозь стеклянную стену. Потом подошел и легонько шлепнул по заду: «Пора мыться, пошли». Он выронил фотоаппарат и с визгом бросился ко мне в объятия. Я взял его на руки, отнес в ванную, снял с него футболку и посадил в воду. Он тут же начал плескаться, смеясь и брызгая водой на стены. Я смеялся вместе с ним, но в то же время, отступив назад и прислонившись к двери, наблюдал, как он опускается с головой под воду.

За едой ребенок, сидя между нами, болтал о своих сражениях. Я рассеянно слушал его, смакуя холодное белое вино и обжаренные в чесноке лангустины. Женщина, чье тонкое лицо обрамляли выбившиеся из узла локоны, тоже, улыбаясь, пила вино. Наконец ребенок замолчал, впившись в лангустин и пытаясь раскусить его клешню маленькими молочными зубками; я утерся салфеткой и потрепал его кончиками пальцев по светлой, как у матери, голове. Поев, он быстро убрал за собой посуду и помчался по лестнице, вытирая жирные пальцы о пижаму; вслед ему неслись мягкие упреки матери. Она пошла вниз, чтобы его уложить, а я закончил убирать со стола и, тщательно вымыв руки, принялся допивать вино. На стереосистеме лежала коробка с дисками — недавняя запись «Дон Жуана»; я поставил третий диск и, сев у панорамного окна, закурил маленькую тонкую сигару, разглядывая шафрановые крапинки вечернего света среди зелени сада. Командор вот-вот должен был явиться на ужин, и я задумался о значении этого грозного нравоучительного персонажа. Он требовал, чтобы взбунтовавшийся сын подчинился его закону; но разве тот не пронзил его еще в начале первого акта? По-видимому, толку от этого было немного, потому что вот он вернулся, еще более монументальный и смертоносный, сокрушитель всех наслаждений. Конец надвигался, но сын изо всех сил боролся за каждую пядь, как упрямый мальчишка, изворотливый и непокорный, отказываясь подчиниться этому мертвому, устаревшему, удушающему закону даже под угрозой смерти. Снаружи смеркалось, я встал и зажег одну за другой лампы в гостиной. Затем налил себе еще бокал. Диск уже заканчивался, оставалась только маленькая финальная буффонада, которая звучала, как последний отголосок глумливого хохота этого строптивого проказника. Вскоре женщина снова поднялась ко мне, и я последовал за ней наверх. Ее бедра мягко покачивались в полумраке лестницы. Пока она была в душе, я мельком проглядел фотографии, лежавшие на комоде: на всех был я вместе с ребенком, в разное время и в разных местах — в цирке, на пляже, на лодке. Ни одна из них не задержала мой взгляд, и я положил их обратно, прежде чем начать раздеваться, рассеянно изучая свое худощавое мускулистое тело в большом вертикальном зеркале рядом с дверью. Со спины мое тело показалось мне почти женским, я стал рассматривать свой зад, белый и круглый. Когда она вышла из ванной, голая и все еще мокрая, обвязав свои длинные волосы полотенцем, я притянул ее к себе за плечи и толкнул на покрывало из плотной золотистой материи, расшитой длинными зелеными стеблями травы. Тихо вскрикнув, она упала на живот, и я, протянув руку, выключил свет. Теперь комнату освещало только бледное сияние луны; из окон, за которыми резко вырисовывались безумно перекрученные побеги глицинии, оно струилось на зеленые стебли вышивки, простертое на ней белое тело, длинную худую спину, бедра, два полушария ягодиц. Я лег на это тело, и оно вздрогнуло. Полотенце упало, и волосы закрывали лицо. Стопами я раздвинул ей ноги, просунул руку под живот, чтобы приподнять бедра, и уперся напряженным членом в ее отверстие. Но там было сухо, я слегка отодвинулся, послюнил пальцы и увлажнил его, нежно массируя. После этого я вошел легко. Ее дыхание участилось зад задвигался подо мной, длинное тело, стиснутое в моих руках, напряглось, и она издала крик, который сразу же оборвался. Я почувствовал, что таю от удовольствия, длинная, тончайшая игла наслаждения пронзила мне спину, кожа на затылке натянулась, и по ней побежали мурашки. Я повернул голову: в зеркале, белом от лунного света, я снова увидел свой зад, тыльную сторону своих жилистых бедер и ее бедра, стиснутые ими, а между — темные, багровые, неясные очертания. Завороженный непристойным зрелищем, я замедлил движения; женщина, чье тело тонуло в длинных стеблях травы, вышитых на покрывале, трепетала, ее рука искала мое бедро — я видел это в зеркале, — покрытые лаком ногти впились мне в мышцы, как вдруг дверь рядом с зеркалом распахнулась и в полосе лунного света я увидел заостренное личико ребенка, который смотрел на нас во все глаза, упрямо сжав губы. Я замер. Лицо оставалось неподвижным; сбоку от него я по-прежнему видел сдвоенный массив бедер и между ними темный сгусток гениталий. Я чувствовал, как удовольствие нарастает, женщина стонала, я резко отстранился перекатился на бок, мой член, влажный и багровый, все еще пульсировал, я кончал длинными струями; почти не осознавая этого. Лицо мальчика исчезло в темноте лестницы, было слышно, как босые ноги быстро-быстро шлепают по каменным ступеням, женщина в замешательстве растерянно смотрела на меня, я все еще кончал. Весь в поту и прерывисто дыша, я откинулся на спину и рассеянно вытер живот простыней; женщина была уже на ногах, и, накинув халат, последовала за ребенком.

К тому времени, как она вернулась в постель, я уже спал. Когда я проснулся, за окнами уже светало. Щупальца глицинии плавно покачивались; птицы в гуще ветвей принялись пронзительно щебетать, устроив настоящий концерт. Лицо женщины, которая лежала ко мне спиной вполоборота, вновь было скрыто длинными распущенными волосами. Я не стал ее беспокоить, встал и, быстро натянув спортивный костюм, сошел в гостиную. Я подумал, не сделать ли мне кофе, но тут же отказался от этой мысли и спустился на нижний этаж: ребенок спал, свернувшись клубком на узкой деревянной кровати. Присев на край, я вгляделся в его строгое лицо, освещенное косыми лучами зари. Эту комнату тоже наполнял птичий щебет. Казалось, ребенку было трудно дышать, к покрытому испариной лбу прилипли светлые пряди волос, я смахнул их пальцами, и он проснулся. «Ты уходишь?» — спросил он, не шевелясь. Я кивнул. «Я не хочу, чтобы ты уходил», — сказал он, глядя на меня упрямо, почти жадно. «Но мне надо», — ответил я тихо. «Почему?» Подумав, я сказал: «Потому что мне хочется». Его взгляд, одновременно беспомощный и настойчивый, затуманился: «Значит, когда ты счастлив, я несчастлив. А когда я счастлив, несчастлив ты». — «Вовсе нет. Дело совсем не в этом». Наклонившись, я нежно поцеловал его влажный лоб, затем поднялся и вышел. В саду было тихо, мягко шелестела листва, скрывая резкие перелеты неумолкающих птиц, солнце уже пекло вовсю, сильный утренний жар обволакивал кожу. Дверь легко открылась, и я вернулся в коридор, где возобновил свой бег, продвигаясь размеренными шагами в такт дыханию. Коридор теперь казался чуть светлее, я чуть лучше различал его изгибы, хотя не мог сказать наверняка, на каком расстоянии от меня находятся стены и потолок, если он вообще существовал. Здесь было не так жарко, но, разгоряченный бегом, я вспотел, штаны прилипли к пояснице, однако это не мешало мне сохранять ритм, подобно хорошо смазанному механизму. Не снижая темп, я миновал темные пустоты — то ли ответвления, то ли просто ниши; наконец что-то слева — металлический блеск на периферии зрения — привлекло мое внимание; не замедляя бег, я без раздумий ухватился за ручку, повернул ее и, открыв дверь, перескочил через порог. Нога утонула в чем-то мягком, и я остановился. Я был в огромной, полутемной, скудно меблированной комнате; золотые виноградные лозы, переплетаясь, ползли по обоям; на полу лежал темно-красный, почти кровавого цвета ковер. В другом конце комнаты, за кроватью с тяжелым золотым покрывалом, на котором были вышиты длинные зеленые стебли травы, у окна стояла фигура с коротко стриженными угольно-черными волосами; ставни были закрыты, но человек разглядывал что-то на стекле, вероятно, собственное отражение. Мгновение я глядел на эту фигуру, тоже как будто сквозь стекло, с каким-то легким, почти радостным чувством. При звуке закрывшейся двери фигура обернулась, и я увидел, что это женщина, красивая женщина, чье смуглое лицо с угловатыми чертами озарилось улыбкой. Плавно обогнув кровать, она обняла меня и, смеясь, просунула свой маленький подвижный язык между моими губами. Я потерял равновесие и упал вместе с ней на зеленые стебли покрывала, уткнувшись носом в ее короткие волосы, которые обдали меня запахом земли и корицы. Она со смехом извивалась подо мной, пытаясь вырваться. Я приподнялся и неуклюже попробовал расстегнуть прозрачную тюлевую блузку, касаясь ее груди в жестком лифчике. Она снова засмеялась, выскользнула из моих рук и, стоя на коленях на зелено-золотой постели, застегнулась. «На улице, — сказала она, подняв красивые темные глаза, которые задорно смотрели из-под тяжелых от туши ресниц, — я представляла, как трогаю твое лицо. И вот ты здесь». Я снова потянулся рукой к ее телу, но она, смеясь, отстранила ее: «Что за нетерпение! Подожди, я умираю с голоду». Она подняла трубку телефона, стоявшего рядом с кроватью, набрала номер и, размахивая картонным буклетом, перечислила несколько блюд. Я поднялся, размял онемевшие ноги, направился в ванную, отвернул тяжелые фарфоровые краны и стал пробовать пальцами температуру воды.

Погрузившись в воду, она повернулась спиной и прильнула ко мне своим длинным смуглым телом. Ее короткие густые волосы щекотали мне ноздри; я терпеливо гладил ее руки, живот, верхнюю часть груди, выступавшую из воды, которая казалась чуть зеленоватой. Ее матовая кожа была покрыта множеством небольших шрамов — довольно плотных бугорков, где покороче, а где подлиннее; я насчитал три на левом плече, один в паху, один большой на ребрах, один под правой грудью и еще один, раздвоенный, над углом нижней челюсти. В дверь комнаты отрывисто постучали. Повернувшись ко мне с громким плеском, девушка быстро поцеловала меня, вылезла из ванны и, накинув махровый халат на тело, с которого струилась вода, побежала к двери. Я сполз под воду, так что на поверхности осталось только мое лицо. Мощное чувство наполненности, но наполненности почти тревожной, которую я не мог удержать и которой не мог овладеть, охватило мое тело, неся за собой странное ощущение опустошенности. До моих ушей, прикрытых водой, донесся неясный шум. Я вылез из ванны, быстро вытерся, надел висевший там халат и, не запахиваясь, вернулся в спальню. Девушка снова сидела на коленях на золотистом покрывале и смотрела на большой поднос с мисками из лакированного дерева, на которых лежали сырая рыба и томленые овощи. Золотистое пиво пенилось в двух конических стаканах. Я сел рядом и молча принялся за еду. Тишину нарушал только стук палочек; снаружи, за закрытыми ставнями, где, вероятно, была улица или двор, не доносилось ни звука; единственная лампа в изголовье постели озаряла нас своим желтоватым ореолом, и я отчетливо видел наши отражения в оконных рамах, два слегка расплывчатых силуэта в белом, которые выделялись на фоне зеленых стеблей покрывала. Время от времени один из нас протягивал кусок рыбы другому, и тот хватал ее ртом, удивленно улыбаясь; когда я целовал девушку, ее губы были горькими от пива. В комнате было очень сухо, я чувствовал, как мне стягивает кожу на лице и руках; от сырой рыбы еще сильнее хотелось пить, и я быстро покончил с пивом. Девушка встала, взяла мой пустой стакан и направилась в ванную. Я доел последние кусочки овощей, сложил посуду на поднос и поставил его на пол в углу. Девушка все не возвращалась; сбросив халат, я растянулся на покрывале животом вниз и положил голову на скрещенные руки. Повернувшись лицом к окну, я видел отражение двойной луны своих ягодиц, белых и слегка выпуклых. Когда девушка появилась опять, она тоже была голая; ослепительная, она несла перед собой стакан с водой, ступая по кроваво-красному ковру босыми ногами; ее бедра были охвачены кожаной сбруей, к которой крепился длинный черный фаллос, торчавший у нее на лобке. Я взял стакан у нее из рук и отпил. Она обошла меня сзади, и я без раздумий раздвинул и вытянул ноги; ее пальцы в какой-то жидкой, скользкой субстанции пробрались между моих ягодиц и стали массировать ареолу ануса; я выгнул поясницу, девушка легла на меня, и я чувствовал у себя над ухом ее хриплое, свистящее дыхание, пока ее рука играла с моими волосами, вжимая мою голову в покрывало. Закрепленный у нее на поясе предмет — тяжелый, твердый и гладкий — бился о мою задницу. Я слегка приподнял бедра, и он стал нарочито медленно двигаться между моими ягодицами, затем отстранился; закинув руку за спину, я поймал его головку и направил в нужную сторону, а девушка навалилась на меня всем телом: мой зад сразу раскрылся, и она вошла в меня, вцепившись в мои ягодицы, чтобы развести их пошире, и придавив мой затылок своей головой. Холодный, жгучий огонь наполнил мой таз. Я еще немного прогнул поясницу и уперся обеими руками в спинку кровати; низ ее живота бился о мой зад тяжелыми ударами, разливая чудовищную сладость по всему моему телу; мои ноги извивались, искали опоры, скользили, ее упругие нежные бедра вжимались в мои, ее выпрямленные руки изо всех сил давили мне на голову. Удовольствие длинными, разбегающимися разрядами электричества пронзало мне плечи и шею, я судорожно изгибался, а мой член, обмякший, почти позабытый, бился о вышивку покрывала в такт ударам ее бедер; опершись на плечо, я немного высвободился, перевалился на бок и, открыв глаза, выглянул из-под ее руки. Ее смуглое, покрытое шрамами бедро прижимало мое бедро, куда более бледное и покрытое вьющимися волосками; от кожаных ремней, державших то, чем она обрабатывала мой зад, на ее теле собрались тонкие складки; в окне, ниже ее длинной стройной спины, я видел ее ягодицы, два золотистых шара, приподнятые ремнями и оседлавшие мой собственный зад на зелено-золотом поле покрывала. Внезапно свет выключился, стерев отражение в окне и погрузив комнату во мрак; даже широко открыв глаза, я ничего не видел, должно быть отключили электричество; я кончал, содрогаясь всеми мускулами, она, колотясь об меня и задыхаясь, должно быть, кончала тоже; наконец она обмякла у меня на спине, прижавшись к моим ягодицам все еще напряженным тазом; неподвижный фаллос был впечатан в меня; заведя руку за голову, я погладил ее по волосам, она укусила меня за шею, и моя поясница опять судорожно дернулась. Бурные волны оргазма вал за валом продолжали сотрясать мое опустошенное тело. Я хотел было собраться с силами и высвободиться, чтобы овладеть ею в свою очередь, но почувствовал ужасную сонливость, зевнул, мои руки, уже почти невесомые, шевелились все с большей истомой; я пробежал пальцами по своей спине, бедрам, ее ляжкам и так и уснул с фаллосом во мне, распластавшись под ней и тая от наслаждения.

Я проснулся, оттого что снова включили электричество. Девушка теперь лежала на боку, сплетя свои ноги с моими и так и не вынув из меня фаллос. Раздвинув ягодицы, я медленно отодвинулся, фаллос высох и выходил с некоторым трудом; наконец он вышел и с глухим стуком упал на покрывало. Во рту у меня пересохло; я осторожно высвободил свои ноги, встал и отправился в ванную. Белый неоновый свет ослепил меня, и я тут же его выключил; не переставая жмуриться, я склонился над раковиной и с жадностью попил из-под крана. Вернувшись назад, я стал разглядывать молодую женщину; она спала, вытянувшись на боку, фаллос был почти не виден в тени ее изогнутого тела; желтый свет ночника озарял ее смуглую голую спину, длинные зеленые стебли травы на сбившемся под телом покрывале и позолоченные виноградные лозы на обоях. Я присел рядом с ней и легко провел подушечками пальцев по тыльной стороне ее шеи, позвоночнику и ягодицам. Она вздрогнула, но не проснулась. Ее кожа, шероховатая на ощупь, поскрипывала под моими пальцами. На черном фаллосе между ее ног кое-где поблескивали подсохшие выделения. Надо бы выключить отопление, смутно промелькнуло у меня в голове. Но нигде не было видно регулятора или термостата. Я снова встал, налил два стакана воды и поставил их на батарею; затем выключил свет и опять улегся на живот рядом с девушкой, положив руку ей на поясницу. Шум воды в ванной окончательно меня разбудил. Снова горел свет, я был в постели один. Я встал, постучался в ванную и, не дожидаясь ответа, вошел: девушка голая сидела на унитазе, положив локти на колени, с фаллосом, по-прежнему закрепленном на ее лобке, и писала. Я наклонился и поцеловал ее волосы. Она подтерлась, резко встала, отчего искусственный член подпрыгнул, и нажала на слив. «Ты не собираешься его снимать?» — спросил я, пока она умывалась и приглаживала волосы влажными пальцами. «Зачем? Мне нравится с членом. Я, пожалуй, весь день не буду его снимать». Она засмеялась, а я вернулся в комнату и снова растянулся на постели. Было по-прежнему жарко и сухо, мне снова захотелось пить. Едва она пришла за мной следом, как раздалась тихая мелодия мобильного телефона. «О! Мне пора», — весело сказала она, взглянув на экран. Опираясь на локоть, я смотрел, как она одевается. Ей пришлось повозиться с джинсами, и так едва сходившимися на бедрах, чтобы запихнуть туда предмет, который она разместила вдоль ляжки. Наконец ей удалось застегнуть молнию и затянуть пояс с пряжкой. Затем она надела лифчик, блузку и похлопала себя по выпуклости на джинсах: «Отличная штука, а?» Я потянулся и, не говоря ни слова, погладил ее там. Она, смеясь, покачала головой и вышла. Я встал, быстро принял душ и тоже оделся. Гладкая, шелковистая ткань приятно скользила по коже. У входа в спальню я помедлил в нерешительности: там было две двери, одна напротив другой, чего я раньше не замечал. Которую выбрала девушка? Это было неважно. Я наугад открыл одну из них и решительно переступил порог. Мои ноги в легких как пух кроссовках снова сами собой побежали трусцой, я прижал локти к ребрам и сосредоточился на дыхании, вдыхая воздух ртом в такт бегу. Воздух здесь был не такой сухой, как в спальне, и вскоре мое лицо покрылось капельками пота, а подмышки и поясница взмокли. Двигаясь почти бесшумно, я следовал за изгибами сумеречного коридора. Было темно, но это мало меня беспокоило, я достаточно хорошо видел, однако нигде не замечал источника света, с трудом различимые стены казались гладкими, одинаковыми; я без особого интереса подумал, откуда бы мог идти свет, отдавая себе отчет в том, что это не имеет никакого значения. Появлявшиеся то тут, то там места потемнее казались углублениями или туннелями; я продолжал равномерно двигаться по уводящей вдаль дуге, скользя пальцами вытянутой руки по стене, как это делают дети, пока не задел какой-то предмет, который сначала не заметил. Это была дверная ручка, я повернул ее и открыл дверь. Я сразу же понял, что это место мне подходит. Это была просторная, очень светлая студия, чьи стены были заставлены множеством книг, в другом ее конце из высокого раздвижного окна открывался вид на множество маленьких домиков, которые располагались ступенями перед блестящей полоской моря. Я подошел и оперся руками на длинный стол у окна, разглядывая город и наблюдая, как фасады меняют цвет, по мере того как слабело дневное освещение. Затем я обернулся. На музыкальном центре лежала коробка с дисками — старые записи фортепианных концертов Моцарта; я поставил один наугад и стал прохаживаться по студии, вслушиваясь в первые ноты и блуждая рассеянным взглядом по переплетам книг, множеству гравюр и репродукций, которые висели между книжными шкафами. Радостные, светлые ноты танцевали по комнате, наполняя меня глубоким ощущением безмятежной легкости. Я налил себе стакан шнапса, закурил найденную в коробке маленькую сигару и, устроившись на черном кожаном диване, взял с кофейного столика альбом горизонтального формата в белом холщовом переплете и принялся его листать. В нем были фотографии обнаженных мужчин и женщин, которые выполняли различные действия, разбитые на серии многокамерной съемкой. Я задержался на одной из них: мужчина мощным движением скручивал соперника, чтобы швырнуть его через себя, а потом упасть сверху, припечатав к земле; их головы как будто слились в одну, а двойные белые полушария ягодиц и линии жилистых бедер перетекали друг в друга — наслоение изогнутых форм, зафиксированное навеки последовательными щелчками затворов.

В студии было свежо, чтобы не сказать холодно. Я поменял диск и осмотрел шкафчики в поисках съестного. Там было негусто, но я сумел подкрепиться сардинами в масле, луком, черным хлебом и розовым вином. К концу трапезы я уже дрожал от холода; наскоро убрав посуду, я отправился в ванную, включил душ, подождал, пока он нагреется, разделся и нырнул под него. Под горячими струями я размял мышцы, наслаждаясь ощущениями своего длинного жилистого тела. В спальне я вытерся досуха перед большим круглым зеркалом в изножье постели, которой служил матрас, лежавший на полу и застеленный плотным покрывалом с длинными зелеными стеблями на золотом фоне. В зеркале была видна только нижняя половина моего тела; несмотря на маленький член, съежившийся над мошонкой, оно казалось почти женским, что не только не вызывало у меня никакой тревоги, но скорее доставляло неясное и ласкающее удовольствие. Я повернулся, чтобы посмотреть сбоку на изгиб ляжки, плавную линию спины, нежный овал ягодицы. Затем встал на постели на четвереньки, задом к зеркалу, и повернул голову. Зад, закрывая верхнюю половину тела, смотрел прямо в круг зеркала, и я слегка раздвинул его рукой, приоткрывая желтоватый цветок ануса, который осторожно моргал, как бы созерцая сам себя — крохотное, но бездонное завораживающее отверстие. Оно показалось мне очень красивым, и я долго смотрел на него, пока вконец не разомлел и не растянулся на покрывале во весь рост. Мне больше не было холодно, и я заснул, будто на зеленом лугу, убаюкиваемый легкомысленными, насмешливыми, игривыми каденциями последнего концерта. Было темно и тихо, когда я проснулся весь покрытый гусиной кожей и, проскользнув под покрывало и простыни, укутался ими, чтобы согреться. Заснуть не получалось, в конце концов я встал и, укутанный покрывалом до плеч, пошел на кухню выпить стакан воды. В нижнем углу темного раздвижного окна я заметил ромб света, окно квартиры по соседству, плоскость, пересеченную по диагонали длинным белым диваном, на котором расположилась молодая женщина в изысканном нижнем белье. Над диваном висело небольшое круглое подвижное зеркало; женщина делала макияж, стоя перед ним на коленях и слегка выпятив для равновесия зад. Время от времени она поднимала руку, чтобы поправить наклон зеркала или приблизить его к лицу; от этого движения ее грудь в чашках лифчика-балконета, растягивалась, а край грудной мышцы рельефно выдавался, словно прикрепленный к плечу молочного цвета жгут. Она двигалась быстро и точно, с безотчетным наслаждением предаваясь такому привычному для ее тела занятию. Некоторое время я наблюдал за ней, затем вернулся в постель. Сон перенес меня ко входу в какой-то дом, должно быть мой, который уже, видимо, давно стоял запертым. Анфилада дверей заканчивалась кухней, откуда, едва я открыл дверь, выбежал черный кот. Внутри воняло дерьмом и отбросами: наверное, кот, пока я отсутствовал, был заперт и все загадил. Ну и пусть, сказал я себе, пожимая плечами, жена уберет. Чтобы проветрить, я открыл дверь в садик позади дома и спустился в подвал; я прошел по длинному коридору, который вел в своего рода грот, обращенный к большому саду перед домом. Там меня ждали работники. «Ну что, Эмилио, — сказал я, — как продвигается работа?» Человек, к которому я обратился, подошел, держа шляпу в руках, и знаком пригласил следовать за собой наружу. Открывшийся вид привел меня в ужас. Сад, который прежде представлял собой живописные холмистые изгибы, среди которых можно было укрыться от посторонних глаз, оказался полностью засыпан, образуя плоскую поверхность на одном уровне с соседским домом. Я в отчаянии огляделся: старый полуразрушенный амбар, примыкавший к дому, исчез; Эмилио в своем чрезмерном усердии, похоже, снес его, чтобы засыпать сад. Вне себя от ярости я накинулся на работника: «Но, Эмилио, это совсем не то, что я просил тебя сделать!» Эмилио робко оправдывался, пока я бегал вокруг, оценивая размеры ущерба. Переделанный таким образом сад подходил к окнам соседнего дома, едва скрытого теперь несколькими кустами, и продолжался подъездной дорогой, которая раньше обрывалась у границ моей территории. И тут как раз показалась машина, которая весело бибикнула, пересекая мой сад. «Эмилио! — заорал я. — ты только посмотри на это! А мой амбар? Кто вам велел его сносить!» Напрасно я думал о том, как все восстановить, ущерб был слишком велик, задача казалась невыполнимой. Машина выехала из сада через открытые ворота, двигаясь к соседскому дому, и я последовал за ней, по-прежнему кипятясь. «Для начала вы мне все это прекратите! — рявкнул я, указывая на дорогу. — Это, слава богу, частная территория, а не шоссе!» Я вышел на улицу и огляделся. Еще одна машина с какой-то блондинкой за рулем медленно приближалась. Эмилио тоже вышел на улицу и встал рядом со мной, немного позади. Машина затормозила, как будто собираясь припарковаться, но вместо того, чтобы остановиться, медленно, с ужасным металлическим скрежетом врезалась в каменный столб, на котором держались ворота. Я ринулся вперед, но водительница, продолжавшая сжимать руль обеими руками, была невредима. Мне показалось, что я узнал мою соседку, которая странным образом походила и на мою жену, и на мою мать, — двух женщин, которые тоже не умели водить; я подошел к ней, чтобы обсудить новую проблему нашего соседства, но она, не давая мне и рта раскрыть, вывалила целый ворох жалоб через опущенное окно: «О, вы очень кстати! Вам известно, что ваша проводка совершенно вышла из строя? Напряжение все время скачет, и во всей округе отключается электричество!» От этих слов я пришел в ярость и заорал на нее в отвел «Мадам, вы преувеличиваете! Я два раза подряд вызывал профессионального электрика проверить электричество! Этого более чем достаточно!» Когда я проснулся, в комнату падал холодный свет, от которого искрилось золотое поле покрывала, но не было никакого тепла. Я встал, быстро оделся, опрокинул в себя стакан сока и вышел. В коридоре я, как ни в чем ни бывало, продолжил свой бег; нагрузка взбодрила меня и прогнала последние остатки сна. Еще не до конца придя в себя, я все же несколько раз наткнулся на стены — в рассеянном свете очертания предметов расплывались, и мне не всегда удавалось правильно определить их местоположение; порой я замечал более темные зоны — вероятно, поворот или какую-нибудь нишу, и, избегая их, старался держаться середины коридора, продвигаясь размеренной трусцой. Мои кроссовки приглушенно стучали об пол, такой же гладкий, как и стены, я равномерно дышал, делая частые резкие вдохи и выдохи, не уставая и чувствуя, что еще долго смогу так бежать. Заметив, что у меня развязались шнурки, я прервал бег и встал на колено, чтобы их завязать; подняв голову, я обнаружил перед собой дверную ручку и, недолго думая, повернул ее: дверь отворилась и, выпрямившись, я вошел внутрь. Там, буквально в нескольких шагах, меня ждала надменного вида женщина с пышными формами. Одной рукой она уперлась в бедро, а другой подносила длинный мундштук к губам в кроваво-красной помаде. «Ты опоздал, дорогой, — выдохнула она вместе с облаком дыма и взяла меня за руку. — Боже, да ты весь вспотел. И ты еще даже не переоделся». Золотые браслеты звенели на ее запястьях; наклонившись, я коснулся губами ее голого плеча, а носом — ее длинных рыжеватых локонов и вдохнул их густой, терпкий аромат, напоминавший амбру. «Прости. Мне пришлось бежать». — «Ничего, пошли». Я последовал за ней через огромное помещение, в конце которого была открыта стеклянная раздвижная дверь, ведущая наружу. Ослепительно зеленый газон, по которому, пронзительно лая, гонялись друг за другом два далматинца, простирался до зарослей пальм, фикусов и бугенвиллии; компания девушек, все в обтягивающих шортах, топиках или лифчиках, играла в волейбол. «Почти все уже тут», — с легкой укоризной сказала моя подруга, поднимаясь по идущей вдоль фасада каменной лестнице. Ее шпильки опускались на камень с металлическим стуком, а бедра покачивались передо мной. Лестница вела на выложенную терракотовой плиткой просторную террасу, в середине которой блестел изумрудно-зеленой водой длинный прямоугольный бассейн. Высокая девушка с короткими черными волосами и обнаженной грудью плавала в нем из конца в конец; на краю бассейна лежала на животе еще одна девушка со светло-рыжими волосами, нарочито небрежно собранными в узел, и, приподнявшись на локтях, следила за мной насмешливым взглядом; ее изящные маленькие ступни с ярко-красными ногтями покачивались над округлыми ягодицами, обтянутыми белым в голубую полоску купальником с открытой спиной. Глядя на это великолепное тело, я ощутил укол зависти, но моя подруга уже вела меня через другую раздвижную стеклянную дверь в просторную многоуровневую гостиную с бледно-серыми стенами и ковром, бледно-оранжевыми и лимонно-желтыми шторами, обставленную сдержанно и изящно в зеленых тонах под цвет газона. Посередине возвышалось внушительных размеров ложе или диван без спинки, покрытый толстым золотистым покрывалом, расшитым длинными зелеными стеблями. Мы обогнули ложе и по длинному коридору прошли в спальню. Смежная с ней ванная, облицованная белой плиткой и с полированным полом из сланца, казалась необъятной. «Прими душ, — велела моя подруга. — Я поищу, что тебе надеть. Что-нибудь классическое, а? — она провела блестящими ногтями по моему подбородку. — И побрейся. Ты колючий». Быстро раздевшись, я сделал, как она велела. Я как раз закончил бриться, когда она вернулась с охапкой одежды и положила ее на стул. Примерка заняла некоторое время, размер не всегда подходил; она вручила мне серый кружевной лифчик-балконет, который слегка округлил мои формы, облегающие тюлевые трусики с вышивкой и шелковые чулки с широкой кружевной резинкой, тоже серые, потемнее тоном, почти металлического оттенка. Я всунул ступни в туфли и, возвышаясь на шпильках, медлил надевать платье, любуясь в зеркале очертаниями своих бедер и ягодиц, подчеркнутыми кружевом. Платье было великолепно: длинные, облегающие тело ножны из жемчужно-серого льна и вискозы, тончайшая гладкая ткань без единого шва с подкладкой из бледно-розового шелка, который нежно струился по коже, пока я натягивал его через голову. Бретельки оставляли мои угловатые плечи открытыми; спереди под тканью, которой лифчик придавал форму, угадывалась очаровательная, пусть и едва заметная, грудь. Не отрывая глаз от наших отражений в зеркале, моя подруга разгладила ткань на моих бедрах. Затем она меня накрасила, выбрав серо-голубой оттенок для век, розоватый для губ и тоже розовый, но темнее, для ногтей; кроме того, она надела на меня кое-какие украшения, жемчужные сережки, плетеное колье, несколько серебряных, со вкусом сработанных колец и браслетов. С волосами было попроще: пригладив их гелем, она сделала длинный косой пробор, так чтобы одна прядь падала мне на лоб, а по бокам заколола волосы шпилькам. Рисуясь, я покрутилась на каблуках. «Ты восхитительна», — хрипло прошептала моя подруга, глядя на высокую, царственного вида женщину, которая пожирала меня из зеркала сияющими от возбуждения глазами, которые казались еще больше из-за накрашенных век и ресниц. «Может, я и не буду главной красавицей вечера, — выдохнула я, поворачиваясь на каблуках и глядя через плечо на спину и бедра фигуры в зеркале, — но кое у кого из девчонок определенно встанет на мою задницу».

Вечеринка была в самом разгаре. Оказавшись в водовороте женщин, я почувствовала легкое головокружение, музыка, смех, возгласы, звон бокалов и украшений, весь этот шум отдавался у меня в ушах, вокруг меня кружилась сарабанда игривых подмигиваний, недовольных гримасок, улыбок, случайных касаний, ласковых жестов, обрывков движений, которые удваивались высокими зеркалами, обрамлявшими гостиную. Из-за узкого платья я могла перемещаться лишь маленькими шажками и все еще чувствовала себя неуклюже на каблуках; но мало-помалу я приноровилась держать равновесие и, обретя уверенность, принялась смеяться, разговаривать, жестикулировать так же непринужденно, как и прочие. Моя подруга принесла мне коктейль — джин-тоник, холодный, шипучий, почти горький, и, наклонившись, выдохнула мне в ухо: «Лучше и быть не может, а? Мы среди своих». Мой ответ утонул бы в окружающем шуме, поэтому я просто кивнула. На слегка приподнятой части помещения, покачивая бедрами, танцевали три девушки с длинными гладкими ногами, в шортах и мини-юбках, облегающих их прелестные задницы. Рядом со мной женщина, почти на голову выше меня, чье тело своими неправдоподобными выпуклостями напоминало скульптуру, не отрываясь смотрела на себя в зеркало и, проводя пальцами по бедрам и животу, с торжественным видом взвешивала в руках свои выпирающие груди. Светловолосая девушка с узлом волос, которую я видела в полосатом купальнике у бассейна, присоединилась к нам; теперь на ней было короткое платье с вышивкой и лиловый палантин, наброшенный на узкие плечи. Ее рука по-свойски покоилась в ложбинке моей спины, а губы касались шеи: «Какое красивое платье! Оно тебе очень идет». Я порозовела от удовольствия и, положив руку ей на затылок, прижалась губами к ее рту. Моя подруга, стоящая рядом с нами, смеялась; перед собой в зеркале я видела спину и бедра молодой женщины, наши переплетенные тела и свой собственный взгляд сквозь выбившиеся пряди ее волос, пахнущих мхом, вереском и миндалем. Через некоторое время она отстранилась и, радостно улыбаясь, внимательно на меня посмотрела; затем провела кончиками пальцев по моему лицу и сказала: «Увидимся». Потягивая напиток, я наблюдала, как она растворилась в толпе. Продолжая смеяться, моя подруга протянула мне помаду: встав перед зеркалом, я тщательно подкрасила губы; потерев одну губу о другую, я почувствовала, как от этого чисто женского движения по всему моему телу разливается наслаждение. Рядом, у стен или на диванах, теперь целовались несколько девушек, я видела, как пальцы с разноцветными ногтями блуждали по бедрам и ягодицам, исчезая под платьями и юбками, как обнажались груди, округлые, с торчащими, манящими губы сосками; девушка с короткими волосами, которая прежде плавала в бассейне из конца в конец, теперь стояла на коленях между бедрами высокой женщины, напоминавшей скульптуру, а та продолжала любоваться собой в зеркале поверх прильнувшей к ней головы. Я повернулась лицом к отражению и попыталась поймать ее взгляд, но, прикованный к самому себе, он оставался непроницаемым, поэтому я могла наблюдать за ней в свое удовольствие, не опасаясь, что она заметит; с этого ракурса ее лицо приняло резкое, жесткое, почти мужское выражение, ее взгляд, по мере того как стриженая черная голова спускалась все ниже, темнел, становясь исступленным, запредельным; и когда, раздвинув ее бедра, девушка наконец прильнула своим красивым накрашенным ртом к ее гениталиям, глаза женщины загорелись яростной, всепоглощающей, горделивой радостью. Не отрывая глаз от зрелища в зеркале, я продолжала потягивать напиток; за этой парой из-за моего плеча наблюдала и моя подруга, чьи локоны и роскошные формы я видела рядом с моим собственным отражением. Небольшой серебряный поднос, который гостьи передавали друг другу, дошел и до нас; я наклонилась, осторожно взяла стеклянную соломинку и вдохнула дорожку белого порошка, за ней другую; по телу пробежала дрожь, я выпрямилась, судорожно изогнувшись и напряженно балансируя на шпильках, и разгладила платье на ягодицах и бедрах. Пока моя подруга нюхала кокаин, я помогала ей держать поднос. Затем я передала его следующей женщине и, взяв подругу за руку, повела ее наружу, к бассейну. Шагнув за порог раздвижной двери, я вздрогнула: снаружи было холодно и влажно, трава под светом висящих повсюду ламп блестела росой. «Как много света, — сказала я моей подруге. — Ты уверена, что пробки не вылетят?» — «Не волнуйся. Электрик, профессионал, уже дважды полностью проверял проводку». Здесь тоже десятки девушек смеялись, курили и пили, болтая и целуясь. Некоторые плавали в одних стрингах или купальниках в залитой светом воде, их красивые, стройные тела искажала зеленоватая рябь. Опустившись на колени на краю бассейна, девушка, с которой я целовалась, тоже в одних только лилово-черных кружевных трусиках, с полурастрепанным узлом на голове, пристально смотрела на свое отражение в плещущейся воде. Оттуда, где я стояла, мне был виден ее профиль; длинная открытая шея, острое плечо, изящный изгиб спины казались почти мальчишескими; но бедра, округлившиеся, когда она плавно распрямилась, упругие продолговатые ягодицы, туго обтянутые прозрачными трусиками, могли принадлежать только женщине, истинной женщине. Я продолжала пить — моя подруга дала мне еще один джин-тоник, — красная помада испачкала кромку бокала, я чувствовала, как наэлектризована моя кожа под нижним бельем, как она сладострастно жаждет соприкоснуться там, где она осталась голой, с шелковистой розовой подкладкой платья. Упершись руками в колени и выгнув ягодицы, как маленькая девочка, блондинка продолжала созерцать себя в воде бассейна, и это зрелище наполняло меня восторгом. Внезапно она встала и, вытянув руки вверх, так что стали видны ее маленькие торчащие груди, сделала долгий вдох и нырнула, дробя собственное отражение. Я смотрела, как, прижав руки к бокам, ее длинное белое тело плыло под водой, работая одними ногами. Моя подруга ласкала мне талию и ягодицы, от чего струящаяся ткань платья скользила по более плотной материи подкладки, но я едва обращала на это внимание. «Она тебе нравится, — услышала я ее голос над самым ухом, — больше меня». — «Дело не в этом, — ответила я печально. — Я завидую ее телу. Мое никогда не будет таким». — «Ты тоже очень красивая. Твое тело меня возбуждает». — «Может быть. Но это не одно и то же». Я прижалась к ней с колотящимся сердцем. Девушка уже вылезала из бассейна, вода лилась с нее ручьями, влажные волосы растрепались, мокрые трусики облегали ее маленькие нежные гениталии. Кто-то протянул ей полотенце, и, накинув его на плечи, она семеня подбежала к нам. «Дайте мне что-нибудь выпить!» — крикнула она, разразившись громким радостным смехом. Продолжая опираться на мою подругу, которая теперь нежно поглаживала меня по животу, я с ласковой улыбкой протянула ей свой стакан. Мое сознание расширилось от алкоголя и кокаина, я чувствовала себя счастливой и легкой, меня переполняло ощущение своего двоякого тела, которому придавала форму восхитительная одежда, одолженная мне подругой. «Ты простудишься, — сказала я дрожавшей блондинке, протягивая руку, чтобы вытереть воду с ее руки, покрытой гусиной кожей. — Вытирайся».

Уединившись в ванной, я осмотрела свое лицо в резком и безжалостном неоновом свете. Несмотря на румяна и пудру, оно казалось осунувшимся, почти лихорадочным, и я наскоро припудрила горящие щеки, перед тем как вернуться в гостиную. Блондинка пришла раньше меня и теперь, удвоенная зеркалами, танцевала, почти совсем раздетая, перед огромным ложем, покрытым зелено-золотым покрывалом. Повсюду вокруг переплетались тела; совсем или почти голые, они метались на диванах и на ковре, открываясь друг другу в диком восторге какого-то почти коммунистического единения, в котором органы, руки и жадные рты взяли верх над индивидами, сотрясаемыми непроизвольными спазмами, разверзая и перемешивая их тела и снова соединяя их в приливах и отливах криков и хриплых стонов. Я поискала глазами свою подругу: она по-прежнему, возвышаясь с ироничным видом на шпильках, стояла за раздвижной стеклянной дверью, курила и безразлично смотрела через стекло на эту беспорядочную утопию тел, среди которых я медленно прокладывала себе дорогу. Настигнув блондинку, я схватила ее за плечи и уложила животом вниз на покрывало, так что ее лицо и едва заметная грудь оказалась среди вышитых на нем длинных стеблей травы. Она непроизвольно раздвинула ноги, а я встала позади нее на колени, поглаживая ее худые жилистые бедра; когда я потянула тонкую ткань трусиков на себя, ее ягодицы сжались, а затем расслабились, уступая натиску моих пальцев. Я наклонилась и коснулась губами ее зада, все еще покрытого гусиной кожей; она дрожала, прижав локти к бокам; затем я проникла языком в расщелину и ощутила легкую горечь, дойдя до ануса, который сжался в кустике светлых волос Я просунула руку под ее узкое тело, скользнула по животу к паху и, стянув мокрую ткань трусиков, стала перебирать пальцами ее маленький мягкий член и съежившиеся яички. Она принялась стонать, я ласкала анус быстрыми отрывистыми касаниями языка, одновременно играя с ее гениталиями; мой собственный член напрягся, я выпрямилась, чтобы задрать платье и вынуть его из трусиков, смочила его слюной, а затем, притянув спину и обнаженный зад девушки к своему животу, одним махом проникла в нее и, навалившись, впилась зубами в завитки волос у нее на загривке. Дыхание девушки прерывалось; стиснув кулаки на покрывале, она хрипела от удовольствия, я же, отпустив ее мягкий член, ласкала ей грудь, слегка повернувшись и положив другую руку ей на шею, так я видела в зеркале части наших тел: мой зад, по-прежнему обтянутый трикотажным платьем, образовывал жемчужно-серый изгиб, подсвеченный лампой на потолке, а под ним голые, если не считать тонкой скомканной полоски трусиков, почти багровые бедро и зад блондинки, выгнутые на зелено-золотой вышивке покрывала. Крепко сжав в руках ее худое маленькое тело, я вновь нащупала ее член, он затвердел, но казался крохотным в моих пальцах; я стала дрочить его, одновременно буравя ее анус, она тяжело задышала и, завизжав, коротко кончила, но ее спина и зад продолжали содрогаться. Затем она обмякла на вышитой траве и вытолкнула из своего зада мой член долгим, скользящим движением. Я все еще не кончила, мой напряженный член пульсировал, я тяжело дышала вместе с ней, продолжая держать руки на ее продолговатых белых ляжках. Но уже другое тело пристроилось к моему, и, подавшись навстречу, я коснулась головой чьей-то головы; это оказалась высокая девушка, стриженная под мальчика, я ткнулась лицом в ее густые черные волосы, и мои ноздри наполнил аромат земли и корицы. Я повернула голову, чтобы поцеловать ее губы, и перед моими глазами оказался длинный раздвоенный шрам, который пересекал угол ее нижней челюсти. Совершенно голая, она прижалась к моей спине, лаская мне грудь и раздвигая коленями бедра; затем она задрала на мне платье до самой поясницы, спустила трусики и стала ласкать мне анус мокрой от слюны подушечкой большого пальца За стеклом моя подруга внимательно и бесстрастно наблюдала за нами; блондинка, свернувшись в клубок и устроившись на другом краю дивана, тоже смотрела на нас широко раскрытыми, влажными от удовольствия глазами. Тяжелый, горячий и нежный член черноволосой девушки бился о мой зад; придавленный ее телом, трепетавшим от возбуждения, я ощущала, как напрягается мое собственное тело, на короткий миг обретя плотность косточки внутри плода, прежде чем начать медленно таять. Заведя руку назад, я с колотящимся сердцем направила скользкий от слюны член в свой анус, она надавила, раскрыла меня и вошла, разливая блаженство по моей спине и распрямляя ее под тканью платья. Мой член совершенно обмяк и безвольно болтался, шлепаясь о кружево спущенных трусиков; обтянутые шелком бедра прижимались к бедрам девушки, которая вколачивалась в меня. Припав на плечо и слегка повернувшись на бок, я снова увидела в зеркалах части наших тел, подвижную массу бледной плоти, и одежду, разбросанную по зелени покрывала: сверху округлый зад девушки, который вздрагивал при каждом толчке, а под ним собственное бедро и изгиб ягодицы, подчеркнутые серыми чулками и сбившимся платьем. Упираясь руками мне в шею и голову, она навалилась на меня всей тяжестью, и, разверстое ее великолепным членом, мое тело оторвалось от самого себя, вознесясь тенью над телами вокруг — над телом, обладавшим им, и над прочими телами, размытыми и расчлененными наслаждением, качающим их словно широкая зыбь.

Когда я открыла глаза, мы все трое лежали, сплетясь конечностями, распростертые на вышитом покрывале, голые, если не считать лоскутов тюля и кружева. Во рту у меня пересохло, мышцы сводило. Светло-рыжая девушка, совершенно раздетая, спала на животе, черноволосая — на спине, ее длинный член лежал поперек бедра. Я провела по нему тыльной стороной пальцев, но девушка не проснулась. Я приподнялась, села на краю огромного ложа, сняла с ноги туфлю, которая оставалась на ней всю ночь, и стянула шелковый чулок. Несмотря на острую боль, пульсирующую в голове, мое тело переполняло удивительное ощущение покоя и удовлетворения. Вокруг на диванах и толстых коврах, обнаженные или полуодетые, спали девушки. У многих во сне стоял; одна из них, маленькая и худенькая, тихо постанывая, рассеянно ласкала свою огромную грудь. Моей подруги нигде не было. Встав, я побродила по безмолвному дому, пока не нашла ванную, где долго мочилась, сидя на унитазе. Затем я смыла макияж и приняла душ, с наслаждением потягиваясь под струями горячей воды. Мой спортивный костюм по-прежнему лежал в углу; вытершись, я быстро натянула его на себя. Обе девушки в гостиной еще спали, прижавшись друг к другу посреди зелено-золотого поля огромного покрывала. Стриженая повернулась набок, ее более мускулистый зад наполовину скрывал худые, жилистые ягодицы блондинки. Кроссовки касались ковра беззвучно; уходя, я никого не разбудил. Спустившись вниз, я прошел через дом, открыл заднюю дверь и снова оказался в коридоре. Закрыв дверь, я тут же начал бежать, на ходу застегивая до самой шеи молнию спортивного костюма Я не считал шаги, они следовали один за другим, уверенные и ровные, как мое дыхание; я кое-как нащупывал путь в неверном свете, пытаясь предугадать очередной изгиб коридора, чтобы не врезаться в стену. Порой, когда становилось слишком темно, я выставлял руку перед собой, иногда мои пальцы проваливались в пустоту — то ли развилка, то ли какая-то ниша, — и я терял равновесие, но не останавливался, стараясь не отклоняться от выбранного направления. Ударившись рукой о какой-то металлический предмет, я сразу понял, что это дверная ручка, остановился, взялся за нее и открыл дверь. Свет за порогом ослепил меня, я зажмурился и прикрыл лицо рукой. Воздух был как из печи, лицо сразу же покрылось потом, и я поспешно снял куртку, чтобы вытереться, а потом повязал ее вокруг пояса. Затем огляделся. Я стоял на краю уходящей вдаль полосы красной земли, на которой сгрудились круглые хижины с земляными стенами и соломенными крышами. Передо мной сновали люди, по большей части женщины и стайки детей, а также несколько мужчин, все чернокожие с короткими курчавыми волосами, одетые в яркие, часто плохо сочетающиеся цвета. Между хижинами высились несколько пальм; дальше начиналась необъятная стена растительности, кроны манговых деревьев цвета зеленки выделялись среди более темной, серо-зеленой и желтоватой листвы других растений. В воздухе стоял птичий щебет, то и дело раздавались крики детей, изредка доносился лай скрытой от глаз собаки. Воздух был тяжелый, наэлектризованный. Женщина, сидевшая в тени у хижины перед почерневшим от копоти котелком, в котором что-то варилось на медленном огне, поманила меня деревянной поварешкой. Рядом с ней на плетеной циновке спал маленький ребенок, девочка, совершенно голая, если не считать пестрой веревочки вокруг бедер. Указав на соседнюю табуретку, женщина протянула мне оловянную ложку и дымящуюся миску красной фасоли. Я был очень голоден и жадно съел все, улыбнувшись и сказав несколько слов благодарности; женщина ответила на непонятном мне языке, жестом приглашая продолжать трапезу. Еда была несоленая, но это было неважно, я проглатывал одну полную ложку за другой и даже выскреб остатки. Пот лился с меня ручьями, от влажной жары мокрая одежда липла к телу. Порыв горячего ветра сотряс пальмы, и женщина подняла голову. Я последовал ее примеру: тяжелые черные тучи затянули небо над лесом. Первые капли уже ударялись о землю, разбрасывая частички красноватой грязи; женщина подняла ребенка с циновки, затем взяла котелок и жестами показала, чтобы я следовал за ней под соломенную крышу, которая была водружена на столбы, образуя подобие хижины без стен. Там было три стульчика и несколько деревянных табуреток; мы молча заняли наши места, снаружи усиливался дождь, шум нарастал, и постепенно в нем потонули все прочие звуки. Внезапно все погрузилось во тьму. Ребенок проснулся и заплакал. Женщина стала его укачивать, затем резким движением выпростала из блузки большую, круглую, обвисшую грудь, в которую младенец жадно впился, сося ее изо всех сил. Дождь теперь молотил по земле, я молча наблюдал за женщиной и ребенком, прислушиваясь к жабьему кваканью, доносившемуся с опушки. Вдруг перед нашим укрытием появилась тень и что-то гортанно прокричала. Лицо женщины исказилось, она прижала ребенка к себе; нагнувшись, тень вошла под навес; когда она выпрямилась, я увидел вооруженного солдата, на голове у него были короткие косички, а на шее и запястьях — мешанина из украшений или амулетов. Он кричал и размахивал оружием, гоня нас наружу, женщина соскользнула со стула и теперь сидела на земле, продолжая прижимать к себе ребенка; солдат без предупреждения сильно пнул меня, я упал на землю, а он продолжил осыпать меня ударами, пока я не пополз от него наружу. Под дождем я сразу же промок до нитки и, опираясь на руки, попытался встать, но полетел в лужу от мощного удара в спину. Оглушенный, растерянный, напрасно отплевываясь от грязи, набившейся мне в рот, я скорчился на боку, не в силах выбраться из лужи, чувствуя, как боль жжет меня раскаленным докрасна утюгом. Размытые, едва различимые очертания зеленых резиновых сапог солдата заполнили весь мой обзор; перекатившись на лопатки, я увидел коричнево-зеленую фигуру, которая возвышалась надо мной за завесой дождя, размахивая винтовкой; позади меня выла женщина; я следил за солдатом, он вернулся к женщине, та судорожно прижала к себе ребенка, солдат выхватил его свирепым рывком и швырнул в кусты, женщина испустила пронзительный вопль и бросилась следом, но от жестокого удара прикладом в живот согнулась пополам и упала на землю, после чего солдат пнул ее по голове сапогом. Больше я ничего не видел, поскольку кто-то схватил меня за волосы и потащил по грязи; я заорал и попытался схватить его руку, но на меня тут же обрушились новые удары; я едва мог дышать, задыхаясь от грязи и ужаса; наконец мне удалось подняться и рухнуть на колени, пока безжалостные руки связывали мои вывернутые за спину локти. Затем меня рывком поставили на ноги и пихнули вперед. Была уже почти ночь, дождь застилал глаза, я ничего не видел; напоследок еще один удар сбил меня с ног, и я упал рядом с другими, которых слышал, но не мог разглядеть. Лихорадочно моргая, я исхитрился привстать на коленях; окружавшие меня головы принадлежали мальчикам и девочкам, очень юным на вид, которые плакали и кричали на своем языке. Веревка впивалась мне в локти, руки постепенно немели. Мало-помалу дождь стихал, из-за тучи показался край серого неба и слабый свет озарил все вокруг; нас окружали солдаты, похожие на первого, двое обвязывали сидящих детей веревкой вокруг пояса, еще один, подойдя, обвязал меня таким же образом; поодаль другие солдаты, размахивая автоматами, гнали с полдюжины людей к огромному манговому дереву, одиноко торчавшему посреди равнины; солдаты связали их, поставив спиной к стволу, люди не сопротивлялись, оттуда, еде я находился, мне не было слышно, протестовали они или нет; дождь продолжал накрапывать, вечер оглашался жабьим кваканьем, в лужах тут и там блестели отсветы уходящего дня; один из солдат поднял с земли большую палку и спокойно, аккуратно и методично размозжил головы привязанным к дереву людям. Снова на нас обрушились удары, солдаты заставляли нас встать, и тут я сообразил, что мы связаны в человеческую цепь; я был, похоже, единственным взрослым, другие на вид дети и подростки. Рядом со мной стояли двое солдат. «Please, s'il vous plaît, bitte, рог favor, min fadlikum, molim vas, pozhaluista», — забормотал я как ненормальный на всех известных мне языках, дергая руками за спиной. Один из них взглянул на меня совершенно красными глазами, второй отрывисто что-то сказал, и первый, достав нож, подошел и разрезал веревки, стягивавшие мои локти. Предплечья и ладони посинели, я их больше не чувствовал; я ударил ими по бедрам, и мои руки охватило чудовищное, почти невыносимое жжение; локти в тех местах, где были веревки, горели, я их кое-как разминал, стискивая зубы, чтобы не застонать. Чуть поодаль, визжа, металась по земле девушка. Солдат пытался поставить ее на ноги, но она не давалась, взбивая ногами грязь и вопя что есть силы. Наконец, отпустив ее, солдат выпрямился, снял с плеча винтовку и несколькими ударами приклада размозжил ей голову, остановившись, только когда она совсем перестала дергаться. Затем он снял веревку с ее пояса и восстановил человеческую цепь, которая уже начала двигаться под окрики и удары, оставив труп распростертым в грязи; кровь и брызги мозга, смешанные с грязью, крапили лужи, в которые вонзались последние капли дождя.

Нас заставили идти всю ночь. Как и всем детям, которых вели вместе со мной, мне пришлось тащить на голове тяжелый мешок то ли с зерном, то ли с мукой. Ноющая боль в руках, израненных тугими веревками, усложняла задачу; я поскальзывался в грязи, спотыкался о корни, лианы, колючие кусты, часто ронял мешок, и каждый раз на меня обрушивался град ударов. Ветки царапали мне лицо и руки, москиты пожирали меня, но я даже не мог почесать укусы, шаг за шагом я продвигался вперед, тяжело дыша, кое-как следуя за веревкой, которая связывала меня с идущей впереди девочкой. Когда кто-нибудь из детей в конце концов в изнеможении падал, на него налетали с пинками; если же он не поднимался достаточно быстро, его убивали ударом палки, приклада или ножа; с тех пор, как под дождем появился первый солдат, я не слышал ни единого выстрела. Кругом вздымались огромные деревья, черные и угрожающие, опутанные растительностью, словно гигантской паутиной; лунный свет едва просачивался сквозь кроны, но ведущим нашу цепь солдатам это, по-видимому, не мешало. Тьму по обе стороны колонны оживляла безумная пляска светлячков, крохотных зеленых огоньков, которые мгновенно появлялись и исчезали, словно дружески подмигивал чей-то глаз; со всех сторон доносились звуки леса, крики обезьян и птиц, испуганных проходящим отрядом, шорох сминаемых листьев, хруст веток, шум падающих капель, похожие на лай приказы на незнакомом языке, взвизги — от боли и страха — избиваемых детей и отчаянное хриплое дыхание. Резкие запахи сдавливали мне горло, запахи земли, грязи, болота, гниющей листвы, острый запах пота проходивших мимо меня солдат, сладковатый запах дерьма, когда кто-то из детей, не в силах больше сдерживаться, испражнялся на ходу, и запах страха, который ни с чем не спутать. Была еще ночь, когда мы добрались до лагеря. При виде нас по толпе встречавших нас детей и вооруженных солдат прокатился приглушенный гул; ловкие, почти незаметные руки сняли с наших голов мешки, канистры и котелки; разделив на две группы мальчиков и девочек, нас провели через поляну, все еще мокрую после дождя, и мы предстали перед вождем этой странной армии. Он восседал под соломенным навесом наподобие небольшого трона из плетеного дерева в окружении дюжины солдат, вооруженных русскими автоматами и мачете, молодых женщин и девушек, в молчании сидевших у его ног. В десятке метров от этой группы грубые руки заставили нас встать на колени в мокрую траву; предводитель поднялся, луна озарила его черты, и я смог хорошо его разглядеть, он казался молодым, едва ли старше, чем его люди, которых я теперь тоже лучше различал, — все они выглядели еще подростками. Солдат приблизился к вождю, и тот громким, но слегка визгливым голосом произнес несколько фраз, тут же переведенных солдатом на язык, понятный мне не больше, чем язык оригинала. Затем все сборище опустилось на колени вокруг нас, на ногах остался один только командир — его короткие, смазанные маслом косички и амулеты отсвечивали в тусклом сиянии ночи, он запел торжественный гимн, хором подхваченный остальными. Когда все закончилось, несколько солдат, каждый из которых держал в руках маленькую тыкву-горлянку, пошли по рядам; окуная пальцы в их содержимое, они рисовали каждому пленнику густой белой смесью кресты на лбу, груди, спине и обеих руках. Когда подошла моя очередь, я закрыл глаза и покорно позволил им это сделать: отныне я принадлежал им. Затем командир распределил девочек между солдатами, оставив двух себе, а меня толкнули в другой конец поляны к остальным мальчикам, где нас снова связали друг с другом и приказали ложиться спать. Перед моими глазами на бледном ночном небе проступали кроны деревьев, с листьев еще капало, сияющая луна поднялась еще выше, но звезд не было видно. Позади меня раздался короткий вскрик, затем зашуршала листва и кто-то зарычал; я обернулся, насколько это было возможно: посреди зарослей высокой зеленой травы, невдалеке от деревьев, солдат швырнул на землю одну из девочек. Она упала ничком на золотистую землю, он встал на колени, стаскивая с себя штаны и одновременно задирая ей платье. Девочка снова закричала, солдат сильно ударил ее кулаком в затылок, она тут же затихла, и он лег на нее сверху; его черные ягодицы и мощные ляжки, почти голубые в холодном лунном свете, были обращены в мою сторону, и несколько мгновений я наблюдал, как они двигаются туда-сюда; тело девочки исчезло в высоких стеблях, но ее беспомощные трепыхания все равно угадывались; наконец я повернулся на спину и закрыл глаза. Передышка была недолгой, пинок под ребра разбудил меня слишком скоро, лагерь вокруг просыпался в свете зари, девушки толкли пищу в деревянных ступках, мальчики таскали хворост, кругом разжигали костры и кипятили воду. Несколько солдат развязали нас и показали, что мы можем сходить в лес справить нужду. Я отошел между деревьями немного в сторону от других мальчиков, ища какой-нибудь куст, наконец я спустил штаны, задубевшие от грязи и нечистот, и сел на корточки, дерьмо стало выходить сразу же, жидкое, вонючее, почти зеленое. Закончив, я кое-как подтерся листьями и встал. Немного поодаль солдаты что-то кричали, мальчики бежали к лагерю через лес. И тут, к своему удивлению, на краю прогалины посреди деревьев я заметил домик с земляными стенами и маленькой деревянной дверью. Я подошел к нему, потянул за металлическую ручку, дверь распахнулась, и я, наклонив голову и сжав плечи, переступил порог. Оказавшись в коридоре, я выпрямился и, несмотря на боль, которая все еще мучила меня, немедленно возобновил свой бег. Я больше не чувствовал ни усталости, ни дискомфорта, дыхание стало ровным, а мои широкие шаги равномерными, хотя мне было нелегко сохранять равновесие; сбитый с толку недостатком света и ориентиров, я слегка пошатывался ив какой-то момент сильно врезался в стену, но не перестал бежать, нащупывая дорогу между стен и избегая более темных участков, которые могли оказаться ловушками или бог знает куда ведущими ответвлениями. Наконец я попал в раздевалку, быстро переоделся, натянул на ходу купальную шапочку поверх свалявшихся от грязи волос, и, миновав распашные двери, оказался в огромном голубом пространстве, полном отзвуками голосов и плеска воды.

В высоких зеркалах, обрамлявших бассейн отражалось мое тело, дробясь на несоединимые фрагменты, меня еще шатало, но я обрел равновесие, после чего, вытянув тело и сжав ягодицы, пронзил чистую, прохладную воду, словно брошенное копье.

II

Я проплыл бессчетное количество раз из одного конца бассейна в другой, наслаждаясь силой своих мышц и скользящим, маслянистым прикосновением воды, почти не задерживаясь перед тем, как развернуться, и всякий раз с удвоенной энергией отправлялся в обратную сторону. Наконец я остановился и погрузился в воду с широко открытыми глазами. Пронзив ее головой, я нащупал руками бортик, подтянулся и вытащил из бассейна свое тело, с которого струилась вода. Сбитый с толку шумом и голубоватым светом, я сорвал с себя шапочку, очки и на секунду застыл на месте, пока сбегающая вода лужей растекалась у моих ног. Плеск, крики и смех отдавались эхом вокруг, а в огромных зеркалах, которые окружали бассейн, со всех сторон отражались части моего тела: тут плечо, там ягодица, бок, грудь, затылок, длинный изгиб спины. Рядом стройная девушка нырнула в воду сильным стремительным движением. Придя в себя, я направился к распашным дверям, резко толкнул их ладонями и вышел. Вытеревшись и надев серый спортивный костюм, чья шелковистая ткань приятно ласкала кожу, я вернулся в коридор и снова побежал трусцой, легко отталкиваясь от пола белыми кроссовками и со свистом выдыхая воздух сквозь губы. Рассеянный свет был почти непроницаем для глаз, я нигде не видел его источника и едва различал стены, которые служили мне ориентирами; в зонах потемнее угадывались развилки или какие-то ниши, которые я игнорировал, продолжая двигаться прямо, насколько это было возможно, поскольку коридор изгибался, и мне все время приходилось корректировать направление, чтобы не врезаться в стену. Иногда для верности я выставлял руку перед собой, и в какой-то момент мои пальцы наткнулись на металлический предмет, дверную ручку, на которую я без колебаний надавил, и дверь распахнулась, увлекая меня за собой. Я оказался в каком-то одичавшем, заброшенном, заросшем сорняками саду, который был мне как будто знаком. Я с трудом продрался через длинные, покрытые шипами ветки бугенвиллии, полузадушенные повсеместно растущим плющом; передо мной поднимался высокий фасад похожего на башню дома, скрытого глицинией, которая, переплетаясь, достигала самой крыши, а кое-где проседала под собственной тяжестью, заслоняя солнце и погружая сад в полутьму, нисколько не смягчавшую тяжелую влажную жару. Я отер рукавом пот, заливавший мне лицо, и вошел в дом. Стояла полная тишина. В конце коридора я толкнул приотворенную дверь: это была детская. Я быстро окинул взглядом игрушки, постеры фильмов, оловянную конницу, разбросанную на огромном ковре, и двинулся дальше, по винтовой лестнице. Репродукция «Дамы с горностаем» в раме, едва различимая под слоем грязи, украшала лестничную площадку; наверху никого не было. Я провел пальцами по черным от пыли поверхностям, пыль лежала толстым нетронутым слоем, как если бы дом давным-давно покинули, однако я всюду замечал следы недавнего присутствия: в мойке возвышалась гора грязной посуды, холодильник был полон, хотя еда уже стала вонять, ирисы в узкой вазе только начали увядать, в столовой было не убрано со стола, на тарелках лежали остатки еды, везде была разбросана одежда, на диване лежала раскрытая книга, а на комоде стояла откупоренная бутылка вина. Я поднялся на следующий этаж. В спальне, погруженной в сумрак, разливалось слабое зеленоватое свечение: дневной свет почти не проникал сквозь листья глицинии, заслонившей окно. Царила удушливая жара, я попытался распахнуть окно, но ветки мешали, и у меня получилось лишь чуть-чуть приоткрыть створки. Я хотел включить свет, но лампочки, видимо, перегорели; я нашел одну новую в шкафчике в ванной и вкрутил ее в ночник, но она все равно не зажигалась; я спустился и нашел на кухне щиток — оказывается, все пробки вылетели, — поднял главный рубильник и тут же на потолке загорелось несколько ламп. Ночник осветил комнату наверху тусклым желтым светом. Я огляделся. Огромное покрывало с вышивкой — длинные зеленые стебли травы на золотом фоне — лежало комом в изножье кровати; кругом была раскидана женская одежда, несвежие трусики, юбки, туфли от разных пар; на комоде лежали фотографии, я взял их и принялся бегло просматривать. На всех был я в компании красивого светловолосого мальчика с блестящими живыми глазами, запечатленного в разном возрасте и в разных местах — на пляже, в цирке, в лодке, но всегда рядом со мной, у меня на руках или на коленях. Я отложил фотографии и стал рыться в ящиках. В тумбочке я нашел то, что искал, — ножницы из очень тяжелого металла; я снова взял фотографии и принялся резать их, отделяя себя от маленького мальчика, чьи изображения я бросал в ящик комода, который потом задвинул. Затем я перемешал оставшиеся фрагменты, как колоду карт, и развернул веером. Вырванное из контекста, мое неподвижное лицо ожило, отражая словно в зеркале присутствие исключенного ребенка, обнажая все, чем оно было с ним связано неотменимо и навсегда. Это произвело на меня леденящее впечатление, я не мог оторваться от этих изображений и в то же время не мог на них больше смотреть; наконец, не в силах терпеть эту пытку, я в ярости швырнул фотографии на комод, где они рассыпались в беспорядке.

На кухне я порылся в холодильнике и морозилке в поисках чего-нибудь съедобного; наконец я нашел несколько замороженных лангусгинов, которые обжарил в оливковом масле с чесноком на сковороде. Я съел их под отменное, очень холодное белое вино, очищая пальцами брюшки от панциря и раскусывая зубами клешни, чтобы высосать сок и волокна. Закончив трапезу, я быстро убрал со стола и тщательно вымыл пальцы, которые пахли рыбой и чесноком, а затем, покуривая маленькую тонкую сигару, допил вино у панорамного окна, созерцая шафрановый вечерний свет сквозь переплетения глицинии. Когда совсем стемнело, я зажег одну за другой лампы в гостиной. Я попробовал поставить диск, но стереосистема не работала, должно быть что-то перегорело. Наконец я отправился наверх. Ночник рядом с кроватью по-прежнему озарял спальню мутным светом; я окинул взглядом несвежие, смятые, покрытые пятнами простыни; попытавшись взбить подушку, я поднял облако пыли и несколько раз чихнул. Стащив в раздражении наволочку и скинув простыни, я перерыл стенной шкаф и, найдя чистое белье, наскоро перестелил кровать. Затем я подтащил покрывало к лестнице, чтобы вытряхнуть, все вокруг наполнилось пылью, судорожно чихая, я выбил ткань о каменные ступени и, вернувшись, бросил ее поверх простыней. Лунный свет едва просачивался сквозь просветы глицинии, усеивая белыми крапинками длинные зеленые стебли травы на золотистом поле. Я быстро разделся; пот тонким слоем покрывал мою кожу, было все так же жарко, и мне казалось, что я сейчас задохнусь. Улегшись ничком, я раскинул руки, поглаживая плотную вышивку. Член придавило животом, и я его высвободил; почувствовав мурашки на ягодицах, я повернулся и посмотрел в высокое зеркало у двери, но в нем ничего не отражалось, кроме пустого угла кровати, куска белой стены и края окна. Я так и уснул, мое нагое тело купалось в робком неверном свете на вышитой траве. Неясный шум вырвал меня из сна, в котором я пытался убедить молодую светловолосую женщину с нарочито небрежным узлом волос пойти на уроки вождения. Не поворачиваясь, я оглянулся через плечо на дверь: теперь она была открыта, хотя я был уверен, что закрыл ее. Черный прямоугольник лестничной клетки выступал из дверного проема, я напрасно всматривался в темноту: там ничего не было. Когда я снова проснулся, небо между побегами глицинии начало бледнеть. По-прежнему стояла полная тишина, не считая еле слышного шелеста листвы. Я встал, быстро натянул свой спортивный костюм и спустился в гостиную. У двери в кухню я решил было сделать кофе, но тут же раздумал и спустился на нижний этаж. В детской я хотел пройти к кровати, но оловянные солдатики, беспорядочно расставленные на ковре, преградили мне путь; опасаясь на них наступить, я на мгновение замер на пороге, разглядывая пустую постель и скатанные в ком простыни, затем развернулся и, пройдя по коридору, вышел в сад. Мертвая листва и ветки хрустели под ногами, утренняя жара обволакивала кожу, буйство ничем не сдерживаемой растительности наполняло меня смутным беспокойством. В глубине сада я обнаружил дверь, толкнул ее рукой, и она легко поддалась. Едва дверь закрылась за мной, я начал бежать, испытывая облегчение от царившей в коридоре прохлады. Частота дыхания задавала ритм бегу; все вокруг выглядело слегка размытым, нечетким, я даже не мог разглядеть потолок, если он вообще был, но это меня мало тревожило; я скорее угадывал, чем различал стены, чьи более темные участки, намекавшие на развилку или, может быть, углубление, я огибал и бежал дальше по длинной дуге коридора, время от времени весело задевая рукой стену, только чтобы убедиться, что она сплошная и обита чем-то мягким. В какой-то момент рука наткнулась на металлический выступ, я взялся за него и, повернув, надавил на дверь. За порогом моя нога погрузилась во что-то мягкое, и я замер. Я находился в довольно большой, почти пустой, скудно обставленной комнате; золотые лозы вились по обоям до самых лепных карнизов; на полу лежал темно-красный, почти цвета крови ковер. В дальнем конце комнаты, отделенная от меня кроватью, покрытой тяжелым золотистым покрывалом с вышитыми длинными зелеными стеблями травы, виднелась чья-то фигура с угольно-черными коротко стриженными волосами. Ставни были закрыты, но человек разглядывал что-то на стекле, вероятно собственное отражение. Я аккуратно притворил дверь, она захлопнулась с приглушенным звуком; фигура повернулась, и я увидел, что это мужчина, красивый молодой человек; когда он меня заметил, по его смуглому угловатому лицу пробежала легкая улыбка. Он был неправдоподобно красив, красив той практически идеальной красотой, которая решительно выделяла его среди большинства. Двигаясь плавно, как кошка, он обогнул кровать и, не говоря ни слова, взял меня за шею и притянул мой рот к своим губам. Его щетина царапала кожу, но я жадно ответил на его поцелуй, испытывая смесь возбуждения и тошноты от запаха дешевого одеколона, смешанного с острым запахом пота. Одним махом он уложил меня на зеленые стебли покрывала и стал надо мной на колени, опираясь на мощные руки, которые я поглаживал кончиками пальцев, при этом касаясь его плеч, боков и шеи. Мой член, прижатый немного наискосок, напрягся под тканью спортивного костюма; молодой человек выпрямился, и я, вытянув руки, принялся расстегивать пряжку его тяжелого кожаного ремня, парень отодвинулся и встал, мои пальцы пытались пробраться к его члену, стиснутому в эластичных трусах, пока наконец не извлекли его наружу, уже набухшим, нежным и крепким; наклонившись, я облизнул его кончик, а затем втянул член между губ. Он напрягся еще больше и заполнил мой рот, давя на язык и заднюю стенку глотки, я перекатывал член между губ, смакуя его нежность и силу; рука парня прижимала мое лицо к волосам на его лобке, я дышал носом, дурея от пресного, горьковатого запаха мочи и дезодоранта, всасывая напряженный член губами и языком, пока в конце концов не закашлялся, ощутив рвотный рефлекс, и не отпрянул, судорожно сглатывая слюну. Влажный член ударил меня по щеке, и парень, не убирая руки с моего затылка, хохотнул. Я снова потянулся к нему ртом, но он отступил на несколько шагов, член, торчавший из расстегнутой ширинки джинсов, подрагивал в такт ударам его сердца, парень заправил его в трусы и застегнулся. «Погоди. Я голодный». Он поднял трубку телефона, стоявшего у кровати, набрал номер, и размахивая перед своими глазами картонным буклетом, назвал несколько блюд. Я поднялся, размял затекшие ноги, пошел в ванную и отвернул до упора тяжелые фарфоровые вентили душа, пробуя рукой температуру воды.

Под обжигающе горячей водой он терся об меня, тиская мой зад и прижимая меня к себе; его член, еще не совсем опавший, бился о мой. Развернув парня спиной, я стал намыливать его плечи, спину, бедра, скользя пальцами между ягодиц и поглаживая завитки волос вокруг его ануса. Множество маленьких шрамов покрывало его смуглую кожу, иногда настолько плотных, что они образовывали бугорки; я насчитал три на плече, а пальцами нащупал еще несколько на груди и в паху и еще один, длинный и раздвоенный, в углу нижней челюсти. Он оперся на стенку, облицованную плиткой, я прижался членом к его заду и укусил в шею. Раздался приглушенный стук в дверь. Он отстранился, пробежав пальцами по моим яичкам и члену, накинул просторный махровый халат и направился к двери. Я нежился под струями воды, подставляя шею под горячие струи. Сильнейшее желание переполняло меня, пронизывая мышцы возбуждением и одновременно оставляя чувство пресыщенности и пустоты. Наконец я закрыл воду, наскоро вытерся и накинул на себя халат, не запахиваясь. Сидя со скрещенными ногами на зелено-золотом покрывале, молодой человек смотрел на огромный поднос, на котором были расставлены деревянные лакированные миски с сырой рыбой и томлеными овощами. В двух конических стаканах пенилось золотистое пиво. Подсев к нему, я молча принялся за еду. Кроме стука палочек не раздавалось ни звука; по ту сторону ставень, за которыми, по моим предположениям, находились улица или двор, было тихо; нас освещал только бледный ореол лампы в изголовье кровати, и я отчетливо видел наши отражения в окне, два чуть размытых силуэта в белом, которые выделялись на зеленоватом поле покрывала. Я доел последние кусочки овощей, отодвинул поднос и стал развязывать пояс его халата, скользнув рукой между бедер, чтобы погладить ему член. С протяжным вздохом он откинулся на покрывало. Я раздвинул его ноги и, наклонившись, пробежал языком вокруг яичек, а затем покатал их по очереди между губами. Обеими руками я завел ему колени назад, почти до самых плеч, и продолжил лизать, скользя языком вдоль промежности, зарываясь между волосков, и наконец добрался до ануса. Я щекотал его, он был терпким, островатым на вкус, и я пробрался языком внутрь, парень вздыхал и гладил меня по волосам, заводя икры еще дальше назад. Воздух в комнате был очень сухой, у меня быстро пересохло во рту, я отпустил его ноги и, привстав, глотнул пива; он взял стакан из моих рук и тоже выпил, затем резким движением сбросил халат и перевернулся на живот, предлагая свои волосатые ляжки и мощные, мускулистые ягодицы; я тоже разделся и растянулся на нем сверху, чувствуя, как его ляжки стискивают мой напряженный член; взяв парня рукой за подбородок, я повернул его голову к себе, его губы еще сохраняли горький вкус пива; я приподнял его таз и направил рукой свой член в отверстие, но там было слишком сухо, тогда, отодвинувшись, я собрал слюну на языке, а руками развел ему ягодицы, слюна потекла по волоскам и сморщенному, чуть расширившемуся анусу, я втер ее большим пальцем, слегка надавливая, и послюнил свой член. Затем я уперся в самый центр венчика волосков, парень хрипло застонал и подался мне навстречу; внезапно он раскрылся, меня втянуло внутрь и приклеило к его заднице; я просунул руки ему под мышки и сомкнул кисти на его загривке, вцепившись в парня и тараня его сильными толчками; он стонал, уткнувшись лицом в зеленую листву покрывала, я еще немного приподнял его таз и повернулся: в оконных стеклах я отчетливо различал наши тела, одно на другом, двойную луну моего зада и мои раздвинутые ляжки, нависшие над его ляжками, а между ними темное, неразличимое пятно. Оргазм уже разрывал мою спину, натягивая кожу на затылке; я замедлился, но тут зазвонил телефон, и мы замерли, один под другим. Потянувшись к трубке, я одновременно изо всех сил сжал тазовые мышцы, но было слишком поздно, удовольствие захлестнуло меня и, хрипя в трубку: «Да?» — я изверг сперму долгими толчками, размазывая ее по своему животу, заднице парня и листве, вышитой на покрывале. «Да?» В трубке молчали. Я прижал ее к уху, несколько раз повторил «алло? алло?», но слышал только слабое шуршание линии. Все еще лежа на животе, парень быстро дрочил; положив наконец трубку, я схватил его руками за зад и яички и стискивал их, пока он тоже не кончил.

Электричество отключилось, погрузив нас во тьму, когда я вытирал следы спермы с покрывала, используя рулон туалетной бумаги. Я прилег к парню, он повернулся ко мне спиной со вздохом, значение которого было сложно понять. Я прижался к нему, а мой обмягкший член поместился в ложбинке между его ягодиц. Должно быть, мы так и уснули. Включившийся свет резко разбудил меня. Во рту было сухо и вязко; жмурясь, я вылез из постели и отправился в ванную, где с жадностью попил из-под крана, ослепленный на миг неоновым светом, который я тут же выключил. Вернувшись, я посмотрел на парня: растянувшись на животе, он спал, запутавшись волосатыми ногами в вышитом покрывале. Я медленно провел подушечками пальцев по его спине и ягодицам, задерживаясь на шрамах; шероховатая кожа поскрипывала; моя сперма засохла у него между ног длинными белесыми потеками. Надо бы сделать попрохладней, смутно мелькнуло у меня в голове. Но я не видел ни термостата, ни регулятора. В конце концов я налил воды в два стакана и поставил их на батарею, затем выключил свет и снова улегся рядом с молодым человеком, положив руку ему на бок. Шум воды в ванной разбудил меня. Снова горел свет, и я был в постели один. Я постучался в ванную и, не дожидаясь ответа, вошел: молодой человек писал, стоя перед унитазом. Я поцеловал его в плечо и наскоро ополоснулся в душе. Когда я вышел, опоясанный полотенцем, он уже успел надеть джинсы и застегнуть ремень. Улыбаясь, я похлопал его по выпуклости, обозначавшей член, и сказал: «Отличная штука». В ответ он сухо усмехнулся, натянул футболку через голову, достал из кармана телефон и посмотрел на него: «Мне пора. Деньги дашь?» Я взглянул на него с удивлением: «Деньги?» — «Да, деньги. Как обычно». Теперь, сидя на краю кровати, он натягивал носки и высокие кожаные ботинки. Глухое беспокойство пробежало по моим мышцам, я замялся, но отошел посмотреть в карманах спортивного костюма, затем повернулся и развел руками. Парень поднялся и стоял передо мной со спокойным, холодным лицом, слегка опустив плечи; от него исходила угроза, это было заметно не по его лицу, а по скругленной линии плеч, напряженности бедер и обманчивой неподвижности расслабленных рук. «Ну?» — «Вообще-то у меня денег нет», — «Наебать меня решил или как?» Он замахнулся и, прежде чем я успел заслониться, наотмашь ударил меня по лицу, от чего я отлетел к стене; от следующего удара кулаком в живот у меня перехватило дыхание, я согнулся пополам и, оглушенный, упал перед ним на колени. Он схватил меня за волосы, поднял, и, ударив несколько раз в лицо, швырнул на кровать; кровь из моего рта забрызгала тяжелое покрывало. «Наебать меня решил?» Он гонял меня по комнате, полотенце свалилось, и я ползал голый, а он бил меня по бокам и конечностям, удары взрывались изнутри снопами огня. Наконец он оставил меня лежать на ковре, я хрипел и силился сделать вдох, поскольку нос и рот у меня были полны крови. Передо мной вздымались икры его ног, я видел, как мои вещи одна за другой летят на пол. «Блядь, у тебя действительно ничего нет, урод», — издалека над моей головой раздался голос парня, и его ноги повернулись ко мне. Я увидел, как двинулся назад носок его ботинка, затем — провал. Я пришел в себя в том же положении, голый, лежа на мокром от крови ковре; к счастью, он был того же цвета, и это было почти незаметно. Некоторое время я не шевелился, тяжело дыша и позволяя боли растекаться по телу, затем дополз до ванной, где мне удалось подняться и встать перед раковиной. Я промыл лицо, рот, алые брызги летели на зеркало и раковину, я осторожно ощупал нос и зубы, пара из них шатались, но, во всяком случае, были на месте, нос был как будто цел, я продолжал умываться и полоскать рот, пока вода не стала почти прозрачной. Затем вернулся в комнату, где подобрал вещи, сел, все еще в оцепенении, на край кровати и, превозмогая боль, стал натягивать их на себя. Одевшись наконец, я откинулся назад, чтобы слегка перевести дух, затем направился к двери. Дверей оказалось две, чего я раньше не замечал, и я не знал, какую выбрал парень, с которым у меня не было ни малейшего желания столкнуться снова. Я открыл одну из них наугад и вышел. Прохладный воздух в коридоре сразу же меня взбодрил, боль, терзающая тело, ослабла, и я принялся бежать трусцой, легко дыша и равномерно переставляя ноги. Здесь было не так сухо, и скоро пот тонкой пленкой покрыл мне лицо и разбитое тело; сглатывая, я все еще чувствовал солоноватый металлический привкус крови; я надавил языком на зубы, было больно, но они не шатались. Все тонуло в сером сумраке, я почти ничего не мог различить, разве что чуть более темные прямоугольники, которые могли быть нишами или ответвлениями; я пытался держаться середины коридора, что было нелегко, поскольку он все время изгибался, временами я чуть не врезался в стену и пошатывался, пытаясь восстановить равновесие, но не прекращал бежать, шаг за шагом, выставив перед собой ладонь с растопыренными пальцами, чтобы ощупывать стены; почти случайно я заметил металлический предмет, вероятно, дверную ручку; я сомкнул на ней пальцы, повернул, и дверь тут же открылась. Не отпуская ручку, я шагнул через порог. Открывшееся передо мной пространство, обширная студия, показалось тихой гаванью; пошатываясь, опираясь о стены и расставленные вдоль них книжные шкафы, я подошел к огромному раздвижному окну и рухнул в стоящее перед ним черное кожаное кресло. Я чувствовал себя совершенно потерянным, опустошенным, мне было ужасно не по себе, физическая боль почти прошла, дело было не в ней, а в гнетущей тревоге, которая сверлила мне мозг и не давала наслаждаться мирным зрелищем множества пестрых домиков, которые ступенями поднимались к двойной стене за окном длинной синей полосе моря и более бледной полосе неба, сереющей на горизонте. Я долго так сидел, дыша приоткрытым ртом, пока, превозмогая боль, не заставил себя подняться с кресла и пройтись по студии. На стереосистеме лежала коробка с дисками, старые записи фортепианных концертов Моцарта, но у меня не было ни малейшего настроения для музыки и я даже не притронулся к ним. Все — книги, стоящие на полках, репродукции и гравюры на стенах — казалось мне бессмысленным, ничтожным и неинтересным. Я налил себе в стакан шнапса, выпил и налил еще, затем бросился на диван, тоже обтянутый черной кожей, вертя в пальцах незажженную маленькую сигару. На журнальном столике лежал горизонтального формата альбом в белом холщовом переплете, и я принялся рассеянно его листать. В нем были фотографии обнаженных мужчин и женщин, которые выполняли различные действия, разбитые на серии многокамерной съемкой. Я не задерживался ни на одном из снимков, они проходили перед моими глазами, застывшие серии спин, ляжек и белых задниц, запечатленных навеки последовательными щелчками затворов в позах, которые больше не составляли единого движения, но скорее обособляли эти белые тела и то, к чему они были сведены, — спины, задницы, ляжки.

В квартире было свежо, даже холодно. Я поискал в шкафчиках чего-нибудь поесть и соорудил себе скудную трапезу из сардин в масле, сырого лука, черного хлеба и розового вина. Когда я заканчивал бутылку, мое тело под тонким спортивным костюмом уже дрожало от холода; не успел я убрать за собой, как почувствовал спазмы в животе, съеденное подступило к горлу, и вино, все еще холодное, с кусками лука и сардин забрызгало мойку густой кашицей; рвота немного утихла, и я, прикрывая рот рукой, побежал в ванную, здесь тошнота опять накатила, и я опорожнил желудок в унитаз из белого фарфора, на глазах выступили слезы, горло жгло кислотной смесью, живот сводили спазмы. Когда меня отпустило, я прополоскал рот и сел на пол, чтобы перевести дух. Наконец я поднялся. В кухне я налил себе полный стакан шнапса и залпом выпил, жжение в горле усилилось, но шнапс слегка перебил отвратительный привкус, по-прежнему стоявший во рту; затем я сполоснул мойку, вернулся в ванную, включил воду, подождал, пока она нагреется, разделся и нырнул под душ. Вода, не освежая, хлестала изнуренное тело, мне никак не удавалось прийти в себя, я водил руками по бокам, бедрам, ляжкам, ягодицам, но не мог почувствовать это тело, которое расслаивалось и ускользало от меня. В спальне я вытерся перед огромным круглым зеркалом, стоявшим под наклоном в изножье постели, которой служил матрас, лежавший на полу и застеленный плотным покрывалом, расшитым длинными зелеными стеблями на золотом фоне. Мое тело в зеркале не складывалось в единое целое, я вчуже смотрел на свои конечности и торс в синюшных и черных пятнах с прозеленью, и мне казалось, что лишь покрытый венами член, забытый и бесполезно висящий между ляжек, отличает его от женского тела, во всяком случае это тело было расплывчатым, нечетким, и когда я повернулся спиной, оно стало еще более неопределенным, свелось к светящимся линиям, изгибам и участкам кожи, которые могли бы принадлежать кому угодно. Я встал на колени на покрывале, спиной к зеркалу, и, повернув голову, увидел белые сферы ягодиц, а между ними коричневую ямку ануса; я стиснул ляжки, чтобы спрятать яички, так что в поле зрения остались только зад, анус и зеленые стебли на покрывале, затем я развел руками ягодицы, и анус слегка расширился, приоткрывая, подобно зрачку, свою непостижимую глубину; это черное отверстие казалось последней целой частью моего тела, которое разваливалось, тщетно пытаясь пересобраться вокруг этой точки в зеркале. Послюнив палец, я стал водить им по краю впадинки, массируя ее по кругу, потом закрыл глаза и погрузил кончик внутрь; это прикосновение придало мне уверенности, и я засунул палец чуть глубже, от чего возникло чувство блаженства, которое расходилось по заледеневшему телу, придавая ему форму, еще приблизительную, но уже вполне реальную. Зазвонил домофон, и, открыв глаза, я вытащил палец. Подождал. Снова раздались долгие, повторяющиеся, трескучие гудки. Я встал и тем же пальцем, который только что вынул из своего тела, сердито нажал на кнопку: «Да?» — рявкнул я. Мне ответил женский голос, приятный и уверенный; голос блондинки, подумал я, не понимая, откуда бы я мог это знать. «Месье, — сказала она, — я тоже живу в этом доме, у вас в сети сильно скачет напряжение, поэтому у всех соседей выключается электричество. Вы должны что-то сделать». Мое лицо исказилось от гнева, и прерывающимся голосом я заорал в домофон: «Мадам, профессиональный электрик проверял у меня проводку полностью, причем два раза подряд. Хватит, в конце концов!» Я резко снял палец с кнопки и отключил домофон, чтобы он больше не звонил. Все еще в ярости, сбитый с толку, я лег ничком на покрывало, раскинув руки по сторонам, и внезапно уснул. Я проснулся, дрожа от холода. Встал, обернул покрывало вокруг плеч и пересек погруженную во мрак студию, чтобы постоять у раздвижного окна. В темноте внизу я увидел ромб света, окно квартиры по соседству, пересеченное по диагонали диваном в белом чехле, на который упала обнаженная молодая женщина, а вслед за ней мужчина с эрекцией. Он приподнял ей ноги и, войдя в нее, стал отрывисто двигаться в одинаковом ритме, как машина; затем он поставил ее на колени, и возобновил движения в том же ритме. Через несколько минут они снова поменяли позу, на этот раз он сел на диван, а она пристроилась сверху на корточках, но ритм остался тем же — почти комический ритм старого фильма с Бастером Китоном, снятого с частотой шестнадцать кадров в секунду. Они меняли позы одну за другой, как будто методично пробуя все позы подряд из немецкого пособия по гармоничной сексуальной жизни для семейных пар; я понаблюдал еще некоторое время за двойными лунами их задниц, которые смотрели прямо в освещенный ромб окна, наконец мне это надоело, и я вернулся на матрас, по-прежнему кутаясь в покрывало, которое немного спасало от ночного холода. Мне снился беспросветный, плохо организованный ремонт и блондинка, то ли моя мать, то ли жена, которая не умела и не хотела учиться водить. Когда я проснулся, в комнату падал холодный свет, который переливался на золотистой ткани покрывала, но не согревал его. Я встал, быстро оделся, опрокинул в себя стакан сока и направился к двери. Взявшись за ручку, я помедлил, какое-то смутное ощущение удерживало меня от того, чтобы ее открыть, может быть вчерашний женский голос в домофоне, но это мимолетное чувство исчезло так же быстро, как возникло, я отворил дверь и вышел. Тут же мягкое тепло разлилось по моим членам и, внезапно расслабившись, я пустился бежать, размеренно и не слишком быстро, прижимая локти к телу, дыша легко и смотря себе под ноги в пол, такой же серый и трудноопределимый, как стены, и почти невидимый в темноте потолок, если он вообще был: кто знает, возможно, этот длинный коридор был сверху открыт, ни в чем нельзя было быть уверенным. Порой я задевал стену рукавом и тогда машинально корректировал направление, стараясь следовать невидимому изгибу, не отклоняясь от него и не обращая внимания на более темные участки, которые с равным успехом могли оказаться углублениями, укрытиями или другими коридорами, ведущими бог знает куда. Мне бежалось легко, я свободно дышал, наполняя легкие и насыщая кислородом тело, которое равномерно двигалось вперед упругими скачками. Маленькое блестящее пятно на стене привлекло мое внимание, это была ручка двери; нажав на нее, я перешагнул порог, не снижая скорости. Сделав пару шагов, я был вынужден резко остановиться, чтобы не врезаться в обнаженною мужчину, который наградил меня взглядом рептилии, озадаченным и пустым, затем отступил и отошел. Еще один мужчина, чьи руки и бедра были покрыты черными абстрактными татуировками, как раз закончил раздеваться; другой, оттянув член и яички, надевал на них металлическое кольцо. Воздух был перенасыщен влагой, но здесь было прохладнее, чем в коридоре, я продолжал истекать потом и тоже начал раздеваться, открыв один из множества белых шкафчиков вдоль стен, чтобы бросить туда одежду. Молодой человек протянул мне банное полотенце, резиновые тапки и кодовой замок; заперев шкафчик, я обвязался полотенцем и последовал за другими мужчинами, которые растворились в темной глубине небольшого зала. Мокрый пол, выложенный плиткой, был скользким, в воздухе стоял смутный раздражающий запах; я очутился у маленького бара, где стояли несколько мужчин, обвязанных полотенцами или совершенно голых, не считая тапок. Хорошо сложенный молодой человек, худощавый, но с рельефной мускулатурой и колечками в сосках, подошел и положил руку мне на плечо, улыбаясь: «Что будешь пить?» — «На твой вкус». Пока бармен смешивал коктейли, молодой человек недоверчиво меня разглядывал; я пригубил джин-тоник, прозрачный, прохладный, газированный, почти горький, а он наклонился и задышал мне в ухо: «Часто здесь бываешь?» — «Не знаю. Когда как». — «Не помню, чтоб я тебя здесь видел. Но сюда, правда, приходят не смотреть». Он отошел и присоединился к товарищам, оставив меня пить в одиночестве. Я быстро допил стакан и направился к лестнице, которая вела на нижний этаж. По мере того как я спускался, запах усиливался, становясь более отчетливым; это была вонь застарелого мужского пота и грязных носков, смешанная с едкими животными испарениями, отдававшая спермой и дерьмом. Внизу, охраняемый огромным обнаженным и неподвижным чернокожим, в разные стороны расходился темный лабиринт коридоров, кабинок и закоулков. Я взглянул на его бесстрастное лицо, мускулистую грудь, толстый и длинный член, затем направился к душевым, где ополоснулся, и присел в одной из очень жарких, заполненных паром кабинок. Там были и другие мужчины, все молчали и я, посидев немного, вышел, еще раз принял душ, затем, шлепая тапками по плитке, вернулся к черному церберу, который продолжал стоять не шелохнувшись. Поравнявшись с ним, я помедлил и провел пальцами по верхней части его бедра; он отстранился с тем же непроницаемым взглядом, я не стал настаивать и погрузился, ступая мелкими шагами, в полумрак лабиринта. Повсюду были мужчины, голые и обмотанные полотенцами, их силуэты едва выступали из темноты, одни стояли в коридоре, другие сидели в кабинках, положив руки на свой член или закинув их на затылок. Проходя среди них, я слышал едва уловимый гул, возможно — слова, которые было трудно разобрать, или просто неразборчивые звуки, стоны, перемежаемые отрывистыми возгласами. В одной очень тускло освещенной комнате несколько обнаженных мужчин, блестя от пота, сгрудились вокруг человека с задранными в воздух ногами, подвешенного в своего рода кожаном гамаке; еще дальше в полумраке маленькой кабинки мужчина с волосатыми плечами и мощной спиной, припав к чьим-то ляжкам, двигал бедрами вперед-назад, не издавая ни звука. Подойдя наугад к одному из мужчин в коридоре, я положил ему руку на грудь, но он молча оттолкнул ее, и я двинулся дальше, повторяя эту процедуру с каждым, кто попадался навстречу, — без какого-либо результата. Раздосадованный, я решил попытать удачу в кабинке, где обнаженный мужчина, довольно полный и совершенно безволосый, лежал на банкетке, накрыв лицо полотенцем; когда я приблизился, он никак не отреагировал, я положил руку на его мягкий член, но в ответ на прикосновение он не шелохнулся, даже не вздрогнул. Я взял его гениталии и принялся медленно ласкать их, мужчина по-прежнему не шевелился, тоща я наклонился и взял в рот его член; я перекатывал его во рту, слегка сжимая рукой яички, затем начал его сосать, словно вымя, но все было напрасно, член не хотел твердеть; наконец я выпрямился и, оставив мужчину лежать, возобновил свои хождения по коридору. В самой глубине я обнаружил небольшую круглую комнату, где был бассейн, в котором пузырилась вода; молодой человек, предлагавший мне выпить, сидел в нем в компании двух других мужчин, погрузившись по грудь и вдыхая через стеклянную соломинку белый порошок, лежавший дорожками на маленьком подносе. Увидев меня, он протянул мне поднос и соломинку, я, не говоря ни слова, аккуратно взял их и последовал его примеру, вдохнув сначала одну дорожку, затем другую; по моему телу пробежала дрожь, я передал поднос соседу и выпрямился, судорожно изогнувшись и разглаживая полотенце на бедрах и ягодицах. Я был бы рад скользнуть к ним в воду, но там не было места, поэтому я вернулся в лабиринт. Повсюду мужчины сосали члены, лизали зады и входили друг в друга, одиночек было немного, но и те по непонятной причине отвергали мои предложения, как будто предпочитая оставаться в одиночестве, застыв в темноте и медленно, с пустыми глазами, лаская самих себя. В комнате с гамаком подвешенный парень остался один, с запрокинутой головой и болтающимися ногами, покрытый спермой, изукрашенный следами ударов и сигаретными ожогами, опустошенный, безжизненный, пребывающий где-то в ином измерении. Я мог бы задрать ему ноги и в свою очередь трахнуть его, но предпочел остаться на месте, наблюдая, как он тихо постанывает, уйдя в себя и находясь где-то очень далеко; я завидовал ему и, конечно же, предпочел бы оказаться на его месте, но, судя по всему, я не знал здешних правил, поскольку меня никто не хотел. Довольно долго я лежал в кабинке, голый, повернувшись задницей ко входу, кокаин судорогой пробегал по моему телу, но никто не пришел меня поласкать и взять то, что я так охотно предлагал; время от времени я ощущал чье-то смутное присутствие в дверном проеме, но когда поворачивался, там было пусто; отчаявшись, я наконец встал; везде все было по-прежнему, черный амбал у входа, когда я, присев на корточки, попробовал взять в рот его тяжелый, покрытый венами член, отвесил мне такую затрещину, что я отлетел и шлепнулся на спину; в комнате с бассейном меня не моргнув и глазом снова угостили кокаином, но никто не потеснился, чтобы дать мне место; разлившееся по телу возбуждение не находило выхода и вновь погнало меня в по лабиринту; наконец я вернулся в сауну, где влажный жар немного расслабил мое взвинченное, до предела напряженное тело.

Потом я опять отправился в душ; холодная вода била в лицо, которое представлялось мне преждевременно увядшим, изможденным, изнуренным желаниями. Выйдя наружу, я заметил, что за сауной и лабиринтом есть еще одна комната, которую я раньше не замечал: за огромной стеклянной стеной, в полумраке, с десяток обнаженных мужчин сплелись между собой. Я некоторое время за ними наблюдал, затем присоединился, и на этот раз никто меня не оттолкнул. Не успел я оглянуться, как давление тел втянуло меня внутрь, руки пробегали по моему телу, мяли ягодицы, влажные пальцы разминали мне анус, небритые лица прижимались своими губами к моим, рты посасывали, а потом больно кусали соски, мои собственные руки на ощупь находили и ласкали твердые члены, запах плоти и застарелого пота одурманивал меня, я потерял опору и оказался на коленях; член уперся мне в глотку, другой терся о щеку, третий ударял по лбу; сильные, властные руки, державшие меня за волосы и затылок, направляли мою голову, члены вколачивались в мои округленные губы и давили на небо, от чего я едва мог дышать; наконец они уступили место паре волосатых ягодиц, которые прижались к моему лицу; я высунул язык, впитывая едкую горечь ануса, другой язык проделывал то же самое со мной, впиваясь мне между ягодиц, разведенных несколькими руками; постепенно я оказался на полу, то ли рука, то ли нога придавила мне шею, мой зад приподняли, чтобы туда смог внедриться член, я замычал, придавленный рукой, в ответ мою голову задрали вверх, и еще один член погрузился мне в рот; оба двигались взад-вперед, четвертуя меня и наполняя белым пламенем, прожигавшим меня с двух сторон насквозь, отчего по мне проходила такая сильная дрожь наслаждения, что меня приходилось поддерживать руками, чтобы я не рухнул; тот, который был позади меня, таранил мой зад, задранный почти вертикально, сильными глухими ударами; наконец, настигнутый оргазмом, он напрягся до предела, его член, извергаясь, затрепетал и резко, не успев обмякнуть, вышел, таща за собой растянутый латекс презерватива, полного спермы, другой сразу же занял его место, и все началось по новой; во рту у меня также один член сменялся другим, я потерял всякое представление о времени, кто-то вдруг кончил мне на лицо, липкая сперма заволокла глаза и губы, я кое-как отер ее и заморгал, разлепляя веки; меня окружали части тел, руки, ляжки, волосатые, бритые, татуированные, толстые, эрегированные члены, с оттянутой крайней плотью; я закрыл глаза и отдался этим месившим, пронзавшим, разверзавшим меня шире и шире членам; мне казалось, что мое тело немыслимо округлилось, набухло, как налившийся соком венчик цветка, изгибаясь дугой от разрядов наслаждения, которое едва не разрывало его, резко отпуская и тут же возобновляя нарастающую пульсацию, захлестывало все мои чувства и изнуряло мышцы, трепещущие все сильнее и сильнее; я открыл глаза, стеклянная стена рядом со мной смутно отражала переплетенные тела, я не мог ничего различить, кроме задниц, наслаивающихся друг на друга, сияющих словно луны, но за стеклом виднелась еще одна фигура, я раскрыл глаза пошире, чтобы лучше ее разглядеть: это был маленький ребенок, светленький мальчик с острым личиком, совершенно голый, он смотрел нас через стекло во все глаза, с упрямо сжатыми губами. Я замер, лицо за окном также оставалось неподвижным, тела вокруг меня сутолочно топтались, мычали, пыхтели; неясное замешательство овладевало мной, быстро отделяя меня от моего тела. «Что тут делает этот мальчик? — подумал я. — Разве несовершеннолетним не запрещен вход в это заведение?» Мальчик молча и настойчиво продолжал на меня смотреть, я попытался высвободиться от того, кто теперь нещадно меня имел, но его руки схватили меня за бедра и держали безжалостно насаженным на член, который входил в меня и выходил с сумасшедшей скоростью; напрасно я пытался его оттолкнуть, маленький мальчик не отрывал от нас глаз, меня охватила паника, и я стал вырываться еще сильнее, но другие выкрутили мне руки и пригвоздили мои лопатки к полу, нога вдавила голову в кафельную плитку; в тот же миг член, рывком выйдя из меня, забрызгал мой зад спермой, и уже другой занял его место, и тогда я закрыл глаза, чтобы не видеть ни мальчика, ни члены вокруг, и сдался буре плоти, в которой мое тело словно оторвалось от самого себя, забрызгивая собой все вокруг, пока его не смыло черным бушующим морем.

Когда я вновь открыл глаза, я лежал в одиночестве на том же кафельном полу. Я перевернулся на спину и машинально прикрыл член руками, как бы защищаясь от ударов, которых не последовало. Еще не высохшая сперма перепачкала мне волосы и лицо. Я вспомнил о парне, который лежал в гамаке, предоставленный самому себе; со стороны, вероятно, казалось, что я нахожусь в такой же прострации. Но мой рассудок не смог отделиться от разбитого, истерзанного, обмякшего тела. Я все еще не кончил и вяло пытался подрочить, но член не вставал, и в конце концов я поднялся и отправился в душ. Я долго стоял под струями воды, ноги еще дрожали, все мое тело было разбито усталостью, я поворачивал шею и голову под струями воды, которая мало-помалу смыла с кожи всю грязь, приставшую к моей коже, и согрела мышцы. Наконец я выключил воду и направился к лестнице. Полотенце пропало, я шел голый, с меня стекала вода. Навстречу мне попалось несколько человек, которые не обратили на меня ни малейшего внимания, и невозможно было понять, были ли они среди тех, кто имел меня, или нет. Любопытство, которое я испытывал на этот счет, было почти отвлеченным, можно сказать праздным. В баре я попросил полотенце и, вытершись, обернул его вокруг бедер, затем заказал джин-тоник и, потягивая его, присел на диван из искусственной кожи лицом к телевизору, который беззвучно показывал порно. Перед моими глазами сменялись одни и те же сцены, мой взгляд безразлично скользил по ним, не останавливаясь ни на чем, сохраняя безразличие и к разбухшим членам, друг за другом входившим в круглые белые задницы, и к сверкающим на фоне золотистой земли зарослям высоких трав на фотообоях, которые покрывали стену позади бара. Кроме бармена, почти никого не осталось, рядом со мной мужчина пил содовую и, скучая, подрачивал себе член, угрюмо уставившись в экран пустыми глазами; я допил коктейль, встал и вернулся в раздевалку. Трепет не переставал пробегать по моему телу, переполненному ощущениями, но по-прежнему не насытившемуся, и я смутно надеялся встретить того парня с проколотыми сосками, который угостил меня в самом начале; мне хотелось в свою очередь предложить ему выпить, а затем, смакуя, ласкать его красивое породистое тело, но в раздевалке никого не оказалось, я взял вещи из шкафчика, оделся и направился к двери. Она легко открылась и, едва оказавшись за порогом, я возобновил свой бег. Физическое усилие освежило мои истерзанные мышцы, я ощутил, как они расслабились и вновь обрели естественную упругость, благодаря чему я двигался вперед равномерными шагами, ни слишком медленными, ни слишком быстрыми, в одном ритме с дыханием, шелестевшим между моих губ. В царящей полутьме я скорее угадывал, чем видел стены коридора, они, по-видимому, изгибались, и мне часто приходилось выравнивать направление, чтобы не налететь на одну из них; временами темные участки как будто сообщали о развилке или даже своего рода крипте, но я не обращал на них внимания и бежал с пустой головой, ни о чем не думая, наслаждаясь легкостью, с которой двигалось мое тело, без особого труда приспосабливаясь к тому, как разворачивалось пространство, чей предел невозможно было определить; я чувствовал себя ребенком, свободным от всяких запретов, ничем не обеспокоенным, и временами весело тыкал пальцами в стены — не столько из баловства, сколько для того, чтобы сориентироваться; так я и наткнулся на какой-то металлический выступ, похожий на дверную ручку; нажав на нее, я открыл дверь и, не сбавляя хода, упругим прыжком проник внутрь. Под кроссовками скрипнул снег, и я остановился. Мимо меня, ведя под уздцы лошадь, прошел мужчина, за которым следовали еще двое с котелком, пар от их дыхания повис в морозном воздухе, проникавшем сквозь тонкую ткань моего спортивного костюма. Я задрожал и потер руки. Поодаль под огромным буком с голыми серыми ветками кучка мужчин столпилась у костра. Я подошел к ним, утопая ногами в свежем снегу; один из людей заметил меня и окликнул: «Эй, господин командир! Да вы так простудитесь. Не соизволите ли переодеться?» Он провел меня в хижину, где я нашел все необходимое в грубо сколоченном платяном шкафу: штаны из толстой коричневой материи и фуфайку с воротом, которые я натянул поверх спортивного костюма, офицерский мундир с золотыми пуговицами, кожаные сапоги и длинное плотное пальто с высоким воротником и тяжелыми полами, бившими меня по икрам. Кроме того, там оказались меховая шапка и пара облегающих белых перчаток, которые я надел и застегнул на пуговицы с чувством глубокого удовлетворения. У двери меня ждал солдат. «Вот, не забудьте», сказал он, протягивая мне хлыст и кожаную кобуру, в которой был тяжелый пистолет с длинным дулом и округлой рукояткой из полированного дерева. Пошел снег, легкие как воздух хлопья весело плясали и таяли при малейшем прикосновении. Следуя за солдатом к костру, я пристегнул кобуру к поясу мундира. Там собрались и другие мужчины, на всех была форма, похожая на мою; заметив мое приближение, они встали по стойке смирно, щелкнули каблуками и отдали мне честь. У некоторых на шее висел тяжелый искусно сделанный крест; я тоже достал свой из кармана мундира и, любовно поглаживая пальцами металл, надел на шею, затем, подняв голову, увидел повешенного за ногу на ветке бука обнаженного человека, его серую кожу испещряли глубокие раны и следы от ударов. «А это кто?» — «Шпион, господин командир. Шнырял вокруг лошадей, мы решили его проучить». Я кивнул и подошел ближе к огню. Кто-то подставил раскладной стул, я сел, еще кто-то протянул мне оловянную ложку и дымящуюся миску с красной фасолью. Я был очень голоден и жадно накинулся еду, в ней не хватало соли, но это мало меня беспокоило, я проглотил последнюю ложку и дочиста выскреб миску. Теперь я окончательно согрелся, огонь приятно обволакивал своим жаром ступни и ляжки, я с удовольствием наблюдал, как снежинки падали мне на рукав и через мгновение таяли. Я рыгнул и попил воды. «Седлайте лошадей! — приказал я, вставая. — Уходим». Люди тотчас принялись хлопотать. Повешенный медленно покачивался над костром, удерживаемый на месте всаженной ему в анус веткой — потоньше, чем там, на которой он висел. Подошел солдат и отдал честь; «Как прикажете быть с пленными, мой командир?» Я на мгновение задумался: «Пристрелите». — «И женщин?» — «И женщин». Широко шагая, я направился к ограждению. Человек вел мне навстречу красивого гнедого коня, из чьих ноздрей завитками бил пар, смешиваясь со снежными хлопьями, которые падали все гуще и гуще. Я взял из рук солдата поводья, потрепал животное по шее, осмотрел подпругу и, вскочив в седло, стал наблюдать за сборами. В кармане мундира я нашел коробку сигар; прикурив одну, я затянулся и тут же от табачного дыма почувствовал умиротворение, легкое и почти радостное, как снег, сыпавший с неба. Кругом сновали люди, выстраивая лошадей и собирая палатки; поодаль часть солдат вела группу мужчин и женщин, одетых по большей части в лохмотья. У сосновой рощи их поставили на колени в снег. Затем солдат вскинул ружье, прицелился пленному в затылок и спустил курок; брызнула кровь, и человек упал ничком; солдат, прилаживая ружье, уже двинулся к следующему. Вокруг меня собрались всадники. Один из них протянул мне копье с древком из полированного ясеня и длинным, острым и тонким листовидным острием; я с радостью взял его, взвесил в руке и положил поперек седла. Когда все было готово, я в последний раз затянулся сигарой, бросил окурок в снег и потряс копьем, давая сигнал к отправлению. Мой конь уже бил копытом, и я направил его ударом каблуков, придерживая копье под мышкой, а свободной рукой держа поводья. Колонна снялась с места, двигаясь вдоль деревьев и объезжая тела расстрелянных, которые лежали ничком в покрасневшем снегу с вывернутыми, как у кукол, конечностями. Скоро мы выехали на дорогу, и я пустил коня рысью; копыта мелькали, взрывая девственный снег, копья задевали ветки, сбивая на нас снежные комья, хвою и шишки, я засмеялся, и мои люди засмеялись вместе со мной, радуясь нежданной вечерней скачке через лес. Еще дальше простерлись бескрайние заснеженные поля, пересеченные бурыми полосами пахоты; мы миновали их, не замедляя хода, снег перестал идти, небо становилось сумрачным и серым, облака понемногу расходились, разливая белый свет полной луны над мирным пейзажем. Наконец наступила ночь, и по моему приказу лошади перешли на шаг. Мы продвигались через поля под бряцание сбруй и шпор, лошадиный храп и приглушенный снегом стук десятков копыт; нас обволакивали густые запахи замерзшей земли, кожи, оружейной смазки, лошадиной испарины и навоза. Все вокруг теперь озаряла луна, белые холмистые просторы с вкраплениями перелесков, чуть более темных пятен, рассеянных тут и там под сизым ночным небосводом, были видны как на ладони. Вдалеке сверкали огни, и, не говоря ни слова, я повел колонну к ним. Понемногу перед нами проступили очертания большого сооружения, укрытого между деревьями и окруженного дворовыми постройками, — усадьбы, стоявшей особняком, каких еще много оставалось в этих краях. Залаяла встревоженная нашим приближением собака, за ней другая, зажглось еще больше огней и раздались отрывистые крики и стук дверей. Я сделал знак копьем, чтобы два отряда окружили дом с флангов, а сам продолжал ехать шагом в голове основной части колонны. Достигнув огромных ворот усадьбы, сработанных из укрепленной железом древесины, я постучал в них копьем и крикнул: «Открывайте!» Собаки залаяли громче, но никто не ответил. «Открывайте! Открывайте, или я сожгу все дотла!» Наконец послышался голос: «Кто идет?» — «Именем Господа открывайте, если вам дорога жизнь!» — прорычал я. Наконец заскрипели петли, и тяжелые створки распахнулись. Показался мужчина в возрасте, в его руках качался фонарь: «Кто вы? Чего вы хотите?» Не утруждая себя ответом, я воткнул копье ему в глотку, он захлебнулся кровью, фонарь упал в снег, продолжая гореть; мужчина повис на острие, и я повернул древко, чтоб вытащить копье. Тело рухнуло в снег, я стряхнул с копья кровь, затем воткнул его в землю и, спешившись, привязал к нему поводья. Мне не нужно было ничего говорить, мои люди знали свое дело, я не торопясь прикурил сигару и затянулся, между тем как они, кто верхом, а кто спешившись, устремились к дому. Загремели выстрелы, один из солдат покатился по земле и растянулся во всю длину, остальные, упав на колени в снег, открыли огонь, целясь в окна, которые разбивались одно за другим. Скоро все было кончено. Высадив дверь, с десяток солдат, как бешеные псы, ворвались внутрь, оттуда раздалось еще несколько выстрелов, треск ломающихся дверей, хриплые крики, безумные вопли женщин. Оставив коня, я вытащил пистолет из кобуры и вошел следом, переступив через тело полуодетого юноши, чья кровь залила ковер в холле. Женщины в ночных рубашках бегали по коридорам, преследуемые хохочущими солдатами; в гостиной, посреди перевернутой мебели и раскиданных, словно куклы, трупов, в кресле сидел старик, его глаза вылупились, а нижняя губа дрожала. Внезапно электрические лампы потухли, вероятно вылетели пробки, но горящих свечей и фонарей было достаточно, чтобы озарить сцену. Резкий запах пороха и крови ударил мне в нос, и я с удовольствием принюхался. В хозяйственной постройке солдат насиловал на столе толстую служанку, товарищи весело смотрели на него, еще один, сидя на стуле, невозмутимо резал хлеб и сыр, двое других опрокинули сервант с посудой, и тот упал с ужасающим дребезжанием бьющегося фарфора. В глубине дома еще раздавались редкие выстрелы; за постройками, на заднем дворе трое солдат, грязно ругаясь, пытались зарезать поросенка, он визжал и бился под ножом изо всей мочи; двух небритых крестьян втащили на телегу, связав им руки за спиной, чтобы повесить на огромном дубе; поодаль весело полыхал амбар. Я отправился на второй этаж: там тоже царил веселый переполох, сержант с бокалом шампанского в руке танцевал перед огромным зеркалом, приобняв сам себя за плечо, солдат мочился на шторы, еще один выставил перед собой руки, унизанные женскими кольцами и браслетами. Из приоткрытой двери неслись пронзительные крики: двое со спущенными штанами насиловали пригнутого к железной кровати голого мальчика, чья голова зарылась в вышитые подушки. Дальше в глубине коридора была закрытая дверь. Я подергал за ручку — дверь была заперта, постучал — никакого ответа, я снова постучал кулаком и заорал: «Открывайте!» — опять ничего. Тогда я отступил назад и вышиб ногой замок. Створка двери распахнулась: у постели стояла женщина в жемчужно-сером домашнем платье, тонкая и стройная, с нарочито небрежно собранными в узел светло-рыжими волосами, которые озарял падающий в окна тусклый свет луны. Увидев меня, она вскрикнула и поднесла руку ко рту. «Ты! — простонала она. — Ты? Ты сошел с ума! Ты с ума сошел!» Я посмотрел на нее, озадаченный ее словами. «Мы не знакомы», — сухо отрезал я, шагнул вперед и ударил ее наотмашь, отчего она отлетела на зелено-золотое покрывало кровати. Всхлипывая, царапая ногтями свое красивое искаженное лицо, она свернулась в клубок. Захлопнув дверь, я снял пальто, затем ремень, повесил его на стул, и, расстегивая мундир, подошел к кровати. Молодая женщина попыталась ударить меня каблуком, но я, смеясь, поймал ее за лодыжку и выкрутил ей ногу, вынудив повернуться на живот. Я поглаживал ее ягодицы под шелковистой тканью трикотажного платья, скроенного без швов и подбитого бледно-розовым шелком; она выла во всю глотку, уткнув голову в длинные зеленые стебли трав, вышитые на покрывале, я ударил ее кулаком в спину, и крики сразу же прекратились, затем я задрал ей платье до поясницы и одним рывком спустил ей трусики, обнажая круглый белый зад. Теперь она просто стонала: «Нет, умоляю тебя, нет»; я снова ударил ее, чтоб она заткнулась, расстегнул ширинку, забрался на постель и, раздвинув ей ягодицы, вошел в нее мощным движением бедер. Она в последний раз пронзительно вскрикнула и умолкла. Руками в белых перчатках я зарылся в растрепавшийся узел волос, и всей своей тяжестью навалился ей на голову, вдыхая аромат вереска, мха и миндаля. Но в ней было сухо и ощущения мне не нравились, я вышел, плюнул несколько раз на ее анус, прячущийся в венчике светлых волосков, послюнил головку члена и на этот раз ввел его медленно; она по-прежнему не издавала ни звука, распростершись в сером платье на зелени покрывала и пряча лицо в растрепанных волосах. Я повернулся: рядом с приоткрытой дверью стояло высокое зеркало, я видел свой белеющий в лунном свете зад, который двигался между ее длинных белых бедер, придавленных моими бедрами. Я замедлился, смакуя зрелище, женщина подо мной дышала с присвистом, но по-прежнему не издавала ни звука, я снова, сам не зная зачем, ударил ее, потом еще раз, она давилась криком от каждого удара, но сдерживалась, и это молчание привело меня в ярость, я стал ее душить; сжимая шею руками в перчатках, я почувствовал, как напряглись и задергались подо мной ее ляжки, ее зад сжался, и я резко кончил, извергнувшись в нее длинными струями, потом отпустил ее, перекатился на спину и, закрыв глаза, растянулся во всю длину на вышитых стеблях. Я слышал, как женщина рядом со мной икает, кашляет, судорожно глотает воздух. Открыв глаза, я сел и осмотрел свою промежность, на члене виднелись следы дерьма; подтянув к себе край покрывала, я вытерся и застегнулся. Женщина по-прежнему лежала на животе с голым задом, теперь она тихо всхлипывала, вцепившись зубами в покрывало, чтобы заглушить стоны. Я несильно шлепнул ее по ягодице, и она тут же замолкла. «Можешь идти», — сказал я. Отвернув голову, она с трудом поднялась на колени и поправила платье, чтобы прикрыть зад; встав, она пошатнулась, оперлась о край кровати и наклонилась, чтобы надеть трусики. Я видел только ее профиль. Она закусила нижнюю губу, лунный свет играл на ее волосах, растрепанных на затылке. Потом она посмотрела на меня потерянным, ничего не понимающим взглядом. Я сделал небрежный знак пальцами, и она, шатаясь, направилась к двери. Я потянулся к стулу, вытащил из кобуры пистолет, взвел курок и прицелился ей в затылок. Выстрел швырнул ее к двери, и она осела на ковер серой, исковерканной грудой, оставляя на лакированном дереве длинные красные следы. Я положил оружие рядом с собой и откинулся на спину, рассеянно поглаживая плотную вышивку покрывала затянутыми в перчатки пальцами.

Когда я проснулся, небо только начинало бледнеть. Кое-где еще раздавались приглушенные звуки бьющегося стекла или меланхоличное пение. Я привстал и попытался зажечь ночник, но электричества все еще не было. Тело женщины, лежавшее у двери темной грудой, напоминало кучу грязного белья, брошенного, чтобы его унесли служанки. Я поднялся, зажег несколько свечей и стал обыскивать комнату, рассовывая по карманам деньги и драгоценности, которые удавалось найти. В ящике ночного столика я нашел обрезки фотографий. На всех фрагментах был маленький белокурый мальчик; и даже больше, чем руки мужчины, оставшиеся на некоторых снимках, присутствие второго, отрезанного ножницами человека выдавало выражение лица ребенка, то сосредоточенное, то испуганное, то лучащееся радостью; это присутствие было для него всем. Я швырнул обрезки на пол, закончил обыск и, оттолкнув сапогом труп, вышел к своим людям. Большинство из них спали пьяные в креслах, на коврах или на столах, другие что-то напевали, опорожняя последние бутылки; у крыльца те, что потрезвее, уже готовились к отъезду, приторачивая к седлам мешки с добычей и провизией. Я отрядил четверых будить товарищей; затем велел вывести коня и приказал трогаться тем, кто был готов. С копьями в руках и на плечах мы выехали за ворота, обогнув окоченевший труп старика на снегу. Занимался день, небо было серым, перед нами простиралась приглушенная белизна полей, усеянная темными пятнами рощ. Ударом каблуков я пустил коня рысью, за мной следовали довольные, смеющиеся солдаты. Вдалеке я увидел маленькую черную точку, которая выделялась на белом пространстве, и поскакал к ней. По мере того как мы приближались, я разглядел, что это человек, голый белокурый мальчик, ковылявший в снегу. Мы быстро его настигли и окружили, он повернулся к нам лицом, искаженным от плача, холода и ужаса, весь синий, дрожащий, с ногами, перемазанными дерьмом, которое самопроизвольно вытекало из него, пока он бежал. Мои всадники с непроницаемыми лицами образовали вокруг него стену из копий. Мой конь шагнул вперед, ребенок шлепнулся на свой зад, пополз, снова встал, барахтаясь в снегу и дерьме, и снова обделался с перекошенным от рыданий лицом; я убил его резким ударом копья в грудь, слегка приподнял на острие и под грубый хохот моих людей отшвырнул, словно тряпичную куклу, в снег. Затем я пустил коня галопом по равнине с восторженным ощущением суверенной свободы; холодный воздух пощипывал мои щеки и покалывал легкие, я не мог надышаться, я чувствовал, как врастаю в седло, пока наконец не слился с бескрайней равниной, снегом и небом над головой. Во второй половине дня мы добрались до железнодорожной станции, которую занимали вражеские силы. Большая часть моего отряда нагнала нас, и мы атаковали со всех сторон в урагане ружейного огня и бессвязных воплей; противник установил пулемет там, где мы планировали нанести основной удар, и долгое время не давал нам продвинуться, пока один из моих солдат не подполз к основанию стены и гранатой не заставил пулемет замолчать. Началась бойня. Уцелевшие враги, держа руки на затылке, бесконечным потоком лились из дверей, мои люди ставили их к вокзальной стене и расстреливали; я одним из первых вошел в здание с пистолетом в руке, вражеский солдат навел на меня винтовку, но я убил его одним выстрелом, впереди полз раненый, и я его тоже прикончил; вокруг раздавались выстрелы и крики умирающих. В глубине главного помещения была дверь, я вышиб ее пинком, за ней открылась пустая галерея, которую я пересек, расстегивая пальто и пояс; в конце галереи была еще одна дверь, я выронил пистолет и снял мундир, после чего отшвырнул белые перчатки, быстро скинул остальную одежду, оставшись в спортивном костюме и натянув кроссовки, спрятанные в карманах пальто; дверь уже открылась и, едва переступив порог, я начал бежать. Было темно, я потерял чувство направления и несколько раз врезался в стену; наконец я худо-бедно восстановил равновесие и стал равномерно двигаться вперед, легко дыша в такт своим шагам. Коридор изгибался, и у меня не получалось держаться середины, я опять ударялся плечом в стену, мне казалось, что я различаю более темные участки, то ли развилки, то ли просто ниши, и старался ненароком туда не свернуть; в какой-то момент, ударившись сильнее, чем прежде, я сбавил скорость, но не перестал бежать; наконец я оказался в раздевалке, быстро переоделся и, натянув купальную шапочку, прошел через распашные двери, за которыми открылось огромное пространство, полное гулких голосов и плеска воды, голубой, светлый зал, казавшийся еще просторнее из-за обрамлявших его больших зеркал, в которых я видел только части своего тела, ускользающие и не связанные между собой; я покачнулся и чуть не упал, но, придя в себя, выпрямился, чувство равновесия внезапно вернулось, тело нашло свою ось и, напрягши мускулы и сжав ягодицы, прямой как копье, я нырнул, врезаясь всем своим весом в чистую прохладную воду бассейна.

Content

Рассказы Фата-морганы

Этюды

Одно летнее воскресенье

Ожидание

Между двумя самолетами

Свершившийся факт

Рассказ ни о чем

В комнатах

Старая история

I

II