Глория Чао

Фонарики желаний

Посвящается Энтони. Благодаря тебе мои желания достигли света.

И всем тем, кто верит в магию добра.

WHEN YOU WISH UPON A LANTERN by Gloria Chao

Copyright © 2023 by Gloria Chao

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency.

© Алексей Захаров, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1. Шлёп!

Лия́

Если и есть магия на Земле – на этой иногда гадкой, иногда ничем не примечательной Земле, – то она случается тогда, когда я стою на берегу озера Мичиган и, пока мои босые ноги омывает вода, смотрю на светящееся небо. Его освещают не звёзды, не фейерверки и даже не большая, яркая полная луна, а фонарики. Бумажные фонарики с написанными на них желаниями, которые уносят в бесконечную тёмную ночь горящие внутри огоньки – частички огня из сердца желающего. Что может быть волшебнее, чем небо, в котором сияют желания и мечты?

У этого миниатюрного воздушного шара много названий: небесный фонарик, тяньдэн[1], но моё любимое – то, которое придумала моя семья, владеющая магазинчиком в нашем китайском квартале. Фонарики желаний. Так называется и сам магазинчик, потому что для нас важнейшая часть ритуала – это желания, которые на них пишут.

Сегодня первый день лета, 21 июня[2]. Вот уже десятый год подряд община китайского квартала Чикаго собирается на Промонтори-Пойнт[3] – выдающемся вглубь озера полуострове с просторными лужайками, площадками для костров, красивыми видами на центр города и величественными каменными уступами, ведущими вниз, к волнам, бьющимся о берег, – чтобы последовать традиции, созданной нашим маленьким магазинчиком, который смог за пятьдесят один год своего существования создать два новых праздника и исполнить множество желаний. И всего через час мы снова осветим небо.

Сейчас мои родители стоят за столом, на котором разложены фонарики на продажу, зажигалки и маркеры. Я подхожу к ним, чтобы помочь, и вижу ещё одного человека, который помогает покупателям вокруг. И он знает, как обращаться с фонариками, которые иногда бывают довольно капризными, не хуже меня самой.

Кай Цзян.

О нет.

Увидев его, я останавливаюсь как вкопанная. Шапка прямых, непослушных чёрных волос, часто падающих на глаза, уверенная, но скромная походка, мышцы предплечий, накачанные многими часами замешивания теста в семейной пекарне «Лунные пряники»… от такого кто угодно остановился бы как вкопанный, но я? О, я остановилась потому, что у меня с ним связана история из разряда «о нет». Я отчаянно пытаюсь прогнать её из головы, а он видит меня и спокойно машет в знак приветствия, стоя в нескольких футах впереди. Я стараюсь не дать его холодному жесту заморозить меня изнутри, но ни о чём другом думать не могу.

В детстве мы были лучшими друзьями и постоянно играли в переулке, в котором соседствовали наши магазинчики. А потом он постепенно начал превращаться в Кая, в Кая с заразительным смехом, мускулистыми руками и сладкими булочками (я говорю о тех, которые он печёт, понятно?). Но прежде чем я сумела понять, что всё это значит…

Меня на него вырвало. Несколько месяцев назад. Мы замечательно проводили время, попивали бабл-чай в кафе неподалёку от наших магазинчиков, и тут он меня так рассмешил, что я носом вдохнула шарик из чая (да, знаю, мне самой от этого кринжово). Шлёп – и всё брызнуло обратно. На стол, мне на колени, на него. По большей части на него. В тот день я немножко умерла. После этого мне было так неловко, что недели две я держалась от него подальше, даже говорила родителям, что болею, чтобы не приходилось идти в наш магазинчик – ведь там я могла случайно столкнуться с Каем. Я не хотела избегать его всё время, но почему-то так в результате и получилось. С тех пор мы почти не виделись. Может быть, он хотел, чтобы между нами сохранялась шестифутовая безопасная зона (раз вирусы дальше не летят, то и всякое другое тоже не долетит, ну, вы поняли). Или, может быть, он был совсем не таким, каким я его считала, раз принял это происшествие так близко к сердцу. Или, может быть, ситуация в самом деле вышла настолько неловкой, что каждый раз, смотря на меня, он видел шарик из чая, вылетающий из моего носа. В общем, что бы это ни было, я скучала по другу.

Но прежде чем я успеваю помахать Каю в ответ, папа говорит:

– Спасибо, Кай, но Лия́ уже здесь. Иди к своим друзьям.

Мама хмуро смотрит на папу, потом кричит Каю вслед:

– Большое спасибо за помощь!

Я молча встаю за столик рядом с ними.

– Сколько раз тебе повторять, – говорит отец, – остерегайся его. Его семья…

Его семья, его семья, его семья. Я тут же перестаю слушать. Папа стал просто одержим враждой с семьёй Цзян. Их мусор пахнет хуже, чем у нас. Они не уважают нашу часть переулка. Они накидали в наш мусорный контейнер испорченного теста, и когда оно поднялось, контейнер взорвался.

Пожалуй, даже хорошо, что я так и не разобралась в своих чувствах к Каю, потому что вражда между семьями Цзян и Хуан превращалась во вражду Монтекки и Капулетти, Хэтфилдов и Маккоев[4] в пределах нашего китайского квартала. И всё из-за мусора.

До этого года у нас не было проблем с Цзянами благодаря бабушке, папиной матери, игравшей роль миротворца. Но после того как полгода назад найнай[5] умерла, каждое происшествие с мусором становилось ожесточённым спором. Сейчас отец говорит со мной только о вражде – отчасти потому, что стремится всеми силами молчать о том, о чём мы должны говорить на самом деле. А сегодня – именно сегодня – я настолько раздражена, что всё-таки решаюсь затронуть запретную тему.

– Это первый Летний фестиваль фонариков без найнай.

Фестиваль, который она создала.

– Мы не можем просто… устроить по ней минуту молчания?

Отец всё же смягчается.

– Мне тоже её не хватает, Лили́.

Он называет меня тем же прозвищем, что и Найнай, и это вызывает во мне слишком много эмоций. Чтобы хоть чем-то себя занять, я начинаю ещё аккуратнее раскладывать товары на столе.

Обычное для моего китайского имени Ли Я прозвище – Яя́ (по традиции нужно повторять последний слог), но Найнай считала, что иероглиф «Ли» подходит мне куда больше, чем «Я». Вместе «Ли Я» означает «будет красивой», но слово «ли» само по себе имеет несколько значений. Найнай думала, что одно из них – «тёмная» – подходит мне особенно хорошо, потому что напоминает о тёмном ночном небе, на которое мы так любим – любили – смотреть вместе. «Ты – ночное небо, на котором могут сиять другие, – говорила она мне, и её тёмно-карие глаза блестели. – Вот почему ты особенная. Ты ставишь других на первое место и помогаешь им сиять. Таких людей очень мало».

– Лия́? – осторожно спрашивает мама, вырывая меня из размышлений. Она хмурится, подбородок напряжён – явно из-за чего-то беспокоится. – Ты…

Она не может закончить даже такой простой вопрос.

Я хочу, чтобы она наконец перестала обращаться со мной как с хрупким стеклом, но не хочу говорить, что я в порядке, когда сама в этом не уверена. Моим воспитанием по большей части занималась именно Найнай, а не папа с мамой, и теперь они, похоже, не совсем понимали, что делать. После смерти Найнай родители стали ходить вокруг меня на цыпочках, боясь сделать хуже или напомнить о ней, и эта осторожность со временем лишь росла. Мне бы очень хотелось сказать им, что мне нужно, но я и сама этого не понимала. Пожалуй, я просто хотела, чтобы они сами это знали – так же, как знала Найнай. Но самым большим моим страхом было то, что они правы: я вот-вот сломаюсь. Без Найнай, без Кая, во многих отношениях ещё и без родителей – я ещё никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Я резко сглатываю, пряча эмоции внутри себя вместе со слюной.

– С чем вам помочь? – спрашиваю я.

– Мы и так справляемся, – говорит отец.

– Может, пойдёшь попразднуешь? – предлагает мама.

– Но не с ним, – быстро и строго добавляет папа.

Будь здесь Найнай, она бы встала на защиту Кая. «Он хороший мальчик, просто лучший! Вы видели, как он добр к своей семье?» Даже с теми членами семьи, которые не добры к нему – обычно это оставалось невысказанным. «И вы видели, как старательно он работает в пекарне?» «Шевелит булками, готовя булки», – всегда добавляла я, а Найнай громко хохотала, заполняя всё пространство вокруг низкими, гулкими смешками. Мне очень нравились её характерные «ха-ха» – она буквально повторяла «ха-ха», когда смеялась, словно жизнь была такой смешной, а она – такой счастливой, что должна была обязательно выговаривать каждый слог.

Мама берёт фонарик и суёт его мне в руки.

– Не хочешь загадать желание? – Она понижает голос, с трудом произносит следующие слова: – Ради… неё. Она бы этого хотела.

У меня действительно есть желание, которое я хочу отправить во вселенную. Но я не хочу загадывать его одна. И вместе с родителями тоже не хочу. У нас с Найнай было много всего «только нашего», и самая главная из «только наших» традиций была связана с фонариками желаний. Я ещё не разобралась, как сделать это (да и всё остальное тоже, на самом деле) без неё, как заполнить эту пустоту – и хочу ли я вообще её заполнять. Последними словами бабушки, обращёнными ко мне, были: «Не бойся». Но я боялась так долго – с тех пор как она заболела, – что уже забыла, как чувствовать что-то ещё.

Я забираю фонарик, но вместо того чтобы взять со стола маркер, достаю из рюкзака бабушкин каллиграфический набор. Отец мне улыбается. Я заставляю себя улыбнуться в ответ.

– Я буду помогать людям с фонариками, – говорю я.

Родители рассеянно кивают, отвлекшись на подошедших покупателей.

Отвернувшись от столика, я вижу бабушку Шуэ́. Никто из её внуков здесь не живёт, но вся община зовёт её «Шуэ-найнай», потому что она любит нас всех как родных, всегда присматривает за чужими детьми и раздаёт свежие лепёшки с зелёным луком (такие толстые, круглые и рассыпчатые, которые умеют делать только безумно умелые повара). Её муж умер несколько десятилетий назад, а дети уже выросли и разъехались.

Она стоит рядом с молодым шеф-поваром Даниэлем, владельцем модного ресторана французско-китайской кухни за углом от магазинчика «Фонарики желаний». Завидев меня, бабушка Шуэ приветливо машет рукой, подзывая к себе. Я не собиралась прерывать их разговор, но Даниэль тоже начинает лихорадочно мне махать. Подойдя ближе, я слышу, как бабушка Шуэ упоминает кастрюлю, и сразу всё понимаю: она рассказывает Даниэлю о своём подарке новым молодожёнам из общины, которые переехали в многоквартирный дом вниз по улице; они учатся в аспирантуре расположенного неподалёку Иллинойсского университета в Чикаго. Я, в общем-то, и сама могу дословно пересказать историю этой кастрюльки:

– Я увидела просто замечательную кастрюлю! На ней было выведено Good pot, продавали её по акции. По акции! Естественно, я её купила – точно ведь должна быть хорошая, раз так написано! А потом – вот не поверишь, – когда я подарила им эту кастрюлю, они рассмеялись, потому что у слова pot есть ещё одно значение – что-то там про курение! Ты знал? Они думают, что эта двусмысленность очень смешная, а я вот думаю, что английский язык вообще ни в какое сравнение не идёт с китайским. У нас куча омофонов[6] и хитрых идиом, и мы относимся к ним очень серьёзно. Это мы тут настоящие мастера каламбуров! Даже наши традиции основаны на двойных значениях: например, на Новый год мы едим рыбу потому, что слово «рыба» произносится так же, как «изобилие»!

Я знаю её истории лучше, чем свои пять пальцев (сказать по правде, если бы мне предложили выбрать мои пять пальцев из ряда фотографий других пальцев, я бы, наверное, их не узнала).

Как только я подхожу к ним, Даниэль хлопает меня по спине и убегает. Он бросает на меня взгляд, в котором угадывается «спасибо, что спасла меня» – к сожалению, на меня часто бросают такие взгляды, когда я подхожу к бабушке Шуэ и присоединяюсь к беседе. Говорят, Шуэ-найнай слишком разговорчивая. Я пожимаю плечами, надеясь, что бабушка Шуэ не заметила этого взгляда, а потом смотрю на неё. Она хорошая – пусть и многословная – рассказчица, так что я совсем не возражаю, когда она ни с того ни с сего в сотый раз начинает рассказывать, как познакомилась со своим мужем.

Впрочем, в этот раз история всё-таки кое-чем отличается. Она говорит не печальным, а скорее ностальгическим тоном. Её глаза ясны и полны надежды, а не подёрнуты дымкой слёз. Она подтверждает мои наблюдения, закончив рассказ совсем не на той ноте, что раньше. Вместо того чтобы тосковать по покойному мужу и детям, она говорит:

– Если я нашла любовь однажды, может быть, смогу снова?

Это так мило, что мне хочется обнять её. Но я лишь улыбаюсь и говорю «да!» – совсем не таким решительным тоном, как мне хотелось бы. Открыто выражать свои чувства – не в моей крови. Хотя нет, если точнее, я сама научила себя не проявлять бурной реакции на большинство событий. Началось всё в пятом классе, когда миссис Хирн объявила, что Стефани Ли выиграла конкурс правописания, и я радостно захлопала в ладоши – а через несколько мгновений поняла, что на самом деле она сказала: «Стефани Ли ужалила пчела»[7]. Я тут же спрятала руки под себя и зажмурилась. Миссис Хирн рассказала, что у Стефани случился тяжелейший приступ аллергии, но, к счастью, у неё был с собой инъектор адреналина, и мама успела воткнуть его в ногу Стефани, а потом приехала «скорая помощь» и забрала её в больницу. Со Стефани, слава богу, всё обошлось, но, когда я открыла глаза, все одноклассники и миссис Хирн таращились на меня. Никогда в жизни мне так не хотелось провалиться под землю. Я чувствовала себя ужасно, и, похоже, все остальные тоже решили, что я ужасная – особенно Стефани, если она об этом узнала (а учитывая, какая у нас тесная и сплочённая община, узнала она наверняка).

Я постоянно об этом вспоминаю. Чуть ли не чаще, чем тот случай с бабл-чаем. После этого я стала держать чувства при себе и жить, прикрываясь фонариками или бесстрастной маской. Единственным, с кем я могла быть собой, был Кай – до происшествия с бабл-чаем. Теперь же мне с ним было так же неловко, как и со всеми остальными, а может быть, даже больше. Обычно мне и самой было неприятно прятаться в тени, но Найнай помогала мне справляться с этим. «Ты – ночное небо, на котором могут сиять другие». Она считала мой недостаток достоинством. Благодаря этому я чувствовала себя неуязвимой. Особенной. Любимой. Но теперь, когда её не стало, я ощущаю себя незаметной песчинкой.

– Надеюсь, вы сегодня загадаете желание, – говорю я бабушке Шуэ.

В ответ она подносит свой незажжённый фонарик к моему лицу. Большинство слов я прочитать могу, но осознаю, что именно те несколько китайских иероглифов, которые я не понимаю, имеют ключевое значение. А если ты не знаешь слова – это конец. Тут нельзя прочитать по буквам. Иногда смысл можно хотя бы примерно понять, если в неизвестном иероглифе видны знакомый ключ[8] или известное слово, но для меня это труднее, чем для родителей, потому что у меня китайский – это второй, а не родной язык. Я умею бегло на нём говорить, но если не могу прочитать какой-то важный иероглиф, позорно выбрасываю белый флаг.

Бабушка Шуэ, поняв, что я не могу разобрать её желание, сама его объясняет.

– Ты знаешь Тан-сяньшэна?[9] Владельца кафе с бабл-чаем?

Ещё бы я его не знала. Именно мистер Тан принёс полотенца в Тот Самый День. И он, и Кай наклонились ко мне, чтобы вытереть рвоту, но я им не позволила. Я вытерлась сама, на что потребовалось намного больше времени, да и ситуация стала максимально неловкой, потому что эти двое не знали, что ещё делать, кроме как стоять и смотреть. Такова моя суперсила: я живое воплощение смайлика «обезьянка, закрывающая руками глаза».

Бабушка Шуэ тихо посмеивается; это настолько неожиданно и мило, что отвлекает меня от очередных воспоминаний о кошмаре с бабл-чаем.

– Вот моё желание. Хочу, чтобы он меня заметил, – говорит она и снова хихикает. – Он теперь холостяк!

В этом году закончился долгий бракоразводный процесс, и его жена съехала к новому молодому жениху.

Вместо того чтобы похихикать с бабушкой Шуэ, как мне очень хочется, я говорю:

– Да найдут свет ваши желания.

Именно это работники магазинчика «Фонарики желаний» говорят каждому покупателю, который приходит к ним с надеждой. А потом я трогаю её за руку: когда наши клиенты решаются поделиться с нами своими историями и желаниями, я хочу, чтобы они знали, что я отношусь к ним с настоящей заботой – так меня учила Найнай. Сделать фонарики желаний главным товаром магазинчика было её идеей. Она была из тех, чьи взгляды на жизнь, чистая любовь к другим и радость за них заставляли людей вокруг сиять. Ей рассказывали о самом сокровенном и до фонариков желаний, и особенно после. Когда она заболела, вся община приходила её навещать, а когда умерла, траур в китайском квартале длился несколько недель.

– Гуай хайцзы, гуай хайцзы, – говорит мне бабушка Шуэ. В других языках эти слова бывают снисходительными, но вот в китайском это лучший комплимент от старших. Именно так чаще всего Найнай называла Кая.

Бабушка Шуэ смотрит на фонарик в моей руке, потом приподнимает бровь. Она повторяет пожелание нашего магазинчика по-китайски:

– Сиван ни дэ юаньван чжаодао гуанмин.

Потом она оглядывается и спрашивает, какого мальчика пожелаю себе я, и я, хотя моё желание вовсе не об этом, краснею. Потому что – да, есть мальчик, которого я хочу себе пожелать. Хочу уже давно. Но не буду. Особенно сейчас.

Я молча помогаю бабушке Шуэ подготовить фонарик к зажиганию и полёту, потом поспешно ухожу.

Сама того не желая, я нахожу взглядом мистера Тана. Подхожу к нему и неловко встаю неподалёку, гадая, подзовёт он меня или нет. Но, встретившись со мной взглядом, он здоровается простым кивком и возвращается к фонарику, склонившись над ним ещё ниже. Я достаточно часто бывала на фестивалях фонариков, чтобы понять, что это тонкий намёк: «Оставь меня в покое». Скорее всего, его желание очень личное и он не хочет им ни с кем делиться, но я не могу не думать и о другой причине: вдруг он, как и Кай, тоже теперь меня боится? Или, возможно, чувствует себя очень странно при виде меня.

Я тут же отхожу подальше (к приватности желаний я отношусь со всей серьёзностью), но не могу перестать думать о желании бабушки Шуэ. И о том, каким одиноким выглядит мистер Тан, пишущий своё желание. Он не хочет моей компании, но это не значит, что он вообще не хочет компании. Может, он желает побыть с кем-то конкретным?

Я должна узнать, есть ли хоть малейший шанс, хоть малейшая надежда на исполнение желания бабушки Шуэ. В голове уже начинает складываться план: как подойти к мистеру Тану, как устроить им двоим милую встречу, и, если их чувства действительно взаимны, – бада-бин-бада-бум, огонь их фонариков превратится в настоящие искры в сердце.

Вот что я делаю. Я помогаю желаниям исполниться.

Ну, раньше помогала. Вместе с Найнай. Вот в чём (была) тайна магазинчика «Фонарики желаний», вот почему наши фонарики самые лучшие: когда покупатель доверяет нам свои мечты, мы делаем всё возможное – тайком, за кулисами, – чтобы эти мечты исполнились. Впервые это случилось, когда мне было тринадцать лет: тогда Лам-агун купил фонарик, чтобы пожелать себе ощутить вкус прошлого. Он часто тосковал по своему дому – Макао. Я никогда не забуду, каким удручённым он выглядел, когда, сутулясь, вошёл в наш магазинчик, и как горели его глаза, когда он рассказывал о своей любимой еде, о храмах и садах родного города.

– Мы должны ему помочь, – сказала я бабушке. И вместо того чтобы ответить «ничего не поделаешь», Найнай тут же кивнула:

– Давай придумаем как.

После долгих раздумий и поиска в «Гугле» нам удалось найти недавно открывшийся ресторан кухни Макао на севере Чикаго. Там готовили одно из упомянутых Лам-агуном блюд – минчи[10]. Чтобы исполнить его желание, оказалось достаточно подсунуть меню ресторана ему под дверь. Когда через несколько дней Лам-агун пришёл к нам в магазинчик и, разрываясь от радости, рассказал, что его желание сбылось и вкус родного дома придал новые силы его старой усталой душе, я поняла, что назад дороги нет. Я хотела исполнять желания – так долго, как получится.

В следующие несколько лет, вплоть до бабушкиной смерти, мы с ней работали невидимыми джиннами китайского квартала. Мы называли себя «партнёрами по исполнению желаний». Ну, как «партнёры по преступлению», только намного, намного лучше.

За полгода, прошедших после её смерти, я не исполнила ни одного желания. Было слишком тяжело. Но, оглянувшись на бабушку Шуэ, которая возилась со своим фонариком, с надеждой улыбаясь, я снова почувствовала трепет в груди.

Ну, привет.

Это будет замечательное желание для нового начала. И, что ещё приятнее, оно же поможет мне исполнить желание, которое я напишу на своём фонарике.

Я останавливаюсь, позволяя знакомым звукам и образам обернуть меня пеленой ностальгии. Я хочу почувствовать, словно Найнай снова рядом. Небо розовое – его уже подожгло заходящее солнце. По лужайкам с криками бегают дети. Собаки лижут своих хозяев, незнакомцев и друг друга. По всему парку разносится радость. Я оглядываю людей вокруг. Людей, которых знала всю жизнь, к которым могу обратиться и с самыми трудными, и с самыми тривиальными проблемами. Вот Сун-аи, которая возила меня в больницу и обратно, когда Найнай уже сильно болела и родители не отходили от её постели. Я машу ей и её двум дочкам-подросткам. Вот Ян-попо, милая старушка, которой уже за восемьдесят; она так гордится, что родилась на Тайване, что носит ожерелье в форме острова. Все её знают – она делает из бумаги чудесных лягушек, рыб, журавликов и разные хитрые фигурки. А вот Чжан-аи, которая любила кормить меня отвратительным мороженым из фасолевого пюре, которое мне приходилось с улыбкой есть, давясь, у неё на глазах. (И чем больше я съедала, тем больше добавки она мне предлагала – такая вот безвыходная ловушка.)

Все знакомые мне семьи зажгли по меньшей мере по одному фонарику желаний. Они мелькают тут и там в людском море, словно парящие чайки. Островки. Отражения звёзд. Куда ни повернись, везде кто-то с надеждой пишет желания.

И всё это благодаря бабушке. Она здесь, повсюду вокруг меня.

Солнце заходит, медленно наступает ночь. Я торопливо спускаюсь по каменным уступам к воде, чтобы немного побыть одной. Я думаю о Найнай, перебирая одно воспоминание за другим, пока не начинаю слышать её смех «ха-ха-ха» и – клянусь – чувствовать запах её цитрусовых духов, которыми она пользовалась потому, что «апельсины приносят счастье». Я беру набор для каллиграфии и пишу своё желание на фонарике широкими, чёткими чертами – как учила Найнай, когда мне было восемь.

Я желаю, чтобы бабушкино наследие жило. Чтобы я, мои родители и вся наша община никогда её не забывали.

Фонарики зажигаются один за другим. Темнота опускается на город, ожидание становится всё напряжённее. Все дышат надеждой.

А потом… начинается магия.

На одном общем вдохе все хватают фонарики и запускают их в небо. Они светятся оранжевым, жёлтым и красным, цвета переходят друг в друга в небе. Кажется, будто весь Промонтори-Пойнт освещён парящими маленькими шариками. Я не могу отвести глаз. Не могу двинуться. Я уже столько раз это видела, что давно сбилась со счёта, но каждый раз это зрелище меня завораживает. И я надеюсь, что никогда не перестану смотреть на него с восхищением.

Я обнимаю свой фонарик – осторожно, чтобы не раздавить его, – затем поджигаю и отправляю в ночное небо. Он повисает надо мной вместе с остальными, а потом – мягко, гладко, элегантно – его подхватывает ветер и быстро уносит прочь.

Пока фонарики парят над водой, мне на мгновение приходит мысль потянуться и отменить своё желание. Нет, не потому что я не хочу, чтобы оно сбылось (я хочу – каждой клеточкой тела и всеми фибрами души), но потому что оно кажется таким мелким в огромном море желаний, которые наверняка важнее моего. Немного поколебавшись, я всё-таки отпускаю желание и мысленно машу ему вслед.

А потом шепчу ветру ещё одно желание. То, которое слишком боюсь писать на фонарике.

Надеюсь, что однажды сбудутся и другие мои желания, не только те, которые я отправляю в ночное небо. Особенно те, которые я слишком боюсь записывать.

«Я не хочу больше быть одинокой».

Я смотрю, как мой фонарик постепенно превращается в крохотный кружок, потом в точку, потом в тусклую звёздочку. А потом концентрируюсь. Завтра я приведу в действие свой план – устрою милую встречу бабушке Шуэ и мистеру Тану. Единственное, что может быть волшебнее неба, полного желаний, – это помогать желаниям сбываться.

2. Мотылёк

Кай

На самом деле я вовсе не собирался вставать так близко к столику, на котором разложили товары из её магазинчика. Но все уже настолько привыкли к моей помощи, что едва я купил свой фонарик, как меня тут же обступили со всех сторон. Сейчас я помогаю маленькому Бао написать на фонарике желание: «Ещё палочек «Поки».

– Хороший выбор, дружок, – говорю я и даю ему пять. Бао перечисляет свои любимые вкусы, а я киваю и послушно записываю их на мятой рисовой бумаге.

Боковым зрением я вижу Лия́ – её волосы до плеч и очки формы «кошачий глаз» – и, как это обычно происходит, теряю голову. Она всегда выглядит словно не от мира сего, так, будто её окружает магия. Мне надо перестать на неё таращиться – я знаю, что должен перестать, – но чувствую себя совершенно никчёмным, наивным мотыльком, которого тянет к её пламени. Идеальная метафора для принцессы небесных фонариков.

Даже несмотря на то, что «ли» в её имени означает «тьма», она – мой свет. Ещё с тех пор, как во втором классе умер мой домашний рак-отшельник Грубый Герман и она смастерила для него гроб из своей шкатулки для украшений, а потом сожгла ему на жертвеннике еду в загробный мир. А ещё она настаивала, что моей вины в смерти Грубого Германа нет, хотя на самом деле это не так: я решил купить Герману друга, не зная, что крабы некоторых видов дерутся между собой, чтобы установить иерархию. Драку никто из них не пережил. Если что, друга Германа она тоже помогла похоронить (правда, в другой коробке) и тоже сожгла ему на жертвеннике еду в загробный мир.

Вторая часть имени, «я», означает «элегантная», и… ну, она лучшая в мире, но уж точно не самая элегантная. По правде говоря, поэтому-то она мне и нравится, но, кажется, так говорить нельзя. Прозвучит же как критика: «Ты не элегантная» – и всё, что прозвучало бы после, уже не имело бы никакого значения, я уверен. И нет, я не хочу сказать, что она неуклюжая или, как говорят, «маниакальная девушка-мечта», она просто… честная. Из тех, кто пытается тайком пронести чипсы с креветками в кинотеатр, а потом рассказывает о них билетёру, когда он случайно смотрит на раздутую сумку.

Я тоже, мягко говоря, не «я». Вот пример: когда Лия́ подходит ко мне или смотрит в мою сторону, мой «не-я» мозг зависает, и я трачу столько времени, чтобы переключиться на печальную волну, что мой приятель Чиа́н даже притворился, что засыпает. И реально ложится на землю. Там, конечно, трава растёт и вообще довольно чисто, но всё же! Так драматично. Может, он бы лучше понял мою неуверенность, если бы знал об истории с бабл-чаем, но я ему ничего не рассказывал.

Чёрт, это был один из худших дней в моей жизни. Не потому что её вырвало на меня, а потому что я позвал её на свидание, и после этого её вырвало. На меня. Сначала я поднял повыше свой бабл-чай и пошутил:

– Кто бы мог подумать, что сопли в чае с молоком превратятся в национальную сенсацию?

Шутка оказалась удачной. Может, даже слишком удачной. Лия́ смеялась так, как я никогда не слышал – а поскольку несколько месяцев назад умерла её Найнай, она не смеялась довольно давно. Из-за этого – а ещё из-за того, что смерть бабушки заставила меня понять, что нужно всё-таки рискнуть и попытаться что-нибудь сделать с моей всепоглощающей влюблённостью, – я наконец-то набрался смелости и произнёс шесть слов, которые репетировал перед зеркалом несколько лет:

– Ты пойдёшь со мной на свидание?

И тут её вырвало.

Если бы она была более «я», то вежливо сказала бы «нет», может быть, даже встала и сделала книксен, а потом оставила меня тонуть в стыде и кружке медового бабл-чая. Но нет, она не смогла не показать, насколько отталкивающей считает эту идею. И из-за этого только стала нравиться мне ещё больше.

Не сразу, естественно. Я всё-таки не настолько отбитый. Но потом, когда прошло какое-то время… ну, не знаю. Я просто слишком глубоко увяз. До такой степени, что любая мелочь заставляла её нравиться мне всё сильнее и сильнее.

Держаться от неё подальше было очень трудно: я, скажем так, был не слишком удачлив в семейной лотерее, так что она в течение довольно длительного периода моей жизни была для меня «семьёй вне семьи», но ещё мне было слишком неловко, больно и неприятно быть рядом с ней. Я не хотел избегать её так долго, а сейчас уже не понимал, как отмотать всё назад.

Но оказалось, что это всё неважно, потому что Лия́, похоже, не хочет, чтобы я возвращался. Я машу рукой, а Лия́ даже не отвечает. Вот дерьмо. Когда её отец отсылает меня прочь, я пытаюсь уверить себя, что это к лучшему и вовсе не потому, что он меня ненавидит. Он же не может меня ненавидеть, верно? Он ведь знает, что я не виноват во взрыве мусорного контейнера? И это мой отец, а не я, однажды выкинул мусор в переулок настолько небрежно, что мешок прилетел к ним в стену и она оказалась облеплена кусками протухшего теста? Ну, или, может, дело в том, что возможных вариантов слишком много, и он правда не знает, что меня проделки моего отца ужасают не меньше, чем его?

Найнай знала.

Пожалуй, это даже хорошо, что Лия́ мной не интересуется, иначе отношения между нашими семьями стали бы ещё напряжённее. Ситуация, конечно, всё равно отстой, но я рад, что не придётся её в такое втягивать.

– Ну чего, кто чем занят? – спрашиваю я своих приятелей Юна, Чиана и Джеймса (бедолагу, которого мы дружно в шутку называем белой вороной). Про себя я молюсь, чтобы Чиан не стал дразнить меня из-за неловкого момента с Лия́.

– Мы пытаемся помочь Железному Дровосеку найти сердце, – фыркает Чиан, показывая на Юна. Юн всегда скуп на слова и эмоции, а ещё очень любит видеоигры.

За то время, что мы с Лия́ не общаемся, я заметно сблизился с ребятами. А теперь, когда я вижу, как они в шутку борются, а потом пытаются сломать друг другу фонарики, на секунду задумываюсь – почему? С другой же стороны… кого я пытаюсь обмануть? И сам тут же присоединяюсь к возне.

Никто не говорил, что «семья вне семьи» может быть только одна.

Пока Юн и Джеймс отвлекают Чиана, я подбегаю к его фонарику и пишу на нём S.M. Шэрон Мяо, девушка, на которую он заглядывается. Я просто оказываю ему услугу. Чиан рычит и пытается схватить мой фонарик, но я забираю его и бросаюсь наутёк. Сегодня у меня духу не хватит написать на фонарике имя Лия́. Не хочу желать того, чего не хочет она.

Но то, что я не хочу загадывать желание о ней, не значит, что мотылёк может просто взять и проигнорировать пламя. Это у него в крови.

Так что я смеюсь вместе с Джеймсом – а потом смотрю на неё. Помогаю Юну с его фонариком, пока он пишет своё желание – научиться лучше играть в Call of Duty, – и слушаю её голос. Раздумываю над своим желанием – и вижу, как она стоит с бабушкой Шуэ и они склоняют друг к другу головы, словно сплетничают. Моё сердце начинает предательски колотиться и будто бы расширяется – по иронии судьбы именно потому, что у неё такое большое сердце.

Когда они расходятся, Лия́ оглядывается – причём совершенно открыто. На секунду мне чудится, что она ищет меня, но, похоже, на самом деле её интересует мистер Тан. Я давно его не навещал, потому что в последние пару месяцев даже видеть не могу бабл-чай. Мне немного стыдно, ведь после того как Лия́ вытерлась и опрометью выбежала из кафе, мистер Тан дождался, когда я тоже приведу себя в порядок, и приготовил мне чашечку успокаивающего зелёного чая с мёдом. А потом сел рядом и выпил чаю вместе со мной, не говоря ни слова.

Лия́ и мистер Тан приветствуют друг друга, стоя на расстоянии около десяти футов – и на этом всё. Но когда она отворачивается от него, её глаза блестят – как же давно я не видел в них такого блеска! Интересно даже, к чему это. Что бы это ни было, моё сердце уже начинает биться чаще.

Лия́ выбирается из толпы. Сегодняшний день кажется каким-то странным, словно кто-то пришёл и перевернул мой мир с ног на голову. Потому что обычно на праздниках мы с Лией неразлучны. У нас даже есть традиция – вместе запускать фонарик, обмениваясь шутками о том, что на нём напишем.

– Я пожелаю, чтобы Плутон снова стал планетой, – однажды пошутил я, зная, что она разозлится: я ведь трачу целое желание на что-то настолько случайное!

Но Лия́ тогда громко рассмеялась – слышать её смех всегда было так приятно – и ответила:

– Что ж, тогда я пожелаю, чтобы ты научился лучше мечтать.

– А может, мне пожелать, чтобы мы попали в одно из тех реалити-шоу, которые ты так любишь?

– Тебе это не понравится.

– Тебе понравится. А значит, понравится и мне.

– Ты должен пожелать чего-то для себя, – настаивала она.

– Так это для меня и есть! Я хочу, чтобы ты получила то, чего так сильно хочешь!

– Ну, тогда мне придется пожелать чего-то для тебя.

И она загадала для меня идеальное желание, именно то, чего я хотел, но ещё не знал об этом: на своей стороне фонарика она нарисовала Грубого Германа Второго.

Вдалеке Лия́ спускается по каменным уступам, идущим вдоль берега. Сегодня какое-то не такое не только потому, что она не со мной: она и сама совсем другая. Наверное, потому, что она до сих пор оплакивает Найнай. Я уж точно до сих пор её оплакиваю. С отцом и братом я уживаюсь не слишком хорошо, мама – стюардесса на международных рейсах и не так часто бывает дома, так что бабушка Лия́ иногда казалась мне более родной, чем моя настоящая семья. Вот почему всё перевернулось с ног на голову, встало как-то набекрень и задом наперёд – потому что сейчас мы должны поддерживать друг друга, а не избегать.

Я внимательно слежу за тем, как она подходит к воде, чтобы убедиться, что с ней всё хорошо. Но когда я вижу, как она тайком оглядывается и начинает писать на фонарике, я заставляю себя отвернуться. Не хочу ничего случайно увидеть. Её желание – её дело, а не моё. Хотя, судя по тому, как она закрыла глаза, прежде чем начать писать, и по улыбке, появившейся на лице, её желание явно связано с Найнай. И я тут же понимаю, чего пожелаю сам.

Как и всегда, это будет желание о ней. Я хочу, чтобы она обрела покой и счастье и придумала, как жить дальше, сохранив при этом воспоминания о бабушке.

Юн, Чиан и Джеймс не просят меня объяснить три простых слова, которые я пишу на фонарике: покой, счастье, память. Мы благоговейно встаём в круг, зажигаем небесные фонарики и отпускаем их. Все смотрят, как их желания улетают ввысь, и моё сердце тоже подпрыгивает до самого горла – а потом словно выбирается из тела и спешит вслед фонарику.

Лия́ сияет под ярким ночным небом. Я не хочу навсегда прощаться с идеей, что мы можем встречаться, но я это сделаю – потому что она этого не хочет и потому что я хочу остаться с ней друзьями. Я проглочу свои чувства и найду другой способ оставить её в своей жизни – ведь без неё я жизнь себе и не представляю.

– Прощай, – шепчу я. Слово уносит ветер.

3. Радиоактивность

Лия́

Сегодня Кай тоже запустил фонарик. Мне совсем не интересно, чего он пожелал, не интересно, чего он пожелал, не…

Толпа расходится, воздух постепенно становится холоднее, и я невольно обхватываю себя руками. Я дрожу всем телом, но всё равно стою, не двигаясь, и надеюсь ещё хоть на секунду удержать ощущение чуда. Раньше, когда фонарики ещё висели в небе, я чувствовала свои мечты на вкус, но тёмная ночь забирает всё так же быстро, как и дарит. Иногда я очень жалею, что не могу собрать такие моменты в бутылку, а потом открыть её и оживить магию.

Кай ушёл не попрощавшись. Я пытаюсь об этом не думать, но не получается: он должен был стать частью моего желания. Это он держал меня за руку на похоронах Найнай, плакал рядом со мной, воскуривал благовония и даже продолжил за меня надгробную речь, когда я не смогла её закончить. Это он испёк двенадцать свежих лунных пряников с бабушкиной любимой начинкой (яичные желтки) и записками внутри (это было его коронное блюдо); на каждой записке были пожелания ей в загробной жизни. Покой. Комфорт. Любовь. Снова встретиться с Ее. Мы писали эти записки вместе, пока в наших глазах стояли слёзы.

Иногда мне кажется, что тот Кай существовал только в моём воображении. Как такая мелочь могла так сильно разделить нас?

* * *

Когда мы с родителями возвращаемся домой, я пытаюсь занять себя случайными мелкими делами: убираю обувь, наливаю себе воды, разбираю почту. Я не хочу слышать, как папа в очередной раз говорит, что семья Кая приносит неприятности, и надеюсь, что, увидев, как я занята, он просто не будет со мной разговаривать. Если что, я знаю, что папа говорит вполне серьёзно, да даже Кай это понимает, но то, что его отец и брат такие, вовсе не значит, что и сам Кай тоже такой. Найнай это знала. Его семья отказалась убираться после взрыва мусорного контейнера, а Кай вышел посреди ночи складывать тесто лопатой в мешки для мусора. Казалось бы, после такого папа мог хотя бы насчёт Кая передумать, но, по-моему, из-за моего участия он только разозлился ещё больше. Кай настаивал, что сделает всё сам («в конце концов, это вина моей семьи»), но я просто не могла вынести и мысли о том, что он будет там страдать один просто потому, что родился в таком гадюшнике. Всё прошло весело и довольно странно – мы попросту дурачились. Кай слепил из испорченного теста кучу разных фигурок (цветок, улыбающееся лицо, рака-отшельника), и я, хоть и всегда знала, что он талантливый, тогда в полной мере осознала, что его пальцы могут сделать что угодно. То есть с тестом, естественно, господи.

Мои собственные пальцы сейчас копаются в почте – и натыкаются на яркий, почти неоново-оранжевый конверт. От такого цвета ничего хорошего ждать нельзя. Дорожный конус – осторожно! Рабочий-строитель в жилете – осторожно! Морковка – осторожно, вдруг она такая яркая потому, что радиоактивная!

Я оглядываюсь и вижу, что родители уже ушли в спальню. И раз уж конверт адресован магазинчику, а не кому-то конкретному (мы сегодня принесли домой почту из магазина), я тоже могу его открыть.

ПРОСРОЧЕНА АРЕНДНАЯ ПЛАТА.

Большие угловатые буквы смотрят на меня. Очень сердито смотрят. Как чудища.

Как это вообще возможно?

Я пробегаю глазами по письму, задерживаясь на словах, выделенных жирным.

ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА – вот за столько мы должны. ДВА МЕСЯЦА – за такое время мы должны выплатить всю сумму плюс пени, иначе нас выселят. ВЫСЕЛЕНИЕ. Это слово такое огромное и угрожающее, что мой мозг не сразу его воспринимает.

«Фонарики желаний» работают уже пятьдесят один год. И они могут вот так просто исчезнуть?

Остальные цифры сливаются у меня перед глазами. Слишком много. Слишком страшно. Мы должны больше шестнадцати тысяч долларов. Я даже представить такое число не могу. Я уверена, что арендная плата выросла с тех пор, как я случайно увидела какие-то счета в офисе в задней части магазинчика. И, возможно, даже сильно выросла.

Мы должны за четыре месяца. ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА. У этого выделенного жирным слова ЧЕТЫРЕ есть зубы. Они впиваются в мои мечты и разрывают их на части. Я не то чтобы очень суеверна, но не могу не вспомнить, что цифра 4 в китайской культуре несчастливая, потому что си – слово, означающее «четыре», – звучит почти так же, как си – слово, означающее смерть[11]. А мы, как любит говорить бабушка Шуэ, относимся к нашим омофонам очень серьёзно.

Эта маленькая цифра выбивает меня из реальности. Потому что она действительно напоминает о смерти. Умрёт моя мечта, умрёт моё желание сохранить наследие Найнай. Я наконец-то набралась смелости поделиться своим желанием со вселенной, а вселенная взяла и обгадила его. Отвесила оплеуху, напомнила, что в мире нет магии. Что мы должны сами её создавать. Даже интересно: если я не буду помогать желаниям исполниться, большинство из них просто увянет и умрёт?

Вот я и получила настоящий удар. На этот раз даже не оплеуху, а тычок в грудь, от которого перехватило дыхание. Что, если оранжевый конверт – отчасти и моя вина? После того как Найнай заболела, мы почти не работали над желаниями. Мы исполнили парочку – из тех, о которых я рассказала ей в больнице и которым она помогла придумать план осуществления, – но катастрофически недостаточно. А в последние полгода я вообще почти не заходила в магазинчик, не говоря уже о том, чтобы думать о желаниях.

Что, если я, лишив нашу общину магии, обрекла на гибель бабушкин магазинчик, который она спустила сюда с самих небес? Конечно, я знаю, что ответ на вопрос, кто виноват, в данном случае неважен, но моё первое инстинктивное желание – обвинить кого-нибудь. Почти всегда себя.

Нужно спасти магазинчик. Не только ради Найнай, но и ради родителей и самой себя. Я не уверена, поможет ли с этим исполнение желаний (но я их всё равно исполню, не только ради магазинчика, но и ради Найнай), так что надо придумывать другие планы. К сожалению, тут я совершенно беспомощна, потому что не имею ни знаний, ни жизненного опыта.

«Просто сделай, что сможешь», – говорю я себе. Повторяю эти слова, чтобы из глубины души не всплыли другие. «Хочу, чтобы мне кто-нибудь помог».

Я запихиваю письмо обратно в яркий конверт и пытаюсь снова запечатать его с помощью воды из чашки. Когда это не помогает, я нахожу клей. Не хочу, чтобы родители знали, что я это видела. Они и без того со мной обращаются так, словно я сломана и ни с чем не справлюсь. Да даже будь это не так, они бы всё равно сказали, чтобы я не беспокоилась, что взрослые сами разберутся. «Твоя работа – хорошо учиться в школе». И плевать, что сейчас лето. «Магазин – наша ответственность, а не твоя». И плевать, что для меня он тоже очень важен и что с ним связана половина моих воспоминаний о Найнай, и что родители вообще ничего не знают об исполнении желаний.

Я слышу, как кто-то направляется из спальни в гостиную.

– Лия́? – зовёт мама. – Хочешь посмотреть наше шоу?

Мама обожает реалити-шоу о свиданиях не меньше меня, но у меня вкусы довольно широкие, а вот она предпочитает китайские. Больше всего нам нравится «Мама знает лучше» – китайское реалити-шоу, где некая мать ходит на «свидания» с конкурсантами, чтобы решить, с кем из них отпустить на свидание свою дочь. Кто-то может сказать, что такое шоу довольно рискованно смотреть вместе с мамой (особенно когда у твоего краша в семье творится та ещё драма), но мы начали смотреть его давным-давно, ещё когда я была в таком возрасте, что не понимала, что сама рою себе могилу.

Я сую оранжевый конверт (который внезапно и правда кажется радиоактивным) в середину стопки писем. А потом как попало раскидываю всё по столу, чтобы картина не выглядела слишком подозрительно.

– Да, конечно! – кричу я маме. – Сейчас принесу вкусняшки!

Я беру со стола пакетик чипсов и включаю электрический чайник, чтобы заварить чай из хризантем. Но в голове у меня крутится один вопрос.

Как бы бабушка спасла магазин?

4 5[12]. Хайди

Кай

Я полностью погряз в муке, тесте и мыслях о Лия́. По локоть, а то и по самую шею. С другой стороны, я готовлю слоёное тесто для яичных тартов, одного из её любимых лакомств, так что думать при этом о ней не так уж необычно. А какую отговорку найти, когда я готовлю всё остальное? Ну… э-э… она сладкоежка?

Я кладу на стол пищевую плёнку, посыпаю её мукой, потом кидаю сверху тесто на воде, которое только что замесил. Ещё немного пищевой плёнки сверху, потом раскатать. Пять проходов скалкой – ни в коем случае не четыре. Лия́ никогда в этом не признается, но она суеверная. Не суперсуеверная, но, э-э, среднесуеверная точно. У неё «пунктик» только с числом 4. Так что у меня появилась привычка всячески его избегать – например, когда я набираю в сообщении четыре восклицательных знака, я либо удаляю, либо добавляю ещё один.

Не уверен, знает ли она о других омофонных суевериях… Например, в некоторых регионах Китая слово «четырнадцать» звучит так же, как «умрёт», «семьдесят четыре» – «уже умер», «девяносто четыре» – «уже давно умер», но пока что она боится только числа 4.

Я выкладываю тесто на масле с одной стороны теста на воде и убираю его замораживаться. А потом переключаюсь на готовку булочек с мясной нитью. Тесто поднималось уже целый час, самое время лепить из него булки.

У меня уже сложилась целая система. Когда я только начинал, Лия́ помогла мне составить таблицы, чтобы определить оптимальный порядок действий и минимизировать моё время пребывания в пекарне. Она распечатала эти таблицы и развесила их по стенам, но я уже выучил их наизусть. Во время учёбы, когда на кухне работают папа и временный работник, всё проходит немного иначе – но даже тогда я чаще всего готовлю рано утром, перед школой, а уж летом кухня в полном моём распоряжении.

Входная дверь открывается и закрывается – об этом сообщает колокольчик над дверным косяком. Мы старомодные. Мне нравится думать, что это придаёт пекарне определённый шарм. Столы и стулья деревянные, резные, в стиле династии Тан. Мама их выбрала потому, что стиль династии Тан сейчас стал практически синонимом «китайского стиля», и, хотя меня и не очень радует, что на Западе нашу историю почти не знают, мне нравится основная идея – вызвать у посетителей чувство, словно они попали в другую культуру и другую эпоху. Наши стулья не старинные и не дорогие, но папа обработал дерево и придал им антикварный вид. Птичьи клетки и фонарики, свисающие с потолка, добавляют обстановке живости и капельку современности.

– Подождите секундочку! – кричу я посетителю, накрывая наполовину законченные булочки с мясной нитью из свинины. Я сейчас здесь один – на дворе десять утра, до обеденного часа пик ещё далеко. Обычно в такое время мало кто заходит, так что я легко успеваю обслуживать клиентов и почти не отрываться от выпечки.

Я мою руки, стоя спиной к двери, ведущей за прилавок. И вдруг что-то дёргает меня назад. Всё происходит так быстро, что я не успеваю понять, что происходит – только чувствую, как чья-то рука обхватывает мою шею.

Ох. Знакомая рука. Боги, только не он.

В затылок втыкается кулак и начинает ерошить мои волосы.

– Ай! – кричу я, хотя и понимаю, что это не поможет.

– Скучал? – спрашивает мой старший брат Цзяо, продолжая давить на затылок костяшками пальцев. В этом он мастер – в старших классах входил в сборную школы по борьбе.

Я отпихиваю его мыльными руками.

– Эй! – возмущается он. – Ты намочил мою рубашку!

Он ищет бумажное полотенце, но, поскольку бывает здесь очень редко, понятия не имеет, что они спрятаны за пакетами с мукой. Если этого не знать, их фиг найдёшь.

Я протягиваю ему полотенце, пусть и с неохотой.

– Можно как-нибудь без этого обойтись, а? – спрашиваю я. – Мне семнадцать, а ты студент.

Цзяо пожимает плечами.

– Ну, значит, ты уже должен был стать достаточно мужественным, чтобы выдержать это.

Когда я домываю руки, Цзяо уже исчезает с кухни. Я нахожу его в лавке – он как раз отправляет в рот миндальное печенье с витрины.

– Эй, это для посетителей. Я принесу тебе немного с кухни, если хочешь.

В отличие от остальной моей родни, я всегда стараюсь сначала продать выпечку идеальной формы, а ту, которая получилась не очень, приберечь напоследок. Если что-то идёт не так – например, не получается добиться нужной консистенции теста или мука уже не такая хорошая на вкус, как надо, – я начинаю заново. Да, знаю, у нас тут бизнес, а из-за моего стиля готовки мы теряем драгоценные деньги, но я просто не могу продавать что-то не высшего качества. Лия́ уверяет, что я готовлю лучшие пирожки, слойки и булочки, но я продолжаю говорить ей, что правда вовсе не так прекрасна.

Цзяо, пропустив мои слова мимо ушей, берёт с витрины бисквитное пирожное идеальной формы.

– То есть я должен есть второй сорт? Нет уж, это для тебя, Сын Номер Два.

Я вздыхаю.

– Можешь ко мне так не обращаться? Мне хватает того, что так делает папа.

В лицо он, конечно, так меня не называет – это примерно как говорить «мой младший сын» в разговорах с другими людьми, – но, конечно же, Цзяо, Сын Номер Один, уцепился за это прозвище и тычет им мне в нос при любой возможности. «Сын Номер Два» – прямой перевод с китайского языка, в котором родители иногда называют детей лао да, лао эр, лао сан, что означает «старший», «второй ребёнок», «третий ребёнок». Мой отец решил перевести это на английский как «номер один» и «номер два», как делали его родители. И, поскольку отец очень гордится тем, что был не просто «сыном номер один», а старшим сыном старшего сына (что очень престижно), он даже не задумывается о том, каково приходится мне.

– Ладно, хорошо, и как мне по-другому сказать «номер два»? Хм… о, придумал! – Цзяо по-волчьи ухмыляется, ощерив зубы. – Можешь быть Сыном-Какашкой. Эй, Сын-Какашка!

Так, ладно. Кто бы мог предположить, что я стану скучать по прозвищу «Сын Номер Два»? Ненавижу, когда Цзяо вторгается в моё личное пространство.

– Смотрю, ты прям повзрослел после первого курса, – отвечаю я, закрывая витрину и придерживая её рукой.

– Шутки про какашки смешны в любом возрасте.

По правде говоря, Цзяо мог бы рассказать самую смешную шутку на Земле, а я всё равно бы не засмеялся – потому что её рассказал он. Да, дошло до того, что я не могу отделить то, что он говорит, от факта, что это говорит он.

Цзяо проглатывает последний кусок пирожного и тянет, опершись о прилавок:

– Можно задать тебе серьёзный вопрос?

«Нет», – думаю я.

– Почему ты проводишь тут столько времени? Я уже говорил это однажды, но повторю снова: выпечка – для девчонок.

Однажды? Он говорил это примерно миллион раз. Честно скажу, если бы я попытался ответить на вопрос Цзяо, ничего хорошего из этого бы не вышло, поэтому я просто молчу.

По иронии судьбы, именно из-за него я полюбил выпечку. Когда мама вернулась на работу и больше не могла защищать меня от Цзяо, я начал проводить всё больше времени на кухне «Лунных пряников» и учиться у папы. Это было единственным местом, безопасным от Цзяо – он не выносил и мысли о том, что его могут увидеть рядом с чем-то «настолько девчачьим». Поначалу я ненавидел печь, потому что никак не мог заставить тесто, глазурь и слойки мне повиноваться, но чем больше Цзяо надо мной подшучивал – «Эй, тебе яйца миксером перевзбило, что ли?», – тем сильнее я хотел научиться печь хорошо, в пику ему. Или, возможно, чтобы доказать, что он ошибается. Прошло уже столько лет, что я и не помню, думал ли когда-нибудь, что мне удастся его переубедить, но за это время я успел искренне полюбить выпечку.

И не менее искренне полюбить эту грань своей личности. Сначала я очень огорчался, когда надо мной насмехались, но теперь, хотя мне порой всё равно бывает больно, понял, как ко всему этому отношусь: если вас так задевает, что я парень, который любит печь, пожалуйста – можете со мной не общаться. Так будет даже лучше. Может быть, мне помогает ещё и то, что Лия́ однажды сказала, что парень, который умеет печь, – это «секси». Я это истолковал как намёк на чувства, но явно оказался не прав. Может, она думала о ком-то из участников «Самых горячих американских булочек» – кулинарного реалити-шоу, в котором участники месят, раскатывают и лепят, одетые в один фартук?

Мама тоже поощряет моё увлечение готовкой. Она, конечно, нечасто бывает дома, но всё равно считает «Лунные пряники» своим третьим ребёнком и знает, что я лучше всех за ним присматриваю. А ещё она обожает булочки с солёным яичным желтком и говорит, что у меня они получаются самыми сочными, прямо как в торте «Горячая лава» – когда надкусываешь, а из него льётся шоколад. Когда мне впервые удалось добиться такого эффекта с густым желтком, я решил, что теперь уж точно имею право называть себя пекарем.

И всё-таки мне немного неприятно, что я не разговариваю с Цзяо, которого не было целый год – хотя, признаюсь, год без него оказался куда приятнее всех предыдущих, – поэтому я говорю:

– Жаль, что ты приехал не вчера вечером. Мог бы вместе с нами пойти на фестиваль фонариков.

– Тьфу. Там куча стариков. – Цзяо аж вздрагивает. Очаровательно. – Я бы не пошёл, даже если бы был дома.

Дверь открывается – звучит спасительный звон. Цзяо никогда не любил общаться с посетителями. Всегда говорил: «Ты с ними справляешься намного лучше меня. Я занимаюсь большими идеями. Ну, представь, что я Илон Маск, а не продавец машин «Тесла».

Моя надежда, что Цзяо сбежит, увидев покупателя, – или хотя бы ненадолго избавит меня от своего присутствия, – испаряется, когда входит Лия́. Моё сердце готово выпрыгнуть из груди – и от волнения, и от ужаса.

Глаза Цзяо загораются.

– О-о-о, твоя подружка пришла, Сын-Какашка.

Мне очень хочется кинуть бесформенной булочкой ему в голову. Услышав прозвище «Сын-Какашка», Лия́ поднимает брови. От одного взгляда на неё у меня пересыхает во рту, а язык вдруг кажется огромным и неповоротливым. «Она здесь», – услужливо подсказывает мне мозг, заставляя обратить на неё внимание.

– Хайди, – вырывается у меня. Ну я и осёл. Собирался сказать «Хауди», но понял, что никогда в жизни никого так не приветствовал, да и вообще это слово звучит очень странно, если его произносит не ковбой в десятигаллонной шляпе и с огромной пряжкой на ремне, потому попытался быстро исправиться на «Хай», и два слова слились вместе.

Сейчас бы, конечно, исчезнуть куда-нибудь.

– София, – отвечает Лия́, и я вопросительно склоняю голову. А потом вспоминаю, что за чушь сам только что сморозил, и всё наконец встаёт на свои места. Вот она, настоящая Лия́, – не просит меня ничего объяснять и помогает почувствовать себя получше.

– Саймон, – говорю я.

– Хоуи[13], – она называет имя четвёртого судьи передачи «Америка ищет таланты».

Цзяо таращится на нас так, словно у нас из ушей мясная нить полезла. К счастью, мы его так напугали, что он просто уходит, не сказав больше ни слова.

– Жаль, что он вернулся, – вздыхает Лия́.

Эти слова из её уст имеют особое значение, потому что никто не знает о моих отношениях с Цзяо и о том, что я о нём думаю, лучше её.

Я благодарно киваю, потом говорю:

– Очень рад тебя видеть.

Наступает неловкая пауза.

Раньше я всегда готовил что-нибудь особенное на случай, если она зайдёт, но она не приходила уже несколько месяцев. Когда-то это был лучший момент моего дня: я готовил ей португальский яичный тарт с чёрным смайликом сверху или матча-латте с раком-отшельником, нарисованным на пене. Хотя нет, это был второй лучший момент; самым лучшим моментом было, когда она действительно приходила.

– Извини, что ничего не приготовил к твоему приходу, – говорю я.

– Пожалуйста, не извиняйся, что ничего не приготовил, – говорит она в этот же момент и показывает на кухню. – Возьму там что-нибудь особенно уникальное. Полагаю, всё менее уникальное уже съел Цзяо?

У неё очень доброе сердце, и она обожает бесформенную еду – примерно как Чарли Браун свою неказистую ёлочку[14]. Всегда называет эти кривые булочки «уникальными», «редкими» и «особенными».

Я приношу несколько её любимых лакомств – яичный тарт, слойку с таро, лунный пряник с семенами лотоса, – выбирая самые бесформенные. Она широко улыбается и достаёт кошелёк, но я поднимаю руку.

– За счёт заведения.

Она тут же качает головой.

– Не глупи. Семена лотоса – самая дорогая начинка. Возьми.

Мы ещё немного препираемся, а потом Лия́ заканчивает разговор шуткой:

– А если бы мы не были китайцами, мы бы тоже так торговались?

– Да уж, это у нас в крови.

Она кладёт деньги на прилавок, потом резко меняет тему, чтобы я уже не мог отказаться.

– Вообще я хотела сделать заказ. Мне, э-э, нужен Особый лунный пряник. С персональной запиской.

От её слов у меня сердце уходит в пятки. Я не могу это контролировать. Особый лунный пряник делается с нуля; покупатель сам выбирает начинку и текст запечённой в пряник записки. Это лакомство вдохновлено Восстанием лунных пряников во времена династии Юань. Легенда гласит, что в XIV веке, когда Китаем правили монголы, глава повстанцев Чжу Юаньчжан воспользовался предстоящим Праздником середины осени, во время которого китайцы традиционно едят лунные пряники. Он запёк в пряники записки, чтобы координировать восстание против монголов, и, поскольку эти пряники в основном ели китайцы, восстание увенчалось успехом. Чжу Юаньчжан стал первым императором династии Мин[15]. Когда Цзяо был маленьким, он был просто одержим этой историей, потому что она помогала ему защищаться от насмешек других ребят над его семейным бизнесом и над тем, что он мягкий и трусливый, как Пит из «Голодных игр».

– Лунные пряники – это оружие войны! – кричал им Цзяо. – Наступательное, а не оборонительное!

Тогда другие ребята возражали:

– Ага, как же! «Лунные пряники» – это девчачье название!

После этого Цзяо уже ничего не пытался объяснить.

Историю о Восстании лунных пряников любил Цзяо, но именно я вдохновился ею, когда придумывал десерт «Особый лунный пряник». Мы можем запечь в него записку с абсолютно любым текстом, но больше всего они известны чувственными любовными письмами: признаниями во влюблённости и любви, даже предложениями женитьбы. Цзяо просто ненавидел меня за то, что я превратил его любимую военную историю в любовные записки, а вот я этим очень гордился – и до сих пор горжусь. Что может быть сильнее, чем всепоглощающая, объединяющая любовь?

Так что, когда Лия́ просит Особый лунный пряник, я сразу понимаю, что он не для меня, и единственный вопрос, который меня интересует, – а для кого тогда?

– Тебе нужен Особый лунный пряник с запиской? – переспрашиваю я, как дурак.

– Ну… да. Он для… для мистера Тана.

– О! – восклицаю я. Пожалуй, слишком громко. Но тревога так резко сменилась облегчением, что я не смог сдержаться.

Она подозрительно смотрит на меня.

– Почему ты говоришь так, будто вдруг что-то понял?

И я тут же покрываюсь холодным потом.

– Ну… вчера вечером я видел, как ты его искала.

Хотя на самом деле я до сих пор ничего не понимаю.

– Ты видел? Я же так скрывалась!

То, что она не понимает, насколько на самом деле не скрывается, почему-то кажется ещё более милым, чем её бесхитростность – которая и без того просто офигенна.

– Ты скрывалась так же круто, как в тот раз, когда попыталась пронести чипсы с креветками в кинотеатр, – говорю я.

– О, значит, я была просто супер-пупер-скрытной, – улыбается она.

Я смеюсь. Кажется, словно всё стало как раньше. Моё сердце хотело воспарить, но вместе с тем и тянуло меня вниз. Она будто слышит мои мысли – я, кстати, не удивлюсь, если это и правда так, по крайней мере, мне очень часто так кажется, – и едва уловимо кривится, словно вспомнив происшествие с бабл-чаем.

Зачем я тогда всё испортил? Зачем пригласил её на свидание?

Я сглатываю подкативший к горлу комок стыда и сразу же жалею об этом – горло сдавливает.

– Что ты хочешь написать в записке?

Я не задаю другой терзающий меня вопрос: «Ты скажешь, к чему всё это?»

– Ну, я пока не уверена. Тут всё сложно…

Она со вздохом плюхается на ближайший стул, а я выхожу из-за прилавка и сажусь рядом с ней. Я жду, но она ничего не говорит. Сидит, закусив нижнюю губу, – знак того, что она нервничает. Раньше я бы в шутку захрипел, словно меня душат, и взмолился, чтобы она поскорее всё мне рассказала, но сейчас кое-как сдерживаюсь. Жду. И немного умираю внутри. (Возможно, Чиан не единственный, кто любит драматизировать.)

Я пытаюсь придумать, как бы объяснить ей, что необязательно рассказывать мне подробности, если она этого не хочет. Говорю как можно мягче – и игнорирую свои сложные чувства:

– Можешь сказать позже. Как будешь готова, я примусь за работу.

Она поворачивается ко мне, её глаза что-то ищут на моём лице – уж не знаю, что именно. А потом она вдруг наклоняется вперёд, словно собирается рассказать мне тайну. Я тоже машинально наклоняюсь к ней.

– Мы с Найнай… – У неё на глазах выступают слёзы, она осекается. Я хочу протянуть руку и положить поверх её руки, но не делаю этого.

– Я скучаю по ней каждый день, – говорю я, продолжая за неё. – Как она показывала, что любит нас – кормила даже после того, как мы наедались…

– Господи, и как наедались! – подхватывает Лия́ и хватается за живот, словно вновь это чувствует. А потом добавляет: – А ещё она всегда настаивала, чтобы мы надевали зимние шапки, даже если на улице двадцать пять градусов, потому что «не хочет, чтобы мы простудились».

– Да у меня голова потеет от одной мысли об этом!

Я притворяюсь, что вытираю лоб. Лия́ смеётся… а потом молчит. Наверное, ждёт, что я тоже чем-нибудь поделюсь. Мне не удаётся скрыть свои эмоции, когда я говорю:

– Я… я не могу есть апельсины с тех пор, как она покинула нас.

Из уголка её глаза стекает одинокая слезинка.

– Я тоже.

Её голос тихий, почти шёпот. Она хватает меня за руку. Слава богу, она сделала это первой, потому что я не был полностью уверен, хочет ли она, чтобы я взял её за руку, но сейчас я сжимаю её пальцы в ответ. В первый момент кажется, что в этом жесте она нашла силу, но через несколько секунд она отодвигается – буквально на волосок, совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы я отдёрнул руку, будто обжёг её.

Неловко. До ужаса неловко. Как мы вообще до этого дошли?.. Ах, да, она хотела заказать Особый лунный пряник для мистера Тана. И до сих пор не объяснила, как это связано с Найнай. Не хочу заставлять её, если это слишком тяжело.

Но, когда я уже собираюсь сказать, что ей необязательно ничего мне рассказывать, она глубоко вздыхает.

– Мы с Найнай исполняли желания, которые покупатели писали на наших фонариках. Тайком, незаметно. Вместе.

Конечно, я ей верю. Не знаю, по-моему, они были готовы для нашей общины буквально на всё. Идея, что они вместе приносили счастье другим, заполняет всё моё сердце. Я не хочу об этом думать, но просто не могу не думать. Только убеждаюсь в том, что Лия́ – свет моей души.

А потом меня осеняет.

– Так, постой. То есть в тот раз, когда я пожелал, чтобы Цзяо меньше меня изводил и он вдруг получил приглашение в команду борцов, которую тогда как раз создали…

– Это были мы, – с гордостью признаётся она. – Хотя, пожалуй, я в тот раз не очень хорошо всё продумала. Прости, что после этого он стал… э-э-э… ещё более умело тебя задирать. Но, по крайней мере, он меньше бывал дома. К тому же мы организовали команду борцов не только ради Цзяо. Мы выполнили сразу несколько желаний за раз.

Она улыбается, и в её глазах теплится огонёк – такой же, какой был у её бабушки.

Я прокашливаюсь, расслабляя горло.

– Ну, спасибо. Это очень помогло, как ты знаешь.

– Поэтому мы это сделали. И поэтому вообще начали.

На её лице самые разные эмоции – гордость, счастье, ностальгия, горе.

– После смерти Найнай я не исполнила ни одного желания. Но… я хочу снова их исполнять, начиная с бабушки Шуэ. Она влюблена в мистера Тана. Я, конечно, не хочу силой их сводить, – быстро объясняет она. – Но я надеялась узнать, хочет ли вообще мистер Тан ходить на свидания. А если хочет – заинтересует ли его бабушка Шуэ. А если заинтересует и он захочет познакомиться с ней поближе, то я хочу, ну…

– Поиграть в купидона? – подсказываю я.

Она улыбается.

– Именно. В общем, я хочу с помощью Особого лунного пряника узнать, заинтересован ли он, но пока ещё не знаю, как это сделать. Но, конечно, сначала я хотела убедиться, что ты меня поддержишь, то есть не то чтобы ты не стал меня поддерживать, естественно, ты бы поддержал меня…

Она заговаривается. И опять кусает нижнюю губу. Может быть, она тоже скучает по нашей дружбе. Я решаю сделать первый шаг, показать ей, что готов остаться с ней друзьями. Что предпочитаю, чтобы между нами ничего не было.

– Тебе, м-м, помощь не нужна? Или, может, партнёр? – легкомысленно спрашиваю я.

– Партнёр по исполнению желаний? – выпаливает она, а потом подносит руку ко рту, словно жалеет, что сказала это, и хочет спрятать слова обратно.

– Да, именно. Но, если не хочешь, ничего страшного. Мне просто кажется, что вместе будет веселее.

А ещё я хочу сохранить традицию, которую придумали они с бабушкой.

Её глаза блестят и наполняются слезами. Вскоре она говорит:

– Было бы здорово.

А потом широко улыбается, показывая почти все зубы. Это моя любимая её улыбка – по-настоящему счастливая.

Лия́ возвращается в мою жизнь.

6. Остров сладостей

Лия́

Я быстро выхожу из пекарни, потому что во мне поднимается слишком много противоречивых эмоций. Я несколько месяцев была совершенно одинокой и раздавленной, и вдруг ко мне вернулся Кай и, в какой-то степени, бабушка. После разговора с Каем даже кажется, что Найнай снова рядом – я ощущаю это сильнее, чем за всё время с тех пор, как она нас покинула. Мне хочется прыгать от радости (хотя, конечно, воспоминания о пчеле и Стефани Ли меня сдерживают). Но есть и ещё кое-что.

Угрызения совести, понимаю я. Я же… не заменяю Найнай кем-то другим, правильно?

Чувство вины стало самой неожиданной частью долгого процесса оплакивания. Мне совестно думать о ней слишком много, потому что я знаю, что она бы этого не хотела, но при этом мне совестно думать о ней слишком мало.

Через пару минут, когда я захожу обратно в «Фонарики желаний», мама перестаёт складывать товары на полки и с беспокойством смотрит на меня.

– Всё… в порядке, Лия́?

– Ага. – В последнее время я так часто произношу это слово, что оно утратило всякий смысл.

– Не хочешь отдохнуть? – колеблясь, спрашивает мама.

Я качаю головой. Я и так уже слишком много отдыхала. А теперь над магазином сгустились тучи.

В проход выглядывает отец.

– Лия́? – Он говорит резко, совсем не как мама. – Что ты делала там, напротив?

Он говорит «там, напротив» так, словно я только что вернулась из ада, где заключила сделку с дьяволом.

Он что, теперь ещё и шпионит за мной? Мне очень хочется ему это высказать, но сейчас он в самом деле застал меня с поличным, и споры лишь ухудшат ситуацию.

Вместо ответа я прикусываю нижнюю губу. Я точно не могу рассказать ему, насколько важен для меня Кай. А ещё я не хочу рассказывать ему об исполнении желаний. (Примечание: если я готова рассказать что-то Каю, но не собственным родителям, что это значит?) И я не могу не задаваться вопросами: Почему родители не могут сделать для меня того же, что только что сделал Кай? Почему мы вообще не говорим о бабушке? Почему не можем сохранить память о ней?

– Лия́, – повторяет отец, но тут вмешивается мама:

– Ну, тише.

Голос всё-таки возвращается ко мне, пусть и довольно слабый:

– Ты не думаешь, что с соседями нужно жить в мире? Ради наших лавок, ради общины?

Папа качает головой:

– С такими людьми нельзя жить мирно. Мы пробовали – и смотри, что из этого вышло. Вонь от их гниющего мусора отпугивает людей от нашего магазина! Покупатели не хотят даже заходить, не то что выбирать товары! Мы просим лишь элементарной порядочности, а они не только говорят «нет», но и злятся!

Я понимаю, о чём он, но и его просьбы к мистеру Цзяну были не слишком вежливыми. Да и к Каю, который на нашей стороне, он несправедлив.

– Держись от них подальше, хорошо? – говорит он уже мягче.

Я едва заметно киваю и начинаю раскладывать товар по полкам вместо мамы. Мои родители уходят, а я отчаянно пытаюсь успокоить бурлящие внутри чувства. Мало того, что они не замечают, как мне одиноко, так они ещё и к Каю меня не подпускают. Потерять Найнай было очень больно, почему вдобавок должно разваливаться и всё остальное?

Я заставляю себя сосредоточиться на радости от раскладывания по полкам своих любимых сладостей: «Поки», шоколадно-кремовых пирожных «Хеллоу Панда», «Хай-Чу», конфет «Белый Кролик», «Томато-Прец», «Янь-Янь» и красно-золотых «Счастливых Леденцов», которые на вкус как клубника и очень популярны на китайский Новый год.

Мы больше всего известны нашими фонариками, но на самом деле наш магазинчик – этакая типичная лавка тысячи мелочей в китайском квартале, где можно найти буквально всё: от счастливых побегов бамбука до атрибутики «Хеллоу Китти», рисоварок и столовых приборов.

Когда я была маленькой, я дала каждому отделу магазинчика своё название. «Остров сладостей» (естественно, мой любимый), «Бамбуковый лес», «Громкий переулок» (там я для развлечения стучала кастрюлями и сковородками), «Водопойная станция» (там были классические азиатские напитки – газировка с личи и бутылки рамунэ с шариками в горлышке), «Зоопарк» (миниатюрные фигурки животных, которые можно найти во многих азиатских магазинах).

Телефон жужжит, и я резко выпрямляюсь.

Наверное, какой-нибудь спам от магазина, в котором я заказала что-то три года назад, или приложение напоминает, что у меня должны завтра начаться месячные. Хотя… это может быть и сообщение.

Я роюсь в карманах в поисках телефона, пока сердце гулко стучит у меня в ушах. Опять жужжание. Да, мне точно кто-то пишет.

Кай

Есть предложение

Напишем в записке для лунного пряника что-то типа: «В тебя кто-то влюблён! Если хочешь узнать больше, оставь в витрине чашку, когда будешь закрывать лавку завтра вечером!»

Или что-то вроде того

Не знаю

После его сообщений я чувствую, как совесть колет меня ещё сильнее за то, что мы общаемся втайне от родителей. Их вражда, конечно, совершенно смехотворна, но всё-таки.

С другой стороны, эти сообщения слегка облегчают чувство вины за то, что я нашла замену Найнай. Потому что его идея идеальна. Она анонимна – бабушкино правило номер один – и проста. К тому же очень мила (не правило, но приятный бонус).

Лия́́

Замечательно! Мы притворяемся Купидонами так серьёзно!

Кай

👍

Я таращусь на телефон, ожидая нового сообщения (или, возможно, усилием воли призывая его?), но, похоже, зря. Я думаю, не вытянуть ли из Кая подробности, но потом понимаю, что его сообщения и так вполне исчерпывающи. Иногда мне кажется, что я родилась не в то время, потому что переписки вызывают у меня стресс. И дело не в том, что я предпочитаю телефонные звонки (они намного, намного хуже), просто… почему в переписке столько всего тревожного? Сколько ждать, прежде чем ответить… сколько ответных сообщений можно прислать, прежде чем тебе ответят… да и вообще, ждать-ждать-ждать – это так мучительно. Пока я жду, мысли уже успевают пробежать всю дорогу от предположений, что я сказала что-то оскорбительное («Он(а) теперь меня ненавидит?»), до беспокойства, что с собеседником случилось что-то ужасное.

В разговорах с Каем этот стресс почему-то со временем ушёл – но сейчас вернулся в десять раз сильнее, потому что случился бабл-чай, рвота и прочая, и прочая.

Однако потом… он реально пишет снова. И сообщение просто очаровательное.

Кай

Нам нужно кодовое имя для плана?

Типа операция «Купидон»?

Я очень долго думаю над ответом, чтобы ничего не испортить. Хочу согласиться, но при этом сказать, что реально думаю. Через пять минут я наконец-то набираюсь смелости ответить честно:

Лия́

Мне нравится, но, может, возьмём что-нибудь не настолько очевидное?

Кай

Хорошая идея, 008

Лия́

008?

Кай

Счастливое число

Мои большие пальцы замирают над экраном. Довольно мило, только вот я правда не суеверная. Ну, не совсем. Не слишком явно.

Кай

И прежде чем ты ответишь, я знаю, что ты не суеверная

Я не хочу улыбаться, но улыбаюсь. Я уже и забыла, как хорошо он умеет читать мои мысли.

Кай

Так что, какие идеи насчёт кодового имени 008?

Моя нога подрагивает, я пытаюсь придумать что-нибудь умное или смешное. И чуть не смеюсь в голос, когда мне всё-таки приходит в голову одна мысль.

Лия́

Может, «Потенциальный клан Шуэ-Тан»?

Кай

ТЫ СЕЙЧАС СЕРЬЁЗНО?

Лия́

Перебор?

Кай

Уморительно. До сих пор смеюсь. Но это ещё более очевидно, тебе не кажется?

Лия́

Кажется.

Но я должна была это написать

Кай

Естественно

Я представляю, как Кай продолжает смеяться, как глубокие раскаты зарождаются у него в груди и вырываются через рот, и мне очень хочется но-настоящему с ним увидеться. Когда мне удаётся заставить его смеяться, я считаю это огромным достижением, хотя это не какая-то редкость, да и не трудно вовсе. Я просто не могу наслушаться.

Я думаю ещё секунду, затем снова печатаю.

Лия́

Может, операция «Лунный пряник»?

Раз уж мы его используем вместо стрел Купидона?

Кай

Точно!

Просто идеально, а то лук и стрелы – это как-то слишком агрессивно.

Лунные пряники куда ближе к языку любви.

Ну, и к войне тоже, но это было всего один раз

Нет ничего милее, чем любовь Кая к лунным пряникам. Ещё одна причина, почему название для нашей операции вышло идеальным.

Я снова долго раздумываю над ответом. Даже сомневаюсь, нужно ли отвечать, но, с другой стороны, если я промолчу, будет как-то странно. В конце концов я отправляю несколько смайликов: сердце, пронзённое стрелой Купидона, лунный пряник, большой палец вверх.

Хлопает дверь магазинчика, и срабатывает устройство, которое собрал отец: начинают играть первые несколько тактов инструментальной версии песни «Юэлян Дайбяо Во дэ Синь» («Луна означает моё сердце»). Кай говорит, что «Лунные пряники» – это старомодный магазинчик, но нет ничего более олдскульного, чем эта песня. Папа – который вечно что-то мастерит, особенно по технологической части, – обожает её, но включил в своё изобретение в основном из-за резкого контраста: старая классическая песня и современная техника. (Да, это тот же человек, который назвал меня Ли Я, потому что это звучит похоже на американское имя Лиа, – буквально двумя слогами умудрился передать и азиатскую, и американскую грани моей личности.)

Мы с мамой поспешно идём к двери, чтобы поприветствовать посетителей. Я (ожидаемо) отшатываюсь, увидев на пороге Стефани Ли (ту самую, которую укусила пчела) и её парня Эрика, который переходит в выпускной класс в моей школе.

– Стефани! Привет! – Мой голос на один децибел громче и на тон выше, чем нужно. – И тебе тоже, Эрик, – продолжаю уже более-менее нормально. – Я могу вам чем-нибудь помочь?

Мама возвращается на кассу.

– На самом деле да! – весело говорит Стефани. Она тащит Эрика за собой, крепко держа за руку. – Мы хотим купить у вас фонарик.

Наша чрезмерно (и умышленно) пышно оформленная витрина с фонариками вырастает перед покупателями, стоит тем зайти в магазин, и Стефани ведёт Эрика именно туда. С потолка свисают фонарики, работающие на электрических свечах-таблетках (они не для продажи, а исключительно для украшения), а среди увеличенных и обработанных фотографий с наших фестивалей лежат плоские, сложенные заготовки фонариков, на которых ещё ничего не написано. В зависимости от времени года я добавляю и другие украшения (сердечки на День святого Валентина, лунные пряники на Праздник середины осени и т. д.), а также фонарики с тематической раскраской. Сейчас ещё висят фонарики, оставшиеся с Праздника лета: на них нарисованы солнце, песчаные пляжи и фруктовый лёд с шариками из коричневого сахара (особое предложение кафе мистера Тана с июня по август).

Эрик встаёт на шаг позади, а Стефани берёт сложенный фонарик, завёрнутый в пластиковый пакет.

– Это будет весело, – говорит она, слегка пихая Эрика локтем под рёбра. – И никому не повредит, верно? А может, желание ещё и сбудется, ты же слышал все эти рассказы о фонариках!

После этих слов Эрик осторожно берёт у Стефани фонарик.

– Э-э-э… и как они работают? – спрашивает он меня.

Я беру витринный образец и разворачиваю.

– Ты пишешь желание – или несколько желаний, если хочешь, – маркером, потом раскрываешь фонарик, слегка его встряхнув – ну, как мешок для мусора. Это легче сделать на улице, когда дует ветер, – добавляю я, когда фонарик в моей руке немного дёргается и складывается с одной стороны. Он такой большой, что его трудно раскрыть в замкнутом пространстве с медленными потоками воздуха. Я показываю на топливный брикетик внизу. – Затем поджигаешь его, начиная с углов. Будет легче, если кто-то поможет и придержит фонарик, пока ты это делаешь. Потом поверни фонарик так, чтобы пламя было внизу, держи его за верёвочки и жди, когда он наполнится горячим воздухом, как воздушный шар. А когда будешь готов, приподними его, и он взлетит.

Эрик подозрительно смотрит на меня и на фонарик.

– Ну, наверное, это не хуже, чем китайский альманах[16], или кристаллы, или ещё что.

– Хватит нести негатив, – укоряет его Стефани. – Год назад Бонни пожелала на фонарике, чтобы Джуд её заметил, и с тех пор они встречаются!

В этом я никак не замешана. Бонни не рассказывала мне о своём желании, а если бы и рассказала, то не уверена, что стала бы помогать (когда я однажды попыталась помочь ей расправить фонарик, она на меня накричала и сказала, что сама справится, так что она бы вряд ли захотела, чтобы я лезла в её жизнь).

Стефани поворачивается ко мне.

– Представляешь, родители Эрика не поддерживают его мечту – не хотят, чтобы он играл в баскетбол в колледже! А он же, ну, восходящая звезда! Никто не забивает столько трёхочковых слэмданков, сколько ты, малыш.

Эрик краснеет.

– Я просто хочу, чтобы они меня послушали, – тихо говорит он. – Они хотят, чтобы я сосредоточился на учёбе, но я ведь могу и учиться, и играть. Да и вообще, разве баскетбольная стипендия – это не круто? Даже если ради неё мне придётся играть во время учёбы. – Он вздыхает. – Хотя тебе необязательно выслушивать всю историю моей жизни. Спасибо, – добавляет он и берёт ещё один фонарик с витрины, жестом показывая Стефани, что это для неё.

Стефани улыбается.

– А теперь у нас свидание, – говорит она и берёт Эрика под руку.

– Удачи! – отвечаю я, когда они направляются к кассе. – Да найдут свет ваши желания!

Про себя я снова довольно потираю руки. Может, это и не сработает (иногда у нас с Найнай ничего не получалось, несмотря на все усилия́), но у меня, по крайней мере, есть идея, что можно попробовать сделать для Эрика, пусть даже и минимально.

И для этого мне определённо понадобится мой партнёр. Он будет анонимным дополнением к силам, имеющимся в распоряжении «Фонариков желаний».

Делать что-то, что может спасти магазинчик (и в процессе ещё и помогать кому-то), так приятно, что полностью заглушает чувство вины. А то, что Стефани Ли не ненавидит меня за ту радость по случаю её почти смерти, – отличная вишенка сверху.

7. Патока

Кай

Я прячусь за кустом вместе с Лия́. Ещё раз: я прячусь за кустом вместе с Лия́. Мы касаемся друг друга коленями, дышим одним воздухом, объединены общей целью: узнать, появится ли через три минуты в витрине «Бабл-чай от мистера Тана» чашка. А, нет, уже через две минуты.

Лия́ с самого начала настаивала, что мы должны сохранять анонимность. Когда я соглашался, то даже не подозревал, что это включает в себя «прятаться за очень колючими кустами». Мы оба изо всех сил стараемся не обращать внимания на всю неловкость ситуации. Последний раз, когда мы ходили к мистеру Тану, был последним разом, когда мы ходили к мистеру Тану. Я изо всех сил пытаюсь не вспоминать тот момент «Ты-пойдёшь-со-мной-на-свидание-буэээ» и сосредоточиться исключительно на тёплом, сидящем рядом со мной на корточках комке нервов.

– Тебе удобно? – спрашиваю я, пытаясь отодвинуться подальше. Моя нога цепляется за камешек, и я падаю вперёд, царапая руку о ветки.

– Чьей чудесной идеей было спрятаться здесь? – морщится Лия́.

– М-м… твоей?

Она ухмыляется.

– Знаю. Прости.

Я смеюсь.

– Смотри, – она подталкивает меня локтем и шепчет, – началось!

Мы приседаем ещё ниже и выглядываем из-за листьев. Мистер Тан подходит к окну и переворачивает табличку с «открыто» на «закрыто». Мы затаили дыхание. Ну, точнее, я предполагаю, что она затаила дыхание, потому что я-то его точно затаил.

Медленно, явно колеблясь, мистер Тан идёт к прилавку, берёт с него бумажную чашку с логотипом «Бабл-чай» – буквой B, сложенной из шариков для чая со смайликами сверху, – и ставит её на витрину.

– А-а!

– Тс-с!

– Сам ты тс-с!

Пару мгновений мы молчим, но потом я уже не могу сдерживаться.

– Он это сделал! Ему интересно!

Почему-то кажется, будто это происходит со мной, хотя это совсем не так – да, вот насколько я взволнован.

Мистер Тан наклоняется совсем близко к витрине и смотрит по сторонам, пытаясь разглядеть того, кто всё это затеял.

Мы замираем.

Её левая кроссовка касается моей правой.

Когда он исчезает из виду, мы расслабляемся. Она убирает ногу. Нам вовсе не обязательно так делать, но мы молча уходим гусиным шагом из-за куста в укрытие мусорных баков и деревьев. Мы не останавливаемся, пока не оказываемся совсем далеко от мистера Тана.

А потом одновременно, со стоном выпрямляемся. Мои икры просто горят.

– Ноги у пекарей не очень накачанные, – шучу я. – Ты не думала об этом, когда выбирала такое укрытие?

– Ты мог бы стоять на руках или предплечьях. – Она смотрит на мои руки и, клянусь, слегка краснеет.

Ладно, я её прощаю. К тому же она оказалась права – спрятаться действительно было необходимо, потому что мистер Тан выглядывал нас.

– И что теперь? – спрашиваю я.

Она прикусывает нижнюю губу.

– Ну, уже пора ужинать…

Я имел в виду, что теперь делать с мистером Таном и бабушкой Шуэ, но эту возможность я точно не мог упустить.

– Да, супер, конечно.

Попридержи коней, дамский угодник.

– Я угощаю, – добавляет она. – В благодарность за то, что ты так быстро сделал лунный пряник.

– Да ладно, ничего особенного.

На самом деле готовить лунный пряник в последний момент – это офигеть как «особенно». Мы готовим пряники с нуля, потому что записку куда легче убрать в тесто перед выпеканием, чем запихнуть в готовый пряник, – но я не хотел, чтобы она это знала.

Лия́ уже куда-то идёт – она явно не примет отказа.

Я уже собираюсь подколоть её по поводу упрямства, когда она показывает в направлении места, куда мы обычно ходим, и вопросительно склоняет голову. Раньше она бы ни за что не спросила.

– Давай, если хочешь, – отвечаю я и как можно непринуждённее пожимаю плечами.

Она кивает, и мы идём к ресторану, оставаясь на расстоянии нескольких футов друг от друга.

* * *

Мистер Чэнь расплывается в улыбке, когда мы с Лия́ входим в «Импермаркет лапши». И я, и Лия́ любим хорошие каламбуры, но это лишь одна из многих причин, по которой нам так нравится ресторан мистера Чэня.

– Лай-лай-лай-лай-лай, – быстро говорит мистер Чэнь и подзывает нас жестом. Мы послушно следуем за ним в дальний угол, к уютному столику на двоих. К нашему столику.

«Импермаркет» покрашен в жёлтый цвет и украшен драконами. Жёлтый – потому что это цвет императора, драконы – потому что это символ императорского могущества. Мистер Чэнь отлично понимал силу бренда.

– Вы двое так давно не приходили! – восклицает он и всплёскивает руками, словно безмолвно спрашивая: «Что случилось?»

Лия́ нервно хихикает и ничего не говорит.

У меня чуть колет в сердце, когда я отвечаю:

– Знаю. Простите, мистер Чэнь.

– Мы так рады вернуться, – добавляет Лия́, и я не могу не гадать, скрывается ли за этими словами что-то ещё. – И готовы объедаться!

Мистер Чэнь поднимает указательный палец и энергично потрясывает им.

– Сегодня у меня для вас есть идеальное блюдо! – Он выдвигает стул для Лия́. – Садитесь, садитесь, я уже мчусь на кухню!

– Это что-то новенькое, – задумчиво говорю я. Неужели ему так нравилось нас обслуживать и он хочет убедиться, что мы точно вернулись?

– Рада, что он такой же оживлённый, как и всегда, – говорит Лия́.

– Помнишь тот раз, когда… – едва начинаю я, но Лия́ уже улыбается.

– Боже, да, – перебивает она.

Мы оба начинаем мять пальцами воображаемое тесто.

– У тебя так хорошо получилось, я и не сомневалась, – хихикает Лия́, – а вот моё тесто больше напоминало грязь.

Я уже не могу сдерживать смех. «Грязь» – это слишком мягко сказано. Её лапша выглядела так, словно тонула.

Мы одновременно пародируем мистера Чэня, размахивая руками. «Айя, Лия́, что ты делаешь? Мы готовим лапшу, а не суп!»

Мы смеемся над шуткой неприлично долго, потому что её не понимает никто, кроме нас. То был первый и единственный мастер-класс мистера Чэня по приготовлению лапши, который он устроил для общины в день, когда ресторан был закрыт. Это был тестовый прогон – если бы всё прошло успешно, он бы стал устраивать такие мастер-классы публично, но после того как у миссис Ан получилась лапша, об которую можно сломать зубы, а у Лия́ – что-то больше похожее на суп, а не на тесто, он бросил полотенце (прямо на несъедобную лапшу) и объявил, что сдаётся.

Лия́ улыбается.

– Помнишь, как миссис Ан настаивала…

– О, ещё как настаивала!

– …Что лапшу надо варить десять минут, а потом запекать в духовке ещё сорок? Сорок! И ещё с таким видом говорила, будто знает лучше, чем мистер Чэнь!

– Император лапши, – добавляю я.

– Император «Импермаркета лапши».

Мы хихикаем.

Затем Лия́ смущённо смотрит себе на руки.

– Кажется, мы с миссис Ан потрясли бедного императора. Он-то начал с того, как это всё легко.

– Просто жоу и жоу, – подражаю я его голосу, снова притворяясь, что замешиваю тесто.

Она смеётся.

– Ну да, и всё так легко.

Джек, сын мистера Чэня и, судя по всему, наш сегодняшний официант, подходит к столику с дымящимся чайником.

– Здоро́во. Знаю, Ба сегодня готовит для вас фирменное блюдо, но, может, вы бы хотели чего-то ещё?

Глаза Лия́ сверкают.

– О, с этим блюдом подадут даосяомянь? Или нас облапошат?

– «Импермаркет лапши» торжественно заявляет, что здесь никого не облапошивают, – серьёзно отвечает Джек. – Хотя он готовит не лапшу, вам должно понравиться.

Как и обещает название ресторана, это на самом деле супермаркет, и подают в нём не только лапшу – хотя, безусловно, знаменит он в первую очередь именно приготовленной вручную лапшой. Даосяомянь – любимая лапша Лия́. Она влюбилась в неё ещё в детстве, когда увидела, как мистер Чэнь поднёс огромный нож к куску теста в своей руке, повернул его на тридцать градусов вниз и начал отрезать маленькие кусочки, которые падали прямо в кипящую воду. Когда он ловил ритм, нож свистел в воздухе, а кусочки лапши отлетали и плюхались в воду с такой скоростью, что за ними было невозможно уследить. «Волшебство», – говорила маленькая Лия́. «Терапия», – шутила уже подросшая Лия́, говоря, что с удовольствием бы нарезала лапшу, чтобы выплеснуть гнев, но не может – она для этого недостаточно «я», поэтому непременно себе что-нибудь отрежет.

Лия́ кивает Джеку.

– Ладно, тогда мне даосяомянь со свининой, жаренной в воке.

– А мне суп с ламянь и говядиной.

Больше всего я люблю такую «растянутую» лапшу. Да, мне тоже кажется, что смотреть на то, как мистер Чэнь берёт огромный ком теста и начинает его скручивать, складывать и растягивать в длинную лапшу, очень круто, но люблю я её за вкус и за то, как она размягчается на языке. Растянутая лапша просто идеальна: её можно и тихонько кусать, и с хлюпаньем втягивать. Мы с Лия́ обычно делимся друг с другом всей едой – в конце концов, мы же китайцы, – но всегда получается так, что она съедает больше даосяо, а я – больше ламянь.

Пока Джек записывает заказ, я спрашиваю:

– Как там дела с приложением?

Джек работает официантом и учится у отца его ремеслу, но просто обожает программирование. Мистер Чэнь не только его в этом поддерживает, но и гордится – хвастается всем, кто готов слушать, что Джек обязательно добьётся больших успехов, когда через несколько лет поступит в колледж.

Джек выпрямляется и от радостного возбуждения будто бы становится ещё выше.

– «Магазинная лихорадка» вышла несколько месяцев назад, и пользователей с каждым днём становится всё больше.

Его приложение показывает на карте семейные рестораны, пекарни, кафе и магазины в указанном районе со всеми специальными предложениями – то есть одновременно предлагает пользователям поддержать местный малый бизнес и даёт возможность купить что-нибудь по акции.

Лия́ выжидает – я понимаю, что она вспоминает о Стефани Ли и своём фиаско с «конкурсом правописания», поэтому быстро говорю:

– Поздравляю, Джек, это просто невероятно!

Как только я говорю «поздравляю», Лия́ улыбается и хлопает в ладоши.

Джек краснеет.

– Если хотите, чтобы я добавил туда ваши магазинчики – только скажите, – бурчит он. – Особые лунные пряники и фонарики желаний – просто идеальные товары для продажи со скидкой!

Лия́ задумывается, потом неожиданно выпаливает:

– Да! Пожалуйста! Было бы здорово!

Джек старается притвориться, что его не удивила настойчивость Лия́.

– Конечно, отлично! Я тебе напишу!

Как только Джек уходит, я спрашиваю Лия́:

– Всё в порядке?

Она прикусывает нижнюю губу.

– С пекарней всё хорошо?

– Да, а что?

Она вздыхает.

– Нашему магазинчику сейчас трудно.

Что? Не может быть.

– Лия́, мне так жаль. – Не знаю, что ещё сказать.

– Всё плохо. У нас мало времени, чтобы всё исправить. А я… я боюсь, что это я виновата.

– Как это вообще может быть твоей виной? – спрашиваю я, хотя меня это нисколько не удивляет. Она слишком часто винит во всём именно себя.

Как только она заканчивает рассказ о том, что давно не бывала в магазинчике и не исполняла желания, я инстинктивно наклоняюсь вперёд и кладу ладонь ей на руку.

– Ты. Не. Виновата, – медленно, чтобы фраза лучше усвоилась, говорю я. – Но это полный отстой, и мы не будем сидеть сложа руки.

– Мы? – с надеждой спрашивает она.

– Ну, если хочешь. Начнём с «Магазинной лихорадки».

Лия́ активно кивает.

Я наполняю чашки чаем, и Лия́ дважды стучит по столу тремя пальцами, чтобы поблагодарить меня. В моей семье такой традиции нет, но вот в семье Хуан так делают все. Говорят, что Цяньлун, император из династии Цин, однажды инкогнито отправился в путешествие по стране, чтобы узнать, как живут его подданные. Обычай требовал, чтобы после того, как он нальёт чай своим сопровождающим, они благодарно поклонились, но они не могли сделать это и не выдать его. Поэтому они стучали тремя пальцами по столу: два пальца символизировали вытянутые при поклоне руки, а третий – склонённую голову. Постепенно такое постукивание превратилось в жест бессловесной благодарности тому, кто наливал чай. По-моему, эта традиция пришла из кантонской культуры, и, поскольку семья матери Лия́ происходит из Гонконга, скорее всего, они привезли её с собой, а отец и бабушка Лия́ научились у них, хотя и переехали с Тайваня.

Попивая дымящийся улун, мы с Лия́ обсуждаем идеи, а потом к нашему столику с фанфарами подлетает мистер Чэнь, хлопая в ладоши и приплясывая. Из-за его спины выходит Джек с блестящей уткой по-пекински.

Мы с Лия́ взволнованно переглядываемся.

– Ух ты, мистер Чэнь, вы превзошли самого себя, – я не могу не сделать комплимент.

Мистер Чэнь нарезает для нас утку и складывает кусочки на большую сервировочную тарелку рядом с жюльеном из зелёного лука и огурцов. Джек ставит на стол соус хойсин и домашние бины – тонкие мучные лепёшки.

Мистер Чэнь показывает ножом для нарезания на лепёшки.

– Бин и лапша – брат и сестра!

«Он такой милый», – одними губами говорит Лия́, а я улыбаюсь.

– Мне свернуть их для вас? – спрашивает мистер Чэнь.

– Я справлюсь, – тут же говорит Лия́.

– Ах, так ты помнишь, чему тебя учили? – ухмыляется мистер Чэнь.

– Да, сэр, – отвечает Лия́, в шутку салютуя. Она берёт палочки и ловко подхватывает ими одну из лепёшек. На неё она кладёт несколько кусочков утки, чуть-чуть огурцов и зелёного лука и пол-ложки соуса. А потом, что особенно впечатляет, как-то умудряется полностью завернуть палочками начинку в бин – правая сторона, левая, нижний отворот, потом перевернуть всю лепёшку на оставшуюся часть.

Мистер Чэнь хлопает её по спине.

– Хорошая девочка.

Лия́ лучезарно мне улыбается.

Похоже, у меня отвисла челюсть. Я закрываю рот.

– Поверить не могу, что ты вытворяешь палочками такое.

– Он научил меня этому на мастер-классе после того, как моя лапша утонула.

За кадром осталась вторая причина: Лия́ очень боится микробов и старается трогать еду руками только при крайней необходимости.

Она сворачивает нам обоим роллы с уткой по-пекински – себе без зелёного лука, – а потом мы подхватываем их палочками и стукаемся, словно чокаясь бокалами. Я хочу что-нибудь сказать, но мне в голову приходят только совсем уж слащавые банальности. А сладости не слишком хорошо сочетаются с уткой по-пекински – по крайней мере, насколько я знаю.

За едой мы продолжаем обсуждать, как можно повысить доходы её магазинчика; конечно, я хочу помочь ей и просто ради того, чтобы помочь, но, видя надежду и облегчение в её глазах, когда мы говорим о какой-нибудь интересной идее, стараюсь сгенерировать таких побольше.

Гениальная идея приходит, когда мы соединяем головы вместе – почти буквально. Мы так сосредоточены, что наклоняемся друг к другу над столом.

Всё начинается с фразы Лия́:

– Думаю, Циси будет ключом ко всему.

Праздник Циси – его ещё иногда называют китайским Днём святого Валентина – не слишком известен в китайских общинах Америки, но бабушка Лия́ оживила его для нас, и он приобрёл немалую известность на местном уровне – о нём всегда пишут в газетах и указывают в каталогах летних событий Чикаго.

Лия́ продолжает:

– Это наш самый большой праздник до истечения двухмесячного срока оплаты долга.

Два месяца? Она говорила, что всё плохо, но я даже не представлял насколько.

Стараясь сохранить в голосе надежду, я отвечаю:

– И ты хочешь, чтобы фестиваль стал ещё больше и лучше прежнего?

– Ага. Я открыта для любых идей. Это лучший шанс заработать много денег.

Я задумчиво киваю. Она прикусывает нижнюю губу.

После нескольких неудачных идей я опускаю взгляд на воду в прозрачном стакане, и тут меня осеняет.

– Вода! – выпаливаю я.

Её лицо тут же загорается оптимизмом, она радостно кивает. Блин, мне надо несколько секунд, чтобы прийти в себя. Сколько ещё людей, услышав такие странные слова, не уставятся на меня так, словно у меня вода из носа полилась, а заинтересуются?

– Вот, смотри, – говорю я, закрывая глаза и сопровождая слова жестами. – Что, если… мы зажжём не только небо, но и… – я делаю драматичную паузу, – воду?

Я открываю глаза и радуюсь, видя, что Лия́ всё ещё воображает, жмурясь.

– Водные фонарики! – заканчиваю я. – Кто-то же их делает, верно? А если нет, мы сможем сделать их сами!

Лия́ моргает и достаёт телефон. Её пальцы мелькают над экраном – она вводит поисковые запросы и, закусив губу, прокручивает результаты.

Через несколько минут она показывает мне экран.

– Смотри.

Фотография угловатых светящихся бумажных фонариков, усыпавших поверхность воды. Я улыбаюсь.

– Красивые.

Лия́ указывает на экран.

– Это как раз то, что надо, чтобы вывести празднование Циси на новый уровень. Но, думается мне, это только начало.

Приносят остальную еду. Я беру зелёный лук из её тарелки и перекладываю в свою. Лия́, словно пулемёт, излагает одну идею за другой. Я пытаюсь помогать, но ей это особенно и не нужно. Она рулит, а я – просто пассажир. И это офигенно.

Когда нам приносят чек, мы уже полны до отвала. Уткой, лапшой и (для меня) счастьем. (Не беспокойтесь, ужин закончился, уже можно сказать что-нибудь приторное.)

Лия́ быстро хватает чек, намного опередив меня – мне даже двигаться тяжеловато. Я стону. Она тоже стонет – но совсем по другой причине.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Ничего, – лжёт она.

– Нет, не ничего. – Я отбираю у неё счёт.

Вот ведь… Утка по-пекински довольно дорогая.

– Это и благо, и проклятье, да? – говорит она, пожимая плечами.

Я точно знаю, что она имеет в виду. Я обожаю нашу общину и жизнь в ней, но к ней всегда примешиваются определённые трудности. Например, мы не можем выбирать, что есть, и не знаем, сколько придётся заплатить.

– Я заплачу, – говорю я, но она уже качает головой.

– Этот ужин устроила я в благодарность тебе, – возражает она.

– Давай разделим пополам.

Она колеблется.

– Пожалуйста, – пытаюсь настаивать я. Это у её семейного магазинчика трудности, а не у моего. Она не должна тратиться на меня.

Она едва заметно кивает.

– Ладно. Спасибо. Не только за это. За всё.

– Всегда пожалуйста, Лия́, – отвечаю я совершенно искренне. – Всегда.

С таким же успехом я мог бы облить её патокой. Но когда она мне улыбается – широко, показывая зубы, – я вспоминаю, что она любит всё приторное не меньше, чем я.

8. Операция «Лунный пряник»

Лия́

– Это… мама, Баба… – У меня вспотели ладони, и я отчаянно сопротивляюсь желанию сбежать в своё любимое тайное укрытие в магазинчике «Фонарики желаний» (за плюшевую панду в натуральную величину, которую я хотела, когда была ещё совсем маленькой, и которую бабушка купила мне на шестилетие). Мы с мамой и папой никогда не делились всеми чувствами, но раньше хотя бы больше разговаривали. Я ещё никогда так не нервничала – но, с другой стороны, мы никогда столько не скрывали друг от друга.

Но потом перед глазами снова встают написанные жирным шрифтом слова ДВА МЕСЯЦА и ВЫСЕЛЕНИЕ, и я всё-таки продолжаю:

– У меня, э-э, есть кое-какие идеи для магазина. Случайно придумала, – вру я, потому что мне кажется, что нужно притворяться, что я ничего не знаю. – Решила, что будет здорово. Надо больше продвигать наш бренд.

Да, совсем не подозрительно прозвучало. Родители, моргая, смотрят на меня и встревоженно хмурятся. Надеясь, что подробности удастся изложить более гладко, я говорю:

– Может, начнём продавать ещё и плавающие фонарики? Они станут отличной парой для небесных! Просто представьте: на следующем празднике мы осветим не только небо, но и воду.

Я театрально взмахиваю рукой, словно это движение сотворит ряд свечек на воображаемом озере за моей спиной. Я умалчиваю о том, что это идея Кая: не хочу, чтобы мне прочитали очередную лекцию о его характере.

Родители ничего не отвечают, поэтому я продолжаю говорить, но, поскольку заранее подготовленные реплики закончились, уже начинаю путаться.

– Понимаете? Водные фонарики! Представьте, какие классные фотки мы сделаем на следующем празднике для витрины и интернета!

– Интернета? – удивлённо переспрашивает отец.

– Ага, я тут подумала… может, нам открыть сайт? Я этим займусь, – быстро добавляю я. – На бесплатном домене. А ещё надо внести магазинчик в каталог «Магазинной лихорадки», приложение Джека. Но нам для этого понадобится сайт, чтобы покупатели могли делать заказы напрямую.

Папа качает головой.

– Это всё слишком сложно, Лия́. Нам это не нужно.

Я (вроде) понимаю, почему родители не рассказывают мне о проблемах магазинчика, но сейчас они просто лгут мне в глаза.

– Это из-за Найнай? – неуверенно спрашивает мама.

Мне ещё никогда не казалось, что мы настолько далеки друг от друга. Как можно понимать смысл одних и тех же слов настолько по-разному?

– Я сама всё сделаю! – в отчаянии кричу я. – Вам вообще не надо напрягаться! Вы беспокоитесь, что новый товар не будет продаваться и принесёт убытки? Нам необязательно заказывать слишком много фонариков! Проведём пробный запуск! Опросим клиентов!

Мама выставляет перед собой ладони в отвратительном жесте, которым она обычно пытается меня успокоить. Он всегда оказывает противоположный эффект: раздражает меня ещё больше, потому что мне кажется, что она не понимает всей серьёзности ситуации.

– Ли Я. – Она делает акцент на обоих слогах и произносит их с преувеличенными китайскими интонациями. Звучит почти так же, как когда европейцы называют своего ребёнка полным именем. – Мне кажется, это не очень хорошая…

– Мы закажем немного, – перебивает папа, и по его тону сразу становится ясно, что разговор окончен.

Теперь я беспокоюсь, что он согласился просто для того, чтобы заткнуть меня. Что, если у них действительно есть причины так сопротивляться – например, они считают, что на новом, непроверенном товаре мы в самом деле потеряем деньги? Я вдруг жалею, что начала так настаивать на идее, которую и сама ещё толком не продумала.

– Нам необязательно… – начинаю я. – То есть, если это слишком рискованно…

Я очень хочу просто сказать им, что знаю о просроченных платежах. Слова даже начинают складываться на кончике языка, но для меня это неизведанная территория. Я боюсь представить, что будет, если они узнают, что я читаю их почту – пусть даже по совершенно невинным причинам.

– Ничего страшного, – тем же тоном, что и раньше, говорит папа.

Мама плотно сжимает губы, явно не соглашаясь. Потом добавляет:

– Для начала закажем парочку и проведём пробный запуск. Чтобы убедиться, что качество хорошее.

Отец кивает, и они внезапно ретируются, чтобы я не смогла сказать что-то ещё. Отлично – теперь я могу скрыть, что на самом деле уже заказала больше, чем «парочку», причём на адрес пекарни Кая – на случай, если родители скажут «нет».

* * *

К счастью, сегодня я могу отвлечься на второй этап операции «Лунный пряник». День Милой Встречи. Ну, или День Катастрофической Встречи – слишком многое зависит от вещей, которые я не могу контролировать: действительно ли мистер Тан заинтересуется бабушкой Шуэ, придут ли они оба вовремя, скажет ли мистер Тан хоть что-нибудь (в отличие от бабушки Шуэ, он человек немногословный)?

Я смотрю на часы. 15:12. Внимательно слежу, как тикает секундная стрелка – тик-тик-тик… я не слишком долго смотрю? Сердце стучит в одном ритме с тиканьем, и с каждым ударом моё волнение нарастает.

А потом ровно в 15:15 открывается дверь и играет песня «Луна означает моё сердце».

– Лия́! – Бабушка Шуэ раскрывает объятия. – Любимица моя! Я так рада тебя видеть!

Пунктуальная, как всегда. Я обнимаю её. От неё пахнет растительным маслом и мукой.

Я заманила бабушку Шуэ в магазинчик под предлогом выигрыша в лотерею Летнего фестиваля фонариков, которая была, кхм, конкурсом, «проходящим тестовую стадию» и «не очень публичным» (ну, или совсем не публичным). К счастью, как только я сказала «вы выиграли», бабушка Шуэ радостно запищала и не стала выспрашивать подробности.

Мои родители сидят в офисе, скорее всего, изучая отчёты, и кажется мне, уже точно не выйдут, раз пришла бабушка Шуэ. Печально, но с другой стороны – большая удача.

Я пытаюсь сосредоточиться на бабушке Шуэ и не смотреть на часы. Это, конечно, не главная причина, но если я посмотрю на часы, то стану похожа на всех остальных её собеседников – нетерпеливых и раздражённых. Так что я заставляю себя внимательно слушать каждое слово и в конце концов полностью теряюсь в её рассказе. И даже рада, потому что её история напоминает мне, почему же я так хочу, чтобы её желание сбылось.

Бабушка Шуэ – живое воплощение слова «боец». Младшая из шести детей, она сражалась за внимание. Она выросла в богатой семье землевладельцев, которая лишилась всего, когда в Китае пришли к власти коммунисты; она отчаянно боролась, чтобы поддерживать на плаву себя и семью: торговала на улице каллиграфическими рисунками, бралась за любую работу, которую предлагали.

Когда богатый американский путешественник, приехавший в Шанхай по делам, купил у неё рисунок журавля, она сумела рассказать ему историю одними жестами и кистью, хотя они не знали языков друг друга. Он пригласил её на ужин, и они весь вечер смеялись – всё так же почти не разговаривая. После стремительного, почти бессловесного романа он увёз её в Америку. Она мечтала об этом с детства, вырастая под сказки о том, что в Америке золото можно найти прямо на улице, но даже представить не могла, что её туда приведёт любовь.

Она нашла своё счастье. У них родилось двое детей-погодков. Бабушка Шуэ учила английский язык, мечтая, как поступит на работу в финансовую компанию мужа – для удовольствия, а не ради денег, – когда детишки немного подрастут.

Но потом её муж внезапно погиб. Автомобильная авария. Все мечты бабушки Шуэ тут же испарились. Компанию ей пришлось продать. Она в отчаянии переехала в китайский квартал, чтобы жить рядом с людьми, говорящими на её родном языке, чтобы находиться в обществе, которое поддержало бы её. Гибель мужа настолько её сломила, что она отказывалась садиться за руль и запрещала детям учиться водить. Америка из страны золотых возможностей стала тюрьмой. Бабушка Шуэ сама слишком боялась покидать пределы китайского квартала и детей старалась оттуда не выпускать. Поэтому при первой же возможности они сбежали из родительского дома и почти не возвращались.

Бабушка Шуэ очень благодарна общине, которая поддержала её и подарила дом в чужой стране, поэтому всячески пытается отплатить добром за добро. Старается заботиться о других так же, как другие заботились о ней, даже тогда, когда им этого не хотелось.

– Лия́, – говорит она, в очередной раз рассказав, как китайский квартал с радостью принял её, когда она в этом больше всего нуждалась. – Ты знаешь, как тебе повезло, что ты молода?

Это что-то новенькое. Я киваю, хотя не совсем понимаю, к чему она клонит. А потом она говорит:

– Ты не знаешь, что такое настоящее одиночество.

«Нет, знаю», – тут же думаю я. Меня любили, но были у меня и моменты одиночества. Когда я была маленькой, Найнай и родители проводили почти всё время в магазинчике, «чтобы он крепче встал на ноги». У них всегда находились отговорки («в экономике спад, китайские кварталы уже не те, что раньше»), но сейчас я вдруг задумалась: что, если у нашего магазинчика ещё тогда были проблемы, а я просто их не замечала? В любом случае, пусть я и дорожила каждым мгновением, проведённым с Найнай, в детстве я немало времени проводила совсем одна. Помню, мне бывало так скучно, что я притворялась, что мои руки – это собаки: средний палец – голова, остальные четыре – лапы, и мои руки-собаки дрались друг с дружкой или обнюхивали всё вокруг. (Может, это такая расширенная версия постукивания по столу тремя пальцами вместо поклона?) Я хочу сказать, если это не одиночество, то что тогда им является? Кстати, именно так я познакомилась с Каем. Он всегда прятался от Цзяо в проулке возле мусорного контейнера, и однажды мои руки-собаки его унюхали. Он тут же превратил в собак и свои руки – с тех пор мы были не разлей вода.

Бабушка Шуэ не замечает моей реакции и продолжает:

– Жизнь много чего у меня забрала, и я долго не мечтала. Потому что мечты разбили мне сердце. Сорок лет я не давала себе мечтать, Лия́.

Я вспоминаю фонарик, который она недавно запустила с нехарактерным для себя хихиканьем. Я впервые увидела, как она запускает фонарик с желанием, не посвящённым её детям.

Она сверкает глазами.

– Знаешь, что заставило меня мечтать снова? Почему я впервые за много лет загадала желание для себя?

Я качаю головой.

– Ты. – Она треплет меня по запястью. – Ты, Лия́. Ты всегда слушаешь. И ушами, и глазами. Ты задаёшь вопросы. Ты со мной не из жалости и не потому, что оказалась в неудачном месте в неудачное время, а из любопытства, дружбы и интереса. И ты всегда говоришь мне, чтобы я загадала желание для себя. Вот я и загадала.

Я теряю дар речи. Она слишком добра ко мне. Я не заслуживаю таких добрых слов.

Дверь открывается, прерывая наш разговор.

Бабушка Шуэ прикрывает глаза и слушает песню «Луна означает моё сердце». Она улыбается и говорит:

– О, классическая песня. Одна из моих любимых.

Когда она открывает глаза, перед нами уже стоит мистер Тан. Я так увлеклась нашим разговором, что просто таращусь на них и моргаю, забыв об операции «Лунный пряник».

– Тан-сяньшэн! Какой чудесный сюрприз!

Бабушка Шуэ лучится очарованием. Надо бы у неё поучиться.

Мистер Тан, к сожалению, больше похож на меня, чем на бабушку Шуэ. Он стучит по груди и прокашливается.

– Э-э, здравствуйте. – Он слегка краснеет. Хороший знак. – Вы… пришли за покупками?

Я искренне надеюсь, что сама флиртую более респектабельно.

– О! Милая Лия́ попросила меня прийти, потому что я выиграла лотерею Летнего фестиваля фонариков!

Мистер Тан поднимает бровь.

– А что, была какая-то лотерея?

Я поспешно отвечаю:

– Она была не публичной. Мы проводили бета-тестирование. – Да, заученная фраза, которая и звучит как заученная фраза. А вот теперь настало время импровизации. – Надеюсь, мне удастся провести уже полноценную лотерею на следующих праздниках, – запинаюсь уже меньше, но всё равно звучу как-то неловко. – Сейчас принесу приз! – прямо-таки выпаливаю я. Вероятно, громковато.

К счастью, ни мистера Тана, ни бабушку Шуэ моя таинственная лотерея, похоже, не интересует.

Пока я незаметно прячусь за угол витрины с фонариками (реально незаметно – Кай не понимает, о чём говорит), бабушка Шуэ завязывает разговор:

– Что вас сегодня сюда привело?

– Бамбук. – И опять кашляет.

Я с трудом сдерживаю смех.

После развода мистер Тан постоянно украшает свой магазинчик: меняет декорации, придумывает разные темы, по-новому оформляет чашки, соломинки и вывески. В классическом духе китайского квартала «сосед помогает соседу» он оформляет многие заказы через магазин «Фонарики желаний». С утра я позвонила и сообщила ему, что приехали новые украшения для столов (крохотные счастливые побеги бамбука в горшках), и он сказал, что придёт где-то в 15:15, чтобы их забрать. Едва закончив с мистером Таном, я выдумала лотерею и позвонила бабушке Шуэ.

– Ну, столы, – пытается объяснить мистер Тан.

– Счастливый бамбук для столов в вашем кафе? – как-то догадывается бабушка Шуэ. – Как здорово!

Мистер Тан нервно усмехается – почти хихикает.

Так, теперь я уверена, что третий этап операции «Лунный пряник» пройдёт успешно. Я уже вижу, как они лет через пять сидят на диване, и бабушка Шуэ идеально переводит его предложения из одного слова в нормальную человеческую речь. Я пишу Каю, и тот тут же отвечает смайликом с поднятыми руками. «Жалко меня там нет», – пишет он. Что ж, жалко не только ему.

Я слышу, как бабушка Шуэ затягивает одну из своих историй.

– Я когда-нибудь рассказывала, как счастливый бамбук спас мне жизнь? Я ведь именно поэтому теперь обожаю рисовать побеги бамбука…

Шуршание рисовой бумаги заглушает голос бабушки Шуэ – это я копаюсь с фонариком. Но я эту историю уже знаю. Однажды бабушка Шуэ каталась на велосипеде и остановилась, чтобы купить счастливый бамбук у продавца на обочине, а тут прямо перед ней неуправляемая тележка с хот-догами врезалась в припаркованную машину. Если бы она не остановилась, ей бы «пришёл капут! Была бы плоская, как лепёшка с зелёным луком!» – так она всегда заканчивала эту историю.

Я возвращаюсь, держа в руках фонарик – «приз» в лотерее, – и тщательно слежу за каждым словом, взглядом и движением. Я привыкла держаться в тени, так что хорошо отточила наблюдательность и неплохо научилась считывать мелкие жесты. Вот, например: мистер Тан склонил голову в сторону бабушки Шуэ и внимательно смотрит на неё. Он по-настоящему слушает. И ушами, и глазами, как чуть ранее выразилась бабушка Шуэ.

Какая у меня крутая тайная работа.

Я кладу фонарик на прилавок, не отвлекая их, а потом ухожу в служебное помещение на поиски заказа мистера Тана.

– Всё нормально? – спрашивает мама, увидев меня.

– К нам зашла бабушка Шуэ? – спокойно подхватывает отец, не поднимая глаз, но я замечаю едва заметное изменение тона в самом конце фразы. Оно означает: «Если да, то я очень, очень занят».

Я киваю в ответ на оба вопроса, больше ничего не объясняя. Они возвращаются к своим бумагам, и я не могу не поискать взглядом ярко-оранжевый конверт (или даже какой-нибудь новый конверт с ещё более жуткими жирными цифрами). Но когда мама снова смотрит на меня, я поспешно забираю горшочки с бамбуком.

– О, пришёл мистер Тан? – спрашивает мама.

– Тебе нужна помощь? – неохотно добавляет папа.

– Да, он здесь. Нет, я сама справлюсь, – быстро отвечаю я и, выходя из комнаты, пинком отталкиваю дверной стопор. Я не хочу, чтобы родители как-то помешали совершенно естественной милой встрече, которая сейчас происходит у прилавка.

Когда дверь кабинета закрывается за мной, я ставлю поднос с бамбуком на коробки с хризантемовым чаем. И жду (да, подслушивая). В конце концов бабушка Шуэ начинает волноваться, что меня так долго нет, и я поспешно выхожу обратно за прилавок и вручаю им вещи.

Мистер Тан благодарно склоняет голову, потом снимает твидовую кепку и кланяется бабушке Шуэ. Та хихикает. Я отворачиваюсь, чтобы не мешать.

Когда мистер Тан уходит, бабушка Шуэ берёт свой призовой фонарик и разглядывает его так, словно видит что-то совершенно новое.

– Сиван ни дэ юаньван чжаодао гуанмин, – бормочет она даже не мне, а скорее себе под нос. Теперь эти слова тоже обрели новый смысл. Её желание начинает находить свет.

Прежде чем уйти, бабушка Шуэ, как обычно, крепко меня обнимает, но на этот раз ещё и мокро целует в щёку.

– Гуай хайцзы, – с улыбкой говорит она, и я не могу не подумать: «Даже лучше, чем вы думаете!»

9. Операция «Джереми Лин»

Кай

Сосредоточься. Не на Лия́, а на сегодняшней миссии. Если всё пройдёт успешно, мы поможем Эрику Као с его родителями.

Ещё в средней школе мы с Эриком играли за одну баскетбольную команду, но это был максимум, которого я смог достичь с моими умениями – или их отсутствием. В старшей школе я убеждал себя, что не играю в баскетбол только потому, что стал больше времени уделять пекарне, но теперь я уже достаточно далёк от игры, чтобы сказать себе правду.

В общем, Эрик всегда был у нас звездой, но вёл себя совсем не по-звёздному: оставался командным игроком, хотя всем нам, наверное, было бы лучше, если бы он буквально, как в известной поговорке, схватил мяч и побежал с ним. А потом в старших классах он начал стремительно расти и получил прозвище Джереми Лин[17] – его явно ждала та же судьба.

Когда несколько лет назад о Джереми Лине вышел документальный фильм, я, Эрик, Чиан и ещё несколько ребят сорок минут катались по городу в поисках кинотеатра, где его показывали. Я клянусь, что видел, как Эрик пару раз украдкой утирал слёзы, и теперь я знаю почему. Но всё будет хорошо – я это чувствую. Потому что то, что я узнал из этого документального фильма, сегодня перевернёт всё в его пользу.

К сожалению, ключевым элементом всей нашей операции является мой папа. А он – как бы так лучше выразиться? – непредсказуем. Мягко говоря. Он немного не он – менее ворчливый, нечуткий, необщительный, – когда мама дома, но сейчас она летит где-то над Тихим океаном и при всём желании не может сгладить его худшие стороны.

– Эй, Ба, – как можно небрежнее говорю я, пока мы готовим центральный стол «Лунных пряников» к игре в маджонг. – Как прошла поездка?

Он недавно вернулся из длительной командировки, но я с ним ещё не разговаривал.

– Довольно хорошо. У нас осталась всего пара тысяч жилетов, – с гордостью отвечает он.

Скорее всего, даже меньше, потому что мама при любой возможности их выкидывает, но он об этом не знает.

Мой папа – серийный предприниматель, причём не то чтобы хороший. Самое его успешное предприятие – это «Лунные пряники», и буквально оно одно нас и кормит. Три года назад, когда я фактически стал работать за папу, он попытался заняться промышленным производством, используя свои связи с китайскими фабриками. «Дядюшка Тао прикроет нам спину!» – говорил он о своём знакомом. Если что, никаким дядей он мне не приходился.

Проблема была в том, что нашу грудь никто «прикрывать» не собирался. Отец сам ходил от магазина к магазину и пытался заключать сделки. Поскольку на крупных оптовых заказах заработать можно больше, он начал с «Уолмарта», а потом постепенно спускался на всё более низкие уровни. В результате он каким-то непостижимым образом умудрился уговорить местную сеть аптек, «Фарм-Икс», разместить заказ на десять тысяч жилетов. Устный заказ. На десять тысяч.

Когда дядюшка Тао прислал нам жилеты, «Фарм-Икс» вдруг отказалась от сделки. Поскольку сделка была устная, папа ничего не мог с этим поделать. Тогда он, естественно, подумал (точная цитата): «Рыбаки! Жилеты!», что означало: «Рыбаки иногда покупают жилеты». Отец заказал десять тысяч нашивок с разными рыбами – форелью, камбалой, лососем – и отправил десять тысяч жилетов обратно в Китай, чтобы наш добрый приятель Тао пришил эти нашивки поверх логотипа «Фарм-Икс».

И вот уже как два года папа ездит по стране куда глаза глядят, лично продавая жилеты с рыбами семейным магазинчикам, которые в лучшем случае соглашаются взять четыре-пять штук. Уже два года мне приходится сдерживаться, чтобы не спросить, не тратит ли он на бензин больше, чем зарабатывает на продаже жилетов. За эти два года я получил жилеты с рыбой в подарок на Рождество, на день рождения, за хорошие оценки и просто потому, что у отца было особенно хорошее настроение в понедельник. В последний год мама часто отвозила жилеты в благотворительные центры – а иногда и на свалку, если их отказывались брать даже бесплатно, – потому что так легче. Несколько месяцев назад в совместной поездке с отцом – хотя вообще-то это должен был быть романтический отпуск – дошло до того, что она обменяла несколько жилетов на связанное крючком полотенце с надписью «дни на пляже – лучшие дни», которое нам тоже было и даром не надо, а потом, вернувшись домой и осознав, что произошло, заявила отцу, что теперь на её компанию он может не рассчитывать.

– Хорошая поездка, Ба, хорошая, – говорю я. По какой-то причине, когда отец рядом, его гены берут во мне верх и я начинаю говорить как он: предложениями из коротких, не особо наделённых смыслом слов, лишь бы поскорее отделаться от разговора. – Есть новости от Ма?

– С Ма всё хорошо, – отвечает он. Я знаю, что он скучает по маме не меньше меня, но никогда об этом не говорит.

Я беру один из ящичков с костями для маджонга, быстро его переворачиваю и с грохотом ставлю на стол, чтобы кости не рассыпались, а остались лежать на столе рубашкой вверх, готовые к перемешиванию. Всегда приятно, когда это получается. Я проделываю то же самое со всеми четырьмя ящичками и только потом, когда шум исчезает, начинаю операцию «Джереми Лин».

– Као-шушу сегодня придёт? – спрашиваю я, опять-таки как можно небрежнее. Именно папа Эрика познакомил отца с дядюшкой Тао, производителем легендарных жилетов с рыбами, и с тех пор каждую неделю приходит к нам в гости поиграть в маджонг.

Отец с ворчанием кивает.

Итак, первая галочка есть.

– Знаешь, – говорю я, с ещё бо́льшим трудом скрывая волнение в голосе, – это так круто, что Эрик может стать новым Джереми Лином.

Папа поднимает голову. Он редко бывает эмоциональным, но он большой фанат Джереми Лина. В период «Линсэнити»[18] мои родители не пропускали ни одной игры, показывали на телевизор и говорили: «Он тайванец, как мы!»

Приняв это за добрый знак, я продолжаю:

– А ты знаешь, что Джереми Лин учился в Гарварде на экономическом факультете? Он следовал за мечтой, но при этом получил хорошее образование. И у него всё получилось!

Папа понимающе кивает.

– Конечно, всё так и было. Он же лучший.

Его взгляд остаётся задумчивым, и я скрещиваю пальцы, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы он – ха – заглотил наживку. Если я буду продолжать настаивать, он может что-то заподозрить.

Я расставляю на столе принадлежности для маджонга[19], потом ухожу на кухню, чтобы разложить по тарелкам закуски. Сердце просто адски колотится. Наверное, именно так себя чувствует Джеймс Бонд.

* * *

В вечер маджонга, когда над дверью звенит колокольчик, всё течёт иначе, чем в рабочие часы. Вместо исполненного надежд покупателя, который ищет, чем бы себя порадовать, заходит кто-то из подчёркнуто мужественных, ворчливых друзей отца, и моя любимая пекарня становится местом для азартных игр.

Вечера маджонга для отца – напоминание о его прежней жизни букмекера. Иногда я задумываюсь, не принимает ли он до сих пор втихаря ставки и действительно ли играет в маджонг со ставками «всего в пару мелких монеток», как всегда уверяет.

Хотите – верьте, хотите – нет, но он и в самом деле взялся за ум после того, как родились Цзяо и я. По настоянию мамы он закрыл ломбард и открыл вместо него пекарню; мама дала ей имя и украсила, когда была беременна Цзяо уже на таком сроке, что ей запретили летать. Не знаю уж, сколько денег приносил ломбард, но я благодарен маме за то, что сейчас готовлю выпечку, а не рассчитываю, сколько может стоить какая-нибудь очередная бабушкина реликвия.

Я прячусь на кухне и благодарю свою счастливую звезду за предвидение, когда слышу, что пришёл Цзяо. Он стал играть, как только ему исполнилось восемнадцать. Если и мне предложат такую честь – в чём я сильно сомневаюсь, потому что папа Эрика и четвёртый партнёр, Толстяк Лу из «Мира специй Лу», будут играть, наверное, до самой смерти, – я и бровью не поведу.

С кухни доносится голос Цзяо:

– Эй, Ба. – В отличие от меня, он всегда говорит как папа. – Жилеты с рыбами продаются?

– Ещё бы.

С Цзяо отец общается чуть живее, потому что они, по сути, один и тот же человек.

Обычно примерно в этот момент я ухожу, но мне нужно довести операцию «Джереми Лин» до конца. Если папа его не упомянет, у меня наготове будет поднос с лунными пряниками, которые я вынесу к столу и как бы к слову свяжу с ним. Ну а пока я готовлю выпечку про запас на следующий день.

Потом приходят Као-шушу и Толстяк Лу, и начинается игра. Я ловлю ритм и начинаю смешивать и месить тесто под мерный стук костей для маджонга. За весь первый кон никто не говорит ни слова. Неужели я переоценил свои силы, решив, что всё будет просто, как кусок пряника? Я должен был учесть, что папа с радостью помолчит даже в присутствии лучших друзей.

Я уже собираюсь помыть руки и снять пластиковую плёнку с лунных пряников, когда папа говорит своим хриплым голосом:

– Ну что ж, лао-Као, ты должен гордиться Эриком.

– Что, баскетбольная стипендия на горизонте? – спрашивает Толстяк Лу.

Као-шушу вздыхает.

– Ему следует меньше играть, это же просто пустая трата времени! Ему бы учиться чему-нибудь доходному вроде компьютерных наук. Или медицине, но на неё у него оценки не тянут. Он слишком много времени проводит на площадке.

– Айя, что ты такое говоришь? – возмущается папа. Так держать, старик! – Эрик может стать новым Джереми Лином! Джереми Лин учился в Гарварде на экономическом факультете, играя за университетскую команду, а потом попал в НБА! А теперь он представляет всех нас в телевизоре! Это мечта каждого родителя! Эх, мне бы так повезло с ребёнком!

До сегодняшнего дня я бы ни за что не подумал, что однажды обрадуюсь старому китайскому обычаю: ругать своих детей, чтобы хвалить детей друга.

После небольшой паузы Као-шушу неуверенно спрашивает:

– Ты правда так думаешь?

– Эрик – звезда! – уверенно говорит Цзяо – скорее всего, потому, что всегда, в любой ситуации соглашается с отцом.

Полагаю, Као-шушу мало интересует мнение Цзяо. К счастью, к нему присоединяются отец и Толстяк Лу:

– Да, настоящая звезда!

– Он станет знаменитым! И тебе больше не придётся беспокоиться о деньгах!

Потирая руки – и чтобы очистить их от муки, и радуясь выполненному желанию, – я снимаю фартук и направляюсь к выходу, по пути подхватывая лунный пряник, чтобы отметить победу. Но потом решаю ещё немного задержаться. Лия́, безусловно, уже давно ушла из магазинчика – чёрт, – но это совсем не значит, что я не могу приготовить что-то, что с самого утра, когда она только придёт, даст ей понять, что я думал о ней. Как друг, естественно. Мы ведь то же самое делали и в детстве, это определённо дружеский жест.

Всё ведь так работает, верно?

10. Шарады

Лия́

К утру Кай так и не написал мне, чем закончилась операция «Джереми Лин». И я совершенно определённо из-за этого не тревожусь. Совсем. Я не чувствую тяжкого бремени понимания, сколько всего зависит от успеха наших операций. А ещё я совсем не переживаю, что могла ему просто надоесть.

Я сплю плохо, урывками, и просыпаюсь раньше родителей. На цыпочках иду на кухню и готовлю себе чашечку чая «Драконий колодец» – лучшего из всех чаёв, как я решила несколько лет назад, после того как мы с Каем перепробовали весь ассортимент «Фонариков желаний». (Мы несколько часов носились как на батарейках, а потом грохнулись – и в прямом, и в переносном смысле – на диванчик в офисе.) Это было давно, когда Кай ещё не стал Каем, когда в том, что мы валялись вместе на диване, ещё не было ничего особенного.

Вместо того чтобы пить чай на кухне, я ухожу в наш домашний «офис» – уголок гостиной, где стоит маленький письменный стол. Именно за ним Найнай писала письма друзьям и родным, близким и далёким, а также благодарственные записки нашим самым верным покупателям. Все письменные принадлежности были сбрызнуты её фирменными апельсиновыми духами, «чтобы дать им частичку удачи», как говорила она, подмигивая.

Но когда Найнай постарела, она уже не могла долго держать перо (артрит), да и зрение начало ухудшаться (катаракта). Она всё реже садилась за стол, но никогда не жаловалась, а теперь я задумываюсь – как тяжело ей было, когда пришлось расстаться с такой неотъемлемой частью жизни? Она всегда гордилась тем, как обращается с пером, и занималась каллиграфией до тех пор, пока руки ей позволяли.

Когда бабушкино здоровье совсем ухудшилось, её стол был завален чем попало и покрылся пылью. После её смерти я однажды утром увидела, что стол безупречно чист. Мне тогда стало грустно – стол был совсем пустым, почти стерильным, – но сейчас я думаю, что папа, наверное, убрался потому, что не мог больше видеть любимое место Найнай в таком запущенном состоянии.

Я со скрипом выдвигаю стул и, немного поколебавшись, сажусь на него. Мой взгляд тут же стреляет в верхний ящик, на врезанный в него замок. Там мы храним наши самые важные документы: карточки социального обеспечения, банковскую информацию, паспорта и так далее. Родители всегда жутко боялись, что у них заберут личности во время ограбления (хотя обычно личности забирают по-другому), поэтому неудивительно, что ящик держат под замком, но сейчас я гадаю, не было ли на это других причин.

Будет очень плохо, если я… загляну внутрь? Я даже знаю, где лежит ключ: на каминной полке, под золотым драконом, которого вручили магазину как приз «Лучшее новое предприятие» в китайском квартале через три года после открытия, – но… я не могу. Я хочу знать, сколько мы на самом деле должны (может, мы уже и за жильё всё просрочили?), но в то же время и не хочу. Оранжевый конверт я открыла без всякого умысла, а вот специально этого сделать не могу. Да и вообще, чего я ещё не знаю? Если бы у родителей были деньги, они бы заплатили за аренду. И так понятно, что наша ситуация крайне неприятная. Да и не хватит меня скрывать от них ещё один секрет – их и так уже накопилось слишком много. Ещё одна недомолвка – и мы, возможно, вообще перестанем разговаривать.

Я расправляю плечи и ставлю чай на выцветший кружочек в углу стола, куда каждый день ставила свою чашку Найнай; в чашке всегда были листья улуна, потому что она любила чай покрепче. Достав листок бумаги, я составляю список дел для магазина. Печальный, минималистичный, но с чего-то же надо начинать:

Список дел

– Распланировать праздник Циси, придумать, как сделать его МАСШТАБНЕЕ и ПРИБЫЛЬНЕЕ

– Найти новые желания, которые можно исполнить

– Завершить операцию «Лунный пряник»

– Продолжить операцию «Джереми Лин»

– Сделать сайт ПРЯМО СЕГОДНЯ!!!

– Написать Джеку Чэню

– Походить по магазинам и узнать, не нужно ли кому-нибудь сделать заказ?

Думаю, бабушка бы одобрила. А сейчас, сидя здесь, я чувствую, словно она пишет этот список вместе со мной.

* * *

Я не сразу это замечаю, потому что мы с Каем не соблюдаем этот обычай уже несколько месяцев… но я чертовски рада, что он его возобновил.

Только я пришла в магазинчик проверить полки, чтобы узнать, нужно ли что-нибудь выложить или переложить, как уголком глаза заметила, что в до боли знакомой обстановке что-то изменилось.

Одно из окон «Фонариков желаний» выходит в точности на окно «Лунных пряников». Когда мы с Каем в детстве об этом узнали – целый день строили друг другу рожицы. А потом, уже будучи подростками, стали играть в шарады, пользуясь в качестве подсказок арсеналом понятных только нам одним шуток. Я уже сбилась со счёта, сколько раз размахивала руками или делала ещё что-нибудь глупое и меня замечал какой-нибудь очень удивлённый покупатель. Пожилые члены общины, поняв, чем мы с Каем занимаемся, посчитали это очень милым, а вот наши ровесники… ну, сами догадайтесь. Однажды Шан Ли, звезда школы в американском футболе, увидел, как я наклоняюсь и делаю такое движение, словно достаю что-то у себя из зада. Я загадала Каю слово «лев» и пыталась показать хвост, но… да. Кай хохотал до слёз. Гад.

А потом, ещё до происшествия с бабл-чаем, мы начали оставлять друг другу сообщения на подоконниках. Первой это сделала я: я была слишком занята подготовкой к вечернему празднику и не успевала с ним встретиться, потому смогла лишь поставить у окна фонарик (дефектный, чтобы не тратить ничего зря) со словами «Увидимся вечером», поспешно написанными сбоку. Как я уже говорила, переписка в телефоне вызывает у меня стресс, и я предпочитаю ей буквально любой другой вид общения.

Сегодня Кай поставил у окна большую доску, на которой обычно записывают специальные предложения «Лунных пряников». На ней он мелом нарисовал лампу с джинном и баскетбольный мяч, летящий в кольцо.

Я громко смеюсь. Так вот почему он мне не написал. И этот сюрприз вполне стоил ожидания. Сердце часто-часто бьётся в груди – потому что в операции «Джереми Лин» наметился прогресс и потому что мы возродили старый любимый ритуал.

Уже почти десять. Кай, должно быть, работает на кухне. Мне очень хочется сбегать к нему и повидаться. Потом я думаю, что можно просто написать и попросить выйти к окну, но оказывается, что это вовсе не нужно. Потому что Кай знает мой график не хуже, чем я его.

Через минуту, ровно в десять часов, рядом с доской для объявлений появляется лицо Кая. Он криво, по-хулигански ухмыляется – и это настолько невозможно мило, что я просто не выдерживаю.

Я тру воображаемую лампу с джинном, и он прыгает вперёд, чтобы мне было лучше его видно. Он складывает руки на груди, потом поднимает три пальца, мол, загадывай три желания.

Я задумываюсь и прикладываю руку к подбородку – знаю, что он это поймёт. (Шарады – это как езда на велосипеде: один раз научишься, уже не забудешь.) Потом сама поднимаю три пальца. Он кивает, понимая, что в моём ответе три слова. Потом я помахиваю в воздухе ладонью – универсальный типа-того-жест – и показываю два пальца. Он кивает: я показала ему, что на самом деле слова в ответе два, но я покажу ответ в трёх частях. У нас с ним давно сложилась целая система.

Один палец – первая часть. Кивок. Я притворяюсь, что я хирург: тщательно мою руки, надеваю маску, потом перчатки и протягиваю руку, чтобы взять скальпель. Когда я делаю надрез на пациенте, Кай показывает поднятые вверх большие пальцы: понял. Тогда я перехожу к третьей части. Показываю на него, пекаря, потом достаю из духовки воображаемый торт и покрываю его глазурью. Он не понимает. Ещё не знает, что именно печёт (он может испечь, наверное, с полсотни разных вкусняшек). Я задумываюсь, потом меня озаряет: я притворяюсь, что втыкаю в торт свечки, зажигаю их и задуваю. Пальцы вверх.

Вторую часть я оставила напоследок, потому что она самая убойная. Я на миг задумываюсь, не сделать ли это на самом деле, но, конечно, оставляю эту идею в своём воображении. Да никогда. (Мысль пришла мне в голову исключительно как «ну и дикость, даже интересно, как он отреагирует»).

Я притворяюсь, что снимаю штаны и показываю ему задницу.

Операция «Лунный пряник»[20].

Кай так смеётся, что, по-моему, задыхается. Я и сама с трудом сдерживаю смешки, но молчу – иначе родители услышат и подойдут узнать, что случилось. Придя в себя, он аплодирует мне, а я преувеличенно кланяюсь.

Он показывает, что слово будет одно, а загадает он его в двух частях. Первая часть: цифра 2. Вторая часть: он вытаскивает правой рукой что-то воображаемое, висящее на левом боку, и делает движение вверх и по диагонали. Меч. А потом притворяется, что опускает что-то на лицо. Забрало шлема. Он рыцарь.

Два, рыцарь. «Ту-найт»[21]. Сегодня вечером. Мы составим последние планы операции «Лунный пряник» сегодня вечером.

Я показываю два больших пальца.

После небольшой паузы он быстро делает два жеста: качает головой, потом стучит пальцем по часам. На нашем языке это означает: «Не могу дождаться».

Я показываю на себя, потом поднимаю два пальца. «Я тоже».

11. Позорник Кай

Кай

«Не могу дождаться». – «Я тоже». Эти слова крутятся у меня в голове, пока я готовлю утреннюю порцию булочек. Я уделяю особое внимание одной булочке с куриным карри – любимым папиным блюдом, – потому что у нас сегодня совместный обед. Он постоянно устраивает с Цзяо обеды – а также ужины, партии в маджонг, походы на бейсбол и на скачки, – но вот со мной такие события приходится планировать заранее, из-за чего они кажутся ещё более значительными. Я никогда не знаю, чего от них ждать. Иногда мы почти не говорим, иногда он даёт мне худшие жизненные советы в мире, например, «не занимайся спортом и не сдавай важные экзамены с полной мошонкой». Мне очень хотелось умереть, когда я это услышал, а потом я реально чуть не умер, подавившись куском хлеба, когда он спросил: «Ты же регулярно онанизмом занимаешься, сынок?»

Мой телефон звенит – пришло текстовое сообщение. Моё сердце начинает биться чаще от нетерпения: «Ли-я, Ли-я, Ли-я». Но нет, это не она. Хотя сердце всё равно теплеет:

Мама

Хорошо пообедай с Баба.

Он любит тебя, хотя ему часто трудно это сказать.

И ты знаешь, что я тебя люблю. До луны и обратно. Я сейчас в Гонконге, но моё сердце с тобой.

Значит, папа рассказал ей об обеде. Я тоже хотел, но боялся её беспокоить. Она всегда так устаёт от работы, что я очень редко пишу ей первым. Обычно жду звонков или сообщений, когда она улучает лишнюю минутку.

Кай

Тоже тебя люблю.

Скучаю.

Надеюсь, ты достаточно отдыхаешь между полётами.

В голове я практически слышу дразнящий голос Цзяо: «Ты должен был надеть фартук, когда писал это девчачье сообщение, Сын-Какашка». Когда мама говорит, что любит его, он обычно закатывает глаза и отвечает: «Знаю». Мы с мамой всегда были близки – очень похожи, как папа с Цзяо. Иногда мне хочется, чтобы мама, а не папа, чаще бывала дома, но мечтать о таком бесполезно, не так ли?

Я умело завариваю две чашки чая баочжун – папиного любимого – и делаю в уме узелок на память: восполнить запасы у Мина, владельца магазинчика «Чикагское чаепитие» вниз по улице. Я, конечно, стараюсь покупать как можно больше чая в «Фонариках желаний», но там не продаются специализированные редкие чаи, с которыми многие посетители предпочитают есть наши сладости.

Хм. Может, посоветовать Лия́ закупать редкие чаи, чтобы повысить доходы магазинчика? Хотя нет, это расстроит Мина, а Мина лучше не расстраивать. Он хвастается, что у него продаётся «настоящий» чай, и Лия́ явно не стоит переступать эту черту.

О, опять эти радости и горести жизни в сплочённой общине. Кстати, – может, как-то мобилизовать общину, чтобы помогла магазину Лия́?

У меня в голове крутится уже целая куча идей, но тут звенит колокольчик. На долю секунды я надеюсь, что это клиент, но потом мне становится стыдно.

«Он твой отец», – ругаю я себя. Он заходит так развязно, словно владеет этим местом – хотя, собственно, так оно и есть.

– Привет, Ба, – говорю я.

Он кряхтит.

– Товары готовы? Всё по графику?

Я киваю, потом показываю на витрину. Он идёт туда, чтобы лично всё проверить. Хотя я уже превзошёл в мастерстве первого пекаря «Лунных пряников» – спасибо интернету за мудрость и Цзяо за то, что постоянно подливал масла в огонь, – всё равно затаиваю дыхание.

Наградой мне служит ещё один кивок. Папа садится за стол, который я накрыл для нас, и начинает пить чай. Ни «спасибо», ни похвалы за то, что это его любимый чай, заваренный в полном соответствии с его капризными стандартами.

Я жду, пока он откусит кусочек своей булочки, и только после этого кусаю свою – со свининой барбекю.

Ещё кивок.

Ну, бывало и похуже. Он мог начать ругаться на вкус или текстуру.

А ещё я жду, что он заговорит первым, потому что вообще не знаю, что сказать.

– Я завтра опять уезжаю.

– О?

Он кивает. Не развивает тему.

– Опять продавать жилеты? – предполагаю я.

Он качает головой.

– Правда? – с искренним удивлением спрашиваю я.

– Ну, скажем так, не совсем. В багажнике всегда лежит несколько жилетов, так что раз уж я куда-то еду, могу и попытать удачу. Но нет, это не основная цель поездки.

Он хочет, чтобы я спросил. Я знаю, что он просто такой сам по себе, но в подобные моменты где-то в глубине души часто спрашиваю себя, не подшучивает ли он над нами, чтобы про себя умирать от хохота, наблюдая, как мы пытаемся с ним общаться.

– Тогда зачем ты уезжаешь, Ба?

– Пров.

Ох. Чёрт. Я должен был догадаться. Эта конская задница. Буквально. Пров – это сокращённо от Проводника, папиного любимого скакуна. И, если что, я использую эти слова не в самом очевидном смысле. Он не владелец коня. Он просто ставит на него. Может проехать несколько штатов, чтобы посмотреть на скачки с его участием. Его второй любимый ребёнок после Цзяо. Настоящий сын номер два, куда больше заслуживающий прозвища Сын-Какашка.

Мне интересно – кто знает, может, в этот раз забег какой-то особенный? – но я не могу заставить себя спросить о коне. Он мой главный враг. Отец постоянно предпочитает мне Прова. Недавно даже не пришёл на церемонию награждения по окончании учебного года из-за своих скачек – причём даже не финала, или что там считается важным в мире конного спорта.

Но, конечно, на эту тему отец был готов распространяться и без всяких вопросов.

– Кентуккийское дерби Айовы. Пожелай брату удачи!

Да-да, он даже называет Прова моим братом. Моя булочка с барбекю внезапно становится на вкус как песок. Я, очевидно, ничего не отвечаю. Но как-то сомневаюсь, что отец реально ожидал от меня чего-нибудь типа громкого возгласа: «Удачи, Пров!» Хотя, может, и ожидал. Цзяо, наверное, так бы и сказал.

Отец откладывает булочку с карри и откашливается. Блин.

– Кай… – очень медленно начинает он. У меня всё холодеет внутри. – Цзяо сказал мне, что ты до сих пор не выкладываешь на витрину товар по всяким смешным причинам, вроде «форма не та».

Вот стукач, а? Я качаю головой.

– Я просто сначала выкладываю лучшее. Мы же всё равно держим часть на кухне про запас, почему бы не сортировать товар по форме?

– Нет, он не про это говорил. Ты опять выбрасываешь хорошую еду?

Серьёзно? Цзяо был тут дай бог минут пять. Он просто не мог ничего увидеть. Но… он оказался прав. Случайно угадал.

– Я не продаю только тот товар, который на вкус не очень.

Отец пронзает меня взглядом.

– Испорченный? Или просто неидеальный?

Я не отвечаю. Для него это достаточный ответ.

– Прекрати так делать, – строго говорит он. – Ты что, не можешь поучиться у Цзяо? У него отличная деловая хватка.

Как насчёт известности нашего магазинчика как магазинчика с лучшими булками? Как насчёт того, что пекарь тут я, а Цзяо даже не может отличить муку от крахмала? Все эти мысли быстро и болезненно погибают на кончике моего языка – их убивает холодный воздух, который я вдыхаю через рот. Пацифист. Да, это я. Иногда я ненавижу в себе это качество. Потому что в такие моменты слово «пацифист» кажется лишь более вежливым аналогом слова «трус».

– Ладно, – говорит трус во мне, даже не понимая, на что соглашается. Попробовать поучиться у Цзяо? Пытаться продавать абсолютно всё, что я приготовлю, вне зависимости от качества? Впрочем, это неважно. Я прогибаюсь так часто, что у меня даже есть для этого прозвище: Позорник Кай.

Отец треплет меня по руке и – что большая редкость – улыбается.

Мы снова молчим. Тишина так душит, что мне очень хочется, чтобы отец поскорее доел свою булку с карри.

Прежде чем отправить в рот последний кусочек, он спрашивает:

– Как школа?

– Хорошо, – тут же отвечаю я. У меня в самом деле всё более чем хорошо – я в этом году хорошо шевелил булками, и это ещё как оправдалось, – но я не хочу упоминать ни об этом, ни о том, что он пропустил церемонию награждения. Он даже не спросил, что именно я выиграл. Может быть, мама ему рассказала, но он, узнав, что награда связана с искусством – точнее, со скульптурой, с которой я отлично справился благодаря моим рукам пекаря, – решил, что не зря выбрал Прова.

Слава Иисусу, Иосифу и Марии: отец наконец-то доедает булочку. Но потом просит ещё одну порцию чая.

Через ещё пятнадцать минут полной тишины – всё это время мы попиваем чай, смотря друг на друга и на стол, – я наконец-то свободен.

Раз уж он собирается уходить, я решаю проявить вежливость и желаю ему хорошей поездки.

– Надеюсь, Пров выиграет, – добавляю я. Да, вот такой я Позорник Кай.

Он кивает.

– Помни: не выбрасывай еду.

Он укоризненно грозит мне указательным пальцем, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отбить этот палец в сторону. Отец стоит неподвижно, пока я не отвечаю кивком.

Когда я наконец-то остаюсь один, мне очень хочется побить кулаками тесто, или лечь на пол, или поорать в подушку. Я выглядываю в окно, выходящее на «Фонарики желаний», но Лия́ там нет. Вздохнув, я завариваю себе чашку жасминового чая – моего любимого, о чём я узнал в тот день, когда мы с Лия́ перепробовали все запасы чая «Фонариков желаний». Её родители были недовольны, а вот бабушку это повеселило. Более того, Найнай нас даже подначивала: «Нельзя полностью понять себя, пока не узнаешь, какой чай твой любимый». Мы с Лия́ три часа с криками бегали по магазину – бедная Найнай, – а потом свалились спать на диване в офисе. Так мирно я не спал ни до, ни после.

Колокольчик снова звенит. Первая мысль, которая приходит в голову: «А раньше, во время бесконечного молчания, ты прийти не мог?»

Я жду посетителя, но заходит курьер. Я расписываюсь за посылку, не совсем понимая, что это. Но когда я её открываю, мой день переворачивается.

И я с ещё бо́льшим нетерпением жду вечера.

12. Магия

Лия́

– Куда собираешься?

Когда-то родители вообще не задавали таких вопросов. Наверное, потому, что в целом не очень за мной следили, полностью отдав моё воспитание на откуп Найнай. Которая, кстати, этот вопрос задавала, но скорее из соображений безопасности. «Наверное, и они меня спрашивают именно поэтому», – напоминаю я себе, но всё равно раздражаюсь.

Я не могу сказать им, что собираюсь встретиться с Каем. И именно в этот момент понимаю, что 1) они, возможно, спрашивают именно потому, что не хотят, чтобы я встречалась с Каем; 2) у меня нет других друзей. Что со мной не так? Это потому что я слишком робкая и мне слишком некомфортно с людьми? Или потому, что со мной неприятно общаться? У Кая есть Юн, Чиан и Джеймс, а у меня, когда мы не разговаривали, не было вообще никого.

Я не знаю, что ответить родителям. Каю я, конечно, говорю другое, но про себя знаю, что не умею врать (и ни за что ему в этом не признаюсь, хотя он, скорее всего, и так уже это знает, я ведь не умею врать). Когда я играла в «верю-не-верю» с бабушкой и Каем, я каждый раз проигрывала. Найнай всегда улыбалась так широко, что я видела розовый пластик её зубных протезов и гордые морщинки в уголках глаз. «Моя Лили́ такая чистая, честная и искренняя, что не умеет врать даже в карточной игре», – говорила она, превращая мою неуверенность в себе в достоинство.

Но сейчас я снова сомневаюсь. И потому начинаю копаться в кассовом аппарате, опустив голову. А потом всё-таки пытаюсь соврать.

– У меня встреча со Стефани Ли.

– Разве вы дружите? – удивляется отец.

– А, это та девочка, которая недавно заходила в магазин? – вспоминает мама. Слава богу. – Она милая. Говорят, она лучшая ученица в вашем классе! Такая молодец!

Ага, даже несмотря на то, что в пятом классе она не выиграла конкурс правописания.

Сколько же вранья нас разделяет. Мне это жутко не нравится – но я не знаю, как ещё поступить.

– Я ненадолго.

– Ладно. Телефон у тебя заряжен? – спрашивает мама.

Я киваю и поспешно ухожу, чтобы они не увидели моё лицо – на нём большими буквами написаны все мои угрызения совести.

* * *

Я встречаюсь с Каем на улице возле центра для пожилых людей. Группа старичков на лужайке занимается тайцзицюанем[22]. Прежде чем я успеваю сказать Каю хотя бы «привет», не то что поинтересоваться содержимым его рюкзака…

– Ю-ху! Лия́ и Кай! – кричит Ян-попо, самая гордая уроженка Тайваня.

– Чёрт, – тихо ругаюсь я.

– Что такое? – спрашивает Кай. Всё его внимание обращено на меня.

– Я сказала родителям, что встречаюсь со Стефани Ли.

– Ох. – По его лицу пробегает тень. Он понимает, что подразумевает мой ответ. – Пожалуй, надо отсюда уходить. И поскорее.

Как и всегда, он ставит меня на первое место, даже если это вредит ему. Он поступает так со всеми, включая (особенно?) свою семью.

Мы машем Ян-попо, потом быстрым шагом проходим мимо центра для пожилых людей. Мы идём быстро, потому что, э, мы в китайском квартале и всех здесь знаем. Это липкая, взаимосвязанная паутина. И моя ложь обязательно раскроется – это лишь вопрос времени.

– Скоро стемнеет, – подбадривает меня Кай, но его голос низкий и искажён болью.

Я киваю.

– Извини.

– Не за что извиняться.

Мы какое-то время идём молча, опустив головы, чтобы скрыть лица. Я даже не знаю, куда мы идём, но у Кая, похоже, есть какая-то конкретная цель.

– Как вчера прошла операция «Джереми Лин»? – спрашиваю я.

Его лицо сияет.

– Просто потрясающе офигенно! – восклицает он.

Я пищу от радости – с другими я так не делаю, но это же Кай. И, похоже, мы снова стали прежними. Лучшими друзьями. Это не совсем то, чего я хочу, но намного лучше, чем раньше, напоминаю я себе.

– Расскажи мне всё! – выпаливаю я, и мы рассказываем друг другу о наших миссиях так, как не рассказывает сам Джеймс Бонд: постоянно подпрыгивая от возбуждения и отбивая друг другу пять.

– Не уверен, достаточно ли этого, чтобы реально что-то изменить, – добавляет Кай, но я качаю головой.

– Любой шаг заслуживает поощрения. Позже мы оценим ситуацию и решим, нужно ли продолжать. Твой папа играет в маджонг каждую неделю?

– К сожалению, – шутит Кай, но сопровождает эти слова широкой ухмылкой.

– Спасибо тебе за помощь, – искренне говорю я. Не знаю, смогла бы я возродить традицию исполнения желаний, если бы занималась всем одна. Но теперь рядом есть кто-то, кто любил Найнай не меньше меня, и это помогает не сбиться с пути. – Ты крупер.

Боже мой.

– Я хотела сказать, крут. Или супер. Но не то и другое сразу.

Кай улыбается.

– Ты тоже крупер.

А потом стонет.

– Прости, но у меня до сих пор кошмары от упоминания рыб[23].

Я смеюсь.

– Вы уже избавились от них?

– Осталось всего несколько тысяч жилетов.

Я треплю его за руку в знак сочувствия, определённо не замечая, как она накачана.

А потом Кай делает то, чего я не видела с самого детства: превращает правую руку в собаку. Я, даже не думая, тоже превращаю свою руку в собаку – мышечная память никуда не делась. Мы останавливаемся, и «голова» собаки Кая сталкивается с моей.

– Привет, Проводнюх, – говорю я его руке-собаке, и Кай так громко хохочет, что я невольно вздрагиваю. А потом тоже начинаю смеяться – пока лёгкие не колет от недостатка кислорода.

Никому другому это имя смешным не покажется, но вот для нас это долгая история – смешная и болезненная. Конечно же, Проводнюх – это пародия на кличку коня, которого отец Кая – вот ведь задница! – любит больше, чем самого Кая.

– Я и забыл, что ты его так назвала! – выдыхает Кай между приступами смеха. – Как я мог?

Я не хочу говорить ему, что составила список наших общих шуточек, и их так много, что зачастую я и сама не могу вспомнить источник. Даже с примечаниями.

– Папа собирается на скачки в эти выходные, Проводник участвует в «Кентуккийском дерби Айовы».

Мы снова хихикаем.

Он продолжает:

– Я тебе не говорил, что папа не пришёл на церемонию награждения после учебного года, потому что повсюду ездит за Провом?

Я неуверенно качаю головой, хотя верю ему на все сто десять процентов. Я тоже была на этой церемонии. В роли заучки, которая получила приз за достижения в математике, и у меня были очень странные чувства: с одной стороны, я поддерживаю стереотип типичной «ботанки-азиатки», с другой – мне хотелось гордиться тем, что у меня действительно хорошо получается. Но я не смогла поговорить об этом с Каем, потому что тогда мы друг друга избегали – и (по иронии судьбы) сейчас избегаем этой темы в разговорах.

– Мне жаль, Кай, – говорю я, хотя и знаю, что этого недостаточно. Я никогда не знала, что сказать ему об отце или брате, а вот у Найнай получалось помочь ему почувствовать, что его любят. Видят. Ценят. Помочь ему так же, как и мне. Похоже, Кай тоже был немного потерян с тех пор, как Найнай умерла.

– Всё нормально. – Он быстро меняет тему. – Должен сказать, есть что-то в исполнении желаний, что… придаёт мне жизни.

Это выражение лица… Я понимаю Кая. Чувствую его. Стремлюсь к нему.

– Такое чувство, будто это…

Он запинается и крутит в воздухе руками, пытаясь подобрать слово.

– Магия, – говорю я тихим голосом, потому что это сакральная тема.

Он кивает.

– Как это возможно? В реальной-то жизни.

Я не знаю, что ответить.

Его глаза подёргивает дымка.

– Но, с другой стороны, это логично. Ты и Найнай изменили мою жизнь. И, конечно же, вы изменили множество других жизней, и все – своей добротой.

Я замираю на месте. Он делает глубокий вдох.

– Каждый день случается столько ужасного, что я часто хочу спрятаться и теряю всякую надежду. Но потом приходишь ты и помогаешь мне снова поверить в людей.

Я не могу говорить – слишком потрясена.

Он повернулся и теперь стоит ко мне лицом, всего в нескольких дюймах.

– Спасибо, – медленно говорит он, словно хочет подчеркнуть искренность каждого слога. – За то, что позволила стать частью этого. Я хочу исполнить ещё тысячу других желаний.

Я не нашла замену Найнай. Она по-прежнему остаётся частью всего этого – потому что я попросила о помощи Кая. Кая, который любил её. Который понимает, что за наследие она оставила.

Я по-прежнему не могу найти слов, но мне это и не нужно. Кай и так всё понимает. Он берёт меня за руку и сжимает её, но едва теплота достигает моей ладони, как тут же исчезает. Она уходит прямо в моё сердце, и я держу её там. Мы идём дальше в приятной тишине.

Через несколько минут Кай сворачивает в парк «Хэбянь» (те, кто не говорит по-китайски, называют его просто Прибрежный парк).

Я вопросительно смотрю на него.

– Нам нужна вода, – говорит он с хулиганской ухмылкой, с той, которая особенно мне нравится, – когда поднимается лишь левый уголок губ. Как и говорит название парка, он расположен вдоль южного протока реки Чикаго.

– Зачем?

Кай снимает с плеч рюкзак (о котором я вообще забыла) и копается в нём.

– Мы зажжём его.

Он достаёт из рюкзака один из водных фонариков, которые я заказала на адрес пекарни.

Я радостно вскрикиваю и выхватываю фонарик у него из рук.

– Ах! Когда их привезли?

– Сегодня!

– И ты молчал?

Он смеётся.

– Всего несколько часов, чтобы сделать тебе сюрприз!

– Да, но если бы я знала, я бы сразу ушла с работы!

Я уже бегу к воде.

– Эй, подожди! – Он пытается застегнуть рюкзак.

– Скорее, скорее! – Как он может медлить в такой момент?

Я останавливаюсь у кромки воды и смотрю на небо к западу, ожидая Кая. Горизонт румяно-розовый, затянут облаками, словно сделанными из сахарной ваты, а золотистое пятно посередине до сих пор горит так ярко, что на него нельзя смотреть напрямую. Время почти пришло. Я перевожу внимание на водный фонарик. Открываю упаковку, и оттуда выпадает инструкция. Подходит Кай и подбирает её с земли.

– Довольно просто, – говорит он как раз в тот момент, когда я и сама прихожу к такому же выводу.

По сути, это плавучая коробка со свечой-таблеткой внутри. Даже без инструкции всё очевидно: развернуть коробку, зажечь свечку, поставить её внутрь и спустить на воду. Я провожу пальцем по фонарику.

– Тут тоже можно что-нибудь написать, – говорю я. И не успеваю закончить, когда Кай протягивает маркер.

Я беру его и, не колеблясь, загадываю желание для нашего магазинчика.

Кай показывает на инструкцию.

– Тут написано, что он может гореть целый час.

– Час? Надо было начать продавать их намного раньше! А ещё они не улетают, как небесные фонарики. Ну, эффект будет совсем другой, но это даже круто, что они никуда не деваются.

Мысли всё активнее крутятся в голове.

– Может быть, нам удастся продлить фестиваль и задержать людей до самого вечера? Если добавить немного вечерних развлечений, на которых можно будет что-нибудь продать, для нас откроется целый новый рынок.

Кай тоже присоединяется к мозговому штурму.

– Мы сможем разжечь костёр, торговать ингредиентами для сморов[24] или их азиатского аналога.

– Или твоей выпечкой.

Мы оба широко улыбаемся.

– Думаешь, нам хватит времени, чтобы осуществить эту и другие твои идеи до праздника Циси? – спрашивает Кай.

До праздника Циси остаётся чуть больше недели. «Циси» означает «вечер семёрок»: этот праздник отмечают в седьмой день седьмого месяца. Поскольку это китайский праздник, точная дата обычно определяется согласно лунному календарю, но много лет назад, когда Найнай устроила первый фестиваль Циси в нашем китайском квартале, она решила назначить его на 7 июля. «Чтобы легче было запомнить». А ещё потому, что, как и мой отец, любила объединять китайскую культуру с американской.

– Думаю, вместе мы справимся, – честно отвечаю я, при этом думая: «Мы должны. У нас нет выбора. Это наш лучший шанс хотя бы частично покрыть долги».

Мы садимся на скамейку неподалёку. Наблюдая, как солнце красит небо розовыми, оранжевыми и красными полосами, мы обсуждаем идеи как глобального замысла, так и вариантов решения более мелких проблем. А потом, без всякого перехода, начинаем говорить об операции «Лунный пряник» (и да-а, нам приходится прерваться на несколько минут, чтобы посмеяться над моей шарадой). Мы решаем, что фестиваль Циси станет идеальной обстановкой для следующего – возможно, последнего – шага в создании Будущего Клана Шуэ-Тан.

– Это идеально, – от волнения я начинаю говорить громче. – Найнай говорила, что одна из важнейших частей фестиваля Циси – прославление брака, молодожёнов и тех, кто уже долго-долго живёт вместе. Вот почему мы раньше советовали покупателям писать на фонариках романтические желания, если у них такие были, и потом исполняли их в первую очередь.

Кай кивает.

– Отличное место для создания новой пары, как по мне.

Когда солнце исчезает за горизонтом, мы с Каем встаём.

– Надеюсь, они работают? – бормочу я и подхожу к реке, держа водный фонарик.

Кажется, словно от этой маленькой коробочки зависит так много. Ну, она не то чтобы маленькая (где-то десять на десять дюймов), но по сравнению с мечтами, которые я на неё взвалила, – вообще крохотная. Надеюсь, она выдержит вес желания, которое я на ней написала.

Кай достаёт из рюкзака ещё несколько водных фонариков, а также пару небесных.

– Для полного эффекта, – объясняет он.

– Они у тебя что, случайно завалялись?

Он ухмыляется.

– Никогда не знаешь, когда понадобится помощь от Вселенной.

Сидя возле мирных волн и затаив дыхание от волнения, мы с Каем по очереди пишем на фонариках свои желания. Я не спрашиваю, что загадывает он, а он не спрашивает, что загадываю я, но мы и так всё знаем. Одно желание – о родителях и моих с ними отношениях. Одно – о Кае и его семье. Одно – о бабушке и её наследии.

А на последнем небесном фонарике, как в старые добрые времена, мы напишем наши желания вместе.

Он жестом просит меня написать первой.

– Лия́ Хуан, принцесса небесных фонариков… – чёрт, мне нравится это обращение, – чего ты желаешь?

Он складывает руки на груди, как с утра, когда притворялся джинном.

Я уже загадала все важные желания, потому оглядываюсь, ища вдохновения вокруг. Позади виднеется маленький павильончик в виде пагоды, а также деревья и тропинки между ними. Я столько времени провела здесь в детстве – на Праздниках драконьих лодок, на простых пикниках, на разнообразных фестивалях фонариков, – пока нам не стало тесно и мы не перебрались на Промонтори-Пойнт. Вдалеке слышится кряканье уток.

– Утки, – выпаливаю я, вдруг вспоминая, как мы с Найнай приходили сюда их кормить, когда я была совсем маленькой. Для неё была невыносима сама мысль о том, чтобы выбрасывать старую еду, но меня ею кормить она, естественно, не могла, поэтому, когда у нас оставалось немного несвежего риса или засохших овощей, мы приходили сюда. Чтобы добраться до утиных домиков, мы выходили на мост девяти поворотов, выдающийся в реку. Он идёт зигзагами и поворачивается девять раз – копия мостов, которые строили в китайских садах в эпоху династии Сун. Широко раскрыв глаза, бабушка жутким голосом рассказывала мне, что злые духи умеют передвигаться только по прямой, поэтому на мосту, идущем углами, они нас не догонят.

– Что «утки»? – спрашивает Кай. – Ты хочешь утку? Съесть, надеюсь?

– Господи, ну и жуть. – Я вспоминаю утку по-пекински, которую мы недавно ели в ресторане. – Нет, просто… мне кажется, что я начинаю постепенно терять связь с Найнай. Я только сейчас вспомнила, что раньше мы приходили сюда кормить уток. Как я могла о таком забыть?

– Повезло уткам. Буквально.

– Ну, еда была несвежая.

– Всё равно. – Он подходит ближе и успокаивающе кладёт руку мне на плечо. – Ты не забываешь. Ну, по крайней мере, то, что важно. А когда всплывают какие-то мелочи, можно просто думать о них, не чувствуя вины. Я помогу тебе помнить.

Я киваю. Мне нравится, что он хочет помочь. А ещё мне нравится, как Кай смотрит на меня задумчивыми тёмными глазами – в такие моменты я чувствую, словно меня по-настоящему видят.

Пока мы писали желания и разговаривали, наступила ночь – медленно и тяжело, словно патока, разлилась по небу. Сейчас уже достаточно стемнело, чтобы выпустить фонарики, но ни я, ни Кай не двигаемся с места. Я не хочу разрушать это волшебство первой; я хочу чувствовать, что меня видят, всё то время, что он на меня смотрит.

– Я точно знаю, чего хочу пожелать, – вдруг говорит он. Левый уголок рта приподнимается; я жду, что он всё мне объяснит, но он этого не делает.

– Не скажешь мне?

Он качает головой.

– Ты скоро сама узнаешь.

– Скажи! – прошу я.

– Это сюрприз!

Мой ответ Кай произносит вместе со мной, потому что угадал его слово в слово:

– Но мне больше нравится, когда я знаю, чего ожидать.

Я неловко хихикаю.

– Я правда говорю это так часто?

Он кивает.

– Каждый день рождения, каждый праздник, каждый…

– Ладно, ладно, я поняла.

Мы дружно ухмыляемся. И по-прежнему стоим в футе друг от друга; никто из нас не двинулся с тех пор, как Кай подошёл ближе.

С другой стороны парка слышится громкий «бабах». Настолько внезапный, что я реагирую быстрее, чем успеваю что-то понять. И Кай тоже. Мы обхватываем друг друга руками, пытаясь укрыться и понять, что происходит.

Ещё один хлопок и шипение, на этот раз со световым сопровождением. Ярко вспыхивает золотой фейерверк, кометой взлетая вверх, а потом тонкими нитями, похожими на листья плакучей ивы, падая на землю.

Мы с Каем смотрим друг другу в глаза и расслабляемся, когда понимаем, что никакой угрозы нет – просто кто-то что-то празднует. Обычно мои приступы страха, за которыми следует облегчение, сопровождаются нервным смехом, но сейчас я не могу издать даже одного-единственного смешка. Я слышу лишь громкий стук сердца в ушах.

Кай обхватил меня руками, защищая, наши тела прижаты друг к другу. Лица так близко. Его дыхание смешивается с моим. Быстрое, вдох-выдох-вдох-выдох, почти такое же быстрое, как моё сердцебиение. Наклониться бы чуточку вперёд…

Издали мы, наверное, похожи на парочку из какого-нибудь реалити-шоу о свиданиях, наслаждающуюся фейерверками, которые запустили специально для неё. Только вот мы на самом деле не на свидании, и это не шоу.

Он разжимает объятия первым. Но кончики его пальцев, опускаясь, касаются моих рук, и я невольно вздрагиваю.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Нет.

– А ты?

Он кивает, и я оставляю его вопрос без ответа.

Когда мы возвращаемся к фонарикам, мне вдруг становится холодно без окутывавшего меня тепла тела Кая. Меня неожиданно начинает знобить (отчего мне очень неловко). Конечно же, Кай это замечает.

– Тебе холодно?

Он уже снимает верхнюю одежду (спортивную кофту с длинными рукавами, застёгивающуюся на четверть). Футболка задирается вместе с кофтой, и я успеваю заметить V-образную линию в основании его пресса.

Мне уже совсем не холодно.

Я качаю головой и поднимаю с земли столько фонариков, сколько получается удержать.

Он надевает кофту обратно (какая жалость).

– О, подожди.

Он берёт последний чистый небесный фонарик, который я оставила на земле.

– Попробуй порадоваться этому желанию, не зная, чего ожидать, хорошо?

Он открывает маркер, отворачивается и быстро что-то пишет, закрывая фонарик от меня.

– Серьёзно? – спрашиваю я с притворным недовольством, хотя на деле грядущий сюрприз меня очень интригует.

– Да, серьёзно. Это желание для тебя, принцесса.

От этих слов Кая меня так переполняют эмоции, что я буквально готова взлететь в небо вместе с фонариками. Какое счастье, что я отвернулась и он не видит мою глупую улыбку.

Мы аккуратно выходим на мост с поворотами и останавливаемся посередине. Сегодня ветрено, так что мы решаем расправлять фонарики непосредственно перед запуском – чтобы их не унесло раньше, чем мы успеем их зажечь.

– Какие пустим первыми? – спрашивает Кай, показывая на фонарики двух типов, стоящие рядом.

Я представляю, как они будут выглядеть по отдельности, потом вместе. Потом – как они будут выглядеть на фестивале, когда соберётся вся община китайского квартала. И понимаю, что из-за водных фонариков празднество будет выглядеть уже не так, как раньше.

– Ничего же, если мы что-то добавим? – спрашиваю я вслух. – Фестиваль тогда будет выглядеть не так, как задумывала Найнай.

– Я понимаю, Лия́. И мы не обязаны это делать. – Помолчав, он продолжает: – Но развитие – это нормально. И мне кажется, что Найнай была бы только рада.

Я пытаюсь это представить. Да, будь она рядом, мы с Каем бежали бы к воде, сгорая от нетерпения, а она, смеясь, спешила бы следом.

Я беру водный фонарик, зажигаю свечку и осторожно ставлю её в центр коробки. Потом наклоняюсь над перилами, держа фонарик как можно ровнее, и выпускаю из рук. Он падает на воду и плывёт по течению, спокойно и неторопливо. Кай стоит рядом со мной; вместе мы зажигаем остальные фонарики – и небесные, и водные – и отправляем их в путь. Секретный небесный фонарик Кая мы оставляем напоследок – и, естественно, он держит его желанием в сторону от меня (даже после того, как я начинаю упрашивать), чтобы я ничего не увидела.

Фонариков всего семь – намного меньше, чем запускают на фестивалях, – но даже при виде них у меня перехватывает дыхание. Светящиеся островки плывут и по небу, и по воде, и это почему-то кажется мне невероятным. Магическим.

Мы с Каем остаёмся стоять у перил даже после того, как исчезают небесные фонарики, и смотрим вслед водным. Коробочки уплывают всё дальше, медленно и плавно, а пламя внутри отплясывает хаотичный танец.

Я рада, что река унесёт их раньше, чем погаснут свечи. Не хочу видеть, как исчезает свет в одном из моих желаний.

Когда течение уносит почти все фонарики, мы возвращаемся на берег.

Я останавливаюсь у выхода из парка.

– Спасибо, – говорю я. В этом коротком слове столько всего невысказанного.

– Лия́… – Он внимательно смотрит мне в глаза, словно что-то ищет. Проходят три секунды. Пять. Десять.

– Да?

– Я… – Он снова смолкает, потом улыбается. – Сегодня было очень здорово.

Мне кажется, что он хочет сказать что-то ещё, но я быстро понимаю, что произносить этого он не собирается.

Я уже готовлюсь спросить, что у него на уме, как вдруг слышу:

– Кай? Лия́? Это вы?

Мы одновременно оборачиваемся.

13. Корт

Кай

Эрик и Стефани машут мне и Лия́, потом подбегают к нам.

Мы здороваемся. Я не очень хорошо знаю Стефани, хотя в школе мы ходили вместе на несколько уроков. Вопрос, что их сегодня сюда привело, уже вертится на языке, но тут из Стефани извергается целый водопад слов:

– Так здорово, что мы тебя встретили, Лия́! Всё сработало! Твой фонарик сработал!

– Уже? – Лия́ явно удивлена. И я тоже – я был вполне уверен, что для операции «Джереми Лин» понадобится ещё несколько этапов.

Стефани смеётся.

– А что, желания на ваших фонариках обычно сбываются дольше? – шутит она.

Лия́ неловко хихикает – как я и говорил, врёт она из рук вон плохо. Похоже, мне придётся вмешаться.

– Замечательная новость! А что случилось?

Эрик чешет затылок. Сама скромность. Я смотрю на Стефани – та, похоже, отлично понимает, что его нужно слегка подтолкнуть, чтобы он сказал о себе что-нибудь хорошее, потому тепло ему улыбается и ободряюще кивает.

– Отец. Он, ну… – Эрик опускает руку. А потом быстро добавляет: – Спросил меня сегодня насчёт потенциальных стипендий. И решил поговорить про Джереми Лина.

Не смотри сейчас на Лия́. Кто-то из нас должен сохранить тайну.

Стефани добавляет:

– Он всё равно хочет, чтобы Эрик поступил куда-нибудь, где дают хорошее образование, даже если баскетбольная программа там будет хуже, но он согласен! – Она хватает Лия́ за руку и трясёт её. – Он согласен!

Её энтузиазм заразителен.

– Мои поздравления, дружище, – говорю я, хлопая Эрика по плечу.

Лия́ лихорадочно кивает.

– Как здорово. Мы очень рады за тебя.

– Мы сегодня празднуем! – говорит Стефани, размахивая перегоревшим бенгальским огнём.

– А, так это вы тут пускали фейерверк? – понимаю я.

Эрик улыбается.

– Ага. Товарищ по команде подарил несколько лет назад, а я его зачем-то хранил – не знаю даже зачем, – но сегодня всё стало ясно. Какое-то нечто будто подсказало мне тогда сохранить фейерверк, потому что знало, что этот день наступит.

Стефани подталкивает Лия́ локтем.

– То самое «нечто», которое управляет желаниями на фонариках, да?

Я не знаю, насколько она в это верит, но вот на лице Эрика видно неподдельное удивление.

Выполнить ещё тысячу желаний – вот чего я хочу. И… да, я написал такое желание на одном из фонариков, которые мы с Лия́ только что запустили.

– Мы идём на Корт. Присоединитесь? – спрашивает Стефани.

«Кортом» все в школе называют самый большой фудкорт в китайском квартале. Обычно он открыт допоздна – то есть, проще говоря, именно там по вечерам тусуются все подростки, наслаждаясь едой и напитками.

Лия́ смотрит на меня. Я знаю, что первой она ни за что не ответит, и пытаюсь понять, хочет она пойти или нет. Слегка склоняю голову, показывая, что согласен на любое её предложение.

Стефани хихикает.

– О, смотри, у них есть свой тайный язык.

– Извини, – говорю я, потом пытаюсь как-нибудь обеспечить Лия́ отход. – Лия́, тебе уже пора или можешь ещё погулять?

– Как мило, – воркует Стефани.

– Идём, – говорит Лия́.

Но точно ли она этого хочет? По-моему, она немного разочарована. Но мы уже идём вперёд разрозненной группкой: Стефани и Эрик, которого она держит под руку, впереди, и мы с Лия́ позади, в нескольких футах друг от друга.

* * *

Мы сполна пользуемся достоинствами подземного фудкорта и закатываем целый пир. Ожидая, когда объявят о готовности наших заказов на целых пяти прилавках, мы делим талончики, чтобы ничего не упустить. Впрочем, как я и предсказывал, именно Лия́ слышала все объявления и каждый раз подрывалась принести поднос. С одной стороны, она делала это потому, что ей было неловко вступать в разговор, а с другой – она просто очень хорошо умеет запоминать цифры и внимательно слушать. Очаровательная её черта.

На нашем столе лежат маринованные огурцы, кальмар-гриль на палочке, холодная лапша в пряном арахисовом соусе, дамплинги и жоу цзя мо, который Лия́ разрезает на четыре части.

Эрик берёт с подставки зубочистку и протыкает ею маринованный огурец.

– Вы же понимаете, как это необычно – держать везде зубочистки?

Стефани, сидящая рядом с ним, шлёпает его по запястью.

– «Необычность» – это вопрос точки зрения. Для нас это норма.

Эрик переехал в китайский квартал, когда учился в средней школе. Он вырос в северных пригородах, и его высказывания часто напоминают мне, насколько же на самом деле необычен мой жизненный опыт: я вырос в восточноазиатской общине, где практики вроде вездесущих зубочисток вполне нормальны.

– Нет, это здорово, особенно для папы, – говорит Эрик. – Он отказывается ходить в «Грейтерс», лучшее кафе-мороженое в мире, потому что злится, что там не дают зубочистки. Кому нужна зубочистка после мороженого?

– Хорошо, что ты сюда переехал, – говорит Стефани, подталкивая его в бок – у её слов явно есть какой-то подтекст.

Они игриво подтрунивают друг над другом, а Лия́ говорит – так тихо, словно хочет, чтобы услышал только я:

– А ведь правда, почему зубочистки так распространены в китайской культуре? Для нас особенно важна чистота зубов?

Стефани пришлось наклониться, чтобы расслышать слова Лия́. И, похоже, ей это удалось, потому что она отвечает:

– Или, возможно, мы очень любим использовать их в качестве столовых приборов.

И выразительно смотрит на Эрика.

Лия́, кажется, рада, что развеселила Стефани, и чуть-чуть расслабляется.

Мы набрасываемся на еду, периодически радостно бормоча и причмокивая. Жоу цзя мо просто идеален – хрустящая лепёшка, начинённая резаной бараниной и приправленная кумином, перцем и ещё какой-то вкуснятиной, которую я не могу точно определить. Хлеб приятно хрустит, а ураган вкусов после него – чистейшее счастье.

Лия́, поколебавшись, берёт свою часть гамбургера палочками, хотя есть так куда менее удобно. Я тепло ей улыбаюсь, надеясь, что ей от этого станет легче. Когда она накладывает себе лапшу, я тут же вынимаю из неё зелёный лук и перекладываю в свою тарелку. Лия́ странно на меня поглядывает, боясь, что Стефани или Эрик её осудят, но я продолжаю: не хочу, чтобы она заставляла себя есть лук просто для того, чтобы вписаться в компанию.

– Вы двое такие милые, – говорит Стефани, наблюдая за нашим ритуалом.

Мы оба краснеем и ёрзаем на стульях, но ничего не говорим.

Неужели Лия́ снова стошнит? Что хуже: когда обратно лезет бабл-чай или баранина с мясом кальмара? Наверное, второе. Ну, спасибо тебе, Стефани.

А, ладно. Я всё равно рад, что Стефани и Эрик здесь. Потому что мне нравится и их компания, и получившийся у нас «шведский стол» – если бы мы с Лия́ пришли вдвоём, меню было бы куда менее разнообразным, – но по большей части потому, что без них Лия́ ушла бы после запуска фонариков. Ей и так пришлось наврать родителям.

Хотя нет, стоп. Она же сказала, что встретится со Стефани.

Я вдруг начинаю смеяться. Стефани, Эрик и Лия́ поворачиваются и удивлённо смотрят на меня. Чёрт. Кажется, они решили, что я смеюсь в ответ на слова Стефани «вы двое такие милые». Нет, я бы и над этим посмеялся, только, не знаю, как-то погрустнее.

– Извини. – Я проглатываю последние смешки вместе с глотком воды. – Просто подумал, как всё забавно вышло: Лия́ сказала родителям, что пошла тусить с тобой, Стефани, и мы вдруг действительно встретили тебя.

Эрик понимающе кивает, на его лицо возвращается прежнее выражение.

– О, так им не нравится, что вы встречаетесь? – беспечно спрашивает Стефани.

Она даже не представляет, какую банку с пауками только что открыла. Разве что вместо пауков нас может ждать гейзер из баранины и кальмара.

Лия́ качает головой.

– Мы просто друзья, – отвечаю я, отчаянно пытаясь скрыть, как эти слова разбивают мне сердце. Ну, или делают что-то менее драматичное.

– Чего?! – выпаливает Стефани. – Серьёзно? А что это у вас было за романтическое зажигание фонариков, которое мы видели? Мы так долго ждали, прежде чем подойти, потому что…

Она несколько раз взмахивает руками, пытаясь жестами объяснить это «потому что».

– А ещё вы двое общаетесь без слов, – подхватывает Эрик. – И говорите «мы»: «Мы очень за тебя рады». Мы со Стеф до такого дошли лишь через несколько месяцев.

– Нет, это я дошла через несколько месяцев, а ты через год, – уточняет Стефани. – Но ладно, я тебя прощаю.

Эрик улыбается, потом целует её в щёку.

Она довольна.

– Ладно, извини, не хотела вас смущать.

– Слишком поздно, детка, – тихонько шутит Эрик.

– Но почему вы не вместе? – настаивает Стефани. – Нет, ну серьёзно. Готова поспорить, вы уже прошли стадию первого пука!

Эрик натужно смеётся, потом маскирует смех кашлем.

– Что? – изумляется Лия́. – Такая стадия реально существует?

Эрик качает головой.

– Уверен, она есть только у Стефани.

Стефани наклоняется вперёд.

– Ну, тут вот в чём штука. Такой стадии, конечно, быть не должно. Все мы пукаем. Но несмотря на весь прогресс – ну там феминизм, бодипозитив, вот это всё, – нам ещё расти и расти. Некоторые мальчики в нашем классе – надеюсь, не те, что присутствуют здесь, – ещё этого не понимают. Итак, после того как в начальной школе один мальчик страшно перепугался того, как я пукнула на детской площадке, и бросил меня, я была так травмирована, что ужасно боялась пукнуть при других парнях. А потом, однажды, когда мы с Эриком встречались уже месяцев восемь – и за это время пришлось кучу раз сдержаться, чтобы не пукнуть; ну и накачанные же у меня тогда были ягодицы, – Эрик повёл меня в креветочную, где была акция «Съешь сколько хочешь за пять девяносто девять».

– О нет, – говорю я.

– О да, – выразительно отвечает Стефани. – Сколько мы пукали! А потом экстренная экскурсия в «Диарея-Сити». В ту ночь наша связь стала намного крепче.

Эрик пожимает плечами.

– Всё равно мне кажется, что это была хорошая акция. Всего пять девяносто девять!

Лия́ таращится на них, слегка приоткрыв рот. Когда она видит, что я смотрю на неё, она закрывает рот и краснеет. А потом, к моему удивлению, спрашивает:

– Это сделало вас… ближе?

Стефани улыбается.

– Боги, конечно. Всего через несколько недель мы сказали друг другу: «Я люблю тебя».

Эрик кивает и набивает полный рот лапши – воспоминания о «Диарея-Сити» у него остались явно не лучшие.

Стефани же просто удивительно настойчива.

– Ну так что, Лия́, ты уже пукала при Кае, а?

Нет, её только один раз вырвало. На меня.

Лия́ опять краснеет.

Мы можем поговорить о чём-то другом? Буквально о чём угодно.

– Да не боись, она со всеми так себя ведёт. – Эрик смеётся с набитым ртом.

Мне должно стать легче?

– Какие колледжи ты уже присмотрел? – спрашиваю я у Эрика.

И-и-и… трёхочковый! Мой вопрос успешно переводит тему на многообещающее будущее Эрика.

Потом мы приканчиваем еду, и в разговоре наступает закономерная пауза. Стефани снова наклоняется вперёд.

– Мои соболезнования, Лия́. Твоя бабушка была лучше всех. Каждый раз, когда я приходила в магазин с родителями, она мне что-нибудь дарила – конфетку, или пакетик сока, или игрушку. Всегда бесплатно. В детстве я любила ваш магазин больше любого другого!

Лия́ сияет. Наверное, и я тоже. Найнай относилась ко всем покупателям как к родным. Именно у неё я научился обслуживать клиентов. Именно благодаря ей я всегда выкладываю на витрину лучшие товары и не жертвую качеством ради экономии. Несмотря на папино критическое отношение, я очень горд. И это напоминание о том, кому я обязан своими принципами, заставляет меня прямо на месте поклясться, что я забуду о словах отца и буду всегда делать то, что считаю нужным для «Лунных пряников».

«Но “Фонарикам желаний” сейчас трудно приходится», – напоминает неприятный внутренний голос.

Нет. В китайском квартале во всех лавках и магазинах к покупателям относятся как к членам семьи, исключая, может, только «Лунные пряники» – до моего прихода. Не всем же им трудно, верно? А я предпочту, чтобы мной гордились Найнай и наша община, а не отец и Цзяо.

Лия́ смаргивает слёзы.

– Спасибо, Стефани. Это много для меня значит.

Обнявшись и ещё раз поздравив Эрика, мы расходимся.

– Могу проводить тебя домой, – предлагаю я Лия́.

– Э-э…

Точно, она же наврала родителям.

– Могу проводить тебя до твоей улицы, – поправляюсь я.

– Спасибо, буду рада.

Перед выходом мы покупаем десертные напитки – мне с папайей, ей с таро – и следующие несколько минут в основном хлюпаем на ходу.

– Извини за… ну, то, что сказала Стефани, – говорю я как истинный мазохист. Мозг орет: «Да заткнись ты уже», но слова всё равно слетают с губ.

Она вздрагивает и громко отпивает из стакана – и, возможно, впервые в жизни я не могу прочитать выражение её лица.

– Спасибо, что тебя не вырвало, – шучу я, пытаясь разрядить обстановку.

– Что?

Она так быстро убирает стаканчик ото рта, что теперь вздрагиваю уже я. Мои слова, похоже, и правда её удивили.

– Н-ничего, – быстро отвечаю я.

– А, – говорит она с понимающим видом. – Это потому что я пью бабл-чай.

Теперь уже я ничего не понимаю. Она что, забыла, что её вырвало на меня из-за того, что я позвал её на свидание?

Она тыкает меня пальцем в бок.

– Если ты не будешь смешить меня так, что я вдохну носом шарик из чая, тебе нечего бояться.

Стоп.

Мы смотрим друг другу в глаза. Я пытаюсь взглядом задать ей вопрос, который крутится у меня в голове: «Так тебя в тот день вырвало из-за этого?» Но она впервые смотрит на меня с таким непониманием.

– Что? – снова спрашивает она.

Я ещё пару мгновений пялюсь на неё, потом сдаюсь.

– Ничего.

Мы снова идём в тишине, нарушаемой лишь хлюпаньем напитков.

Она из жалости притворяется, что в тот день я на самом деле не приглашал её на свидание? Или?..

Как же это всё, блин, сложно.

Я уверен, что умею определять, когда она врёт. Ну, она ведь ни единого кона в «верю-не-верю» выиграть не может. Да и вне игр, даже в те редкие моменты, когда ей удаётся соврать, она почти сразу в этом признаётся – как, например, с теми креветочными чипсами в кинотеатре.

На её лице нет ни тени обмана – ни морщинок в уголке рта, ни странных закатываний глаз. Только удивление.

Но я не могу просто взять и спросить её об этом. Поэтому запихиваю всё в далёкие глубины своей души – даже ещё более далёкие, чем те, где хранятся воспоминания о поддразниваниях Цзяо. А потом широко улыбаюсь и меняю тему.

– Стефани – просто что-то, а?

Лия́ сияет.

– Оглядываясь назад, это довольно забавно. – Её взгляд становится задумчивее. – И, наверное, даже интересно. Она же полная противоположность всем моим убеждениям. – Она смеётся. – Причем некоторые из них появились именно из-за неё!

Не могу не улыбнуться ещё шире. Я всегда говорил, что ей не нужно так беспокоиться из-за происшествия с конкурсом правописания, но рад, что теперь она и сама знает, что Стефани не в обиде.

Лия́, похоже, продолжает размышлять вслух:

– Знаешь, с ней приятно говорить потому, что не нужно беспокоиться о своих словах. Она точно не из тех, кто станет тебя осуждать или высмеивать. Надо нам почаще с ними встречаться.

Это значит, что она не возражает против всех этих расспросов о том, встречаемся мы или нет?

Я не успеваю это обдумать, когда перед глазами вырастает её улица. Почему мы живём в таком маленьком районе? Обычно мне это нравится, но не в этот момент.

Она останавливается под уличным указателем, словно это волшебное место, где её не смогут увидеть родители. Какая прелесть.

– Спасибо. – Она поворачивается ко мне.

Я не совсем понимаю, за что она меня благодарит, но машинально отвечаю:

– Всегда пожалуйста. В любое время.

Господи, Кай…

Она склоняет голову.

– Какой срок исполнения последнего желания на фонарике? Ну, того, с сюрпризом?

О, чёрт. Хорошо, что она мне напомнила. Надо бы и этим заняться.

– Скоро, – обещаю я, криво ухмыляясь. Может быть, я придаю этому сюрпризу слишком много значения и просто разочарую её, но это практически невозможно.

– Не могу дождаться.

После короткой паузы она поднимает два пальца – два слова. Сначала показывает большой палец вверх. Потом притворяется, что выхватывает меч и опускает забрало шлема.

«Гуд-найт»[25]. Спокойной ночи.

Я отвечаю на её «спокойной ночи» такой же шарадой. А потом она уходит во мрак, забирая с собой моё сердце.

14. Внутренняя красота

Лия́

Я не могу выбросить из головы слова Стефани. Только о них и думаю и только их и слышу, когда возвращаюсь домой и отвечаю на вопросы родителей (в основном односложно, чтобы у них было меньше шансов понять, что я вру). А потом ухожу в свою комнату.

Мы с Каем ещё не прошли стадию первого пука, но всё остальное, что сказала о нас Стефани, было правдой. Это… что-то значит? Неужели мои чувства могут быть взаимны? Но, с другой стороны – а какая разница, если наши семьи враждуют?

Чтобы отвлечься, я устраиваю себе марафон «Внутренней красоты» – реалити-шоу, в котором пары ходят на серию свиданий и разговаривают друг с другом через голосовой фильтр, разделённые непрозрачным экраном. Это шоу появилось после того, как в популярном научном исследовании заявили, что чем больше вам нравится характер другого человека, тем более физически привлекательным он вам кажется. После нескольких свиданий в формате «только разговоры» участники, заинтересованные в дальнейшем продолжении отношений, нажимают зелёную кнопку, а остальные – красную. Однако после этого им всё равно устраивают личную встречу и после ещё одного свидания, на этот раз лицом к лицу, дают возможность изменить прежнее «зелёное» или «красное» решение.

Мне очень нравится, как в шоу подчёркивают внутреннюю красоту и то, насколько важно сначала узнать друг друга, но видеть, сколько народу меняет красную кнопку на зелёную после свидания лицом к лицу, удручает. Противоположное (когда зелёную кнопку меняют на красную, потому что человек оказался недостаточно привлекательным внешне) случается реже, но всё равно чаще, чем следовало бы. Я, естественно, смотрю шоу ради людей, которые реально влюбляются (нажимают зелёные кнопки и не меняют решения).

Думаю, реалити-шоу привлекают меня именно потому, что в них участвуют реальные люди. Волшебство, которое я чувствую, исполняя чьё-то желание… как будто появляется в моменты, когда вижу, как мечты людей на экране сбываются. И это верно для многих реалити-шоу – от победы в конкурсе талантов до успешных поисков своего «Я».

«Внутренняя красота» достаточно интересна, чтобы отвлечь меня от Кая, но потом… вдруг становится слишком похожей на мою реальность.

Мне очень нравился этот эпизод, потому что оба участника (Джейни и Джесси) просто идеально сочетались друг с другом, как будто сама судьба свела их вместе – два сапога пара, родственные души. Я шипперю их сильнее, чем любую другую пару из реалити-шоу, и, к моему облегчению, они оба нажимают зелёную кнопку.

А потом сердце едва не выпрыгивает у меня из груди, когда показывают заранее записанное интервью с Джейни, в котором она рассказывает, что впервые в истории шоу знает, кто её собеседник. Они с Джесси друзья детства, и когда она узнала, что его пригласили на шоу, немедленно обратилась к продюсерам и рассказала, что влюблена в него. Они решили пригласить и её, но самому Джесси ничего не сказали.

Я затаиваю дыхание, когда Джесси выходит из-за непрозрачного экрана и видит, как к нему бежит Джейни. На его лице шок, а потом… разочарование. И моё лицо становится таким же разочарованным, а сердце – тяжёлым, словно свинец.

Я хватаюсь за края ноутбука, когда Джесси спрашивает:

– Что ты тут делаешь?

Бедная Джейни. Хочется её обнять. Она, непоколебимая, признаётся ему в своих чувствах и одну за другой рассказывает истории о том, как он много лет поддерживал её (после того как развелись её родители, после того как она узнала, что её возлюбленный из школы ей изменяет), и что она всегда любила его, только не сразу это поняла.

Джесси щиплет себя за переносицу. А потом смотрит на неё таким взглядом, который легко может обратить воду в лёд.

– Если бы я чувствовал к тебе то же самое, зачем бы мне было идти на это шоу?

Джейни теряет уверенность.

– Потому что ты не знал, что я чувствую?

Джесси вздыхает.

– Ты живёшь в мире фантазий, где Тот Самый Единственный всё время был у тебя под носом – в виде друга, на которого нужно просто посмотреть немного иначе.

– Не смей насмехаться над моей любовью к романтическим комедиям!

Они обмениваются всё более колкими репликами, лишь усугубляя ссору. Я не хочу видеть, чем всё закончится, но должна. Я смотрю дальше и вижу: Джейни говорит, ты ведь нажал зелёную кнопку, но тут Джесси наносит последний удар: обвиняет её в том, что она им манипулировала, использовала свои знания о нём, чтобы получить несправедливое преимущество.

Под финальные титры их отношения разваливаются навсегда.

На фоне слышны последние слова Джесси, полные боли и гнева:

– Зачем ты это сделала? Зачем разрушила нашу дружбу?

Экран темнеет, и, увидев отражение своего потрясённого лица, я невольно подпрыгиваю.

Я поспешно – так, будто от этого зависит моя жизнь, – ищу их в «Гугле». И действительно, их дружба на этом закончилась. Джейни жалеет, что пошла на шоу, а у Джесси новая девушка, которой он хвастается во всех соцсетях.

Я захлопываю крышку ноутбука. С одной стороны, мне хочется всё это развидеть, но с другой – я благодарна за информацию. Моя дружба с Каем важнее, чем что-либо ещё. Я уже видела другую сторону. Жила на ней.

В первые несколько недель после инцидента с бабл-чаем я не могла думать ни о чём, кроме своего конфуза. Но потом, когда я начала осознавать, что мы действительно отдалились друг от друга, было такое чувство, словно я никак не могу отдышаться. А в праздник Цинмин (День поминовения усопших в Китае), когда я впервые пришла на бабушкину могилу после её смерти, да ещё и без Кая… я вообще не могла дышать. Я безмолвно плакала, пытаясь сдерживаться, подражая отцу – он никому не давал знать о своём горе. Но для меня это было слишком. Меня полностью поглотило то чувство, когда хватаешь ртом воздух после того, как долго и горько плакал. Оно раздавило меня – так же, как на похоронах бабушки, но там мою боль разделял Кай. Поддерживал меня, когда я была готова сдаться.

В эти несколько месяцев без него я… словно утратила часть себя. Это было так больно, что я не хочу и не могу рисковать потерять его снова. К тому же Кай – это не только моя «система поддержки», он ещё и живая, дышащая, любящая связь с Найнай. Если я потеряю его, то потеряю и её – в ещё большей степени, чем раньше.

Я вспоминаю вечер Летнего фестиваля фонариков, когда отпустила свой фонарик и загадала тайное желание, которое слишком боялась записать. «Я не хочу больше быть одинокой», – сказала я себе. К такому нельзя возвращаться.

Мне плевать на «мы», на то, что я чувствую, на то, что думает Стефани. Я не могу потерять Кая. Ни в коем случае.

15. Хобби

Лия́

На следующий день после посещения Корта – и, что важнее, после истории Джейни и Джесси – Кай, конечно же, замечает, что я веду себя странно (и это правда, я реально странная). Я говорю ему, что у меня просто стресс из-за планирования фестиваля Циси, и это даже не ложь. И дело не только в том, что я собиралась воплотить столько безумных идей! Мероприятие должно иметь сокрушительный успех, потому что у нас осталось меньше двух месяцев, чтобы оплатить задолженность по аренде. Иначе ВЫСЕЛЕНИЕ. Эта угроза заставляла меня выкладываться на полную, даже несмотря на усталость.

После того как мне удаётся убедить Кая, он продолжает писать мне и загадывать шарады как ни в чём не бывало, и вскоре я возвращаюсь к чувству, что мы хорошие друзья, как к тёплым объятиям, загнав слова Стефани куда подальше.

Неделя до фестиваля Циси – это сплошной поиск информации, алгоритмы действий, телефонные звонки, просьбы об услугах и просто жутчайшие объёмы работы. Я столько узнала о Циси, что у меня в голове не укладывается, почему мы не попытались расширить этот фестиваль раньше. Да и все остальные фестивали тоже.

Я больше не беспокоюсь о том, что испорчу бабушкино видение, потому что наконец-то понимаю слова Кая: я просто расширяю празднество, одновременно помогая спасти магазинчик и радуя общину. Найнай бы этим гордилась. В каком-то смысле кажется, что я до сих пор готовлюсь вместе с ней, потому что, разговаривая со стариками из общины и узнавая, что для них значит Циси, я чувствую, как во мне оживают драгоценные, уже подзабытые воспоминания о Найнай.

– Когда я была маленькой, – рассказывала бабушка Шуэ, – притча «Пастух и ткачиха» была моей любимой. Я брала мамину шаль и притворялась, что это волшебная шаль ткачихи, которая помогла ей взлететь на небеса! Ты же знаешь, что фестиваль Циси устраивают в их честь ещё со времён династии Хань? Хань! Они правили больше двух тысяч лет назад!

Найнай рассказывала мне эту притчу в детстве, ещё до того, как решила возродить празднование Циси. «Нюлан Чжинюй». В детстве для меня это были просто звуки, которые сопровождали известную историю, но теперь, повзрослев, я понимаю, что это не просто имена персонажей, а их личности: пастух и ткачиха. Это история о возлюбленных, разделённых звёздами[26] (буквально): фея влюбляется в человека, но они не могут быть вместе, потому что Юй-хуан Да-ди, Нефритовый владыка, правитель небес и отец феи, это запрещает. Версий притчи великое множество, но Найнай рассказывала мне её так: ткачиха в наказание превратилась в звезду на небе, а Нефритовый владыка из жалости превратил в звезду и пастуха, но изгнал их на разные берега небесной реки. В праздник Циси, раз в году, слетается стая сорок и образует мост, чтобы помочь двум возлюбленным встретиться на один день – тогда их звёзды сходятся. Дождь, который идёт в этот день, – это слёзы разлучённой пары, которые льются на землю с небес.

От этой притчи я плакала (и плакала, и плакала). Влюблённые, которые не могут быть вместе? Одна эта мысль разбивала мне сердце. Поэтому Найнай всегда пыталась сместить акценты и говорила, что это слёзы радости, а фестиваль Циси – это праздник любви. Я, впрочем, делала из этого только один вывод: Нефритовый владыка тот ещё гад, и его «жалость» не достойна никакой похвалы, потому что из-за него все проблемы и начались. Найнай смеялась и говорила, что это справедливо и верно для богов многих других религий, не только для Юй-хуана Да-ди.

– Это старая притча, – приговаривала она, вытирая мои слёзы свёрнутой салфеткой. – Её рассказывали тысячи лет назад. Сейчас всё стало лучше. Тебе не придётся выбирать между семьёй и любовью.

И, как ни странно, это воспоминание вызывает у меня новое, необъяснимое зловещее предчувствие.

Связь Ян-попо с праздником Циси оказалась более трогательной, чем я, родившаяся уже в Америке, могла предположить:

– О, Циси, чудесный Циси. Я так рада, что твоя Найнай вернула его нам. Его редко празднуют в Штатах! В Тайбэе, когда я была маленькой, мы с семьёй ели восхитительные вкусности, а потом выходили на улицу и смотрели на звёзды. Я до сих пор из звёзд знаю только Нюлана, Чжинюй и Сорочий мост. Ты знала, что в этот день на Тайване всегда идёт дождь? Жуть! А здесь, когда мы провели фестиваль в первый раз… айя, я снова почувствовала себя маленькой девочкой. Помню всё как вчера. Когда мы все собрались, чтобы посмотреть на звёзды, я вдруг поняла, что это те же самые звёзды, что и дома. И мир показался мне таким маленьким, словно я до сих пор на родине, хотя на деле я была на другой стороне земного шара.

Когда я рассказала Ян-попо о некоторых своих идеях по расширению праздника, она радостно запищала и замахала руками.

– Чем могу помочь? – спросила она, и вот так я получила ещё одну из множества идей, над которыми работала последнюю неделю.

Я устала. Устала от постоянной беготни и того, что у меня сразу миллион разных вещей на уме. Но это того стоило. (Ну, я надеюсь.) Потому что сейчас всё наконец-то начинает складываться как надо, и реакция Ян-попо напоминает мне, зачем я вообще это делаю. По той же причине, по которой исполняю желания.

Сейчас я горжусь тем, что мне удалось создать. У фестиваля Циси такая невероятная история, но он, похоже, со временем утратил свою важность и немалую часть традиций. Да, я нагуглила, что традиции менялись и развивались со сменой династий, но для меня это значило лишь то, что у нас теперь есть богатый выбор вариантов для нашего современного праздника. К сожалению, сейчас в азиатских странах этот фестиваль превратился в некое подобие местного Дня святого Валентина: корпоративный праздник, в который рестораны и производители открыток пытаются как можно больше заработать на клиентах. Пожалуй, Циси не зря порой называют китайским Днём святого Валентина. Но наш Циси? О, он будет совершенно уникален! Я позаимствовала традиции из Древнего Китая, современных Китая и Тайваня, а также похожих на Циси праздников из других азиатских стран, в том числе японского фестиваля Танабата, корейского Чилсока и так далее.

А как я собиралась разрекламировать новые активности и предложения на Циси? Тут я рассчитывала на преимущество (а иногда и недостаток) жизни в маленькой общине: слухи и новости по «сарафанному радио» распространяются очень быстро. Недостаток проявился за два дня до праздника, когда слухи добрались до моих родителей, и они усадили меня за обеденный стол (это всегда очень плохой знак, но сейчас, когда мы почти не разговариваем, особенно).

– Лия́… – начинает мама встревоженным тоном.

– С тобой всё хорошо? – спрашивает отец.

Да – впервые за долгое время. Я чувствую, словно делаю что-то важное. Ради магазинчика, ради общины, ради Найнай.

– Да, всё нормально.

Наступает тишина. У меня в голове гудит рой мыслей. «Пожалуйста, поговорите со мной о ней. Пожалуйста, хотя бы предложите помочь. Пожалуйста, расскажите мне о том, что мы должны денег, чтобы мы смогли вместе с этим справиться – как и должно быть, – и, возможно, я наконец-то смогу сбросить с себя часть этой ноши».

– Мы… – говорит мама, но снова осекается.

– Мы думаем, что тебе нужно хобби, – спокойно говорит отец.

Какое оскорбление!

– Зачем это? – спрашиваю я. Мне не удаётся скрыть раздражение в голосе, потому что… ну… неужели вот это – вот это – настолько важная тема, что именно ради неё, а не всего остального, о чём мы молчали, вы усадили меня за стол и решили поговорить?

– Мы просто… – Мама говорит так медленно, что я начинаю терять терпение. – Мы думаем… ну, знаешь, что это будет для тебя полезно.

Я этого ждала так долго?

Папа, с другой стороны, говорит быстро и без обиняков.

– Тебе нужны ещё какие-нибудь интересы, кроме магазина.

Они что, окончательно махнули рукой на «Фонарики желаний»?

– Я подумаю, – говорю я, просто чтобы поскорее закончить разговор. Естественно, ни о чём таком я думать не собираюсь.

Но отец продолжает:

– Работа в магазине и просмотр реалити-шоу не считаются хобби, Лия́.

Я встаю и ухожу. И тут же запираюсь в комнате, чтобы ещё поработать над планами для Циси.

16. Сюрпризы

Кай

Хотя после похода в Корт Лия́ выглядела нормально, на следующий день она была какой-то странной. Я, конечно, беспокоился, что её выбили из колеи слова Стефани, и понимал, что дело не только и не столько в стрессе из-за подготовки к Циси, как она утверждала. Но, естественно, расспрашивать не стал.

К счастью, к концу недели странности исчезли, и мы быстро вернулись к нашей прежней дружбе. И, блин, как же много у нас оказалось дел! Сочетать работу в пекарне с дополнительной подготовкой к Циси было непросто. Я знаю, что Лия́ на себя взвалила намного больше, и не жалуюсь, но иногда к ночи уже настолько уматываюсь, что засыпаю, едва голова касается подушки. Когда-то я думал, что эта фраза – явное преувеличение, но теперь знаю, что так и правда бывает.

Я тайком работаю над парой сюрпризов. Один из них – тот секрет, который я написал на фонарике в парке «Хэбянь», а другой – кое-что особенное для праздника Циси. Да, Лия́ любит наслаждаться ожиданием, но я очень хочу увидеть радостное изумление в её глазах, когда устрою ей сюрприз.

Я думал, что выполнение желаний для общины – это лучшее чувство в мире. Но его не сравнить с чувством, когда помогаешь желаниям Лия́ найти свет.

17. Фестиваль Циси

Лия́

Вот и настало 7 июля. Меня переполняют эмоции: волнение – я увижу, как мои труды наконец-то воплотятся в жизнь; опасение – вдруг что-то пойдёт не так; отчаянное желание доказать родителям, что это намного важнее, чем просто «хобби».

Бедняга Кай носился везде, выполняя по моим просьбам задания, с которыми я не справлялась в одиночку. Он какое-то время не выходил на связь, и я даже начала беспокоиться, что слишком его загрузила, но потом всё-таки написал и попросил встретиться с ним перед фестивалем заранее. Я и так планировала прийти на несколько часов раньше, чтобы всё подготовить, поэтому для меня это вообще не проблема.

Вот я уже на Промонтори-Пойнт, развешиваю таблички на столах, обозначая каждый «пост». Вскоре приходит Кай с двумя огромными хозяйственными сумками в руках.

– Это не всё, остальное в машине, – приветствует он меня.

Я хочу расплакаться (да что такое со мной и этим днём?)

– Поверить не могу, что ты сделал всё это ради фестиваля. Хотя нет, могу. Спасибо.

Мне кажется, что этих слов недостаточно.

Кай – «скромный, добрый Кай», как его всегда называла Найнай, – краснеет и отмахивается.

– Да не за что, – говорит он.

Я, подражая Найнай, отвечаю – искренне, чтобы он почувствовал, что его заметили:

– Нет, есть за что. Спасибо. Без тебя я бы не справилась.

Кай прикусывает губу, потом улыбается, всё ещё краснея.

– Мне кажется, сегодня мы сделаем счастливыми очень многих.

Он показывает на сумку в левой руке. Сверху лежит фирменная коробка «Лунных пряников».

Моё сердце на мгновение замирает.

– Операция «Лунный пряник», часть третья!

Кай наклоняется и достаёт из-под коробки бумажный пакет. Зна́ком он показывает мне сунуть руку внутрь.

– Это как-то связано с тем сюрпризом? Секретным желанием, которое ты написал на последнем фонарике? – спрашиваю я.

– Это сюрприз, но не тот.

Я не спрашиваю, что же это за тот сюрприз, и направляю всё своё волнение на сюрприз, который ждёт меня прямо сейчас. В пакете я нащупываю какую-то тонкую и хрустящую еду.

– Боже мой, – выдыхаю я, понимая, что это такое. Да, я просила его приготовить это блюдо, но после того как я извлекаю цяо го из пакета, сюрприз предстаёт передо мной во всей красе.

Это настолько потрясающе, что я теряю дар речи. Как ему удаётся раз за разом впечатлять меня, когда планка и так уже невероятно высока?

Кай чешет затылок.

– Тебе нравится?

– Нравится? Кай, ты гений.

Узнав, что в древности китайцы готовили цяо го – жареную тонкую пасту – для празднования Циси, я спросила у Кая, сможет ли он найти рецепт и приготовить её. Я читала, что по традиции из этого жареного сладкого теста лепят фигурки (в частности, звёзды или Пастуха с Ткачихой), но не сказала ему об этом, потому что решила, что научиться готовить новое блюдо буквально за неделю и без этого будет тяжело. Но, конечно, Кай, мой звёздный пекарь, тоже как-то узнал об этой традиции и приготовил идеальные, прекрасные, потрясающие цяо го в виде Пастуха и Ткачихи.

– Я не могу… это… – У меня всё ещё нет слов. – Кай, я просто… Спасибо.

И скромный, добрый Кай снова говорит:

– Да ничего особенного. Просто яйца, молоко, мука, сахар и семена кунжута.

– Кай! Ты же сделал Нюлана и Чжинюй!

На этот раз он всё-таки принимает похвалу.

– Без них праздник был бы неполноценным.

Я киваю. «Без тебя праздник был бы неполноценным». Так, надо прийти в себя. На меня просто действует магия Циси. Она же?

– Извини, они уже остынут, когда все соберутся.

– Кай, прекрати. Всё идеально.

А потом всё как-то становится ещё идеальнее. Он достаёт из сумки совершенно бесформенную цяо го, завёрнутую в салфетку, чтобы мне не приходилось касаться еды руками. Я забираю её и тут же уплетаю, ахая от удовольствия. Он сияет. Это лучший комплимент для любого пекаря.

Пока я ем свою особую цяо го, Кай выкладывает на стол содержимое второй сумки. Водные фонарики. Неделю назад я тайком от родителей заказала оптовую партию на адрес пекарни. Мы с Каем экспериментируем, пытаемся придумать, как их лучше разложить.

– Знаешь, – говорит Кай, – я где-то читал, что пускание водных фонариков – это современная традиция Циси в некоторых местах.

– Не может быть!

Похоже, звёзды наконец-то сходятся (причём не только Нюлан и Чжинюй).

– Ну, я об этом прочитал в каком-то случайном блоге.

– Мне этого вполне достаточно. Теперь я не так жалею, что навязала родителям эту штуку.

То есть жалею немножко меньше. Перестану жалеть, если удастся их сегодня хорошо продать.

Когда мы заканчиваем оформлять витрину, Кай достаёт из сумки какой-то предмет, завёрнутый в подарочную упаковку. На его лице озорная ухмылка, которая потом превращается в радостную улыбку – поднимаются оба уголка рта, и он показывает свои прекрасные зубы.

– Вот он, сюрприз из секретного желания на фонарике, – говорит он и протягивает подарок.

Я, с трудом сдерживаясь, разрываю красную блестящую бумагу.

Но на этот раз слёзы всё-таки прорываются.

– Я пожелал, чтобы ты не забывала, – говорит он, когда я крепко сжимаю подарок в руках.

Это блокнот с нарисованными вручную апельсинами. Готова поклясться, я практически чувствую запах бабушкиных цитрусовых духов.

Кай говорит почти шёпотом:

– Я подумал, что ты сможешь записывать сюда воспоминания о Найнай, чтобы не бояться их потерять.

Я прижимаю блокнот к груди.

– Он идеальный.

Подарок идеальный, цяо го идеальные, он идеальный.

– Это просто слёзы Нюлана и Чжинюй на моих щеках, – шучу я.

– Это так не работает, – поддразнивает Кай. – Это дождь, а не настоящие слёзы.

И мне так нравится, что мы делим между собой эту притчу, эту культуру, это детство.

Фестиваль ещё даже не начался, а я уже чувствую магию Циси.

* * *

Я стараюсь не пялиться на предплечья Кая, когда он приносит из машины новые сумки, на его ноги, когда он садится на корточки, на его пальцы, когда он аккуратно развешивает украшения.

К счастью (или к несчастью), у меня столько дел, что времени на фантазии не остаётся. Люди уже начинают собираться. Приходят мои родители и приносят ещё фонарики, принадлежности для записи желаний и прочие товары: холодные напитки и закуски, одеяла для тех, кто захочет посмотреть на звёзды, сидя на земле, фонарики и лампы на батарейках, наборы для рукоделия, связанные с праздником, – вроде бумажных звёздочек для складывания. Я ещё попросила, чтобы они написали объявление о добровольном пожертвовании 10 долларов, и коробочка для сбора средств, украшенная светящейся гирляндой, сейчас стоит у нас на столе.

Я быстро переставляю табличку, чтобы спрятать водные фонарики, когда мама оглядывается вокруг.

– Ух ты, Лия́, это просто нечто.

Мне понадобился целый час, чтобы притащить достаточно столов для всех постов, которые я приготовила: пост загадывания желаний с фонариками (очевидно), пост с цяо го (конечно же), пост с загадками на фонариках (дэн ми; обычно такой конкурс устраивают на Праздник середины осени или на китайский Новый год, но, как мне кажется, он будет вполне уместен и сегодня), «пшеничный стол», за которым будет стоять мистер Чэнь со своей лапшой (вдохновлено корейским праздником Чилсок, на котором традиционно едят пшеничную лапшу), и столик рукоделия, за которым Ян-попо будет обучать желающих изготовлению фигурок из бумаги (вдохновлено японским праздником Танабата, на котором делают оригами и другие поделки). На каждом столе вывеска, каждый оформлен так, что сразу понятно, чего от него ожидать: волшебные огоньки вокруг поста загадывания желаний, фотографии фестивалей Циси разных лет у стола с цяо го, пластиковые пшеничные колосья вокруг стола мистера Чэня, поделки Ян-попо у стола с рукоделием. Фонарики из цветной бумаги, на которых я писала загадки, сами по себе служат украшением стола для дэн ми – на них у меня ушёл целый день. Всё приклеено или как-то иначе закреплено, чтобы не унесло ветром, и на это пришлось потратить чуть ли не больше времени, чем на расстановку и оформление.

Столы стоят большим кругом, а лужайка в центре отлично подходит для дополнительных активностей, которые я запланировала на вечер. (Для участия в каждой активности предполагается пожертвование, но не обязательное.) Я расставила на лужайке стулья, которые понадобятся для активностей – и на случай, если кому-то захочется отдохнуть и спокойно перекусить.

– Кай мне немало помог, – громко, чтобы услышал отец, говорю я. – И он всю неделю готовил угощения.

– Зачем же было его так напрягать? – вздыхает мама.

Судя по тону, она вполне серьёзна. Мне очень хочется возразить, но я не хочу сейчас ссориться.

– Ну, он же продаёт эту свою выпечку, верно? – вставляет папа.

– Ну да, естественно…

А почему пекарне нельзя подзаработать? Мы тоже продаём фонарики, не так ли?

– Но он бесплатно сделал угощения для призов и… – операции «Лунный пряник», – всякое такое, – заканчиваю я слабым голосом.

Отца, похоже, это не впечатляет. Он снова осматривается.

– Ты не обязана была всё это делать.

Им что, так трудно просто сказать: «Молодец, отличная работа»? Я делаю это ради нас, ради магазина, а они не могут сказать и слова благодарности? Может, всё-таки намекнуть им, что я всё знаю?

– Лия́, Лия́, Лия́!

Пришла Ян-попо. Я отхожу от родителей, чтобы поблагодарить её за то, что она согласилась уделить нам время и силы, а потом помогаю устроиться за столом и просто нахожусь рядом с кем-то, кто меня ценит.

* * *

Пока праздник проходит с сокрушительным успехом. Маленьким детям особенно нравятся загадки на фонариках – и, безусловно, сладкие призы.

– Эй, Бао, – говорю я сыну Толстяка Лу и протягиваю ему фонарик из красной плотной бумаги. – Вот моя любимая загадка. Сколько будет и цзя и?

«Один плюс один» я говорю по-китайски.

– Эр! – восклицает он и показывает два пальца.

Я киваю.

– Очень хорошо! А вот ещё один забавный ответ: Ван.

Он хмуро, непонимающе смотрит на меня.

– Давай запишем.

Я переворачиваю фонарик другой стороной и пишу китайскую цифру один: —.

– Смотри, когда мы пишем по-китайски, мы пишем не справа налево, а…

– Сверху вниз! – торжествующе говорит Бао.

– Да!

Я пишу под китайской единицей плюс, а под плюсом – ещё одну китайскую единицу.

– А теперь, если всё это объединить… – Я продолжаю вертикальную линию плюса и соединяю её с горизонтальными линиями сверху и снизу: 王

– Ван! – восклицает Бао.

Получившийся иероглиф означает одновременно фамилию Ван и слово «царь», и это одно из первых слов, которое дети учат в школе, потому что его легко писать.

Бао тут же бежит к маме и спрашивает её:

– Ма, сколько будет и цзя и?

Моя работа увенчалась успехом. Найнай рассказала мне эту шутку, когда мне было четыре, сразу после того, как я научилась писать иероглиф Ван. Я потом целых два года постоянно прибегала к ней и спрашивала: «Сколько будет и цзя и?» Бабушка всегда с радостью отвечала – даже в тысячный раз.

Кай, стоящий за столиком с цяо го, замечает мой взгляд и пишет в воздухе пальцем иероглиф Ван. Я улыбаюсь ему. Конечно же, он знает любимую шутку маленькой Лия́. Бао подбегает к нему и загадывает ту же загадку. Кай спрашивает, какой ответ, а потом просит объяснить. Даже отсюда видно, с какой радостью Бао переворачивает фонарик и показывает ему иероглиф Ван, который я написала на обратной стороне.

Наша первая активность, не связанная со столами – викторина, – стала настоящим хитом среди взрослых и подростков. Идея очень простая, но, учитывая, что чаще всего викторины устраивают в барах, старикам и подросткам они нравятся особенно. К тому же здесь разыгрываются купоны на фонарики (при покупке трёх фонариков скидка 10 %) и главный приз – Особый лунный пряник с начинкой и запиской по выбору победителя.

Звездой викторины, конечно, стала Стефани. Она просто отжигала! Мгновенно отвечала на такие вопросы, которые я сама бы отчаянно гуглила.

– Как называются звёзды, символизирующие Нюлана и Чжинюй? – спрашиваю я, стоя посреди лужайки. Вокруг стоит человек тридцать, остальные в викторине не участвуют, их больше интересуют столы.

Стефани первой поднимает руку.

– Ткачиха – это Вега из созвездия Лиры, Пастух – Альтаир из созвездия Орла, а сегодня – день, когда они собираются вместе в Летний треугольник![27] – говорит она со своего места в первом ряду. Эрик с гордостью приобнимает её за плечо и прижимает к себе.

Практически одновременно с ней Ян-попо выкрикивает ответ на китайском языке со своего столика. Не уверена, поднимала ли она руку (формально она вообще не участвует в викторине), но, поскольку она всё это время провела на своём посту, я вручаю по купону и ей, и Стефани.

Теперь время следующей карточки с вопросом.

– Из чего делается цяо го?

Даниэль, шеф-повар французско-китайского ресторана, даёт правильный ответ, задумчиво пожёвывая цяо го.

– Нечестно! – кричит Толстяк Лу из модного шезлонга, который принёс с собой.

– В еде и викторинах всё честно! – возражает мистер Чэнь, заступаясь за коллегу-ресторатора.

– Ответ принят! – объявляю я с большей уверенностью, чем обычно. Наверное, это обстановка как-то на меня влияет. Сегодня я в самом деле чувствую себя совсем иначе.

Все, даже Толстяк Лу, начинают хихикать.

Перед последним вопросом Стефани и жена Толстяка Лу, Мэйли (она же мама Бао), идут вровень.

– Итак, решающий вопрос, – говорю я, ощущая себя ведущим шоу «Холостяк». «Дамы и господа, последний вопрос на сегодня». Стефани очень хочет выиграть Особый лунный пряник, по ней это видно. (Может быть, подарок Эрику на годовщину?)

Я прокашливаюсь. Стефани и Мэйли наклоняются вперёд. Бао тоже, так сильно сдавливая в руке красный фонарик с загадкой, что тот сминается.

– Какой женский навык домоводства чаще всего ассоциировался с Циси в Древнем Китае – настолько, что женщины даже молились о его обретении, а на празднике проводились соревнования?

Что для меня нехарактерно, я добавляю:

– К счастью, он вышел из моды и сейчас уже не считается таким важным для женщин.

Я ловлю взгляд Стефани. Она, похоже, не знает. Мэйли отвлекается на хныкающего Бао, который заливается слезами из-за смятого фонарика.

Подбегает Кай, хватает Бао и уносит его к столику рукоделия, чтобы сделать новый фонарик.

Стефани неуверенно поднимает голову и наугад говорит:

– Вышивка?

Услышав ответ Стефани, Мэйли вскидывает руку и выкрикивает:

– Цысю!

Толстяк Лу показывает на жену.

– Вот она, победительница! Цысю – более правильный термин!

– Китайское название не делает ответ более правильным, – возражает Кенни, аспирант Иллинойсского университета.

– Цысю – это вышивание, более точный термин, чем «вышивка», – настаивает Мэйли.

Все начинают говорить одновременно, поднимается шум, а моё горло сдавливает паника. Я лично считаю, что ответ Стефани можно засчитать («Википедия» не на сто процентов верна, но там тоже встречается слово «вышивка»), к тому же Мэйли ответила позже.

Но я ненавижу споры. А ещё меня учили почтительно относиться к старшим.

– Два победителя! Поздравляю! – слышу я от стола с рукоделием. Там стоит Кай с улыбающимся Бао, держащим в руке новый бумажный фонарик. На его лице (прекрасном, как всегда) тоже широкая, спокойная улыбка.

Шум смолкает. Как только все понимают смысл услышанного, для Стефани и Мэйли начинают звучать бурные аплодисменты.

– Заходите в пекарню в любое время! – добавляет Кай.

Я колеблюсь, но потом разрываю купон из «Лунных пряников» пополам, чтобы вручить приз обеим.

К Стефани я подхожу второй, чтобы шепнуть ей:

– Я считаю, что ты победила.

– Ага, я знаю. Что за ребячество! – Она говорит совсем не так тихо. Похоже, она даже хочет, чтобы Мэйли её услышала.

– Впечатляюще. Откуда ты вообще столько знаешь о празднике?

Её обычно весёлое лицо мрачнеет.

– Джинни обожала изучать всё китайское – праздники, малоизвестные традиции, различия между регионами и диалектами, – так что бо́льшую часть времени, когда она лежала в постели и не могла двигаться, мы узнавали обо всём этом вместе.

У её младшей сестры Джинни в четыре года диагностировали лейкемию, и через два года она умерла. Стефани в то время училась в средней школе, и это стало страшным ударом и для неё, и для её семьи, и для общины.

Я собираюсь сказать: «Мне очень жаль», но потом понимаю, что она не оплакивает сестру, а просто вспоминает её. В уголках глаз видны слезинки, но они тоже ностальгические.

Я не хочу сказать что-то невпопад, но, с другой стороны, после Корта мне со Стефани спокойнее. Я следую интуиции и рассказываю свою историю о Джинни, потому что именно что-то такое хотела бы услышать о Найнай.

– Джинни была очень милой. Помню, в нашем магазинчике она больше всего любила японскую жвачку в коробках. Её любимым вкусом был апельсиновый, но она считала, что как-то нехорошо будет отдавать мне те жвачки, которые ей не нравятся, поэтому всегда пыталась отдать свои любимые. Так что я ей соврала и сказала, что мой любимый вкус – виноградный, хотя…

– Фу, виноградный же самый отвратительный! – смеётся Стефани. – Я даже помню, как ты с ней говорила! Я уже тогда заподозрила – знаю, что врёшь ты довольно плохо, – но Джинни тебе поверила. Такое чистое сердечко.

Мы молчим. Тишина кажется одновременно тяжёлой и непринуждённой.

– Эй, – она игриво пихает меня в плечо, – отлично отработала ведущей. Лучше, чем Фил Коуген, Райан Сикрест и Джефф Пробст. Сегодня ты была настоящей Кэт Дили[28].

Я знаю, что реалити-шоу популярны (они не могут быть непопулярны, судя по рейтингам), но, по моему опыту, никто и ни за что не признается, что смотрит их – если только признание не будет ироничным, мол, «я смотрю только для того, чтобы поржать» или «однажды случайно увидела одну серию». Так что я на мгновение удивляюсь. Но, с другой стороны, Стефани честная и прямая, говорит всё как есть. Не могу не позавидовать и не восхититься.

По какой-то невообразимой причине я отвечаю:

– Знаешь, реалити-шоу для меня что-то вроде хобби.

Слова напоминают о том стыде, который я почувствовала, когда об этом сказали родители, и я ненавижу себя за то, что их повторяю.

Но Стефани просто смеётся и говорит:

– Для меня это не хобби. Это вроде как вся моя жизнь.

Я улыбаюсь. Широко, возможно, даже слишком широко.

– Знаешь, – говорит Стефани, – важной частью празднования Циси был ещё и День Гелентина[29]. Этот праздник в прошлом – ну, в совсем далёком прошлом, во времена династий – был единственным днём в году, когда девушки могли выйти из дома и чем-нибудь заняться, поэтому в этот день они часто тусили и веселились. Надо нам тоже так попробовать.

Я улыбаюсь.

– Ага, непременно.

Мы обмениваемся номерами.

– Можем даже парней позвать, – говорит она, игриво улыбаясь Эрику. Он посылает ей воздушный поцелуй. Она притворяется, что ловит его, а потом бежит к Эрику и прыгает в его объятия.

Я сглатываю, пытаясь бороться с завистью, подкатывающей к горлу, словно изжога. Я пытаюсь не смотреть на Кая, но не могу. Почему-то я всегда знаю, где он, будто моё подсознание следит за ним боковым зрением. Сейчас он за столом с цяо го, вокруг него толпа покупателей, а ещё Чиан, Джеймс и Юн. Они иногда помогают ему обслуживать клиентов, но в основном просто дурачатся. Словно каким-то образом почувствовав, что я на него смотрю, Кай поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Я машу рукой. Он улыбается.

А потом я подзываю его жестом. Наступило время следующего этапа операции «Лунный пряник».

* * *

Собирая информацию на прошлой неделе, я узнала, что в Древнем Китае в рамках празднования Циси одинокие люди по ночам выходили на улицу с фонариками, ища себе пару. Конечно же, я не могла не сделать этот обычай элементом нашего фестиваля – и ключевой частью операции «Лунный пряник».

Я напечатала рекламные листовки для фестиваля как такового, но ещё сделала пару десятков листовок для «Клуба одиноких фонариков» и отправила всем неженатым и незамужним, кого знала в общине. Бабушка Шуэ и мистер Тан, естественно, получили личные приглашения.

Время для «Клуба одиноких фонариков» уже подходит; мы с Каем расставляем стулья на лужайке двумя параллельными линиями лицом друг к другу. Несколько нетерпеливых участников уже крутятся с нами рядом, в том числе бабушка Шуэ.

– Лия́, любимица моя, как мои волосы? – спрашивает она, усаживаясь на стул.

Её химическая завивка вообще ни разу не менялась за всё то время, что я её знаю.

– Прекрасные, – улыбаюсь я.

Она заламывает руки.

– А с помадой не перебор? Чувствую себя клоуном.

Она надувает бледно-розовые губы, и это так мило, что мне хочется прямо сейчас найти мистера Тана и притащить его сюда.

– Вы выглядите идеально, – заверяю я.

Когда собирается уже больше десяти человек, я начинаю мероприятие, объясняя, как всё будет работать. Это, по сути, клуб экспресс-знакомств с фонариками из цветной бумаги, на которых написаны рекомендованные темы для разговора.

Выглядит банально, как заимствование из пошлейших реалити-шоу, но мне кажется, что это очень мило, и, что ещё важнее, я верю, что это сработает. Приоритет, естественно, отдаётся операции «Лунный пряник». Мистера Тана нужно немного подтолкнуть, и я надеюсь, что фонарики помогут им поговорить на реальные темы (в отличие от многих реалити-шоу). Может быть, это странновато и выглядит совсем не похоже на нормальное свидание, но что сейчас вообще можно назвать нормальным? «Тиндер»? Кэтфишинг?[30] Нет уж, свой план я буду защищать до последнего вздоха.

Я в отношениях тот ещё нуб, так что мне довольно трудно пришлось с составлением вопросов, но – ура интернету! Я – нашла самые разные темы – от «Как вы точно поймёте, что с человеком встречаться не стоит?» до «Как вы себе представляете типичный вечер пятницы?» и даже «На какой стороне кровати вы предпочитаете спать?» (я и не представляла, что тут могут быть какие-то предпочтения). Я даже задумалась, не втиснуть ли куда-нибудь вопрос про первый пук, но всё-таки решила этого не делать.

Когда я заканчиваю объяснения, стулья заполняются, и участники начинают болтать. Мистер Тан пришёл поздно и сейчас сидит далеко от бабушки Шуэ, но именно поэтому я запланировала ротацию «свиданий».

Кай встаёт неподалёку от меня.

– Эй, партнёр, – говорит он так тихо, что слышу только я.

От этого слова я расплываюсь в улыбке.

– Операция «Лунный пряник» продолжается, – отвечаю таким же тихим голосом. Я негромко объясняю ему, что после того, как все расселись, я рассчитала, кому какой фонарик вручить, чтобы к тому времени, как закончится ротация стульев и фонариков (первая – по часовой стрелке, вторая – против), бабушка Шуэ и мистер Тан получили именно ту тему, которую я для них запланирована: «Расскажите собеседнику о своих надеждах на будущее». Я знаю, что мистера Тана нужно будет хорошенько подтолкнуть, так что решила не сдерживаться.

Кай явно впечатлён.

– Хорошая работа.

Когда пищит секундомер, собеседница мистера Тана, миссис Бин, хватает его за рукав, пытаясь удержать на месте.

– Так, время пересаживаться, – говорю я, надеясь, что она поймёт намёк. Она явно недовольна.

– Вот этого я не планировала, – шепчу я Каю.

После четырёх раундов экспресс-знакомств наконец официально начинается операция «Лунный пряник». Мы с Каем как бы бесцельно прогуливаемся вдоль рядов кресел, чтобы подслушать бабушку Шуэ и мистера Тана.

Проходит две минуты. Он уже снял из вежливости свою твидовую кепку, бабушка Шуэ спросила его о будущем, но ему трудно ответить. Тогда бабушка Шуэ берёт инициативу на себя и отвечает на вопрос первой. Мистер Тан кивает и слушает; она говорит, что ей понадобилось много времени, но сейчас она учится мечтать ради себя и надеется, что в её будущем будет много новых счастливых воспоминаний. Она, конечно, не говорит напрямую об отношениях или о том, что хочет кого-то найти, но идеально на это намекает. (Я даже думаю, не записать ли кое-что на эту тему в свой блокнот с апельсинами, но не хочу, чтобы это увидел Кай.)

Она заканчивает и надолго замолкает. А потом мистер Тан прокашливается. Он открывает рот, но не может издать ни звука. Пробует ещё раз – опять ничего.

– Счастье, – в конце концов говорит он. – Хорошо звучит. Я этого хочу.

Ну, давайте же, мистер Тан!

И наконец-то, наконец-то он чуточку открывается. Совсем чуть-чуть, но это уже прогресс. Он рассказывает, каким шоком для него стал развод.

– Чёрт, – Кай показывает на мой секундомер. – Осталась всего минута.

Надо импровизировать. Им нужно больше времени.

– О нет! – восклицаю я на децибел громче, чем следовало бы. – Э-э… таймер сломался! Все, продолжайте! Кай, можешь помочь мне его починить?

Мы отворачиваемся от рядов стульев и неуклюже крутим в руках секундомер.

– Эй! – слышим мы голос сзади. Миссис Бин. Несмотря на свои семьдесят, она очень ловко вскочила с кресла и сейчас показывает на меня пальцем. – Шуэ-найнай получила больше времени с мистером Таном, так нечестно! Либо пересаживайте всех дальше, либо дайте и мне больше времени с ним!

Гас Чиу (ему двадцать пять лет), сидящий напротив миссис Бин, изображает вселенскую скорбь.

– А я что для вас, печёнка нарезанная?[31]

Миссис Бин смеётся, широко открывая глаза и демонстрируя всем серебряные коронки во рту.

– Ха, сынок, если ты в самом деле хочешь дать мне шанс, я готова.

Гас быстро меняет пластинку и вскидывает руки, признавая поражение.

– Ничего не меняется, – вздыхает Ян-попо из-за столика с рукоделием. – Женщин нашего возраста больше, чем мужчин, так что приходится драться за те объедки, что нам остались.

Бедный мистер Тан. Он уж точно не объедок.

Бабушка Шуэ выпрямляется на стуле.

– В отличие от тебя, Бин-цзе, меня не интересуют все мужчины моего возраста. Мне нравится мистер Тан, потому что у него доброе сердце и он внимателен к мелочам.

Миссис Бин отходит от Гаса и пытается впихнуться на стул рядом с мистером Таном.

– Да-да, и мне тоже. Доброе сердце, мелочи.

Её слова становятся неразборчивыми – она пытается не свалиться с того стула, на который хочет усесться… на котором, собственно, уже сидит молодой аспирант Кенни.

– Господи Иисусе, – выдыхаю я.

Мы с Каем подбегаем и пытаемся восстановить порядок. Это удаётся только после того, как я чудесным образом «чиню» секундомер.

Ротации продолжаются, но бабушка Шуэ и мистер Тан по-прежнему периодически поглядывают друг на друга. Кай немного вздрагивает каждый раз, когда видит один из их тайных взглядов. И я тоже. Мне кажется, моё сердце готово взорваться в любую секунду.

После того как всем удаётся побеседовать между собой, мероприятие, естественно, заканчивается, и люди начинают расходиться. Кое-кто остаётся и пытается завести разговор с собеседником, который его заинтересовал, и я готова прыгнуть через луну (или хотя бы лунный пряник), когда вижу, как бабушка Шуэ и мистер Тан садятся рядом на стульях, чтобы поговорить в более приватной обстановке. Я не вмешиваюсь – их разговор и так уже очень оживлённый.

Но, к сожалению, через несколько минут к ним вперевалочку подходит миссис Бин. Ну, давайте же, мистер Тан, сделайте важный шаг! Бабушка Шуэ раскрыла перед вами сердце – теперь ваша очередь!

Но я вижу, как он краснеет, отворачивается и что-то бормочет. У бабушки Шуэ очень традиционные отношения к ухаживаниям (она в последний раз ходила на свидания больше сорока лет назад), так что я знаю, что она дальнейших активных действий предпринимать не будет.

Им нужна помощь. Им нужна я.

Прежде чем миссис Бин успевает до них дойти, я выбегаю в центр лужайки и торопливо объявляю:

– Если какая-нибудь пара из «Клуба одиноких фонариков» сегодня согласится пойти на свидание друг с другом, она получит бесплатный фонарик с желанием на вечер!

Все хлопают.

Я надеюсь воззвать к скупости мистера Тана. Его бережливость стала просто легендой в нашей общине, и, к счастью, его глаза вспыхивают, когда он слышит слово «бесплатный».

Бабушка Шуэ с надеждой смотрит на него – и этого оказывается достаточно, чтобы он наконец-то переступил черту.

– Ну, – говорит он и кашляет – раз, другой. – Было бы обидно упустить такое предложение, как думаешь?

Бабушка Шуэ кивает. Для неё этого вполне достаточно.

– Я с удовольствием поужинаю с тобой.

Я хочу визжать от радости, но не могу, так что вместо этого хватаю Кая за руку и вдавливаю свой визг ему в ладонь. Он отвечает тем же жестом.

Услышав согласие бабушки Шуэ, мистер Тан широко улыбается. Поскольку я слышала всё от начала до конца, то уже готова взять фонарик, чтобы подарить им, но тут…

– На самом деле, – мистер Тан снова прочищает горло, – раз уж я знаю, что ты согласна, мне не нужен бесплатный фонарик. Я куплю его для нас. Я позвал тебя на свидание не для того, чтобы получить бесплатный приз… Ты и есть приз.

Мистер Тан! Кто бы мог подумать?

Бабушка Шуэ чуть не падает со стула.

– Тан-сяньшэн! У-ух! Что ты со мной делаешь?

Кай незаметно протягивает мне ладонь за спиной. Я сначала не понимаю, что он делает, но потом отбиваю ему самую слабую и незаметную пятерню в истории. Поскольку новоиспечённый Клан Шуэ-Тан нас всё ещё видит и слышит, нам приходится отложить празднование на потом.

– Бедная миссис Бин, – шепчет Кай.

– Я разберусь.

Я подхожу и заговариваю с ней, пытаясь намекнуть, что сегодня она может поделиться со вселенной своим желанием. Поняв намёк, она складывает руки и говорит мне:

– Хочу пожелать себе спутника – для романа или просто дружбы. И хочу сделать это официально, – добавляет она, а потом спешно идёт к моим родителям, к столу с фонариками.

– Похоже, после сегодняшнего дня нам придётся следить за целой кучей желаний, – взволнованно говорю я Каю, когда она отходит подальше.

А потом мне приходит в голову идея. Я достаю блокнотик с апельсинами из сумочки, аккуратно открываю на первой странице и пишу сверху ЖЕЛАНИЯ. А чуть ниже:

Миссис Бин: друг или возлюбленный.

Половину блокнота можно посвятить воспоминаниям о Найнай, а на другой половине – отслеживать исполнение желаний.

Кай улыбается до ушей.

– Давай сегодня соберём как можно больше желаний!

* * *

Солнце начинает садиться, и все раздумывают, какое желание загадать и какой взять фонарик – небесный или водный. Мы с Каем разделяемся, чтобы помочь людям с фонариками и узнать их желания.

Старшее поколение сегодня особенно разговорчиво. Миссис Чжао в печали из-за того, что внуки говорят только по-английски и она не может с ними общаться. Миссис Суэнь скучает по детям и внукам, переехавшим на Восточное побережье, и ей очень грустно, что она может с ними говорить только по телефону или смотреть фотографии. Миссис Ма скучает по семье, оставшейся в Азии, и страдает, потому что звонить им туда слишком дорого. Мистер Квок хочет больше времени бывать на улице, но не в одиночестве.

Но мы слушаем желания людей всех возрастов. Самым юным оказывается малыш Сэм Тун. «Собаку!» – слишком громко шепчет он мне на ухо, и это так мило, что я даже не могу расстроиться. А Вивьен Лау, семилетняя девочка, чья семья переехала сюда год назад, робко бурчит, что хочет побывать в месте, про которое часто рассказывает дедушка, там, где он вырос.

Мой блокнот с апельсинами наполняется – и моё сердце тоже. Блокнот – желаниями, сердце – радостью. А потом сердце просто выпрыгивает из груди, когда я вижу, что водные фонарики буквально слетают (уплывают?) с полок (точнее, со стола).

Сначала родители ничего об этом не говорят, но потом, когда водные фонарики заканчиваются раньше небесных, папа бормочет себе под нос: может, нам просто повезло и все слетелись на что-то новенькое и блестящее?

– Ну, если так, значит, нам каждый раз нужно что-нибудь новенькое и блестящее, – возражаю я. Ему это явно не нравится.

Настолько не нравится, что он довольно зловещим тоном произносит:

– А о том, что ты заказала их без нашего ведома, мы ещё поговорим.

Чёрт.

Нет, я всё понимаю, но я же оказалась права, правильно? Как же дополнительные доходы, которые я сегодня принесла? Если я приношу пользу магазинчику, неважно, сколько мне ради этого придётся вытерпеть. Давай, Баба. Я ничего менять не собираюсь.

Я уже слушаю Серену Лум, которая рассказывает целую историю о том, как была рада получить повышение, но не знала, справится ли с долгим рабочим днём и как будет жить её бедная собака Джилли. Я внимательно слушаю, пытаясь не отвлекаться на бабушку Шуэ и мистера Тана, которые закупаются небесными фонариками совсем рядом. Восхитительная сцена – он несёт в руках столько фонариков, сколько может унести, а за ним радостно семенит бабушка Шуэ – окончательно убеждает меня, что сегодняшний день стоил всех усилий и даже родительских порицаний. И я клянусь, что постараюсь исполнить все желания, записанные в блокноте.

Я ношусь повсюду, ещё более занятая, чем обычно, потому что людям нужна моя помощь с новой вещью, и купаюсь в комплиментах.

– Айя, Лия́, к воздушным фонарикам ещё и водные? – восторгается Ян-попо. – Это даже лучше, чем те фестивали фонариков, которые я видела в детстве на Тайване!

– Спасибо, что добавили водные фонарики, – говорит молодая мама Эва Линь, когда я прохожу мимо. – Моему Тин-Тину не терпится их запустить, и мне тоже!

– Ты сегодня превзошла саму себя, Лия́, – говорит Сун-аи и треплет меня по плечу. – Спасибо, что оживила нашу культуру – и древнюю, и современную.

Если бы моё сердце могло взлететь ещё выше, я бы уже парила среди небесных фонариков.

Когда солнце садится, я обычно стараюсь уделить немного времени созерцанию розовых и оранжевых полос на небе, но сегодня я так занята, что глаза получается поднять максимум на пару секунд.

А потом… ох, потом.

Солнце прячется за горизонтом. По толпе разносится возбуждённый ропот. Всем не терпится увидеть, как же будут выглядеть водные фонарики. Затаив дыхание, мы приветствуем наступление ночи.

Один за другим по всему парку загораются огоньки. Точки, символизирующие надежду, волнение и всё хорошее, что есть в мире. Кто-то поднимает свой небесный фонарик в воздух, запуская цепную реакцию. Всё больше и больше фонариков улетают в небо. Водные фонарики отпускают в озеро. Большинство из них выстраиваются рядком вдоль восточного берега, где течение спокойнее, и покачиваются на волнах, танцуя чувственный вальс, а их партнёры наверху движутся то элегантно, то энергично, в зависимости от ветра.

Я поспешно делаю фотографии для рекламы. Я попросила Линду (внучку Ян-попо, главу клуба фотографов в нашей школе) сегодня пофотографировать фестиваль, но всё-таки решаю сделать несколько снимков на случай, если что-то пойдёт не так. Воссоздать что-то подобное будет очень дорого, так что лучше перебдеть, чем недобдеть.

Вскоре охать и ахать начинают не только члены нашей общины, но и другие посетители парка. Они подходят к нам, начинают задавать вопросы, а потом у стола с фонариками выстраивается новая очередь. Я делаю ещё несколько фотографий неба и воды, а потом бегу к столу, чтобы помочь. Я не смотрю родителям в глаза, обучая новичков, как правильно расправлять фонарики, а когда несколько человек спрашивают о дате следующего фестиваля, с гордостью даю им адрес уже работающего (пусть и минималистичного) сайта, который я сделала. Ещё я рассказываю им о наших акциях в приложении «Магазинная лихорадка» (которое опять-таки появилось совсем недавно). Некоторые покупатели очень радуются, когда я прощаюсь с ними фразой «Да найдут свет ваши желания», и повторяют ту же мантру в ответ. Вскоре у нас заканчиваются и запасы небесных фонариков.

Теперь, когда весь товар распродан, я впервые за день позволяю себе на секунду расслабиться. И время выбрано просто идеальное. Небесные и водные фонарики вместе выглядят потрясающе. Завораживающе. Я стою молча в полном восторге, впитывая в себя эту картину. Ощущая волшебство вокруг. Это моя любимая часть фестиваля фонариков – когда весь мир кажется осязаемым, возможности – безграничными, а вдалеке даже видится мост, ведущий во вселенную. Вроде того сорочьего моста, который соединяет Нюлана и Чжинюй.

Вот бы Найнай это увидела. Вот бы родители тоже могли насладиться этим вместе со мной. Я решительно беру фонарик и отправляюсь на поиски Кая.

Я нахожу его на северной стороне парка, на нижнем каменном уступе, около воды. Он помогает Бао запустить целую кучу фонариков.

– Так, вот этот – больше видеоигр, – слышу я голос Бао. – А вот этот – больше плюшевых игрушек.

Кай зажигает по очереди каждый фонарик, а потом вместе с Бао запускает их.

Не успеваю я до них дойти, как за спиной слышится топот, а потом мимо меня пробегает Мэйли Лу.

– Вот ты где! Бао, ты меня до полусмерти напугал! Нельзя так убегать от мамы!

Она хватает его на руки, осыпает голову поцелуями, а потом благодарит Кая и говорит, что дальше справится сама. Они уходят, держась за руки – наверное, на поиски Толстяка Лу.

– Вконец избалованный, – шутит Кай, когда я подхожу.

– В этом возрасте видеоигр и плюшевых игрушек не бывает слишком много.

– И «Поки» тоже, – добавляет он.

– Ну, «Поки» не бывает слишком много в любом возрасте.

В ответ я получаю улыбку.

– Эй, – говорит он, словно только что впервые за день перевёл дух.

– Эй, – вторю ему более робко, чем хотелось бы.

– Поздравляю, праздник вышел просто убойный, – восторженно говорит он. – Прошёл без сучка и задоринки.

– Ну, не считая дурацких неполадок с секундомером в «Клубе одиноких фонариков», – шучу я, и он так громко смеётся, что я не могу не присоединиться.

– Блин, я до сих пор весь на адреналине! У меня такое чувство, что… что даже слов таких не существует, чтобы его нормально описать. Мы свели их вместе. Мы это сделали, Лия́!

Он поднимает руки, я тоже, и он раз за разом отбивает мне пять, словно никак не может остановиться.

А потом мрачнеет.

– Я очень рад, что всё получилось, но теперь мне немного грустно, что всё заканчивается. Понимаешь?

– Ну, у нас будет ещё много желаний, которые можно исполнить, – обещаю я, показывая ему блокнот.

– Да, – отвечает он, и его лицо снова озаряется. Надежда и оптимизм, спрятанные в одном этом слове, заразительны. – Ты такая потрясающая, знаешь? Бабушка Шуэ и мистер Тан, этот праздник…

Он делает широкий жест рукой. Я чувствую, что краснею.

– Да ничего особенного.

Кай смеётся.

– Я нарываюсь на проблемы, когда так говорю, так что ты обязана принять комплимент!

Я ухмыляюсь.

– Бесит, а? – Мы вместе хихикаем. – Без тебя я бы сегодня не справилась, Кай. Кстати, об этом: не хочешь помочь мне с последней частью Циси?

Кай с энтузиазмом кивает, и мы возвращаемся к празднику.

После того как нам удаётся привлечь внимание окружающих, я рассказываю притчу «Нюлан Чжинюй», делая особый акцент на созвездиях и том, что нужно искать на небе. В течение дня я развешивала по месту проведения фестиваля звёздные карты, чтобы люди примерно представляли, что именно им предстоит искать. Пока я говорю, Кай раздаёт распечатки для всех, кто хочет воспользоваться ими в качестве руководства.

Все взгляды обращены к небу. Семьи расстилают одеяла, которые принесли с собой или купили на нашем столе, чтобы лечь на них и поискать Нюлана и Чжинюй. Тут и там кто-то ворчит, но чувствуется, что мы все объединены общей целью.

– Это как «Где Уолдо?»![32] – восклицает маленький Тин-Тин, и все смеются.

– Только здесь повсюду одни Уолдо, – жалуется миссис Бин. – Откуда нам знать, какие звёзды те самые? Вот бы у меня был кто-нибудь, кто может их со мной поискать.

Желание миссис Бин и без того уже на первом месте моего списка, но я делаю мысленную пометку: заняться его исполнением как можно скорее (отчасти потому, что мне её на самом деле жалко, отчасти из страха, что она попытается расстроить отношения мистера Тана и бабушки Шуэ, если ей придётся ждать слишком долго).

Я оглядываюсь, проверяя, все ли довольны, а потом опять иду на поиски Кая. Раздав всем звёздные карты, он так и не вернулся. Почти все переносные фонарики уже выключены – так удобнее смотреть на звёзды, – а в темноте его найти почти невозможно. Я ненадолго включаю фонарик на телефоне, пытаясь отвернуть его в сторону, чтобы не светить никому в лицо, и вскоре слышу, как Кай зовёт меня по имени. Я иду на голос и вижу, что он сидит на фиолетовом одеяле.

– Я знаю это одеяло, – говорю я, садясь рядом с ним. В детстве мы притворялись, что это ковёр-самолёт из мультика «Аладдин», и отправлялись в «полёты на ковре», будто бы посещая разные уголки мира. Я провожу рукой по знакомой ткани и чувствую, насколько она изношена. – Оно куда потрёпаннее, чем раньше.

Это одеяло таило в себе столько волшебства – оно вовсе не было таким старым, когда я была маленькой.

Кай покачивается туда-сюда – так же, как когда мы притворялись, что летим по воздуху. Меня накрывает ностальгия. Я вмиг сажусь рядом с ним. Когда мы ложимся на землю, кажется, словно я вернулась обратно, в простые времена, когда моей единственной заботой было веселье.

Я глубоко вдыхаю и впервые за сегодня по-настоящему расслабляюсь.

18. Ковёр-самолёт

Кай

Я лежу рядом с Лия́ на нашем ковре-самолёте. Почти кажется, что мы снова беспечные дети и нам не мешают никакие непонятные эмоции. Почти. Потому что, в отличие от Кая-ребёнка, Кай-подросток беспокоится о таких вещах, о которых Кай-ребёнок даже не подумал бы. Например, её лицо как будто в опасной близости от моей подмышки. Я сегодня пользовался дезодорантом… пользовался же? Что там у нас было… Умылся, побрился, немножко порезался и нанёс мазь, а потом… да, точно, воспользовался дезодорантом. Но прошло уже много времени. Юн, Чиан или Джеймс сказали бы, если бы от меня плохо пахло, так ведь?

Так ведь?

– Боги, да, теперь я понимаю, о чём говорила миссис Бин, – говорит Лия́, заставляя меня забыть о подмышках. – Я вижу только огромную россыпь точек.

– Нашла! – слышится голос поблизости.

– Я знала, что вы найдёте их первыми, Ян-попо, – отвечает Лия́.

Ян-попо подходит к нам, освещая дорогу фонариком, и мы садимся, чтобы поболтать с ней.

– Лия́, драгоценная Лия́. О, ты не только помогла мне почувствовать себя ближе к дому, но и принесла его сюда. И в то же время я чувствую, словно не покидала свой американский дом. Как у тебя это получилось?

Ян-попо берёт Лия́ за руку.

– Спасибо тебе за это. Я как будто стала целой. Оба моих дома здесь.

Другую руку она кладёт на сердце.

В свете фонарика Ян-попо хорошо видно, как важны эти слова для Лия́.

– Сегодня всё было просто идеально, – заканчивает Ян-попо. – Разве что…

Лия́ тревожно смотрит на неё. Ян-попо отпускает руку Лия́ и показывает на небо.

– Дождь не пошёл! На Тайване всегда идёт дождь! Почему Нюлан и Чжинюй сегодня не плачут?

Лия́ с явным облегчением хихикает и шутит:

– Простите, Ян-попо. В следующем году постараюсь организовать.

Ян-попо запрокидывает голову и смеётся, потом сдавливает плечо Лия́.

– Просто идеально. Прекрасно. Твои родители должны гордиться. Найнай бы точно гордилась.

Она уходит, напевая себе под нос старую китайскую песенку. Свет исчезает вместе с ней, и мы снова остаёмся под покровом ночи.

Лия́ ложится на одеяло, и я тоже – на этот раз так, чтобы моя подмышка была подальше от её лица.

– Ян-попо не сказала нам, где Нюлан и Чжинюй, – говорю я.

– Вот и хорошо. Хочу найти их сама.

Мы молча разглядываем небо, мои глаза с каждой секундой всё лучше привыкают к темноте. Звёзды теперь выглядят чуть ярче, чем раньше, и я даже замечаю те, которые до этого не видел.

– Нашла! – торжествующе говорит Лия́ через десять минут.

– Где?

– Ты точно уверен, что хочешь, чтобы я тебе показала? – Она тычет мне в руку пальцем. – Ты же спокойнее относишься к сюрпризам, чем я, и тебе необязательно сразу знать, что это.

Я смеюсь.

– Это другое. Скорее покажи мне.

Я уже лучше вижу звёзды, но для меня это лишь значит, что огромная беспорядочная куча светящихся точек стала ещё огромнее и беспорядочнее.

– Ладно. – Она наклоняется ко мне и показывает пальцем. – Это довольно трудно, потому что огни города слишком яркие, но видишь три звезды, которые кажутся ярче остальных?

Я смотрю туда, куда она показывает, но опять-таки вижу только скопление точек. Ну, некоторые из них, может быть, ярче, но именно три яркие звезды я из них выделить не могу.

– М-м…

Она наклоняет ко мне голову ещё ближе, одной рукой аккуратно берёт за подбородок и поворачивает в нужную сторону – по совпадению к себе. Снова показывает пальцем и начинает что-то объяснять о треугольниках, ромбах и созвездиях, но я толком не слушаю, что она говорит. Я даже на небо не смотрю.

Когда я не отвечаю, она поворачивается ко мне, и наши лица оказываются в миллиметрах друг от друга.

Я замираю от волнения.

А потом едва не умираю – от страха. Прямо нам в глаза ярко светит фонарь. Я ничего не вижу. Не могу думать. Единственная мысль – я должен защищать Лия́. Но как?

19. Американские горки

Лия́

Первое, что я чувствую, – Кай вытягивает руки передо мной, пытаясь защитить от угрозы. Чем бы она ни была.

Первое, что я слышу, – крик Кая «Эй!» Такого угрожающего тона я от него ещё не слышала (что-то похожее было в третьем классе, когда он наорал на Бобби Ли за то, что тот посмеялся над моей стрижкой под горшок).

Я вижу лишь очень яркий свет – даже после того, как его источник отводят в сторону.

Мы с Каем торопливо садимся, Кай по-прежнему пытается прикрыть меня от угрозы.

Которой после того, как мои глаза наконец-то начинают что-то видеть, оказываются… наши отцы?

– Лия́, что ты делаешь? – Лицо моего отца не менее пугающе, чем его голос.

– Кай! – рявкает мистер Цзян, и Кай тут же отлетает от меня. – Ты ослушался меня!

Мистер Цзян направляет фонарик в землю, оставляя ровно столько света, чтобы мы увидели, насколько они поражены.

Мы с Каем вскакиваем на ноги. Точнее, он вскакивает, а потом подаёт мне руку.

– Отойди от неё, – приказывает отец, сам хватает меня за руку, которую держит Кай, и оттаскивает к себе.

– Я не йо-йо, – говорю я куда менее уверенным тоном, чем хотелось бы.

– Чем вы двое занимались? – строго спрашивает отец. Мистер Цзян в это время орёт на Кая:

– Мне пришлось тащить сюда свою задницу после того, как Толстяк Лу сказал мне, что ты бесплатно раздаёшь товар! Что я тебе говорил о бесплатном?

Как ни удивительно, этих слов мистера Цзяна хватает, чтобы отвлечь отца. Он поворачивается и резко отвечает:

– Он весь вечер продавал цяо го! Ты, наверное, целое состояние на нашем празднике заработал!

«А, то есть теперь это наш праздник», – не могу не подумать я.

Мистер Цзян, пропустив слова моего отца мимо ушей, продолжает выволочку.

– Сначала ты не берёшь телефон, потом мне приходится вместо маджонга тащиться сюда – а сегодня у меня было настоящее золотое дно – вместо Толстяка Лу пришёл играть Денежный Мешок Чу! – а потом я ещё и не нахожу тебя! Мне пришлось вот этого просить о помощи!

Он, похоже, не может заставить себя посмотреть на моего отца и вместо этого лишь тычет в его сторону большим пальцем.

Отец не отвечает на слова мистера Цзяна. Вместо этого он снова поворачивается ко мне и спрашивает:

– Что, чёрт возьми, тут происходит? Ты вообще ни с кем не должна заниматься такими… нежностями, а уж тем более с ним!

Он распаляется всё сильнее.

– Мы просто искали на небе Нюлан и Чжинюй! – кричу я. У меня кровь начинает закипать – меня ругают, хотя я ничего не делала. (А если и делала бы – это что, так плохо?)

Я добавляю:

– То, что у тебя какие-то дурацкие распри с Цзянами, не значит, что мы с Каем не можем дружить.

Теперь уже от своей тирады отвлекается мистер Цзян.

– Распри? Это ты постоянно болтаешь языком и жалуешься на малейшие…

– Малейшие? – Мой отец орёт уже почти так же громко, как мистер Цзян. – Да ты худший сосед, какого только можно представить!

Мистер Цзян сжимает кулаки.

– Это ты чудак, который почему-то всегда знает, что у меня в мусоре!

– Потому что ты не можешь убирать его туда, где ему место!

Мистер Цзян грозит моему отцу пальцем.

– Слушай сюда. Я уже один раз это сказал и скажу снова: переулок – для мусора. Именно поэтому мы выбрасываем туда мусор. Не всем так принципиально, чтобы мусорный контейнер блестел чистотой. Ты из тех, кто настаивает, что унитаз должен быть настолько безупречно отмыт, чтобы с него можно было есть?

Отец заливается краской.

– Ты усложняешь нам жизнь и ни разу даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь!

– Я подарил тебе жилет с рыбой! – кричит мистер Цзян.

Что ж, это правда. Но он подарил по жилету с рыбой всем в нашей общине. И, насколько я знаю, у нас никто не рыбачит, кроме Старика Паня, который приносит свой еженедельный улов в местные рестораны.

– Ты пытался продать мне жилет с рыбой! – парирует отец. – Втрое дороже, чем ты, скорее всего, за него заплатил!

– Да как ты смеешь! Я тебе предложил исключительную сделку! Себя без ножа резал! Как ты мог сказать «нет», когда продаёшь эти уродские поддельные футболки из Китая?

Благодаря нелепому виду они популярны среди наших некитайских клиентов. Нашим бестселлером была футболка с фирменным найковским изгибом, который на волосок тоньше настоящего, и девизом It Just Do.

– Ты плохой сосед, потому что не продаёшь нашу продукцию!

Я не знаю, что делать. Или говорить. Враждебность между ними долго накапливалась, а сейчас прорвалась, как гниющая рана, забрызгав всё вокруг гноем. Или, если уж хотите не такую отвратительную метафору… мы словно долго поднимались на американских горках, добрались до самого верха и сейчас ухнули вниз. Доберёмся ли мы до более ровного участка или продолжим падать?

Отец отвечает на длинную тираду всего четырьмя словами:

– У тебя нет чести.

Я хватаюсь за руку Кая. Но отец, оказывается, только начинал.

– А ещё ты грубый, бесцеремонный и бессовестный.

Отец поворачивается ко мне.

– Я больше не хочу видеть тебя с Каем, Лия́. Я запрещаю. Если я увижу вас вместе, то… как там это называется… посажу тебя под домашний арест. Никакого телефона, никакого магазина, никакого телевизора.

У меня что, сердце остановилось? Я не могу дышать. Я хочу сказать ему, как это несправедливо, как сильно мне нужен Кай, но что это изменит? После этого он лишь ещё внимательнее начнёт за мной следить. Он всегда говорил мне держаться от Кая подальше, но ещё никогда не грозил наказать, если ослушаюсь.

– Ты что, считаешь, что мой сын недостаточно хорош, чтобы гулять с твоей дочерью? – кричит мистер Цзян. – Мой сын? Он лучший!

Забавно, но это первый раз, когда я слышу, как мистер Цзян говорит о Кае что-то хорошее.

Мой отец и мистер Цзян начинают одновременно друг на друга орать, их слова сталкиваются в воздухе и становятся неразборчивыми. К нам начинают сходиться обеспокоенные люди – я вижу их расплывчатые очертания в темноте.

Мы с Каем одновременно бросаемся к нашим отцам и растаскиваем их.

Мне так неловко из-за того, что наговорил папа. Но я просто не могу ничего сказать – даже «Прекрати!» или «Ты ведёшь себя как ребёнок!»

Я не слышу, что Кай говорит своему отцу, но он явно пытается его успокоить. И, видя, как он уверенно говорит и твёрдо стоит на ногах, не отступая ни на шаг, я думаю только об одном: «Почему папа не понимает, какой он хороший?»

Кай первым уводит своего отца. Он говорит мне и папе «извините», хотя сам ничего плохого не сделал, а папа уж точно никаких извинений не заслуживает.

Мы в последний раз смотрим друг на друга, потом он отворачивается. Когда я вижу его беспомощный взгляд, по спине пробегает холодок.

Я была не права. Совершенно не права. Мы не Хэтфилды и Маккои. Всё намного хуже. Мы Нюлан и Чжинюй.

«Это старая притча, – сказала мне бабушка, когда я расплакалась из-за возлюбленных, которым запретили встречаться. – Тебе не придётся выбирать». Теперь я понимаю, почему у меня было такое зловещее предчувствие, когда я об этом вспомнила. Потому что в глубине души я знала, что Найнай не права. Может быть, пока она была жива, всё было иначе, но теперь, когда её нет, всё пошло наперекосяк. Вот тогда мы с Каем и стали звёздами. А теперь наши «Нефритовые владыки» запретили нам дружить, даже видеться друг с другом по особым дням. Найнай была нашим сорочьим мостом, и без неё мы будем навсегда разлучены.

Как наша история может закончиться, едва начавшись?

Сегодня дождь не пошёл, но мою душу омывал ливень.

20. Позорница Лия́

Лия́

После прекрасного, заслуженного радостного дня случилась ссора, которая высосала из праздника Циси всю магию.

После того как Кай и мистер Цзян уходят, отец говорит мне:

– Я серьёзно, Лия́. Держись от него подальше.

А потом:

– Пойдём, поможешь убраться. Там полно работы.

Моей крови не хватает буквально одного градуса, чтобы закипеть. В следующие двадцать минут она ещё больше нагревается, меня бесит буквально всё, что делает отец – даже то, как он небрежно собирает украшения со столов (мы их вообще-то ещё будем использовать!)

Мама не решается смотреть мне в глаза. Ну и отлично, я на неё тоже смотреть не хочу. Она не присутствовала при ссоре, но я уверена, что папа ей всё рассказал. Или, может, она сама услышала. Я не удивлюсь, если это услышали вообще все, кто присутствовал на празднике.

Позже, когда мы убираемся и уносим столы и стулья обратно в магазин, не говоря ни слова, я уже готова взорваться. Я решаю пересчитать деньги, которые мы заработали, надеясь, что хоть от этого почувствую себя лучше.

Я успеваю досчитать лишь до четвёртой двадцатидолларовой купюры, когда подходит отец и забирает деньги у меня из рук.

– Я сам закончу, – холодно говорит он, не смотря мне в глаза.

Я неотрывно слежу за тем, как он, стоя прямо передо мной, перекладывает купюры из одной руки в другую под холодным светом флуоресцентных ламп. Волшебство нашего магазинчика испаряется.

Я хочу знать, сколько мы заработали и сколько ещё нужно. Я хочу, чтобы он знал, что я сделала всё это без них, но с Каем, от которого он хочет, чтобы я держалась подальше – без всякой на то причины.

Его молчание так меня раздражает, что я говорю:

– Баба, ты несправедлив к Каю.

Он не понимает, какой Кай хороший, но вот человек, которого он уважает больше всего на свете, это понимал. Так что я пытаюсь этим воспользоваться.

– Найнай его любила. И ты это знаешь. Ты что, не доверяешь ей?

Он прекращает считать, его челюсть напрягается.

– Его семья… – начинает он, но потом осекается.

– То, что его отец и брат такие, не говорит о том, что и он сам такой же.

Отец качает головой, сначала неуверенно, потом твёрдо.

– Ю ци фу би ю ци цзы. Каков отец, таков и сын. Знаешь, кто научил меня этой поговорке? Найнай.

Услышав это китайское выражение, я холодею. Да, я тоже слышала эти слова от Найнай. Но в положительном смысле: она рассказывала, что верность отец унаследовал от неё, а настойчивость – от Ее. От него эти черты передались и мне.

– Ты искажаешь её слова.

– Всё можно толковать двояко, Лия́, – пренебрежительно говорит отец. – Я просто пытаюсь тебя защитить.

Он пронзает меня взглядом.

– Держись подальше от Кая. Я исполню свою угрозу и накажу тебя. Никакого телефона, никакого магазина, ничего. Ясно?

Я не отвечаю. Если меня не будет в магазине, кто будет за него бороться? Но если у меня не будет Кая, кто будет бороться за меня?

– Яс-но? – Голос отца звучит зловеще. Такое бывает редко, но, когда бывает, я очень пугаюсь.

– Ясно, – вру я. В этот момент я как никогда понимаю Позорника Кая.

21. Позорник Кай. Снова

Кай

– Господи, Кай, серьёзно? – бранит меня Цзяо, как только мы с отцом возвращаемся домой. Ожидаемо. – Хватит так расстраивать папу.

Отец с благодарностью треплет его по плечу, а потом сердито смотрит на меня. Опять-таки ожидаемо.

Что я вообще сегодня сделал? Я отдал бесплатно, по-моему, всего пять лакомств! А как насчёт кучи денег, которую мы заработали? Той самой, которую я кинул отцу на колени несколько минут назад и получил в ответ только неразборчивое кряхтенье? Не говоря уже о том, что это они выбрасывали мусор так, чтобы показать, что соседи для них такой же мусор, а потом орали на меня, когда я об этом что-то говорил или пытался убраться.

Я чувствую, что не могу от них убежать. Блин, господи Иисусе, их дурацкие махинации преследуют меня повсюду, а из-за того, что они вообще не умеют никому сопереживать, я только что лишился единственного человека, который был для меня важен! Может быть, за пределами этой маленькой общины всё было бы по-другому, но нет же, вот они мы, прямо в сердце общины, и наши доходы зависят от тех самых людей, на которых моей семье просто насрать.

По крайней мере, в отличие от отца Лия́, мой папа немногословен. Но, естественно, именно в этот момент кошка из пословицы, укравшая его язык, решает принести его обратно.

– Хватит крутиться вокруг дочери этого шагуа.

Ты не можешь говорить мне, что делать. Какое у тебя есть на это право? С чего ты вообще, опоздав лет эдак на сотню, вдруг решил стать мне отцом? Если придётся выбирать между ней и тобой, я выберу её. И шагуа – это ты.

Все слова, как обычно, скоропостижно умирают, не добравшись до языка, и отправляются на переполненное кладбище в голове.

Папа и Цзяо смеряют меня взглядами, которые мне особенно не нравятся – словно никак не могут вписать меня в картину семьи. Перекрученный, бесформенный, растоптанный кусочек мозаики – вот что я такое.

Оба они шагуа. Дураки.

Я не чувствую себя таким неприкаянным, когда дома мама. Мы с ней отлично ладим, и она, словно переходник, помогает мне нормально общаться с Цзяо и папой. Но сейчас на моей стороне никого нет. Никто в этой комнате не будет меня защищать. Без мамы я не могу влезть в нужное место мозаики.

– Мне жаль, что тебе пришлось так далеко идти, – говорит кто-то. Говорю я. Потому что я Позорник Кай, трус, который если что-то и выпаливает, то такие слова, от которых больно самому.

Отец кивает, довольный моим извинением, и уходит из комнаты первым. Левый уголок рта Цзяо приподнимается в самодовольной ухмылке, он хлопает – слишком сильно – меня по спине и бежит за отцом.

Я остаюсь один. И не могу не думать, что это они виноваты – меня осуждают за то, что делают они. И как же несправедливо, что отец Лия́ не может раскрыть глаза и понять, что в день, когда я родился, случился внезапный ураган, и яблочко упало очень далеко от яблони.

Найнай знала. Но Найнай больше нет.

Я иду на кухню и замешиваю тесто, пока у меня не начинают неметь руки – а вслед за ними притупляется и разум.

22. Гудди

Лия́

Между мной и родителями уже и так выросла глухая стена из секретов, но теперь появилось ещё одно препятствие: злость. Ссора после Циси стала последней каплей, и больше я на них даже смотреть не могу.

А ещё я злюсь на себя и жалею, что не поступила иначе. По ночам я грызу себя, обдумывая всё, что должна была сказать, чтобы заступиться за Кая, за себя, за нас.

Но, конечно же, я ни за что бы ничего из этого не сказала. Даже сейчас, несмотря на злость, я всё равно не пишу Каю, боясь, что родители узнают (да, даже не потому, что я не люблю переписываться). Мы изредка замечаем друг друга, потому что магазины стоят по соседству, но я боюсь, что отец увидит, как мы болтаем в переулке или общаемся шарадами через окно. Я и так уже чувствую себя наказанной, ведь у меня больше нет Кая, но я не хочу, чтобы меня поймали – мне нельзя лишаться доступа к магазину. И я также не хочу, чтобы отец наговорил Каю ещё каких-нибудь гадостей.

Или мистеру Цзяну, если уж на то пошло. Отец Кая обычно уделяет пекарне мало внимания, но сегодня я видела его седеющие тёмные волосы через окно. (То, что мы с Каем не общаемся шарадами, совершенно не значит, что я не смотрю в окно, надеясь хоть на секундочку увидеть своего любимого пекаря.) А потом я вижу ещё и высокий, коренастый силуэт Цзяо.

Мне вдруг становится очень тревожно. Они что, наказывают Кая за то, что он раздал слишком много бесплатного товара? Следят за ним? Путаются под ногами и заставляют лезть на стенку? Последнее уж точно. У Кая рутина проработана до мелочей, и не зря, потому что для того, чтобы поддерживать работу пекарни, требуется много сил.

Полки возле моего окна тем утром безупречно чисты и полностью забиты.

Кай тоже держится от меня подальше – и, хотя я поступаю точно так же, у меня всё равно колет сердце, когда он иногда случайно встречается со мной взглядом через окно – и не загадывает шараду. Или не улыбается. Лишь чуть-чуть дёргает подбородком, даже не кивает. Я знаю, что он, скорее всего, боится расстроить моего отца и занят неожиданной компанией, но всё равно чувствую себя ужасно.

По эту сторону окна, в «Фонариках желаний», народу совсем не так много, как мне хотелось бы – так, иногда кое-кто заглядывает. Я даже не представляю, сколько мы заработали на Циси. Кажется, немало, но мы и немало задолжали (блин, почему аренда настолько ужасно дорогая?) Ближайший фестиваль – лишь через несколько недель, так что я пока раздумываю, как привлечь больше покупателей и исполнить желания. На первую тему ничего в голову не приходит, так что сосредотачиваюсь на второй. По крайней мере, я сделаю что-то, чтобы помочь магазинчику и, надеюсь, принести кому-нибудь немного счастья.

Но без Кая выполнение желаний вдруг начинает казаться невозможным. Я не вижу магии. Как мне найти спутника – и уж тем более спутника жизни – для миссис Бин? Я же не могу никого заставить с ней гулять. И на самом деле мне уже не очень-то и хочется исполнять это желание после того, что она вытворяла на Циси (никто не смеет обижать бабушку Шуэ!) А где взять собаку для малыша Сэма Туна? Я и своих-то родителей в детстве не смогла уговорить (поэтому у меня и были руки-собаки) – как мне уговорить чужих?

Собирая все эти желания с Каем, я была взволнованна и полна надежд, но сейчас хочется просто лечь на пол и лежать. Не знаю почему, но я решаю в первую очередь взяться за самое сложное желание – собаку, – словно чтобы доказать себе, что я справлюсь и с остальными.

Я обзваниваю близлежащие приюты для животных и спрашиваю, не нужны ли им волонтёры для выгула собак. В первых нескольких говорят, что нет, ещё в нескольких отвечают, что нужна длительная подготовка, потому что волонтёры собак не только выгуливают, в ещё одном говорят, что нужны, но мне всё равно нужно пройти несколько подготовительных занятий, чтобы узнать, как ограничить передачу болезней между животными.

Это… не очень нравится той грани моей личности, которая не любит трогать еду руками. Я не то чтобы не собачница (как я сказала, я хотела собаку в детстве), но сейчас понимаю, что всё-таки не люблю их настолько, чтобы рисковать подхватить клещей или разглядывать, как они нюхают друг другу задницы.

Мне никогда ещё не приходилось задавать себе этого вопроса – но насколько далеко я готова зайти, чтобы исполнить желание?

Поскольку других идей у меня нет, я перезваниваю в приют и договариваюсь о подготовительном занятии позже на этой неделе. Сэм Тун, надеюсь, ты реально хочешь эту собаку.

Положив трубку, я чувствую, что всё-таки кое-чего достигла. Но ещё мне очень одиноко. Я одна в магазине, одна дома, даже когда родители тоже рядом, а сейчас ещё и осталась без Кая. Может быть, если я проведу время с собаками, мне станет лучше (несмотря на то, что они нюхают друг другу задницы)?

Когда Стефани позже пишет мне и предлагает потусить, я тут же хватаюсь за эту возможность и посылаю уж чересчур радостный ответ, который заканчиваю (случайно) четырьмя восклицательными знаками. Надо было удалить или дописать ещё один, но сейчас уже поздно. Интересно, что скажет Стефани, если я расскажу ей об этой своей причуде?.. Ну, класс. Теперь я паникую из-за того, что придётся провести время с человеком, которого я не то чтобы хорошо знаю. С человеком, несчастью которого я однажды радостно похлопала.

Стефани

Ночёвка у меня дома?

Так, не просто «провести время», а просидеть у неё всю ночь. Я на секунду задумываюсь. Но мне нужно выйти из дома – и я действительно хочу узнать Стефани получше.

Лия́

👍

Надеюсь, родители поверят мне, когда я скажу, что встречаюсь со Стефани Ли.

* * *

Они мне верят, но всё-таки звонят маме Стефани, чтобы убедиться. Я чувствую себя малолетней хулиганкой. Нет, я действительно до этого врала родителям (причём именно о Стефани), но меня это оскорбляет.

Я беру с собой самую милую пижаму, которую удаётся найти, с узором из маленьких снежинок. Мне её как-то подарила Мэйли Лу на «Тайного Санту». Но потом я беспокоюсь, что носить такую пижаму летом будет слишком странно.

«Да успокойся уже, блин, – говорю я себе. – Это же Стефани, а не Кэт Дили». А потом я вспоминаю, что Стефани обожает и реалити-шоу, и Кэт, поэтому действительно немного успокаиваюсь.

Родители заставляют меня взять с собой какой-нибудь подарок для Стефани. Мне, как всегда, неловко. В такие моменты я жалею, что у нас не пекарня, а магазин, иначе я могла бы принести выпечку – это нормально, обычно все такому радуются. Но у моих родителей в подвале есть целый запас подарков именно на такие случаи – и это совершенно непонятные рандомные вещи типа открыток из музея, рекламных календарей наших поставщиков или декоративных тарелок, на которой даже еду не подать, а то отравишься.

Сегодня мне вручили коробку для салфеток в форме квадратного плюшевого медведя. Когда не знаешь, нужен ли вообще человеку такой подарок, это вызывает только недоумение.

– Спасибо, милая, – говорит мама Стефани с искренней благодарностью (надо бы у неё этому поучиться). Иногда я задумываюсь: вдруг в нашей общине все знают о наших странных подарках и судачат о них у нас за спиной примерно так же, как о многословности бабушки Шуэ?

Поздоровавшись с мистером Ли, который смотрит телевизор, я ухожу за Стефани в её комнату. На стенах висят приклеенные скотчем постеры k-pop групп, некоторые из них так неровно, что хочется их поправить. В углу целая коллекция атрибутики с Гудетамой (мягкие игрушки, бутылка для воды, блокноты, ручки), явно разложенной намеренно броско. Я беру с кровати подушку в виде Гудетамы – антропоморфного яичного желтка, лежащего на одеяльце-белке.

Стефани улыбается.

– Все всегда первым делом хватают Гудди.

– Его прямо хочется обнять!

Мы садимся. Я – на кресло-мешок в углу, она – на кровать.

– Моим любимым персонажем «Санрио» была Спотти Дотти[33], – говорю я.

Она поднимает руку, чтобы на расстоянии отбить пять; я не сразу это понимаю, но в конце концов отвечаю на жест.

– «Хэллоу Китти» переоценена, не так ли? – говорит она.

– Не-азиаты раньше смеялись надо мной за то, что я люблю «Хэллоу Китти», а потом она вдруг стала модной.

Стефани закатывает глаза.

– Ага, как морская капуста, суши и ещё миллиард всяких вещей.

– Но Гудди пока ещё не стал мейнстримом.

– Ключевое слово – пока. Когда он сюда доберётся, в него все влюбятся.

«Он просто яичный желток с сочной попкой», – хочу заметить я, но молчу.

Стефани растягивается на кровати.

– Я люблю его, потому что он отражает моё отношение к жизни. Типа, я знаю, он просто ленивый желточек, которому вроде как на всё плевать, но я интерпретирую его пофигизм так: просто будь собой, а если кому-то это не нравится – ну и пофиг.

Я тоже хочу так относиться к жизни, но это кажется таким далёким.

Мы заказываем пиццу и едим прямо в комнате, смотря на ноутбуке реалити-шоу. Стефани показывает мне «Рулетку свиданий» – там пары крутят рулетку и определяют, куда отправятся: на самое экстравагантное и роскошное (типа полёта на частном самолёте на ужин в Италии) или самое ужасное и утомительное (для аналогии – сначала ужинаешь жуками, а потом всю ночь нянчишь новорождённых семерняшек) свидание в мире. Ведущие шоу утверждают, что плохие свидания на самом деле полезнее для отношений, потому что заставляют партнёров вместе преодолевать препятствия, но, если честно, лично я предпочту ужин из десяти блюд, приготовленный знаменитым шеф-поваром, большое спасибо.

Стефани показывает свои любимые эпизоды, а потом я спрашиваю, смотрела ли она «Мама знает лучше». Когда она качает головой, я быстренько описываю ей, что это такое.

Она тут же отвечает:

– Поняла, немедленно включай!

Она поворачивает ноутбук ко мне, чтобы я нашла шоу.

Я быстро скроллю результаты поиска, потому что точно знаю, что ищу.

– Мы с мамой обожаем этот эпизод, и мне кажется, тебе он тоже понравится. Одна из мамочек – вылитая Он-аи из цветочного магазина. Мы чуть не ухохотались до смерти!

– Ты смотришь это вместе с мамой? – недоверчиво спрашивает она.

Я слегка вздрагиваю.

– Мы уже давно его смотрим, ещё с тех времён, когда у мальчиков были микробы[34].

– Может, она поэтому так настойчиво возражает против того, чтобы вы с Каем встречались? Хотя, наверное, дело больше в твоём папе?

Я опять вздрагиваю.

– О, ха-ха, ты, э-э, слышала наших отцов на празднике?

– Да все слышали. – Она сочувственно поджимает губы.

Я опять плюхаюсь в кресло-мешок, вдруг чувствуя сильную усталость.

Я смотрю на светящиеся в темноте звёзды, расклеенные по потолку комнаты Стефани. Она говорит:

– Я, конечно, в самом деле хотела потусить, но заодно и убедиться, что с тобой всё в порядке.

Очень мило с её стороны. Но теперь я чувствую, словно я для неё – унылая кучка, которую она хочет расшевелить.

– Спасибо, – отвечаю через несколько секунд. Задумываюсь, не ответить ли на вопрос, в порядке ли я. Но – увы. Я просто не могу.

– Почему мы вообще раньше не тусовались? – спрашивает Стефани. – Мы же знаем друг друга чуть ли не с первого класса.

Я прикусываю нижнюю губу. Потому что до недавнего времени я держалась от тебя подальше, ведь была уверена, что ты ненавидишь меня из-за того случая с конкурсом правописания.

Я не могу в этом признаться, но признаю́сь кое в чём другом, что тоже звучит очень неловко, и я умолчала бы и об этом, если бы не Гудди и его пофигистский взгляд.

– Спасибо, что пригласила меня. Это моя первая ночёвка.

Слова звучат так жалко, словно я лишь подтверждаю её мнение о себе как об унылой кучке.

– То есть, ну, это очень круто.

Господи, это звучит ещё хуже.

Стефани выпрямляется на кровати.

– Мы должны поиграть в «Правду или действие».

Я ничего не отвечаю – она уже всё решила. Вскочила с кровати, подбежала ко мне и плюхнулась рядом на огромную подушку.

– Ну, не знаю, – неуверенно говорю я. Это настоящий сбывшийся кошмар: ты не можешь не ответить на вопрос, на который не хочешь отвечать. Или, ещё хуже, не делать чего-то, чего делать совсем не хочешь.

Стефани складывает ладони и умоляюще смотрит на меня.

– Нам будет весело! – говорит она.

– Ты просто хочешь спросить меня о Кае, – полушутя отвечаю я.

– Естественно, – ухмыляется она. – Но вообще-то, ты всегда можешь выбрать действие.

Я качаю головой.

– Не могу. Ты же знаешь. Для меня эта игра называется «Правда или правда».

Она сдерживает смешок, потом замечает:

– Но ты тоже можешь задавать мне вопросы и заставлять что-то делать.

Я всё ещё не сказала «нет», и Стефани упорствует:

– Я могу начать первой. Выбираю действие. Хотя нет, правду. Точно, правду.

Я задумываюсь, потом решаю воспользоваться этой возможностью, чтобы и извиниться, и узнать ответ на вопрос, который беспокоит меня уже несколько лет:

– Ты слышала о случае в пятом классе, когда я захлопала в ладоши, услышав, что тебя ужалила пчела? Злишься на меня из-за него?

Стефани несколько раз моргает.

– Понятия не имею, о чём ты говоришь.

Сначала я чувствую облегчение, но потом на меня наваливается очень странная мешанина эмоций. Я шесть лет этим мучилась… без причины? Но я ведь из-за этого даже стала вести себя иначе на людях! А она, оказывается, ничего об этом не знает? Какого чёрта?

– Так, твоя очередь, – говорит Стефани. – О чём ты сейчас говорила и почему у тебя такое странное выражение лица?

Ещё до того, как я заканчиваю свой рассказ, она смеётся.

– С чего мне на тебя злиться? Ты просто ошиблась, вот и всё.

Что, серьёзно? Почему я позволила этому случаю так повлиять на мою жизнь? А сколько ещё мелочей я приняла слишком близко к сердцу?

Всё прошло даже лучше, чем я надеялась. Но мне всё равно как-то неловко. Надеясь сменить тему, я спрашиваю:

– Правда или действие?

– Правда.

Я задаю вопрос, на который в любых других обстоятельствах у меня не хватило бы смелости:

– Когда ты поняла, что тебе нравится Эрик, и боялась ли ты когда-нибудь, что ваша дружба развалится, если у вас не сложатся отношения?

Семьи Стефани и Эрика дружили, их отцы вместе работали в местном банке, и до того, как начать встречаться, они уже кое-что друг о друге знали.

Стефани наклоняется ко мне и тычет пальцем в ногу.

– У тебя есть какие-то особые причины это знать? А? А?

У меня загораются щёки.

Она усаживается обратно на подушку.

– Сначала я и не думала, что он мне нравится. Но… не знаю, он был милым, позвал меня на свидание, а я подумала: а почему нет? Лишь через несколько месяцев, когда я поняла, какой он внимательный и как умеет смешить, я по-настоящему увидела его. Ну а потом всё как-то постепенно развивалось, и, как я уже сказала, тот вечер с креветками действительно сблизил нас. Если он хотел поцеловать меня даже после такого, значит, за него действительно стоит держаться!

Её слова меня шокируют. Несколько месяцев? Какая глупость: у меня уже так долго такие сильные чувства к Каю, а мы до сих пор просто друзья. Но, с другой стороны, их дружба явно была не слишком близкой, судя по тому, что она сказала; до отношений она его толком и не знала.

Глаза Стефани блестят, и у меня появляется плохое предчувствие. Но я нахожу в себе силы сказать:

– Правда. Очевидно.

– Кай. Выкладывай.

– Это не вопрос, – протестую я.

– Это ещё какой вопрос. Отвечай.

– Он мой лучший друг. Вот и всё.

Стефани громко, преувеличенно вздыхает.

– Ой, да ладно. Ты явно хочешь большего.

Я мотаю головой, всё отрицая. Я ведь не подписывала контракта говорить всю правду, так ведь?

– Лия́, ты же знаешь, я видела вас вместе. Да даже если бы не видела – Кай же красавчик-пекарь. Булочка с корицей, которая умеет печь булочки с корицей.

Я больше не могу сдерживаться. У меня раньше не было никого, в кого я могла бы поорать о таких вещах, и после слов Стефани мою плотину прорывает.

– Знаешь, почему его работа так возбуждает? Я не могу перестать смотреть на его руки. Мышцы так выпирают, когда он замешивает тесто, а эти вены!..

Стефани не то взвизгивает, не то воет гиеной.

– Вот, об этом я и говорю!

– Ты когда-нибудь смотрела «Самые горячие американские булочки»? Они там готовят, одетые в один фартук.

– Ты шутишь?! Включай сейчас же!

Я выбираю эпизод (в нём мужчина-модель не может нормально нанести на торт глазурь, но зато умеет дёргать грудными мышцами точно в ритм музыке) и думаю: вот, я во всём ей призналась и даже не умерла. Более того, с моих плеч упала целая гора.

– Каю надо пойти на это шоу, – хихикает Стефани.

В моей груди загорается огонёк ревности.

– Может, на какое-нибудь другое кулинарное реалити-шоу?

– Даже интересно почему, – поддразнивает Стефани и смотрит на меня с понимающей улыбкой. Я невольно хихикаю.

Когда эпизод заканчивается, мы уже говорим нормально, без «Правды или действия».

– Так что разделяет вас с Каем? – спрашивает она.

– Ну, во-первых, наши родители, – вздыхаю я. – Кроме того, я даже не знаю, интересна ли я ему!

– О, ещё как интересна. Вы что, даже не пробовали встречаться?

– Я не хочу разрушить нашу дружбу. Он сейчас самый важный человек в моей жизни.

Я рассказываю ей о Джейни и Джесси, и, конечно же, Стефани настаивает, что мы должны немедленно посмотреть этот эпизод. Я не хочу его пересматривать, но, с другой стороны, мне интересно узнать её мысли, поэтому я соглашаюсь.

– Ой, мамочки, как их не шипперить! – бормочет Стефани, когда Джейни и Джесси сближаются после первых свиданий, на которых они разделены экраном.

– Прекрасно понимаю.

Когда они оба нажимают зелёную кнопку, Стефани радостно кричит, как кричала и я. А потом, когда всё разваливается, она становится задумчивой. Я слежу за тем, как она смотрит шоу. Она ничем не выдаёт своих мыслей – я вижу лишь, как крутятся шестерёнки у неё в голове.

Эпизод заканчивается. Стефани смотрит на меня и с полной уверенностью говорит:

– У вас с Каем так не будет.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты тоже нравишься Каю.

Я не знаю, насколько разумно ей верить. Обо всём этом и думать страшно.

– Какая разница после того, что произошло с нашими родителями?

Мы какое-то время говорим об этом: о семье Кая, о том, что мой отец совершенно неправильно его воспринимает и что я зашла в тупик.

– Я уже не знаю, как общаться с родителями, – признаюсь я. – Нам всем, похоже, была необходима Найнай, чтобы слышать и видеть друг друга. – А потом, без паузы и не переводя дыхания, выпаливаю: – В магазинчике всё плохо… я не знаю, сколько мы ещё продержимся на плаву… а они со мной об этом даже не говорили. Я пытаюсь сделать всё, что могу, но они не только отказываются помогать, но и мешают!

Стефани, похоже, мои слова даже не удивляют.

– Знаешь, я слышала, что сейчас у многих магазинов в китайском квартале проблемы.

Я выпрямляюсь, чтобы лучше видеть её лицо.

– Серьёзно?

Она кивает.

– Арендная плата растёт у всех. Это из-за джентрификации[35] окружающих районов.

Я совершаю воображаемую прогулку по кварталу и пытаюсь вспомнить какие-нибудь признаки трудностей, которых раньше не замечала. Мистер Чэнь! Он приготовил нам с Каем фирменную утку по-пекински, а потом содрал с нас за неё кучу денег.

Значит ли это, что и у «Лунных пряников» тоже трудности? Нет, Кай бы мне рассказал. После того как я ему доверилась и рассказала о долгах нашего магазинчика, – уж точно.

– И что нам делать? – спрашиваю я у Стефани.

– Не знаю, но если я могу помочь, дай знать.

Я думаю, не рассказать ли ей об исполнении желаний и не попросить ли обдумать со мной идеи, но что-то меня останавливает. Мне, конечно, нравится Стефани, и я доверяю ей, но дело в другом. Исполнение желаний было особенным секретом для меня и Найнай, а теперь – для меня и Кая. Да, мне трудно, но я пока не готова втягивать в это третьего человека.

– Спасибо, Стеф, это многое для меня значит.

Сокращённое имя срывается с языка совершенно естественно, и она не возражает.

– Без проблем, Лили́.

На секунду я задумываюсь, не рассказать ли ей, что так меня называла только бабушка, но мне нравится, как она произносит это прозвище. Оно звучит как-то совсем неправильно, когда его произносит отец, который притворяется, что Найнай никогда не существовало, и при этом крадёт её прозвище для меня, но со Стефани всё иначе. Она будто поддерживает в прозвище жизнь. И вместо грусти оно вызывает у меня ощущение тёплых бабушкиных объятий.

Я улыбаюсь.

– Нам всё ещё надо посмотреть «Мама знает лучше».

Эпизод с двойником Он-аи по-прежнему открыт и ждёт своего часа на ноутбуке Стефани.

– О-о-о, обожаю смотреть на властных мамочек и тётушек, когда они не мои!

Я прижимаю к себе Гудди и полностью погружаюсь в чужие проблемы, забыв о своих. Я благодарна Стефани за сегодняшний вечер и одновременно думаю: что было бы, не дай я страху из-за «Ужасного Происшествия с Конкурсом Правописания в Пятом Классе» контролировать мою жизнь?

Что, если я преувеличиваю и последствия «Катастрофы с Бабл-Чаем в Десятом Классе»?

23. Сын-Какашка

Кай

Девятьсот пятьдесят один. Девятьсот пятьдесят два. Девятьсот пятьдесят три.

Эх. Я считаю про себя, чтобы сохранить спокойствие, вот уже девятьсот пятьдесят четыре – точнее, уже девятьсот пятьдесят пять секунд. Да, знаю, это не так много времени, но считать про себя я начал, когда был буквально в одном крохотном, бесконечно малом шаге от того, чтобы сорваться.

Отец и брат в моей пекарне уже три года… то есть, я хотел сказать, три часа. Если раньше, в прошлые их визиты, я думал, что они плохие, то извини, Кай из прошлого, у меня для тебя плохие новости. Вместе они намного, намного хуже.

Их присутствие само по себе вызывало подозрения, но они заявились в пекарню с определённой целью – и поначалу казалось, что она выглядит как-то так: «Как нам лучше всего выбесить Кая?» Но нет, это они так хотели «улучшить» пекарню. Особый акцент на кавычках, потому что в данный момент Цзяо пытается превратить нашу очаровательную пекарню, в которой династия Тан встречается с современностью, в холостяцкую пещеру.

– В пекарне необходимо повесить телевизор с широким экраном, – говорит Цзяо, измеряя стену. – Тогда мы сможем оставаться открытыми даже во время матчей.

Он поворачивается к прилавку.

– А ещё надо предлагать разливное пиво. Местные бренды. Всякие крутые вкусы.

Я каким-то образом умудряюсь сдержаться и спокойно отвечаю:

– Это просто глупо. Телек ни разу не соответствует теме, для алкоголя нужна лицензия, и мы даже не открыты по вечерам.

– Именно, – говорит Цзяо. – Мы вообще не пользуемся помещением по вечерам! Теряем деньги. Днём это может быть пекарня, а вечером… – Он изображает пальцами барабанную дробь. – Вечером это будет бар! Рюмочная. В которую пускают только по паролю. Лицензия на продажу алкоголя, сколько бы она ни стоила, очень быстро окупится.

– Но тогда вы не сможете играть тут в маджонг. – Я уже хватаюсь за соломинки.

Отец кряхтит – впервые за весь день я слышу от него что-то, похожее на согласие. Конечно. Вечер маджонга – это самый важный пункт в его календаре, не считая, конечно, скачек с участием Прова.

Цзяо отмахивается.

– Ладно, хорошо, рюмочная не будет работать в те дни, когда играют в маджонг.

– Мне кажется, мама будет очень расстроена, – возражаю я. Моя лучшая защита.

Они ничего не отвечают – наверное, потому что знают, что я прав. Я тут же пробую другой подход. Смотрю прямо на отца, который готов за цент удавиться, и говорю:

– На всё это нужно будет потратить кучу денег – денег, которые, возможно, никогда не окупятся.

Мой отец скряга. Насколько он скряга? Настолько, что, когда ездит на скачки смотреть на Прова, не бронирует номера в гостинице, потому что они всегда «слишком дорогие». Поэтому в ночь после скачек он ездит на машине от гостиницы к гостинице и пытается выторговать себе скидку, искренне считая, что в личном разговоре сможет «убедить их, что это пойдёт на пользу их бизнесу». Конечно же, гостиницы работают совсем не так, и чаще всего ему приходится спать в машине.

Цзяо пытается возражать.

– Эй, Ба, помнишь, я водил тебя в «Дейв энд Бастерс»? Они очень успешные. Стоят десять миллиардов долларов!

Это не может быть правдой[36]. Но я понимаю, что спорить с Сыном Номер Один, У Которого Замечательная Деловая Хватка, при отце бессмысленно.

– Если мы последуем их примеру, всё будет замечательно!

Папа начинает рассматривать пекарню в новом свете. Боже, пусть это не будет свет «Дейв энд Бастерс». Но, похоже, над входом уже сейчас можно вешать бело-оранжевую вывеску: отец показывает на дальний угол зала и говорит:

– Может быть, удастся установить тут игровой автомат[37].

– А как насчёт настольных игр? – предлагаю я. Мне на самом деле нравится эта идея. – Люди тогда будут дольше задерживаться, больше заказывать, да и места они много не занимают, а ещё…

Цзяо перебивает меня прежде, чем я успеваю сказать «вписываются в нашу уютную семейную тему».

– Настольные игры – это не круто. Нет.

– В «Дейв энд Бастерс» нет настольных игр, – говорит отец. Его явно сбили с толку наши реплики.

– Нам определённо нужен телевизор, – продолжает настаивать Цзяо. – За него полагается налоговый вычет, так что мы потеряем деньги, если не поставим его!

Господи Иисусе. Я точно их родственник?

– Мне кажется, пекарня хороша и так, как есть, – говорю я, пытаясь звучать максимально уверенно. – Её украшала мама, и она не захочет, чтобы здесь что-то меняли.

Они по-прежнему притворяются, что я ничего не говорю, так что я добавляю:

– Да и вообще, зачем менять что-то, что и так хорошо работает? У нас доходы вполне стабильны.

Сегодня днём клиентов набилась целая толпа – и их всех обслуживал я, потому что Цзяо по-прежнему «занимается большими идеями».

– Недостаточно стабильны, – возражает Цзяо. – Особенно из-за того, что ты раздаёшь всё подряд бесплатно. Мы вообще ничего не должны давать бесплатно, это же первое правило бизнеса.

Опять про эту бесплатную выпечку. Я ведь и не раздавал почти ничего! Так, стоп. Папа в последнее время просто одержим испорченной и бесплатной едой. Они оба пришли сюда. Рассказы Лия́…

Я, похоже, понимаю, в чём дело.

– У пекарни проблемы? – спрашиваю я.

– Арендную плату повысили, – говорит Цзяо.

Мой отец кряхтит – этот тон означает: «Не говори об этом».

Значит, у нас правда проблемы. И, вероятно, «Фонарикам желаний» тоже туго из-за повышения арендной платы.

У меня есть проблемы и поважнее, но я, сам того не желая, реагирую на кряхтение отца:

– И ты рассказал обо всём Цзяо раньше, чем мне?

Пекарня – это единственная вещь в мире, за которую я готов держаться до последнего, она практически стала частью меня. Но внутри моей семьи я постоянно вынужден защищать территорию, отстаивать свои права, напоминать, что это я – душа и сердце этого места, а не Цзяо, который говорит, что «выпечка для девчонок».

Мой брат закатывает глаза.

– Он как бы всегда говорит всё первым кому-то из нас, кроме случаев, когда говорит что-то сразу нам обоим. А мы почти не бываем вместе.

Спасибо, Цзяо, я-то и не подозревал. Это настолько мимо, что удавиться можно.

– О, но сейчас мы вместе, – с нехарактерной мечтательностью говорит отец. Но потом тут же всё портит: – Как же здорово – мои мальчики вместе. Не хватает только Прова.

Они с Цзяо вместе хихикают, потом начинают обсуждать новую победу Прова.

А я смотрю в окно, надеясь хоть на мгновение увидеть Лия́. Утром она была в магазинчике, но сейчас её волос до плеч и очков «кошачий глаз» нигде не видно. Ну и хорошо, с другой стороны. Иногда я вполне понимаю её отца, который хочет, чтобы она держалась подальше от всего этого.

24. Операция «Крендель»

Лия́

Прошла неделя после ночёвки у Стефани, и я чувствую себя не лучшим образом. Скучаю по Каю, всё ещё злюсь на родителей, очень беспокоюсь за магазинчик, а моя сегодняшняя попытка исполнить желание маленького Сэма Туна идёт не по плану.

После нескольких дней (дней!) подготовки в приюте мне наконец-то сказали, что я готова к выгулу собак. Я выбираю таксу по кличке Крендель – потому что, серьёзно, как можно не влюбиться в собаку в форме сосиски? Плюс я подумала, что маленькая собака будет не такой большой проблемой и для меня (волонтёра-новичка), и для родителей Сэма (которые живут в маленькой квартире).

Я специально подбираю время прогулки так, чтобы встретиться с семьёй Тун в парке «Хэбянь». Если точнее – в то время, когда в летнем лагере Сэма заканчиваются соревнования по захвату флага. Я полагаю, что раз ему всего шесть лет, то кто-то из родителей точно придёт его забирать.

Я довольно убедительно «случайно» натыкаюсь на них (ну, по крайней мере, так мне кажется), и Сэм, естественно, тут же влюбляется в Кренделя. Трётся с ним носом и обнимает, а пёс облизывает ему лицо.

Но вместо того чтобы с умилением смотреть на сына, который валяется в траве с Кренделем, миссис Тун хмурится. Я не понимаю, какие мысли крутятся у неё в голове.

– Всё, Сэм, достаточно, нам пора! – говорит она.

Когда Сэм и Крендель возвращаются к нам и мне отдают поводок, я решаю продолжить выполнение плана, потому что не совсем уверена, что думает миссис Тун. Я быстро объясняю, что Крендель – собака из приюта, у него нет дома и они могут «усыновить» его, если захотят.

– Можно, можноможноможноможно? – упрашивает Сэм, крепко обнимая Кренделя.

Даже моё сердце, кажется, вот-вот разорвётся, а миссис Тун умудряется остаться совершенно спокойной.

– Нет, Сэм, прости. Мы об этом уже говорили.

Моя надежда грохается на землю рядом с надеждой Сэма.

Миссис Тун смотрит на нас с сочувствием, но остаётся непреклонной.

– Ладно, Сэм, попрощайся с собакой. Нам пора.

– Его зовут Крендель! – визжит он. Заливаясь слезами, он трётся мокрым носом о такой же мокрый нос Кренделя.

– Ну спасибо тебе, что влюбила его в этого пса, – шипит на меня миссис Тун. – У нас нет денег на собаку, а ты заставила меня разбить ему сердце!

Моё сердце разбито на ещё более мелкие кусочки, чем сердце Сэма. Миссис Тун берёт ревущего Сэма на руки и несёт к машине.

Что я наделала?

Я разбила сердце Сэму и разозлила его маму, а теперь у меня появилось новое неотложное желание: найти бедному Кренделю дом.

Зачем я вообще начала выполнять желания с самого сложного? Да ещё и в одиночку. Какой дурак так делает?

Я отвожу Кренделя обратно в приют (да, и оставляю вместе с ним свои разбитые надежды), возвращаюсь домой – и тут всё становится ещё хуже.

Не знаю зачем – может быть, чтобы справиться с нарастающим гневом? – я начинаю копаться в комнате. В ящике бабушкиного стола я нахожу новый конверт радиоактивного цвета, полученный несколько дней назад. Прямо на конверте стоит штамп: ПОСЛЕДНЕЕ УВЕДОМЛЕНИЕ.

Сердце колотится так, что отдаётся в ушах. Я быстро сую руку под отворот конверта, но режусь бумагой.

– Ай!

Я придавливаю порезанный указательный палец большим, пытаясь унять боль.

Это определённо знак. И спасибо за него. Потому что сейчас, когда у меня есть секунда, чтобы подумать, я понимаю, что эту черту переступить не могу. В последний раз я это сделала случайно, но сейчас поступлю целенаправленно. Нет, мне надо как-то иначе узнать, сколько мы ещё продержимся.

Я убираю конверт обратно и захлопываю ящик.

А потом просто не могу усидеть на месте. Мерю шагами комнату, включаю телевизор, ем – но, давайте начистоту, просто становлюсь дёрганой развалиной. Два этих слова – ПОСЛЕДНЕЕ УВЕДОМЛЕНИЕ – сжирают меня изнутри. Я твёрдо решила, что не буду вскрывать конверт, но соблазн никуда не делся. Этот конверт словно звал меня.

Надо уходить отсюда.

Я попросила выходной, чтобы провести операцию «Крендель», но всё равно решаю пойти в «Фонарики желаний». Даже если родители не могут прямо принять мою помощь (а они определённо могут, что бы ни говорили), я, по крайней мере, поработаю над спасением магазина. Может быть, мне удастся убедить их показать мне бухгалтерские книги или дать ещё какую-нибудь полезную информацию.

Или, по самой меньшей мере, я смогу увидеть Кая.

* * *

Родители по-прежнему лгут мне в глаза и ставят палки в колёса.

Я пытаюсь узнать, сколько доходов принёс праздник Циси и не пора ли подумать о следующем фестивале. Что они отвечают?

– Не беспокойся об этом.

Как я могу хоть что-то сделать, если со мной так обращаются? Мне очень хочется ударить или швырнуть что-нибудь, но я изо всех сил сдавливаю это чувство и засовываю его куда подальше, чтобы не взорваться прямо на месте.

Я решаю начать планировать следующий фестиваль, хотя до него ещё несколько недель – он пройдёт в пятнадцатый день седьмого месяца лунного календаря. Фестиваль призраков. Чжунъюань Цзе. День, когда духи усопших навещают нас – примерно, как в День мёртвых у мексиканцев.

Хотя Циси наша община празднует не по лунному календарю, Чжунъюань Цзе мы отмечаем «по старинке». Найнай сделала так для того, чтобы развести два праздника по времени и проводить Фестиваль призраков в середине-конце августа (в этом году 12 августа). Да, с одной стороны, времени остаётся не так много, но это наша следующая возможность хорошо заработать.

Первым добавлением к фестивалю этого года будут, естественно, водные фонарики. И когда я с помощью «Гугла» узнаю, что одна из традиций Чжунъюань Цзе – запускать водные фонарики, чтобы проложить дорогу для заблудших душ, мне кажется, что это подарок судьбы. Радость помогает мне вырваться из тисков разочарования и страха, и я наконец сосредотачиваюсь.

Пока я ищу информацию о Фестивале призраков, дверь открывается, и из потрёпанной колонки в торговом зале звучит «Луна означает моё сердце». Я бегу туда – даже, наверное, слишком нетерпеливо, – в надежде, что это покупатель.

– Лия́, любимица моя!

Бабушка Шуэ крепко меня обнимает, и я задерживаюсь в объятиях дольше, чем обычно.

Заметив это, она не сразу отпускает меня и спрашивает:

– Всё хорошо?

Я отхожу и быстро киваю.

– Конечно! Просто рада вас видеть.

Она тронута, но всё равно хмурит аккуратно подстриженные брови.

Отец тоже выходит, услышав песню, но, увидев, что это бабушка Шуэ, поспешно говорит:

– О, здравствуйте, Шуэ-найнай! Рад вас видеть! Уверен, Лия́ сможет вам помочь! Я, кхм, немного занят делами. Но я очень, очень рад вас видеть!

Неумение врать тоже передаётся с генами?

Но я рада, что мы можем поговорить наедине. Особенно после того, как бабушка Шуэ спрашивает меня (тихо, чтобы отец не услышал):

– Он всё ещё дуется как маленький?

Не знаю, были ли они с мистером Таном ещё на Циси, когда произошла эта катастрофа, или до неё просто дошли слухи, но какая разница? Я тут же выпаливаю:

– Мы с Каем даже ничего не делали! Просто вместе искали Нюлана и Чжинюй! Как друзья!

– Только как друзья?

Сначала Стефани, теперь ещё и бабушка Шуэ?

– Да, только как друзья, – раздражённо отвечаю я.

– Почему?

– Что значит «почему»?

Она, прищурившись, смотрит на меня.

– Лия́, не считай меня законченной дурочкой. Я же видела вас вместе.

У меня пересыхает во рту. Я не могу выдавить ни слова.

Она продолжает:

– Он смотрит на тебя так, словно ты его солнце, луна и звёзды.

Я моргаю. Один раз, другой.

– Вы… уверены?

Она хрипло хихикает.

– Зрение у меня ужасное, но, похоже, я всё-таки вижу лучше тебя.

– Но меня на него вырвало.

Это её вообще не впечатляет.

– И что?

– И то! – Я хочу вскинуть руки, но сдерживаюсь.

– И что? Потом вы будете над этим смеяться. Вместе. В серьёзных отношениях ты будешь видеть своего партнёра и в худшие минуты – и это нормально.

– У нас не было серьёзных отношений. Романтических – точно. И это не было нормально. Когда это случилось, мы даже начали избегать друг друга.

Дьявол, сидящий на плече, поднимает свою уродливую голову и начинает шептать мне на ухо.

Бабушка Шуэ цокает языком.

– Ты не хуже меня знаешь, что это не в характере Кая Цзяна. Почему ты так уверена? Вместо того чтобы что-то себе надумывать, просто спроси его, поговори с ним о том, что произошло, узнай, что он чувствует.

Я рассеянно прикусываю нижнюю губу.

Глаза бабушки Шуэ снова сверкают.

– Если уж мистер Тан смог, то и ты сможешь, Лия́.

Мистер Тан… Мистер «бамбук и столы»… да, он смог, но с небольшой моей помощью. Хотя, конечно, громкое объявление в «Клубе одиноких фонариков» он сделал самостоятельно, его никто не заставлял.

– Это было так мило со стороны мистера Тана на Циси, – говорю я, и бабушка Шуэ в ответ осыпает меня волной восторгов.

Слушая её рассказ о том, как они с тех пор проводят время вместе (пьют чай в его лавке, ходят на прогулки, ужинают в разных ресторанах района), я очень за них радуюсь – но в то же время моё сердце так колотится, что я слышу его в ушах.

Я улыбаюсь и смеюсь, когда бабушка Шуэ рассказывает, как помогает ему заново украсить чайную. Я даже показываю ей несколько вещей, которые могут ей пригодиться. Но она знает меня и то, как её слова на меня действуют, потому, прежде чем уйти (она так ничего и не купила, но обещала вернуться), наклоняется.

– Время драгоценно, Лия́, даже когда ты ещё юна. И, если тебе ещё никто этого не говорил, в твоём возрасте всё кажется намного важнее, чем есть на самом деле. Но это пройдёт.

Необязательно.

– А как же мой папа? И мистер Цзян? – спрашиваю я. Они буквально живое воплощение выражения «делать из мухи слона».

На какое-то мгновение я надеюсь, что она сейчас скажет мне, что вражда на самом деле не такая уж непримиримая, как кажется, и скоро всё уляжется, но она вздыхает, и этот вздох ложится на сердце тяжким грузом.

– С семьёй… всё бывает сложно, – медленно отвечает она. – Но никогда не отчаивайся.

По моей груди разливается слабая надежда.

Она треплет меня по руке. А потом её провожает за дверь песня «Луна означает моё сердце».

Сегодня она была такой счастливой, какой я её никогда не видела.

Когда заканчивается песня, из служебного коридора выходит отец.

Его голос спокоен, но слова угрожающие.

– Не забудь, что я сказал.

Поначалу я не уверена, что он говорит именно о том, о чём я думаю, но потом он добавляет:

– Насчёт Кая. Я серьёзно, Лия́.

Мои щёки заливаются краской – получается, он случайно услышал (а может, подслушал?) мой разговор с бабушкой Шуэ. А через секунду я начинаю злиться. Как он может быть таким чертовски упрямым?

Он настолько «удачно» выбрал время для своих слов, что они прозвучали почти как предупреждение от вселенной: «Даже не пытайся получить то, чего хочешь, потому что это невозможно».

25. Пожар в мусорном контейнере

Кай

Вся эта неделя – словно пожар в мусорном контейнере. Причём и в прямом, и в переносном[38] смысле: Цзяо несколько дней назад поджёг контейнер. Как – я, блин, даже не представляю. Только знаю, что тушить его пришлось мне. Примерно на середине процесса подошёл мистер Хуан и вместо того чтобы помочь, начал на меня орать. К счастью, Лия́ в тот день в магазине не было, и она этого не видела.

Цзяо с отцом приходят каждый день и не уходят до вечера, и сейчас я уж точно уверен, что их миссия – вывести меня из себя. Они наверняка поспорили, кто справится лучше. И пока оба выигрывают.

Сегодня я пришёл на полчаса раньше – отчасти потому, что надеялся немного поработать в тишине, отчасти потому, что мне нужно больше времени, чтобы не отставать от графика, – а Цзяо с отцом уже тут как тут. Когда я уходил из дома, там было тихо, но я отчего-то думал, что они ушли есть свой любимый мужской завтрак из «мяса, мяса, мяса» – это, если что, реальная цитата.

Сегодня Цзяо мусорный контейнер не поджигал, но успел поссориться со мной буквально из-за всего – от витрины и кассового аппарата до грёбаного запаха в кафе, который, по его словам, можно улучшить, если побрызгать в зале экстрактом какой-то травы, вызывающей, если верить Толстяку Лу, чувство голода.

– Мне-то уж точно есть хочется, когда я её нюхаю, – сказал Толстяк Лу, и этого оказалось достаточно, чтобы Цзяо купил сразу годовые запасы. И неважно, что мне этот запах напоминает потные ноги.

Днём, когда наконец-то заканчивается всё, что можно «улучшить», Цзяо с отцом возвращаются к столам. Они переставляют их так и этак, а потом Цзяо загоняет один из них в стену и пробивает огромную дыру, которую, конечно же, со всех точек видно невооружённым глазом.

Я беру телефон и нахожу номер мистера Ду, разнорабочего, который занимается буквально всем: от гипсокартона до укладки асфальта. Но тут подбегает отец и выхватывает телефон у меня из рук.

– Пустая трата денег, – укоризненно говорит он.

– Можно прикрыть это игровым автоматом, – говорит Цзяо так быстро, что я задумываюсь, не специально ли он пробил эту дырку.

Отец качает головой.

– Я смотрел. Они слишком дорогие.

Цзяо собирается предложить широкоэкранный телевизор. Я настолько в этом уверен, что готов поставить на это деньги – и, к сожалению, отец будет этим только гордиться. Но ещё до того, как Цзяо успевает открыть рот, отец кряхтит – этот звук означает «пойдём», – и они уходят. Мне всё равно, куда они идут – я просто наслаждаюсь временным облегчением.

Когда они возвращаются, я понимаю, что должен был сразу почуять неладное. Из пакетов торчат шлифовальные машинки и шпатели.

Нет. Только не это. Не снова.

– Ты же не умеешь шпаклевать, Ба, – пытаюсь напомнить я.

Но отец и слушать ничего не желает.

– Ты говорил, что я и в сантехнике ничего не понимаю, но кто тогда починил унитаз?

Ага, унитаз, который теперь каждый раз, когда спускают воду, орёт так, словно умирает долгой мучительной смертью.

Вмешивается Цзяо.

– Ага, благодаря папе унитаз теперь не переполняется водой, и мы каждый месяц экономим.

В нём так мало воды, что мне каждый день приходится тратить целый брусок пемзы, чтобы отчистить его, но… чёрт с ним.

Моего отца не пугает никакая работа, но вот мастерства ему точно недостаёт, да и работает он чаще всего спустя рукава. Нередко получается так, что к тому времени, когда он всё-таки заканчивает, оказывается, что дешевле было заплатить кому-нибудь с прямыми руками.

И вот наглядный пример. Я понимаю, что всё тщетно, но не могу не сказать:

– А это не дороже, чем вызвать мистера Ду?

Я показываю на инструменты, которые они только что притащили.

– Заткнись, Сын-Какашка, ты ничего не знаешь, – говорит Цзяо.

Отец просто игнорирует меня.

– Так, Цзяо, давай.

Мой брат открывает Ютуб и находит видео «Как шпаклевать».

Моим глазам уже больно.

Я ухожу обратно на кухню и начинаю готовить. Потому что это, как-никак, пекарня, пусть даже в данный момент она на себя не похожа. Цзяо с отцом так сильно мне мешают, что я отстал от графика – такого не было уже несколько лет.

Через час, когда я замешиваю тесто для бисквитных пирожных, звенит звонок. Я торопливо мою руки и выбегаю за прилавок – быстрее, чем когда-либо раньше, потому что недавно узнал, что Цзяо прав: он действительно не умеет приветствовать клиентов, но не потому, что его занимают только «большие идеи». Просто он ведёт себя как придурок и не помнит имён наших покупателей, хотя половину из них знает с самого детства.

Выйдя в торговый зал, я поражаюсь. Слишком много всего происходит одновременно.

Во-первых, я в ужасе от отвратительной работы Цзяо и отца. Да, дыры больше нет, но шпаклёвки они наложили столько, что из стены теперь торчит бугор размером с кошку, спрятавшуюся под ковёр. Это даже хуже, чем дыра: увидев дыру, посетители хотя бы поймут, что произошёл какой-то несчастный случай, но вот эта гигантская хрень торчит как бельмо на глазу и выглядит так, словно мы пытались спрятать труп.

Бугор настолько ужасающий, что на мгновение занимает всё моё внимание, но потом боковым зрением я вижу ещё кое-что. В дверях стоит курьер. Но я сегодня ничего не ждал. Отец расписывается за стопку коробок среднего размера, словно точно знает, что в них. Цзяо уже начал распаковку, разрезав скотч острыми бороздками ключа.

Мир замедляет ход, когда он открывает коробку и суёт в неё руку. Это может быть что угодно – видеоигры, пивной кран, фритюрница, чтобы готовить луковые кольца и картошку фри, – но на деле всё оказывается гораздо хуже, чем я мог предположить. Потому что я ни за что бы не подумал, что мой брат и отец сделают такое – хотя хорошего я от них уже и не жду.

Это фонарики желаний.

Я не могу поверить своим глазам.

– А для чего они? – как шагуа, спрашиваю я, хотя ответ может быть только один.

– Мы будем их продавать, – спокойно говорит отец, словно всё в порядке.

– Что? – спрашиваю я настолько высоким голосом, что сам его не узнаю́.

Цзяо подталкивает отца локтем.

– Я же говорил, что он будет душнить из-за этого.

– Кай. – Голос отца звучит как предупреждение, в нём нет ни одной доброй нотки.

Я качаю головой.

– Даже вы не могли до такого опуститься.

– До какого «такого», Сын-Какашка? Это просто деловое решение. Стратегическое. Ничего личного.

– Кай, это в самом деле чисто стратегическое решение, – отец эхом повторяет за Цзяо. – Клянусь, в нём нет ничего личного.

Да проблема не в этом! Я всё ещё не могу отойти от шока.

– Как вам вообще такое в голову пришло?

Цзяо качает головой, словно не может поверить, что я не могу догадаться сам.

– Они помогают нашим соседям держаться на плаву, почему бы и нам их не попробовать?

– Потому что мы пекарня!

Цзяо пожимает плечами.

– Универмаг. Посмотри хотя бы на «Уолмарт», или «Таргет», или «Костко».

Отец кивает.

– Цзяо понимает в бизнесе.

Господи боже мой, я уже не знаю, смеяться или плакать.

– Куда мы их вообще денем? – спрашиваю я, оглядывая и без того тесный торговый зал. Не лучший аргумент, но я готов на всё, лишь бы остановить этот идиотизм.

Цзяо и отец переглядываются. Да они об этом даже не думали!

– У окна разложим! – торжествующе объявляет Цзяо. – Как на витрине! Чтобы все прохожие видели!

У меня точно пар из ушей не идёт? А то я вот-вот взорвусь. Или развалюсь. Буквально в следующую секунду.

Похоже, отец понял, что они-таки перешли определённую черту, потому что откладывает фонарики в сторону и подходит ко мне.

– Я не хочу нагружать тебя всякими необязательными вещами, поэтому не говорил этого раньше, но пекарня действительно испытывает определённые трудности. Нам нужно что-то, чтобы удержаться на плаву. И когда Цзяо предложил торговать фонариками желаний, меня словно молнией поразило. Они так хорошо продавались на том фестивале, что я специально пришёл, чтобы не дать тебе раздать бесплатно слишком много еды. Это отчаянный, но необходимый шаг.

Конечно же, это идея Цзяо.

Я вспоминаю, что Лия́ никогда не продавала особые сорта чая, чтобы не подрывать доходы «Чикагского чаепития» Мина, и пробую снова:

– А как же наши неписаные правила общины? Что мы не должны переступать определённые границы из уважения к соседским лавкам?

Отец фыркает.

– Уважения? Хочешь поговорить об уважении? Этот шагуа вообще не уважает меня, а мы, значит, должны?

– Это утопит наш бизнес, – возражаю я. И их бизнес тоже, но на них отцу как раз плевать. – Община будет в ярости и перестанет нас поддерживать.

Отец качает головой.

– В этом мире человек человеку волк, Кай. Все остальные тоже последуют нашему примеру. Мы приехали сюда за американской мечтой и получили её, но теперь она утекает сквозь пальцы. Район меняется, нас начинают вытеснять. Чтобы выжить, всем в общине придётся ходить по головам друг друга.

Я ему не верю.

– Даже если другие так поступят – а они этого не сделают, – мы не обязаны поступать так же.

Цзяо смотрит на меня так, словно я – прыщик на его заднице.

– Ты хочешь есть или гордиться собой?

Должен быть другой способ.

Отец надувается от гордости за Цзяо.

– Отличное чутьё. Мы пойдём в гору, когда я отдам тебе пекарню.

От моего лица отливает кровь.

– Что? – спрашиваю я настолько пискляво, что в ответ жду шуточки Цзяо – вроде «что, так долго месил тесто, что яйца обратно втянулись?»

Но он не шутит – похоже, слишком шокирован моим удивлением.

– Что значит «что»?

Я едва заставляю свой язык двигаться.

– Ба, ты серьёзно оставишь всё Цзяо?

Отец смотрит на меня так, словно это я несу какую-то чушь.

– Ну, а ты чего ждал, Кай?

И правда, чего я ждал? Я же просто вкладываю в это место душу и сердце, просто управляю им каждый день – в самом деле, разве это даёт мне какие-то права? Как всегда твердил Цзяо: он владелец, который видит «полную картину», а я просто рядовой сотрудник. Руководитель же не должен лично бегать на кухню и смотреть, поднялось ли тесто.

Я реально чувствую себя Сыном-Какашкой.

Я ухожу обратно на кухню – чтобы спрятаться, или заплакать, или заорать, не знаю, но я стою над раковиной, опираясь на холодную столешницу, и неотрывно смотрю на кран. Я не могу двинуться. Только наблюдаю, как медленно-медленно формируется капля, становится слишком тяжёлой и падает в раковину. Потом вторая капля. И третья. Я делаю мысленную пометку: ни в коем случае не говорить отцу про эти капли, иначе он так «починит» кран, что у меня не хватит сил его открыть.

Хотя какое мне теперь дело? Пусть он тут теперь хоть всё чинит. Это будут проблемы Цзяо, а не мои.

Господи, как же больно. Почему я только что потерял неотъемлемую часть себя, но чувствую, будто сам в этом виноват? Отец был прав – я должен был всё понимать. Но ведь Цзяо ненавидит это место, жалуется, что выпечка – это девчачье дело, даже печь ничего не умеет… поэтому я предполагал, что ему пекарня будет просто неинтересна. Что у него будут мечты посерьёзнее – например, открыть казино или франшизу «Дейв энд Бастер». Как мне не пришло в голову, что он предпочтёт синицу в руках и просто превратит это место в холостяцкую пещеру своей мечты?

Я слышу его голос у прилавка.

– Кай, ты же понимаешь, что у тебя тут всегда будет работа, а?

Под его началом, рядовым сотрудником. В неузнаваемом месте с липким полом, дымом и азартными играми.

Ни за что.

От одной мысли о том, что пекарня превратится в это, мне хочется рухнуть на пол и не двигаться. Я символическим жестом срываю фартук и швыряю его в дальний угол кухни. Я иду обратно в зал, ещё не зная, что сделаю – просто уйду, не говоря ни слова, или наконец-то выскажу всё, что думаю. Но – это всё оказывается неважно, потому что возможности ни для того, ни для другого не оказывается.

Я останавливаюсь как вкопанный, когда вижу огромную витрину с фонариками желаний у окна. Конечно же, вот это они сделали быстро. Я уже почти забыл о фонариках, но они лишний раз напомнили мне, что пожар в мусорном контейнере никто тушить не собирался.

– Пожалуйста, уберите это, – умоляю я. – Давайте сначала поговорим.

– Мы уже поговорили, Сын-Какашка.

Мой фитиль уже почти догорел. И что будет потом? Я взорвусь? Буду рыдать и упрашивать?

Звонит колокольчик над дверью.

Входит Лия́. Мне очень хочется, чтобы она ворвалась в лавку с перекошенным от ярости лицом. Но нет, всё ещё хуже. Её рот широко открыт, а на лице видна ужасная, нестерпимая боль.

Она смотрит на витрину, потом на меня, потом опять на витрину.

Моя голова абсолютно пуста.

26. Предательство

Лия́

У меня было замечательное утро. Я попила бабл-чай с бабушкой Шуэ в чайной мистера Тана. Я сияла едва ли не так же, как бабушка Шуэ, видя, как хлопочет над ней мистер Тан, готовя для нас свои любимые напитки. Получив немалую дозу кофеина – почти как тогда, когда мы с Каем перепробовали почти все запасы «Фонариков желаний», – я решаю вернуться в магазинчик, чтобы как бы случайно пройти мимо «Лунных пряников». Чтобы просто увидеть Кая. Я продолжу держаться от него подальше, но разговор с бабушкой Шуэ просто не выходит у меня из головы.

А потом…

Когда я прошла мимо фонариков желаний в витрине пекарни, я сначала решила, что глаза меня обманывают. Это был сюрреалистичный момент – из тех, когда глаза сначала случайно находят знакомую вещь, а потом включается мозг и приходит осознание, что что-то в положении этой вещи не так.

Я обернулась. Потом остановилась и несколько мгновений стояла повернувшись, прежде чем развернулась полностью. Но наваждение не исчезло.

В витрине пекарни высилась целая башня, сложенная из фонариков желаний. Некоторые были расправлены не полностью, другие сложили так, что они смялись и уже вряд ли взлетели бы – это явно не было работой Кая. Плакат на витрине – распродажа! исполните ваши желания! – тоже не был написан знакомым угловатым почерком, но какая разница?

Я смотрю на витрину – раз, другой, третий, – чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Ноги сами несут меня к двери. Я не знаю, что буду делать, но должна узнать больше, должна увидеть лицо Кая.

Все трое замирают, увидев меня.

«Это всё всерьёз? Как вы могли так поступить?» В голове крутится слишком много вопросов. Но тот, который всё-таки добирается от мозга до кончика языка, – наихудший.

– Серьёзно?

Лицо Кая совершенно пустое. И меня это бесит. Ему что, совсем нечего сказать?

Цзяо смеётся. Смеётся! Нет, от него ничего другого и ожидать нельзя, но я всё равно поражаюсь.

– Жаль тебе об этом сообщать, – говорит он с ухмылкой, – но ты не владеешь фонариками желаний. И не ты их изобрела. Мы не делаем ничего плохого.

Кай, похоже, наконец-то приходит в чувство.

– Ты не мог бы заткнуться, пожалуйста?

Впервые за всё то время, что я его знаю, Цзяо смущается.

– Что ты только что сказал?

– Ты меня слышал. – Кай поворачивается к ним спиной и лицом ко мне, потом тихо спрашивает: – Хочешь поговорить? Наедине?

На негнущихся ногах я иду с ним на кухню, понимая, что Цзяо и мистер Цзян на меня смотрят. Нос жжёт, я знаю, что вот-вот польются слёзы, но пытаюсь сдерживаться.

Кай придвигает ко мне табуретку (единственное, на чём можно сидеть), а сам опирается на стол.

– Я не понимаю, что творится, – говорю я. В голове крутятся слова Цзяо: «Ты не владеешь фонариками желаний. И не ты их изобрела». Нет, формально он прав, возразить мы никак не можем. Но блин!

– Это твоя семья, – продолжаю я таким обвиняющим тоном, на какой и не знала, что способна. – Ты не можешь заставить их… ну… передумать?

Слова вдруг начинают даваться очень тяжело.

– Я пытаюсь. Правда пытаюсь. Я упрашивал их этого не делать, когда ты зашла.

– Значит, надо пытаться лучше! Ты знаешь, что мы уже и так на волоске от закрытия. Пожалуйста, Кай, ты не можешь не понимать, почему это так важно. Не отнимайте у нас продажи – мы не выживем!

– Знаю, знаю. Я и так стараюсь, как могу.

Между нами проскакивает искра – и на этот раз не слишком приятная.

Я знаю, что он будет стараться изо всех сил, но этого недостаточно, раз уж в деле замешаны Цзяо и мистер Цзян, поэтому выпаливаю:

– Да они всё время о тебя ноги вытирают, а ты им это позволяешь. Ты никогда не говоришь, что думаешь.

Может, не только им.

На его лице неприкрытая усталость.

– Думаешь, я сам этого не знаю? Но я бы никогда не позволил им влезть во что-то настолько важное. Разве ты не знаешь, что я готов сделать для тебя что угодно? Что я всегда ставлю тебя на первое место?

Да, но…

– То, что ты хочешь мне помочь, не значит, что ты можешь помочь.

Я не верю, что Кай может хоть что-то изменить. А сейчас меня волнует только одно – эти фонарики в витрине пекарни.

– Чёрт возьми, Кай, даже сейчас, когда ты сказал Цзяо заткнуться, ты был с ним предельно вежлив.

«Ты не мог бы заткнуться, пожалуйста?» Да, так и сказал.

– Но я ведь сказал ему заткнуться, нет? Я за это и слова похвалы не заслуживаю?

– Дело не в похвалах, а в том, что этот бред надо исправить!

– Лия́, я не могу исправить всё за секунду. Ты же знаешь, какие они, особенно со мной. Дай мне время подумать.

– Просто скажи им! Скажи им, что они ужасные! Скажи, что, если они это сделают, ты никогда больше не будешь с ними разговаривать!

Я понимаю, что это слишком, но уже не могу остановиться.

На лице Кая гримаса боли.

– Уж ты-то должна понимать, что это непросто.

– Это ещё что значит?

– Ты осуждаешь меня за отношения с моей семьёй, а сама не общаешься со своей. Почему бы тебе, Лия́, просто не сказать им, что ты знаешь о долгах и нужно работать вместе? И горевать тоже вместе? Твой папа не такой, как мой, – ты можешь с ним поговорить, и вы можете поддержать друг друга.

– Тебе со стороны легко говорить. Я могу сказать тебе то же самое. Ты хоть раз за неделю дал им отпор? Я видела их в окно. Здесь всё изменилось.

Я обвожу рукой когда-то безупречную кухню, теперь заваленную чем попало. И расставлял это всё явно человек, который не умеет готовить. Я уж не говорю об этой ужасной штуке в зале, которая похожа на монстра, лезущего из стены.

– Почему ты не помешал им?

– Я пытался. И на это отец сказал мне, что отдаёт «Лунные пряники» Цзяо.

Бададум. Ну я и попала. Попыталась заставить его меня пожалеть, а он в ответ выдал такое.

– Мне жаль, Кай, я даже представить не могу, как это…

– Всё нормально.

Он не хочет говорить об этом. Со мной. Это что-то новенькое. И я понятия не имею, что с этим делать. У меня просто ужасное чувство, я хочу извиниться, взять свои слова обратно, побыть с ним рядом, но он говорит:

– Но я хотя бы попытался, Лия́. А ты своих родителей просто избегаешь.

И продолжает:

– Ты когда-нибудь думала, что твои попытки спасти магазин не работают потому, что у тебя есть только половина информации? Ты даже не пробовала получить у родителей полную картину. Ты думаешь, что делаешь всё, что можешь, но это не так.

Он прав. Но теперь мне неловко – а ещё я разъярена, потому что он посмел сказать это мне в лицо.

– Ты тоже не стремишься к тому, чего хочешь, – возражаю я. Уж с семьёй – так точно, а если верить Стефани и бабушке Шуэ, то и с некоторыми другими вещами.

Его глаза вспыхивают.

– Я делаю больше, чем ты. Разве тебе не важна наша дружба? Ты даже не пытаешься постоять за нас! Твой отец меня ненавидит, а ты просто пляшешь под его дудку и не пытаешься возразить. На фестивале Циси ты позволила ему сказать все эти ужасные вещи!

– Так вот в чём дело? – меня озаряет. – Твой отец поэтому решил так поступить? Чтобы отомстить моему папе за его слова?

Кай начинает закипать.

– Я пытался поговорить с тобой о личном.

– А что, фонарики для тебя не личное? С чего бы ещё твоему папе так поступать?

– Нам тоже трудно, – вздыхает он. – Как, похоже, и многим другим местным магазинам.

В мой вихрь эмоций вплетается ещё и чувство, что меня предали.

– Что? Как ты мог мне этого не сказать? А если бы ты не был с ними в одной лодке, тоже молчал бы? Что дальше? Скажешь, что будешь тайком исполнять желания, загаданные на фонариках «Лунных пряников»? Ты что, просто пытался втереться в доверие мне и Найнай, чтобы выведать наши тайны?

Едва эти слова срываются с языка, я дёргаю рукой, словно пытаясь выловить их из воздуха между нами. Но уже поздно. Я пустила стрелу – и, судя по тому, как кривится Кай, попала точно в цель.

27. Одиночество

Кай

Как она могла. Как она могла?

Слова Лия́ снова и снова звучат у меня в голове: «Ты пытался втереться в доверие мне и Найнай, чтобы выведать наши тайны?» Она с самого начала была несправедлива, переложив всё на меня, – будто не знает, какая у меня семья, – но это?

Да-да, Лия́, это был мой коварный злодейский план. Уже в первом классе я знал, что у вас с бабушкой однажды возникнет замечательная идея, которую моя пекарня решит украсть, и я подружился с тобой только ради этого.

Я настолько оскорблён, чувствую себя настолько преданным, что просто перестаю функционировать, словно робот, которому замкнуло все цепи.

Я прихожу в себя, когда она снова открывает рот.

– Кай, я…

И я перебиваю её. Немедленно.

– Не надо. Я тебя услышал.

Услышал, что даже после всего, что произошло, ты по-прежнему мне не доверяешь.

Я не могу смотреть на неё. Не могу смотреть на эту кухню.

Я выбегаю через чёрный ход, мимо мусорного контейнера, по переулку, потом сворачиваю. И не останавливаюсь, пока не добираюсь до парка «Хэбянь».

* * *

Она не пыталась меня догнать.

Да, всё, что она сказала, было правдой – я действительно позволяю семье вытирать о себя ноги и не говорю то, что на самом деле думаю, – но я доверил ей эти секреты, мои самые постыдные слабости, а она их вот так обратила против меня?

«Ты поступил с ней точно так же», – говорит мне внутренний голос.

«Но она первая начала».

Я похож на непослушного ребёнка, который швыряется камнями.

Я понимаю, каким ударом для неё было увидеть эти фонарики. Но ещё я думал, что она знает – я на её стороне. Поэтому, когда она использовала против меня то, чего я больше всего стыжусь… не знаю, я просто не выдержал. Я будто исчез из собственного тела, и сработала автоматическая защита.

Я оглядываюсь вокруг – вода, бегуны, родители с детьми, наслаждающиеся летним солнцем.

Я не знаю, куда идти. «Лунные пряники» больше не мои. В «Фонариках желаний» меня больше не ждут. Я плюхаюсь на скамейку и смотрю, как течёт река – несётся мимо меня и всех остальных, пожирает всё на своём пути, прямо как мои отец и брат.

Я совершенно один.

28. Хлоп

Лия́

Это нагнеталось слишком долго. Секреты, напряжённые отношения между семьями и внутри семей, подавленные эмоции… всё это гноилось не один месяц. А когда Кай начал бросаться обвинениями, гнойник наконец – хлоп! – разорвался. Повсюду зелёная слизь. Я выместила всё на нём, потому что не знала, куда ещё направить чувства. Теперь всё отвратительно воняет, я отвратительно себя чувствую и всё испортила.

Я действительно жалею о своей последней фразе, но когда я попыталась извиниться, он просто заткнул мне рот. И после всех колкостей, которыми мы обменялись, я злюсь. Его слова нанесли глубокую рану. Какая ирония: если ты держишь в руках чьё-то сердце, это значит, что у тебя есть оружие, чтобы нанести максимальный урон. Мы точно знали, куда ударить друг друга, чтобы стало больно, и я до сих пор не могу прийти в себя.

И вот я впервые стою одна на кухне «Лунных пряников». Она больше не кажется знакомой – слишком много утвари и ингредиентов разложено не там, где надо. Я хочу выбежать оттуда со всех ног, может быть, даже высказать Цзяо и мистеру Цзяну всё, что о них думаю, но… не могу.

Я снова оглядываю кухню. Даже не задумываясь, беру пакет с мукой и ставлю его перед бумажными полотенцами. А потом возвращаю скалку туда, куда Каю нравится её класть, – на полку прямо под самой гладкой и ровной частью стола.

Потом я ухожу. Единственное, что мне удаётся сделать против Цзяо и мистера Цзяна, – громко хлопнуть дверью чёрного хода.

29. Желание Найнай

Лия́

Всё то время, когда я в детстве играла одна с руками-собаками, не идёт ни в какое сравнение с тем, что было в следующие несколько дней.

Сначала я очень злилась. Картинка с фонариками желаний в витрине пекарни словно отпечаталась у меня на сетчатке, и я видела её, когда спала, ела, смотрела телевизор. И все те обидные слова, которыми мы с Каем бросались друг в друга, казались ещё болезненнее каждый раз, когда я прокручивала ссору в голове.

В конце концов гнев испарился, оставив после себя оцепенение. Когда я смотрю на себя в зеркало, чистя зубы или суша волосы феном, на меня глядит то же лицо, но я себя не узнаю́.

Кажется, словно всё пытается задушить меня. Я застыла – и не могу дышать.

Как я вообще до такого докатилась?

Всё началось в день, когда мы потеряли Найнай. Она была тем клеем, который удерживал вместе всех и вся.

Только вот… всё не так просто. Мы потеряли «клей», а потом начали секретничать. Сначала из-за того, что не хотели задеть друг друга, но, может, в этом-то и проблема? Я обвинила Кая в том, что он не знает, как общаться со своей семьёй, но, пусть мне очень не хочется этого признавать, он был прав: я тоже не могу общаться с родителями. Легко винить кого-то другого, правильно?

Именно из-за секретов я не могу дышать. Я очень расстроена словами Кая, но, возможно, он действительно в чём-то прав. Вдруг магазинчик и правда обречён, если я не спасу его вместе с родителями?

Но возникает и другой, не менее важный вопрос. Есть ли мне теперь что терять?

* * *

Легче сказать, чем сделать.

Прошло уже несколько дней, но я всё равно хожу вокруг родителей на цыпочках.

Помню, в детстве меня было не оторвать от папы. Я очень люблю фотографию, на которой сижу у него на плечах и листаю книжку с картинками, а он читает роман в жанре уся. По большей части он был занят работой в «Фонариках желаний», но когда оказывался рядом, мне с ним было так хорошо. А теперь я не могу даже поговорить с ним о магазине, о том, как он ошибается в Кае, о том, как мне не хватает Найнай. Как это произошло?

Я решаю начать с малого. Спрошу родителей о фестивале Циси и о том, сколько он принёс денег. Если они уйдут от ответа, буду настаивать – по крайней мере, на этой мелочи. Я же заслуживаю ответов после того, сколько шевелила булками (и Кая заставила)? Потом уже перейду к разговору о долгах и о том, как мы сможем спасти магазинчик. Вместе.

Но всё идёт не по плану. Вообще. Абсолютно.

Я устраиваю разговор дома, а не в магазинчике, чтобы нас никто не прервал. Вечер воскресенья, родители сидят на диване в гостиной, перед ними на столике чашки с зелёным чаем без кофеина, в руках отца очередной роман, а у мамы китайская газета.

Я сажусь между ними, сжимая рукой чашку чая, которую поставила на кофейный (чайный?) столик. Прокашливаюсь, смотря на своё отражение в чае.

– Мы много заработали на Циси? По-моему, праздник имел большой успех и в общине, и за её пределами. Я даже думаю – может, следующий фестиваль попробовать разрекламировать уже на весь Чикаго?

Я готовилась всё это выложить, но сказала совсем другое. Я выпалила:

– Почему мы никогда не говорим о Найнай?

И прежде чем родители успевают хоть что-то ответить, слова начинают исторгаться из меня, словно рвота (к счастью, по-настоящему меня на этот раз не тошнит).

– Вы так старательно избегаете разговоров о ней, словно её никогда не существовало! Найнай бы точно знала, как помочь мне в такой трудной ситуации, как сейчас, а вы делаете прямо противоположное.

Я поднимаю голову и по очереди смотрю на них. У мамы отвисла челюсть, папа опустил глаза в пол. Я не хотела предъявлять претензии, но, как и в тот судьбоносный день в чайной мистера Тана, не могла себя контролировать.

Я уже собираюсь извиниться, но отец вдруг говорит:

– Ты права, Лия́. – Он поднимает голову и смотрит мне в глаза. – Прости.

Я не знаю, что сказать. Я не готовилась к такому разговору, и сейчас кажется, словно я наживую вскрыла грудную клетку и показываю родителям своё обливающееся кровью сердце.

Мама медленно говорит:

– Мы думали, что будет лучше не упоминать её, чтобы ты смогла поскорее восстановиться и жить дальше.

– Чтобы жить дальше, необязательно стирать её из нашей жизни, – тихо отвечаю я.

– Мы знаем, сколько она для тебя значила, – из-за эмоций папе с трудом даются слова. – Для нас, конечно, она тоже была важнее всех, но вы с ней были особенно близки.

Мама придвигается ко мне на диване.

– Мы не знаем, как её заменить.

Я опускаю глаза обратно на чашку.

– Вам не нужно её заменять… – да они и не могут, – но… вы нужны мне. Как, ну… вы. Как родители.

Папа тоже придвигается ближе. Они меня не обнимают, потому что в нашей семье обниматься особо не любят, но я знаю, что такой близостью они демонстрируют поддержку.

– Да, конечно, – говорит папа.

– Для тебя – что угодно, – добавляет мама.

Но, несмотря на эти слова, папа сидит, заламывая руки, а мама прячет свои под себя. Они по-прежнему не знают, что делать и как помочь (а я до сих пор не знаю, что мне нужно), но, по крайней мере, мы открыли канал связи. Это шаг в нужном направлении.

И этот шаг придаёт мне смелости для следующего.

– Я знаю, что магазину трудно приходится, – говорю я. И на этот раз вместо словоизвержения просто выкладываю всё как есть. Что беспокоюсь из-за нашей финансовой ситуации, что изо всех сил пытаюсь принести магазину больше денег, что в «Лунных пряниках» теперь продают фонарики желаний. О последнем я говорить не планировала, опасаясь, что лишь плесну нового масла в огонь вражды, но я уже по горло сыта всеми этими секретами. – Я знаю, что ты хочешь сказать, Баба, – продолжаю я, готовясь к очередной тираде в адрес Цзянов. Но оказываюсь совершенно не права.

Вражда, похоже, сейчас интересует папу в последнюю очередь.

– Айя, Лия́, мы и не подозревали, что ты так переживаешь.

Мама в то же время говорит:

– Мы не знали, что ты знаешь о задолженности за аренду. Это не должно тебя беспокоить.

– Нет, должно, – возражаю я. – Я член семьи, и однажды я стану владелицей этого магазинчика…

– Нет, не станешь, – перебивает папа.

Клянусь, у меня кровь в жилах застывает.

– Лия́… – Мама кладёт ладонь мне на руку. – Мы закрываем магазинчик. В следующем месяце. Мы договорились с Чжуан-сяньшэном, – это владелец здания, – он отнёсся к нам с полным пониманием – вот она, польза от сплочённой общины. Мы рассчитаемся с ним, когда найдём новую работу. Мы с твоим отцом уже месяц в поисках.

Я поражена. На меня обрушивается слишком много всего. Магазин закрывается. Они знают уже месяц. Они ищут новую работу.

– Как вы могли мне об этом не сказать? Как же наследие Найнай? Неужели всё правда настолько плохо? Разве Циси не помог?

На последний вопрос папа отвечает кивком.

– Да, Лия́, Циси помог нам заметно сократить долги, и всё благодаря тебе.

– Мы так гордимся, – говорит мама.

Слишком много мыслей. В висках стучит, новая информация носится туда-сюда, пытаясь уложиться в голове.

– Почему вы мне не помогали? Почему только мешали?

Папа вздыхает.

– Мы пытались не дать тебе слишком привязаться к магазину.

– Потому что знали, что он закрывается, – с горечью отвечаю я.

Мама кивает.

– Мы хотели, чтобы ты сама от него отдалилась, чтобы нашла новые интересы. Мы даже пытались подталкивать тебя в эту сторону.

– Вы подталкивали меня не туда. Мы должны были объединиться, чтобы спасти магазин, а не бросать его на произвол судьбы. Что бы сказала Найнай?

На папиных глазах выступают слёзы.

– Найнай… так бы тобой гордилась.

Мои глаза тоже подёргиваются пеленой.

Голос отца дрожит от эмоций, когда он продолжает:

– Найнай никогда не хотела, чтобы ты унаследовала магазин, Лия́. Она хотела для тебя чего-то лучше и масштабнее. Магазинчик был её американской мечтой, и она её добилась – приехала сюда в восемнадцать лет, одна, практически ничего не имея за душой. Она выбилась в люди благодаря работе. Ты знаешь, что Найнай была старшей из трёх дочерей. Её семья потратила все деньги, чтобы отправить её сюда, в Соединённые Штаты. Она унесла с собой состояние своей семьи. Ты представляешь, какой груз был у неё на душе? Найнай трудилась, прямо-таки из кожи вон лезла, но ей было трудно. Она не очень хорошо говорила по-английски, не могла найти стабильную работу. Именно здесь, в китайском квартале, она нашла свою общину. Она много лет бралась за любую работу, ела остатки несвежего риса и хлеба, которые собирались выбрасывать рестораны, на всём экономила и наконец накопила достаточно, чтобы открыть магазинчик. Сначала он был крохотным. В нём продавалось совсем мало товаров, он находился в другом помещении, совсем маленьком и дешёвом. Благодаря помощи общины Найнай подняла его с нуля – до такого уровня, что смогла и обеспечивать себя, и посылать деньги на родину.

Кое-что из этого я знала, но восхищаюсь воспоминаниями и новыми подробностями, о которых раньше не слышала. Я впитываю каждое слово, радуясь тому, что папа снова говорит о Найнай.

– Когда я учился в старших классах, дела шли хорошо, – продолжает папа. – Найнай сумела накопить столько денег, чтобы я мог поступить в колледж – ну, если бы получил гранты на образование. И я их получил. Я собирался поступать в Иллинойсский университет – депозит уже был внесён, я выбрал курсы для первого семестра, – но тут Найнай впервые сильно заболела. Она не хотела этого, но я остался дома, чтобы ухаживать за ней, и деньги, отложенные на учёбу, ушли на её лечение. После нескольких лет борьбы с раком наступила ремиссия, и я считал, что все усилия того стоили. Но я знаю, что она всю жизнь чувствовала себя виноватой, хотя и не сказала мне ни слова. Она думала, что я пожертвовал слишком многим, но это не так. У нас было больше времени вместе. А ты выросла с ней. Это бесценно.

Он снимает очки и смахивает слёзы.

– Когда в прошлом году рак Найнай вернулся, у магазинчика уже были проблемы. Мы ещё тогда планировали закрыть его и просто жить дальше. Мы не ожидали, что успеем набрать столько долгов – и, возможно, держались за магазинчик дольше, чем следовало бы, из-за сентиментальности. Но именно этого хотела Найнай.

– Потому что, Лия́, магазин уже выполнил свою задачу, – говорит мама. – За годы его работы мы накопили достаточно денег, чтобы оплатить твою учёбу в университете. Именно этого всегда хотела Найнай.

Эти слова застают меня врасплох. Я не могу ответить. Не могу даже дышать.

…Стоп. У нас есть деньги?

– Мы можем вложить эти деньги в магазин, – говорю я.

Родители дружно качают головами.

– Мы не тронем ни цента из этих денег до тех пор, пока не настанет время выписать чек для оплаты обучения в университете, который ты выберешь, – строго говорит папа. – Это желание Найнай. И наше.

– Лия́, мы скорее работали бы на двух работах, чем потратили деньги, отложенные на твою учёбу, – добавляет мама.

Из большого озера, скопившегося в уголке моего глаза, вытекает слезинка. Потом ещё несколько.

– Я не знаю, что сказать.

– Вот что делают родители, – спокойно говорит папа.

Я качаю головой.

– Не все.

– Ну, так делаем мы, – добавляет мама.

Меня обуревают такие эмоции, что я едва могу говорить.

– Спасибо.

Надеюсь, они поймут, что этим единственным словом я благодарю их не только за деньги, но и за весь разговор, за всё, что они сделали за эти годы.

И, на случай, если они всё-таки не поймут, я пытаюсь показать им это жестом, который в семье Хуан большая редкость: я по очереди обнимаю папу и маму и держу их в объятиях по несколько секунд. Папа сначала напрягается, но потом расслабляется, а мама обнимает меня в ответ.

Жаль, что я не знала всего этого раньше, но лучше поздно, чем никогда. Кто же знал, что половина наших проблем из-за меня. Я должна была просто спросить, в чём дело, когда нашла письмо, а не пытаться вывезти всё в одиночку.

У меня с родителями впереди ещё долгий путь, но теперь меня ведёт надежда. Достаточно сильная, чтобы поменять направление ветра и свернуть горы – о чём уже знают многие покупатели «Фонариков желаний».

Всё будет хорошо.

Со мной всё будет хорошо.

30. Принцип домино

Лия́

Я так долго в одиночку несла на себе своё горе, что не заметила, насколько тяжёлым оно стало. Начав снова общаться с родителями, я сумела облегчить этот груз достаточно, чтобы сделать несколько шагов вперёд. Наутро после нашего разговора я выпила чашку чая «Драконий колодец», сидя за столом Найнай, – нет, я не копалась в нём, просто чувствовала её присутствие. А через несколько дней, проснувшись в холодном поту из-за кошмара, в котором дух Найнай не может найти меня, потому что магазинчика больше нет и никто больше не запускает фонарики желаний, я понимаю, что́ давно хотела сделать. И сейчас у меня наконец-то появились на это силы.

Мои родители уже в магазине, и я пишу им, что сегодня приду поздно. Я одеваюсь, чищу зубы (и уже не с таким гнетущим чувством смотрю на своё отражение), а потом собираю всё необходимое: благовония, принадлежности для уборки и что-нибудь, что можно принести в жертву, – в данном случае пара апельсинов и небольшая стопка ритуальных денег[39].

Уже на пути к выходу, возле полки с обувью, я вижу сложенный небесный фонарик. Явный знак судьбы. Я убираю его в рюкзак вместе с каллиграфическим набором Найнай и проверяю, взяла ли с собой зажигалку. В Китае нет традиции запускать фонарик, навещая могилу покойного родственника, но это будет моя личная традиция.

До кладбища идти пятнадцать минут. Бабушкину могилу я нахожу не сразу, потому что была там всего два раза – в день похорон и на Цинмин (китайский день поминовения усопших). У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, что её надгробный камень грязный. Я быстро достаю тряпку и начинаю его оттирать. Мы убирались на могиле в апреле, на Цинмин, но с тех пор прошёл уже не один месяц.

Когда продолговатый прямоугольный светло-серый камень начинает блестеть чистотой, я поджигаю благовония и кланяюсь – один раз, другой, третий. Апельсины я кладу сбоку, потом нахожу огнеупорный горшочек, в котором можно сжечь ритуальные деньги.

Я не говорю вслух (это всё-таки было бы слишком странно), но обращаюсь к Найнай мысленно. Я говорю ей, что магазинчик закрывается, и спрашиваю, действительно ли она этого хотела – не потому, что не верю родителям, а потому, что у меня это до сих пор в голове не укладывается. Всё то добро, что мы могли сотворить, те желания, которые мы могли исполнить… как уложить в голове потерю всего этого? И что делать потом? Кем я стану, если у меня не будет магазина? Если не смогу исполнять желания?

Я смотрю, как догорают ритуальные деньги, и тут откуда-то сбоку прикатывается персик и ударяется о мою кроссовку. Я с любопытством оглядываюсь.

Выше на склоне холма я вижу мать и дочь, которые тоже приносят жертву для кого-то близкого. Не могу разглядеть их лиц, но, похоже, девочка ищет что-то на земле. Я подбираю персик и торопливо иду к ним. Подойдя ближе, я вижу, что это семилетняя Вивьен Лау (которая на фестивале Циси пожелала увидеть то место, которое дедушка называет домом) и её мать Кэндис.

Я протягиваю персик Вивьен.

– Его ищешь?

Она отвечает беззубой улыбкой.

– Да! Апо их очень любила!

Значит, она, как и я, пришла навестить бабушку.

– О, спасибо, Лия́! – с облегчением говорит Кэндис. – Вивьен всегда настаивает, чтобы мы принесли с собой персик. Она бы так расстроилась, если бы мы ничего не оставили Апо!

Кэндис и Вивьен переехали сюда всего год назад, так что я не очень хорошо их знаю, но они иногда приходят на фестивали и изредка заглядывают в магазинчик.

– А, ты тётя с желаниями! – говорит Вивьен, показывая на меня.

Я смеюсь.

– Классное прозвище, спасибо.

Кэндис улыбается дочери.

– Да, тётя с волшебными желаниями. Помнишь, я рассказывала тебе про Агуна и то, как он однажды загадал желание на фонарике?

Вивьен вскидывает руки.

– Мы поэтому сюда и переехали!

«Иногда волшебство приходит само», – думаю я, потому что не могу вспомнить, о каком желании они говорят.

Но потом смотрю на могилу и вижу, что там похоронена Лам-апо, жена Лам-агуна. Он был первым, чьё желание исполнили мы с бабушкой.

– Подождите, а чего пожелал Лам-агун? – спрашиваю я, по-прежнему не сводя глаз с имени Лам-апо. Это не может быть то самое желание, которое исполнили мы. Я не вижу никакой связи.

– Прозвучит смешно, но он скучал по дому, Макао. Он был в таком отчаянии, что даже запустил фонарик, на котором написал желание – почувствовать вкус родного дома. Даже сейчас, рассказывая эту историю, он подчёркивает, что не верил, что оно и правда исполнится! – Она смеётся. – А потом каким-то чудом под его дверью оказалась листовка с рекламой ресторана кухни Макао! С его любимой едой, минчи! Удивительно, правда?

– Едва ли не слишком хорошо, чтобы быть правдой, – совершенно невозмутимо (надеюсь) отвечаю я. – А как это связано с вашим переездом?

– Когда он попробовал «родной вкус», его взяла такая ностальгия, что он позвонил мне. – Поколебавшись, она продолжает:

– Я тогда была не в лучших отношениях с родителями. Мы уже какое-то время не разговаривали. Но этот звонок перерос в несколько других, потом в извинение, потом они пришли в гости. Через несколько лет, когда наши отношения улучшились, мы с семьёй решили переехать сюда – причин было несколько, и одна из них – чтобы Вивьен лучше узнала Апо и Агуна. Мы не знали, что бабушке оставалось жить совсем немного, но сейчас я очень рада, что Вивьен успела с ней пообщаться.

У меня на глаза наворачиваются слёзы и не желают никуда уходить, сколько бы я ни моргала.

– Прости, – извиняется Кэндис, подумав, что я вспомнила о своей бабушке. – Соболезную твоей утрате.

Она лишь наполовину права. Потому что – да, я думаю о Найнай, но ещё и о том, что мы и представить не могли, как далеко зайдёт один наш добрый поступок. Это казалось такой мелочью – подарить Ламу-агуну радостный момент, на который мы не потратили бы много времени и сил. И из этого по принципу домино вышло настоящее чудо? Я всегда знала, что мы с Найнай творим волшебство, но даже не представляла какое.

Кэндис улыбается.

– В общем, спасибо тебе, Лия́, за тот фонарик желаний! Как я сказала, всё произошло довольно смешно, но наша семья очень благодарна тебе и твоему магазину.

Я киваю, потом утираю глаза.

– Я сегодня принесла фонарик, чтобы запустить его в честь Найнай. Хотите запустить со мной?

– Ой, мы не можем… – начинает было Кэндис, но Вивьен кричит:

– Да!

– Нет, милая, мы не должны вмешиваться… – опять начинает Кэндис, но на этот раз перебиваю я:

– Я с большим удовольствием запущу фонарик вместе с вами.

Я иду за своим рюкзаком, и мы встречаемся посередине между двумя могилами. Я пишу на фонарике оба наших желания (покоя и счастья для наших бабушек), а про себя проговариваю ещё одно для Найнай: чтобы она увидела, сколько добра сделала миру, пока была здесь.

Мы с Вивьен запускаем фонарик вместе, держась за разные уголки. Его подхватывает ветер и уносит всё выше и дальше, а Вивьен поёт и приплясывает на земле.

– Спасибо, Найнай, – шепчу я ветру. Это же она послала мне сегодня знак – встречу с Кэндис и Вивьен?

Я ещё долго стою на месте после того, как улетает фонарик и уходят Кэндис и Вивьен. Я чувствую волшебство. Чувствую надежду. Чувствую, словно Найнай везде вокруг меня.

Как я могу просто взять и отказаться от всего того добра, которое может сотворить наш магазин, если останется открытым?

31. Мама знает лучше

Кай

Я держусь подальше от пекарни. Ожидаемо. Я просто не могу к ней подойти, зная, что в витрине висят фонарики желаний, а сама она достанется в наследство Цзяо. Началось всё как протест – если не перестанете продавать фонарики, лишитесь пекаря, – но отец упёрся. Стряхнул пыль со своего фартука и вернулся на кухню – да, признаюсь, это был просто идеальный удар в сердце. Потому что теперь я ещё и представляю, как на нашей витрине стоят бесформенные булочки со вкусом непонятно чего. Я на самом деле даже не удивлюсь, если узнаю, что отец экономит на муке, надеясь, что никто ничего не заметит. Но Цзяо не называет отца «девчонкой» за то, что тот занимается выпечкой. Может, после такого Цзяо и сам бы попробовал надеть поварской фартук? Ну нет. Такого ещё не бывало и никогда не будет, даже если от этого будет зависеть его жизнь – простите, жизнь пекарни.

Из-за того, что я никак не могу помешать им продавать фонарики, я понимаю, что Лия́ говорила чистую правду. Но что мне делать? Я пробовал – серьёзно, я пробовал – и, как бы стыдно мне ни было, ничего не изменил: я по-прежнему не представляю, как общаться с папой и братом.

Я лежу на кровати, притворяясь, что сплю, – и делаю так всю неделю.

В дверь стучат. Вряд ли это отец или Цзяо – они буквально каждую свободную минуту проводят в «Лунных пряниках», убивая пекарню и мои мечты. Ну, или делают что-то менее драматичное. Хотя вряд ли.

Дверь приоткрывается, и в ней появляется голова мамы – чуть завитые волосы, яркие глаза.

Когда мы были маленькими, мама взяла длительный отпуск, чтобы присматривать за нами, но последние одиннадцать лет она постоянно в полётах – работает стюардессой. Мне довольно трудно уследить за её графиком, но, по-моему, у неё только что начался отпуск.

Я сажусь в постели и показываю, что она может зайти. Она уже успела накраситься.

Садясь на уголок одеяла, она говорит:

– Я скучала по тебе, как и всегда.

– Рад, что ты дома, – искренне отвечаю я. Я бы обнял её, но только если бы мы сидели удобнее, а пока лишь протягиваю к ней руку.

Она накидывается на меня и заключает в такие медвежьи объятия, что я даже дышать не могу. Мама такая же ласковая, насколько отец угрюмый. Иногда я даже думаю: может, она обязана быть полной его противоположностью, чтобы брак оставался крепким, иначе они двое просто будут сидеть по углам и нечленораздельно ворчать друг на друга? Мама окружает папу такой любовью, что ему не остаётся иного выбора, кроме как вяло отвечать, ведь даже его сердце не булыжник. Он обращается с ней даже мило – ну, настолько мило, насколько вообще может человек вроде него. Он покупает ей воздушные шарики и шоколадки и часто шутит, что она для него слишком хороша. Что в какой-то степени правда.

Она выпускает меня из объятий и гладит по голове.

– Что не так, мой милый Кай?

Я пытаюсь отмахнуться от вопроса.

– О чём ты?

– Ты не в пекарне.

Я тяжело вздыхаю, а потом рассказываю всё по порядку. Что они всё испортили в «Лунных пряниках» – я надеюсь, что как человек, который их спроектировал, она будет разъярена, но, в отличие от меня, сможет с этим что-то сделать, – и что папа решил оставить пекарню Цзяо.

– Ты об этом знала? – спрашиваю я и понимаю, что вообще не представляю, какое место она занимает во всей этой истории.

Она отвечает не сразу, и я готовлюсь к худшему, потому что у меня такое чувство, что ответ мне не понравится.

– Кай, чего ты хочешь от жизни? – спрашивает она.

Я ожидал вовсе не этого.

– Я хочу стать владельцем пекарни, – тут же отвечаю я.

Она склоняет голову и испытующе смотрит на меня.

– Ты уверен?

Уверен ли я? Конечно, уверен.

– Зачем же ещё я столько лет посвящал все силы пекарскому делу?

Мама с любовью улыбается.

– Потому что ты – это ты. Ты пылкий и талантливый и можешь сделать всё, что захочешь. Ты знаешь, что значит твоё имя?

Я киваю.

Но она всё равно объясняет снова.

– Я выбрала его, потому что «Кай» означает «Открытый». Сначала я хотела, чтобы оно значило, что твоя дорога вперёд будет открытой и гладкой, без выбоин и щелей. Когда ты был маленьким, мне нравилось, как оно соответствует твоей открытости в общении. А сейчас оно означает, что для тебя, мой мальчик с большим сердцем, открыт целый мир. Твоё предназначение – нечто большее, чем застрять в этой маленькой пекарне.

– Ты хочешь, чтобы я ушёл?

Она качает головой.

– Я хочу, чтобы ты увидел мир и только потом решил, что делать дальше.

– А почему ты не хочешь такого же для Цзяо?

Она опять раздумывает над ответом, тщательно подбирая слова.

– Он тоже может исследовать мир, если захочет, но мне кажется, он не станет. Вы двое разные, и ты не нуждаешься в том, чтобы тебе всё приносили на блюдечке.

То есть я не получу того, чего хочу, потому что я компетентнее и трудолюбивее?

Она кладёт ладонь мне на руку.

– Мне жаль, что тебя это ранило. Если ты правда хочешь, чтобы пекарня стала твоим будущим, – это возможно. Но ты не обязан решать прямо сейчас.

– За меня уже всё решили, – возражаю я.

Она приподнимает бровь.

– Кто сказал?

* * *

Вы когда-нибудь чувствовали себя настолько неловко, что были готовы буквально на всё, даже наложить в штаны, лишь бы был повод сбежать?

Вот он, один из таких моментов.

Мама трясёт папу за предплечье.

– Давай.

Отец шевелит губами, тянет время.

– Милый, – говорит она с лёгкой угрозой в голосе.

Он наконец открывает рот.

– У Цзяо… есть деловая хватка.

Зачем мама со мной так поступила? Я и не предполагал, что у неё на уме именно это. Я думал, она будет говорить с папой не в моём присутствии.

– У тебя… другие сильные стороны, – заканчивает он. – В их числе, естественно, и выпечка. И… я, в общем, за последнее время понял, насколько ты там нужен. Я должен был понять это раньше. Я готов к обсуждениям – как вы с Цзяо сможете работать вместе.

Блин. Чего я ждал? Что он вдруг скажет: «Ах, Кай, я был так не прав! На самом деле ты лучший, и именно ты получишь в наследство пекарню»? Предложение о совместном владении было лучшим, на что я мог надеяться. Но нет уж, спасибо.

Может быть, мама в самом деле права. Я никогда не задумывался о другом будущем, кроме работы в «Лунных пряниках», а мне всего семнадцать – зачем мне так рано себя ограничивать?

– Всё нормально, – говорю я папе.

Мама начинает возражать, но я её перебиваю:

– Всё нормально. Правда.

А потом, обращаясь уже к ней, говорю:

– Может быть, ты была права.

Она улыбается. Отец неразборчиво ворчит.

Я повторяю мамины слова:

– Мы не обязаны решать прямо сейчас.

И, сказав это, я чувствую себя свободнее.

А потом неловкость возвращается. Всё, теперь-то мы закончили? Можно мне встать и уйти?

Мама прокашливается.

– Ещё кое-что…

А теперь уже у отца такой вид, будто он хочет обделаться, лишь бы поскорее сбежать отсюда. Я не знаю, что будет дальше, и не представляю, что чувствовать.

Без какой-либо неловкости мама говорит:

– Нам надо поговорить о милой малышке Лия́.

Так, на счёт «три» начинаю тужиться. Как всё могло стать ещё хуже?

Она поворачивается к папе.

– Тебе нужно перестать ругаться с Хуанами. Я слышала, что случилось на Циси. Это портит отношения Кая и Лия́.

Отец вдруг вскакивает и стучит кулаками по столу.

– Это тот шагуа запретил им встречаться, а не я! С ним и разбирайся! Но, Кай, помнишь, что он сказал? Что у меня нет чести! Кому ты верен – этой девчонке или своей семье?

Мама открывает рот, чтобы ответить, но отец уже выбегает из комнаты. Она торопливо встаёт и намеревается последовать за ним, но я жестом останавливаю её.

– Всё нормально, – говорю я, и это всё ещё правда. Мне плевать, что он думает. Это для меня не препятствие. Но вот отец Лия́ меня ненавидит. И у него стало для этого ещё больше поводов – мы ведь теперь продаём небесные фонарики.

Мама снова садится.

– Прости. Всё прошло не так, как я надеялась. Я просто хотела помочь.

Если это правда…

– Как думаешь, ты сможешь убедить Ба не продавать в пекарне небесные фонарики?

– Он что, правда так делает? – ахает она.

Я киваю. Она разочарованно качает головой.

– Слишком сосредоточен на бизнесе. Он часто забывает, что нужно временами делать шаг назад и смотреть на полную картину. Но он добивается успеха благодаря своим пылу и бесстрашию. Он просто всё время идёт и идёт, вперёд, вверх, вниз, куда бы ему ни нужно было идти, и всё сильнее себя подстёгивает.

Я ещё никогда не смотрел на отца с такой стороны.

Мама подталкивает меня локтем.

– Ты больше на него похож, чем тебе кажется.

– Господи, я надеюсь, что ты ошибаешься.

Мы оба смеёмся.

32. Волшебство продолжается

Лия́

Я иногда выглядываю в окно магазина в поисках Кая, но он в последнее время не появляется в пекарне. А такого не бывало, сколько я себя помню.

Беспокойство заставляет меня забыть об угрозах отца. Я решаю зайти к нему домой – если, конечно, он готов меня видеть. Поэтому сначала я ему пишу. К счастью, он довольно быстро отвечает и приглашает меня в гости.

Я подхожу к двери, и она распахивается ещё до того, как я успеваю постучать.

– Лия́! – приветствует меня миссис Цзян. – Чудесно выглядишь сегодня!

Она заключает меня в объятия и заводит внутрь.

Я часто задумываюсь, в кого Кай такой уродился, а потом, в те редкие моменты, когда вижу неуловимую миссис Цзян, отвечаю сама себе: «А, ну конечно».

– Кай вот-вот выйдет из душа. Не хочешь выпить чаю? – спрашивает она.

Как раз в этот момент появляется Кай. Его волосы ещё влажные. Должно быть, он только что вытирался полотенцем, потому что они торчат во все стороны. Это одновременно очень мило и привлекательно.

Миссис Цзян улыбается.

– Ой, ладно, не буду вам мешать, детишки. Обязательно попробуйте ананасовый пирог! Он свежий, я его только что привезла из Тайбэя!

Она снова меня обнимает.

– Ужасно рада тебя видеть. Заходи к нам почаще.

Интересно, она всегда такая или просто пытается как-то компенсировать поведение мужа?

Мы с Каем устраиваемся на диванчике в гостиной, где на столике нас уже ждут заварочный чайник и закуски.

Я молча жду. Кай наливает нам зелёный чай. Когда он протягивает мне ананасовый пирог, я откусываю маленький кусочек из вежливости. Обычно в отношении тающей во рту прямоугольной маслянистой выпечки со сладким, липким ананасом я совершенно безудержна, но сейчас у меня в животе всё крутится, и я с трудом проглатываю даже тот крохотный кусочек.

Кай отпивает чаю, потом ставит чашку на стол и обращает всё внимание на меня.

– Как ты?

– Прости, – говорю я и так сильно сдавливаю ананасовый пирог, что он начинает крошиться. Я смущённо кладу его обратно на тарелку и пытаюсь собрать крошки. – Прости за то, что я сказала в тот раз. Я не хотела.

Он, не смотря мне в глаза, отвечает:

– Но ты была права. – Он недолго молчит. – Ну, насчёт того, что я вёл себя с папой и братом как трус. Не…

– Я ни в чём не была права.

Он открывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю:

– Ты не трус. Ты добрый. – Я делаю паузу, чтобы он точно осознал это слово. – Кай, мне это в тебе очень нравится. Это так мило – даже когда ты говоришь брату «заткнись», ты всё равно добавляешь «пожалуйста».

Он смеётся.

– Тогда тебе это милым не казалось.

Я тоже хихикаю.

– У меня тогда накипело. Я всерьёз перепугалась из-за фонариков.

– Я знаю, понимаю и пытаюсь их отговорить. Мама тоже на моей стороне – думаю, вместе нам удастся их убедить.

Я качаю головой. И горжусь тем, что произношу следующую фразу с настоящей уверенностью.

– Я не хочу, чтобы они прекращали продавать фонарики.

Он открывает рот, видимо, чтобы ответить, но потом у него отвисает челюсть.

Я ещё раз повторяю последние слова, и на этот раз он всё-таки отвечает:

– Подожди, что?

Я рассказываю ему всё. О том, как его слова заставили меня заговорить с родителями, как я узнала, что они закрывают магазинчик – и именно этого хотела Найнай, – и, наконец, о разговоре с Кэндис на кладбище, который помог мне понять, сколько же волшебства сотворили мы с бабушкой.

– И это волшебство должно продолжаться, вне зависимости от того, кто им занимается, – говорю я. – Я хочу, чтобы «Лунные пряники» продолжили эту традицию.

Кай медленно осмысляет услышанное, не сводя с меня глаз. А потом расплывается в улыбке.

– Ты и я? – спрашивает он. – По-прежнему партнёры по исполнению желаний?

Как удачно: именно так мы с Найнай называли друг друга.

– Ну, если ты согласен, – отвечаю я с улыбкой.

Он поднимает руку. Я тоже, чтобы отбить ему пять, но, когда моя ладонь касается его ладони, он сплетает пальцы с моими. Мы на мгновение замираем. Он чуть сжимает мою руку, а потом (к сожалению) отпускает.

Он берёт чашку чая, чтобы выпить за успешную сделку, и я осторожно чокаюсь, чтобы ничего не пролить. Отпивая чай, я понимаю, что это мой любимый.

– «Драконий колодец»? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Он улыбается.

Я обхватываю чашку руками.

– Спасибо.

– Спасибо тебе за то, что переложила мои вещи на кухне, – робко отвечает Кай.

– Ты это заметил?

Я же переложила всего пару вещей, хотя должна была больше.

Он кивает.

– Конечно, заметил. Но я после этого вернулся туда всего раз. Просто не могу там находиться. Отец теперь продаёт жилеты с рыбами. Держит их прямо рядом с витриной.

Я сдерживаю смех, потому что понимаю, что это будет слишком бестактно, но Кай начинает хохотать первым.

Переводя дыхание между смешками, он говорит:

– Господи, это так похоже на него, а?

Я присоединяюсь к нему, и мы смеёмся даже больше, чем шутка того заслуживает, но наша история отношений с его отцом и жилетами делает её бесконечно смешнее. А ещё мы, наверное, сбрасываем накопившееся напряжение.

Когда мы перестаём смеяться, Кай искренне говорит:

– Жаль, что так вышло с магазином.

– Всё нормально.

И я тоже говорю искренне. Я благодарна за ту дорогу, которую для меня проложила семья. Мне, конечно, немного грустно, но, как я уже сказала, всё нормально. А ещё я рада, зная, что традиция, которую заложили мы с Найнай, будет продолжена.

Всё остальное время мы с Каем обсуждаем планы исполнения желаний, записанных в моём блокноте, – начиная с грубой ошибки, которую я допустила с Сэмом Туном и Кренделем.

33. Джинны

Кай

Следующие десять дней мы с Лия́ только и делаем, что исполняем желания. Мы много времени проводим за составлением планов в чайной мистера Тана, в «Импермаркете Лапши» и в парке «Хэбянь». Я беспокоюсь, что отец Лия́ расстроится, если увидит нас вместе или до него дойдут слухи, но, когда я об этом упоминаю, она лишь пожимает плечами.

– Я не могу помешать ему вести себя как дитя малое, но и не думаю, что это должно как-то помешать нам видеться – я-то с ним не согласна, – говорит она.

Я, конечно, очень рад новым взглядам Лия́, но мне бы хотелось, чтобы он не ненавидел меня так сильно.

Мы с Лия́ снова одна команда, и это придаёт мне сил. В то же время, к моему огорчению, чем больше сил я отдаю исполнению желаний, тем громче слышу в голове мамин голос, который говорит, что я больше похож на отца, чем привык думать. Может быть, ураган в день моего рождения был просто сильным ветром, и яблочко от яблони упало не так уж и далеко – как и папу, меня не пугают никакие объёмы работы, особенно такой, к какой я испытываю настоящую страсть.

Мы с Лия́ исписываем целые страницы блокнота, обдумывая разные способы исполнения желаний. Из-за того, что случилось во время операции «Крендель», она намного меньше уверена в себе, чем раньше. Я делаю всё возможное, чтобы подбодрить её, но в то же время рекомендую определённые меры предосторожности и способы получить больше информации, прежде чем приступать к непосредственному исполнению.

Всё наконец сходится, когда мы понимаем, что можем объединять некоторые желания – так сказать, накормить двух зайцев одной морковкой. Ну а после этого начинается бешеная скачка – мы несёмся прямо как Проводник.

Вскоре, вычеркнув из блокнота пару пунктов и, к счастью, поставив галочки напротив нескольких других, мы оказываемся у финишной черты. Мы сделали всё, что запланировали, и даже больше, а сегодня тот день, когда мы увидим – издали, без какого-либо контакта, – увенчались ли успехом наши усилия.

– Я так нервничаю, что меня тошнит, – говорит Лия́, когда мы идём к парку «Хэбянь», прячась под бейсболками. У меня в руке полная корзинка для пикника.

– То есть в переносном смысле, не бойся, – быстро добавляет она.

Странно. Её слова ранят не так сильно, как я боялся. Я всегда буду любить её всем сердцем как друг, а втайне – может быть, и больше, чем друг. Но недавно я понял, что если кто-то для тебя важен так же, как для меня Лия́, ты хочешь для него только лучшего. Если Лия́ счастлива, я буду рад, даже если счастлива она будет не со мной.

– А меня, может, и в прямом, – шучу я. Она с притворным опасением отпрыгивает.

Добравшись до парка, мы расстилаем наш фиолетовый ковёр-самолёт. Мы даже решаем подурачиться и притвориться, что на самом деле несёмся по воздуху. Почему это так же весело, как в детстве – и будто даже ещё веселее?

Потом мы видим, как приходит один из загадавших желание, и замолкаем. Это мистер Квок, который пожелал больше бывать на улице, желательно не в одиночку. Он стоит на одном месте и периодически смотрит на часы. По крайней мере, он вышел на улицу, так что одна часть желания исполнилась, но вот «не в одиночку» – пока нет.

Я открываю корзину, достаю тарелки и протягиваю их Лия́ – и всё это время мы продолжаем наблюдать за людьми, ради которых сюда пришли. Мы передаём друг другу еду, столовые приборы и антисептики, чуть не роняя их, потому что постоянно оглядываем парк. Я откусываю кусок булочки с карри, хотя и не голоден. Лия́ вообще ничего не положила на тарелку, не считая вилки и ножа. Какая ирония – мы притащили с собой столько еды, а аппетита у нас нет.

Приходит миссис Бин, и я так радуюсь, что давлюсь едой. Я должен был пищать от радости вместе с Лия́, но вместо этого кашляю. Она стучит меня по спине, пока приступ не проходит. Господи.

А потом мы наконец-то отбиваем друг другу пять, потому что миссис Бин пришла с Кренделем – которого, как понимаю, она недавно забрала из приюта, – и встречается с мистером Квоком, чтобы отправиться на совместную прогулку.

Мы решили сделать миссис Бин новой «мамой» для Кренделя по двум причинам: во-первых, она пожелала себе спутника, во-вторых, она живёт в том же многоквартирном доме, что и Сэм Тун. Мы посчитали, что лучше спутника, чем верный щенок, не найти – особенно если он из приюта и потому будет очень-очень тебя любить, – да и лучше помощника, чем соседский малыш Сэм, который может прийти присмотреть за пёсиком, если надо, тоже не найдётся. А может, он будет приходить, даже когда присматривать необязательно.

Несколько дней назад мы вызвались провести вечер бинго в нашем центре для пожилых людей – миссис Бин туда всегда приходит – и взяли с собой Кренделя, надеясь их познакомить. На этот раз Лия́ не пыталась хитрить и просто объявила группе, что Крендель ищет дом. Она решила, что ему подойдёт любой дом – даже не по соседству с Сэмом Туном.

Ну, кое-какие манипуляции мы всё-таки провели. В приюте мы узнали, что Крендель любит колбасу, так что… как я мог не вручить миссис Бин ролл с колбасой перед началом игры? Когда Лия́ привела Кренделя, он бросился прямо к миссис Бин и начал облизывать ей лицо.

Любовь с первого взгляда – с небольшой помощью колбасы.

Когда миссис Бин спросила у нас телефон и адрес приюта, где живёт Крендель, мы перевели внимание на Сэма Туна. Затем, когда мы с Лия́ «случайно» столкнулись с ним в парке, мы посоветовали ему попробовать присматривать за собаками и выгуливать их. Помогать не только миссис Бин с Кренделем, но и другим членам общины – например, Серене Лум, которая беспокоится за свою бедную собаку Джилли, которой приходится сидеть дома, пока она с утра до вечера работает. Здесь мы уже поучаствовали себя немного активнее: дали Сэму несколько имён потенциальных клиентов, чтобы он хотя бы попробовал что-нибудь сделать, прежде чем потеряет интерес. Миссис Тун осталась особенно довольна этой идеей: её сын одновременно выплеснет свою любовь к собакам и получит важный урок управления собственным бизнесом, да к тому же ещё и заработает немного карманных денег.

Но до этого момента в парке мы не были уверены, действительно ли миссис Бин приютила собаку. И достаточно ли было того, что мы посадили её рядом с мистером Квоком на вечере бинго, чтобы они поговорили о прогулках.

Миссис Бин знакомит мистера Квока с Кренделем. Тот обнюхивает его ботинки, потом трётся о ноги.

– Абракадабра, – шепчу я Лия́. А потом притворяюсь, словно наш ковёр-самолёт взлетает.

– Смотри, – показывает она.

Я поворачиваюсь и вижу, как миссис Бин берёт мистера Квока под руку.

– Может быть… – Лия́ игриво шевелит бровями.

– Чёрт возьми, да, может быть! – восклицаю я. – Мы накормим пятерых зайцев одной морковкой!

– Бедные зайчики, впятером делить одну морковку, – шутит Лия́.

– Не беспокойся, я для них найду особенно большую.

Лия́ достаёт блокнот и ставит галочку рядом с именами миссис Бин и мистера Квока – такую же, какая уже стоит возле имён Сэма Туна и Серены Лум. С остальными желаниями – миссис Ма скучает по родственникам в Азии, миссис Суэнь скучает по родственникам на Восточном побережье, миссис Чжао хочет общаться с внуками, которые говорят только по-английски, – мы разберёмся на следующей неделе. Мы организовали несколько занятий в центре для пожилых, в том числе «Как пользоваться WeChat», «Как пользоваться видеочатами» и «Английский язык как иностранный». Первые два мы с Лия́ проведём сами, а вот английский язык будет преподавать кто-то с соответствующим образованием.

Когда Лия́ снова смотрит на меня, она сияет – её улыбка, глаза, всё лицо. Я почему-то не могу понять, какие эмоции бурлят внутри неё. Может, так она выражает радость, что только что сотворила магию? Сама она уж точно выглядит волшебно.

– Я бы не смогла сделать всё это без тебя, – говорит она, по-прежнему сияя.

Я качаю головой.

– Это неправда.

Она смеётся.

– Нет, правда! Я запорола единственное желание, которое попыталась исполнить сама!

Ладно, тут она меня подловила. Мне нечего возразить. Она весело подталкивает меня локтем – «я победила», – ну и, да, я полностью повержен. Она всегда побеждает.

Мы пляшем, празднуя успех, а потом набрасываемся на еду, которую я принёс, потому что исполнение желаний – это лучший способ нагулять аппетит.

34. Не бойся

Лия́

Когда Найнай перед смертью сказала мне: «Не бойся», я думала, что она имеет в виду не бояться её потерять, потому что её дух всегда будет со мной. Но теперь я понимаю, что она имела в виду нечто совсем другое.

Не бойся.

Она всегда подталкивала меня вперёд. Не бойся упасть, просто залезай на верх рукохода, я подстрахую тебя снизу. Не бойся огня в фонарике, просто держи его осторожнее. Она даже настаивала, что Стефани Ли не злится на меня из-за происшествия с конкурсом правописания, но я ей не верила, потому что она не видела, как это было.

Но она оказалась права. Я раздула из фиаско с пчелой такого слона, что это изменило часть моей личности, – и, как оказалось, совершенно зря. Я вдруг чувствую себя свободной. Что верх – на самом деле низ, а низ – это верх. Какую бы глупость я ни совершила, это совсем не важно.

Да, Найнай всегда считала меня особенной, потому что я ставила на первое место других, но ещё она всегда беспокоилась, что из-за этого я просто исчезну.

«Ты – ночное небо, на котором могут сиять другие. Но не забывай ставить на первое место и себя, Лили́, потому что никто больше этого не сделает».

Найнай ставила меня на первое место. И Кай тоже ставит. Но она права – никто больше этого не делает, включая меня саму.

Не бойся.

Ни родителей, ни мира, ни сомнений в голове.

Не бойся ставить себя на первое место.

И я получаю самое большое откровение. Я исполняю чужие желания, но не работаю над своими – по крайней мере, не так старательно, как над чужими.

Почему я так боюсь исполнять собственные желания?

35. 6:45 вечера

Кай

Лия́

Можешь встретиться со мной через час в парке «Хэбянь»?

Кай

Да, конечно

Всё хорошо?

Лия́

👍

Это сюрприз

Кай

Вау!

…

Так

Я хочу знать

Лия́

А что случилось с Каем, которого сюрпризы волнуют куда меньше, чем меня?

Кай

Ты была права

Расскажи

Мне нужны подсказки

Я же сказал, ты была права!

Лия́?

Ты ещё тут?

Один маленький намёк?

Пожалуйста???

Лия́

Как всё перевернулось, а?

Кай

Ха-ха.

Лия́

Через час

Кай

Лия́?

Ты тут?

Ладно, хорошо

Через час

Горькое же у тебя лекарство

36. Вместе

Лия́

Я вспотела. На подмышки не смотрю, чтобы не расстраиваться (да и что я сделаю прямо сейчас, в парке, без запасной рубашки?) Но всё-таки неловко приподнимаю руки, как курица – крылья, в надежде немного проветриться.

Лана Кондор или Сандра Буллок тоже бы так сделали? Нет, они бы даже не вспотели.

Я сижу на скамейке, и моя нога дёргается так, словно хочет отправиться в самостоятельный полёт. Я постоянно оглядываю парк, особенно часто смотря в том направлении, откуда придёт Кай, если он идёт из дома.

Когда я замечаю его характерную походку (лица ещё не вижу), достаю из рюкзака фонарик, который принесла с собой. Складываю так, чтобы слова остались скрыты, прячу за спину и встаю.

Кай сияет при виде меня. «Он смотрит на тебя так, словно ты его солнце, луна и звёзды», – слышу я в голове голос бабушки Шуэ.

Я смогу.

Я точно смогу.

…Нет, я не смогу.

Кай преодолевает оставшееся между нами расстояние бегом.

– Привет, – говорит он, останавливаясь рядом.

– Привет.

Ситуация довольно неловкая: он наклоняется, чтобы обнять меня, не заметив, что я держу что-то за спиной. Я слабо приобнимаю его свободной рукой, потом мы расходимся.

– Итак, где твой сюрприз?

Его голос и лицо полны надежды, но я чувствую только страх.

Не бойся.

Вот он, тот самый момент. Время пришло. Не тяни, Лия́, лучше сделай всё быстро и решительно, будто срываешь пластырь.

Наступает тишина – скорее пауза, чем концовка. Моё сердце учащённо бьётся. И, конечно же, ум предательски подсовывает мне мысли о Джейни и Джесси.

Солнце садится – моё любимое время дня, когда небо украшают красные, оранжевые, розовые, синие полосы. Я выбрала такую идеальную обстановку – но не чувствую себя героиней романтической комедии или даже реалити-шоу.

Давай.

Давай.

Господи, просто сделай это.

И теперь я вдруг думаю, что по-новому поняла смысл фразы It Just Do на поддельной найковской футболке, потому что эта ситуация словно контролирует меня.

Кай терпеливо смотрит на меня. Он знает, что-то происходит, что я хочу что-то сказать и сейчас набираюсь решимости. Он, похоже, нервничает, потому слегка хмурит брови.

«Мы оба нервничаем, дружище!» – не могу не подумать я.

Я по-прежнему стою неподвижно, как дурочка. Кажется, что уже прошёл целый час с тех пор, как Кай сказал «Привет».

Он первым нарушает тишину.

– У тебя всё хорошо?

Я умудряюсь кивнуть.

Возможно, для того чтобы разрушить неловкую атмосферу, Кай показывает на фонарик, который я уже скрываю за спиной только наполовину.

– Мы что, сегодня загадываем желание?

– Э-э, вот.

Я протягиваю ему фонарик, но потом отдёргиваю руку.

– Нет, подожди, э-э-э…

Кай таращится на меня – явно не так, словно я его солнце, луна и звёзды. Скорее, словно я чёрная дыра, в которую уходят умирать все социальные нормы.

Я делаю глубокий вдох. А потом…

– Кай, ты мой человек. К которому я обращаюсь с самыми большими и самыми малыми тревогами, с которым я чувствую себя… собой. Я не знаю, что бы я без тебя делала.

Ха-ха, шучу. Эти слова я долго репетировала про себя. Но вот что решило сорваться с языка вместо них:

– Кай, ты… человек.

Боже, Лия́. Мне хочется кинуться в реку. Да, это точно не романтическая комедия.

Кай смеётся.

– Рад слышать. Спасибо, что напомнила.

Я качаю головой.

– Я имела в виду… ты…

Он Кай. Кай. Как я могу описать это чем-то настолько примитивным, как слова? Это невозможно. Дело даже не в том, что он знает историю моей жизни, меня и мои самые жуткие и мрачные тайны (например, я ненавижу зелёный лук – в нашей общине это просто святотатство!). Дело в нём. В том, как он забирает этот самый лук из моей тарелки и мне не приходится об этом просить. В том, что блокнот с апельсинами – это самый идеальный подарок, который я когда-либо получала. В том, что он прощает меня, когда я говорю то, чего не хотела говорить. В том, что он всегда ставит меня на первое место – даже когда меня на него рвёт или у него самого какие-то проблемы.

И я выпаливаю, не в силах сдержаться:

– Кай, ты мне так нравишься.

Я всё ещё держу в руке фонарик и снова протягиваю ему. На этот раз я не отдёргиваю руку, и он его забирает.

– Я хочу быть с тобой. Ну, с тобой.

Лицо Кая непроницаемо. Словно он меня и не слушал. Или, может быть, не понял.

Я осторожно разворачиваю фонарик в его руке. Он читает три буквы, которые я на нём написала, большие, заглавные, потому что я либо суперскрытная, либо вообще ничего не скрываю: КАЙ.

Он молчит пять… шесть… миллион секунд.

Меня охватывают сомнения, и я тараторю:

– Но если ты не заинтересован, я не хочу, чтобы это сказалось на нашей дружбе…

– Конечно, я заинтересован, Лия́. Я этого всегда хотел. Я просто… в шоке. Я желал этого каждый раз, когда запускал фонарики, уже и со счёта сбился, – до тех пор, пока не решил, что ты не хочешь быть со мной.

Теперь моя очередь быть шокированной.

– С чего ты так решил?

– Потому что ты ничего не сказала, когда я пригласил тебя на свидание.

О чём он?

– Что?!

– Лия́, я пригласил тебя на свидание, и тут тебя на меня вырвало.

Я качаю головой. Качаю, качаю и качаю. Не может быть. Просто… невозможно.

– Меня вырвало, потому что я так сильно смеялась над твоей шуткой, что мне шарик из бабл-чая попал в нос.

Теперь и он качает головой.

– Не может быть… Я думал, возможно… Но тогда это значит…

Я смеюсь. Не могу сдержаться. Такая глупая нелепость – и без всякой на то причины.

– Я даже не слышала, что ты позвал меня на свидание, – говорю я, когда наконец перестаю смеяться. Как я умудрилась пропустить мимо ушей что-то настолько грандиозное?

– Господи Иисусе. – Кай смотрит куда-то в землю, потом поднимает голову и встречается со мной взглядом. – Ты сейчас серьёзно?

Мы и так уже ждали слишком долго, так что я забираю фонарик у него из рук и переворачиваю другой стороной. До этого я боялась произносить эти слова вслух, но сейчас уже не боюсь – и озвучиваю то, что он читает.

– Ты пойдёшь со мной на свидание?

– Боже, Лия́, конечно, пойду!

Кай подхватывает меня руками и кружит в воздухе, сминая бумажный фонарик о мою спину.

Я теряю голову – естественно, в переносном смысле – и одновременно жалею, что моя (не-потерянная) голова сейчас уткнулась в его плечо и я не вижу, как на его руках вздуваются вены.

Он ставит меня на землю и игриво улыбается.

– То есть, когда ты однажды сказала, что парни, которые умеют печь, – это «секси»…

Я смеюсь.

– Поверить не могу, что ты об этом помнишь.

Между нами пробегает разряд.

Потом он наклоняется, берёт торчащую из моего рюкзака зажигалку и щёлкает ею.

– Надо запустить этот фонарик.

Как ему удаётся всегда идеально знать, что дальше сказать или сделать? Мне так стыдно из-за того, что я в этом его полная противоположность. Но на этот раз прежняя ошибка подходит просто идеально.

– Звучит крупер.

Он смеётся так громко, что случайно гасит пламя.

Мы вместе зажигаем фонарик. Мы делали это уже очень много раз, но это ещё никогда не чувствовалось так. Магия теперь не вокруг меня во вселенной, а прямо здесь, рядом со мной, дыхание смешивается с моим, улыбка согревает меня изнутри.

Мы берёмся за основание фонарика и держим его на уровне глаз. Огонёк, пляшущий внутри, кажется воплощением моих чувств к нему. Мне хочется пуститься в пляс вместе с ним.

Не говоря ни слова (нам это и не нужно), мы вместе вдыхаем, потом выдыхаем и одновременно поднимаем руки. Ветер подхватывает фонарик и медленно, элегантно уносит его прочь. Мы с почтением смотрим, как он покачивается и крутится в воздухе.

Когда я смотрю Каю в глаза, я вижу дом. Такой, где мы вместе сидим под одеялом, слушаем треск камина, а на коленях у нас тарелка с закусками.

Я поднимаю три пальца. Сначала показываю на себя. Потом машу руками, как птица крыльями, притворяюсь, что скроллю на телефоне и на что-то нажимаю. Наконец показываю на него.

Он на секунду задумывается, но потом я вижу, что он всё-таки понял: птица означает «Твиттер», а я притворилась, что лайкаю пост[40].

– Ты мне тоже нравишься, – с улыбкой отвечает он. – Очень.

Мы оба улыбаемся, воздух между нами наполняется электричеством. Я больше не могу ждать. Я и так ждала, кажется, целую вечность. Я наклоняюсь к нему, буквально чуть-чуть – пусть я и хочу этого, это мой первый раз, и я побаиваюсь.

Но когда Кай тоже наклоняется ко мне, всякие сомнения испаряются, и я уверенно преодолеваю оставшиеся сантиметры.

Наши губы встречаются. Поцелуй очень целомудренный, но именно такой сладкий, как мне представлялось (о, сколько раз я это представляла!). Но вот чего я не могла предсказать? Того, что почувствую его в своём сердце, в животе, даже на кончиках пальцев.

Когда мы расходимся, мои губы покалывает. И пальцы на ногах тоже. Я хочу взлететь прямо в небо.

Мы улыбаемся – возможно, слишком робко, – а потом Кай берёт меня за руку. Его ладонь тёплая и уютная. Когда мы сплетаем пальцы, это ощущается как глоток горячего какао после долгого холодного дня.

Кай показывает свободной рукой на небо. Солнце село, но ещё не стемнело достаточно, чтобы увидеть звёзды.

– Я теперь каждый раз, выходя на улицу вечером, ищу Нюлана и Чжинюй, – говорит он.

– Я тоже, – признаюсь я. А ещё я порой вспоминаю, как мы «летели» на нашем ковре-самолёте и смотрели на небо перед тем, как пришли наши отцы. Но теперь мне не придётся ничего вспоминать, понимаю я. Теперь эти моменты – моё настоящее. И оно даже лучше.

Нюлан и Чжинюй, возможно, сегодня не вместе, а вот мы с Каем – да. Наконец-то. Потому что я не испугалась пойти за собственным желанием. Потому что боролась за себя.

Он провожает меня до дома. Весь путь мы держимся за руки.

* * *

На следующее утро на пороге дома меня ждёт «Особый лунный пряник». Красно-золотистая коробка перевязана золотой лентой, и она такая красивая, что поначалу я даже вскрывать её не хочу. Я открываю её очень осторожно, потому что хочу хранить ещё долго-долго.

Внутри лунный пряник, внутри которого, как я уже знаю, семена лотоса и записка. Я уже собираюсь разломить пряник, чтобы сразу прочитать записку, но потом вижу на дне коробки ещё один неожиданный предмет. Под лунным пряником лежит красный бумажный прямоугольник – запечатанный конверт. На нём угловатым почерком Кая написано: «УДИВИТЕЛЬНОЕ СВИДАНИЕ». О боже, если бы конверт был чёрно-жёлтым, он выглядел бы в точности как подсказка «Удивительных гонок»[41].

Я вскрываю конверт с таким же нетерпением и волнением, какое, наверное, чувствуют настоящие участники шоу. Я просто не могу ждать.

Лия́,

не будешь ли ты любезна сопроводить меня на нашем первом свидании, которое должно было состояться ещё давным-давно? По совпадению это будет ещё и первым эпизодом «Удивительного свидания»! Ты единственная участница, которую отобрали для этого шоу – поздравляю!

Если ты прочитаешь это письмо первой – как я подозреваю, именно так и будет, – то в лунном прянике ты найдёшь время и место начала «Удивительного свидания».

Вот список вещей, которые тебе понадобятся:

– Крем от солнца и тёмные очки

– Удобная одежда и обувь, в которой можно долго ходить

– Не обедать

– Лучшая улыбка (√)

– Чувство юмора (√)

Не могу дождаться.

Твой Кай

У меня теплеет на сердце – он знал, что я буду долго мучиться, думая, что надеть и что взять. Я словно попала в реалити-шоу, которое устроили специально для того, чтобы обеспечить мне личное благополучие и веселье – и ничего больше.

Я уже знаю, что свидание будет назначено на то время, когда я свободна (он вчера поздно вечером мне написал и спросил мой график), но всё-таки должна убедиться. Я так взволнована, что готова разломить пряник голыми руками, но сдерживаюсь и торопливо иду на кухню за ножом. Я аккуратно разрезаю красивый, идеально сделанный лунный пряник пополам и достаю записку.

«Удивительное свидание» состоится лишь через несколько дней. Дней! Как я смогу ждать так долго?

– Что это такое? – подозрительно спрашивает отец. Они с мамой сидят за кухонным столом и завтракают.

– Мы с Каем встречаемся, – говорю я родителям. Уверенно. Без сожалений.

Папа роняет палочки.

– Что?!

Я думала, как лучше им об этом сообщить, но важнее всего то, что я не собиралась ничего скрывать.

Я смотрю ему прямо в глаза и говорю:

– Если ты хочешь дать ему шанс – ну, реально узнать его, отдельно от его семьи, – мы можем пригласить его на ужин.

– Лия́, – угрожающе говорит отец.

Я немного смягчаюсь.

– Пожалуйста, Баба. Ради меня.

Он сдерживается и проглатывает свои следующие слова. Но и «да» тоже не говорит.

Мама кладёт ладонь ему на руку.

– Мы можем устроить ужин. Правда?

– Мы пригласим только Кая, – напоминаю я. – Не его семью.

Отец по-прежнему не говорит «да». Он сверлит глазами свою рисовую кашу. Раньше я ни за что не посмела бы так пошутить, но теперь расправляю плечи.

– Тебе обязательно быть настолько похожим на своё зодиакальное животное?

Мой отец, родившийся в год Быка, ничего не говорит. Мама хихикает над шуткой, потом подталкивает его предплечье.

– Найнай его любила, – говорю я. Последняя попытка.

Он всё равно не отвечает, но его лицо наконец-то смягчается. Мама смотрит на меня с выражением «хорошо, хватит», и я ретируюсь, надеясь, что всё-таки заставила его задуматься.

Ну, по крайней мере, я всё им рассказала, и они даже не психанули (ну, почти).

И. Я рассказала правду.

37. Удивительное свидание

Кай

Сегодня моё первое свидание с Лия́. Моё первое свидание с Лия́.

Что вообще происходит?

Это точно моя жизнь?

Спасибо тебе, Нефритовый владыка вселенной или кто там, что ты нашёл фонарики, которые я запускал, увидел, насколько ужасно мы друг друга недопоняли, и решил вмешаться. С одной стороны, меня бесит, что мы упустили столько времени, с другой – я рад, что мы не упустили больше.

Последние несколько дней я планировал. После этого я по-настоящему осознал, сколько сил Лия́ вкладывает в организацию фестивалей. Это и кажется чем-то средним между фестивалем и исполнением желаний, но в какой-то степени всё равно легче, потому что я очень хорошо знаю Лия́ и у нас много общих фактов биографии, из которых можно что-нибудь позаимствовать.

Я ощущаю себя немного болваном, стоя в парке «Хэбянь» в парадной рубашке в голубую клеточку и держа за спиной единственную бело-розовую лилию. Но – фух, когда подходит Лия́, её лицо сияет как фонарик. Благодаря этому все мои «болванские» тревоги тут же испаряются.

Она бежит ко мне, и я протягиваю ей цветок.

– Это тебе, Лили́, – говорю я. Произношение, может быть, и не идеальное, но я надеюсь, что это напомнит ей о Найнай.

Она сияет ещё ярче.

– Спасибо.

Она одета в милые удобные кроссовки, обтягивающие капри и свободный топик. Для сегодня – просто идеально.

– Прекрасно выглядишь, – говорю я и на секунду изумляюсь тому, что я реально ей это говорю.

– Соответствую тебе, – отвечает она, слегка краснея. Это всё для нас ещё очень ново. – Спасибо за инструкции. Ты хорошо меня знаешь.

– Ты сейчас голодна или предпочтёшь пообедать через час-другой?

– Сейчас, – тут же отвечает она. – Я слишком строго исполнила твою инструкцию и отказалась ещё и от завтрака.

– О нет!

Нужно было писать ещё конкретнее. Я достаю из рюкзака, стоящего рядом со мной на земле, нужную подсказку.

– А что бы было, если бы я сказала «через час-другой»? – спрашивает она.

– Ты бы получила другую подсказку.

Она хмурится.

– Я хочу узнать обе.

Я смеюсь.

– Потом узнаешь. Этот день будет для тебя нелёгок – столько сюрпризов…

– Осторожнее, а то я подумаю, что ты запланировал всё это только ради того, чтобы меня помучить.

Я отвечаю озорной улыбкой и протягиваю ей подсказку. Она хватает и вскрывает её с таким рвением, на какое я и не подозревал, что она способна.

Она взволнованно читает записку.

ОБЪЕЗД. Раз ты голодна, оба возможных варианта включают в себя еду. Отправляйся к нашему любимому ресторану и выбирай: ЖИВОТ или ПОТ.

– «Импермаркет Лапши»! – восклицает она. – И, э-э, я выбираю живот.

И мы идём.

* * *

– Это так мило, – восторгается Лия́, когда мы доходим до ресторана. – Все эти места – наши места!

– Мы пока побывали только в двух.

Она ухмыляется.

– Скромняга Кай, как обычно.

Мистер Чэнь приветствует нас счастливыми криками и объятиями. Пару дней назад я позвонил ему и в подробностях всё рассказал. Он не менее радостно кричал по телефону, когда узнал, что мы теперь вместе.

– Должен сказать, – говорит он Лия́ на пути к нашему уютному столу в дальнем уголке ресторана, – и, полагаю, выскажусь тем самым от имени всей нашей общины: наконец-то.

Она сконфуженно хихикает.

– Я так за вас рад, так рад, – продолжает он, не обращая внимания на её залившиеся краской щёки. – Всех благ вам, всех благ.

Он уходит, и я извиняюсь.

– Прости, мне пришлось кое-кому рассказать, пока я всё планировал.

– Не извиняйся, – тут же отвечает она. – Я рада, что все знают.

Она осматривается. В ресторане больше никого нет.

– Надеюсь, у него хорошо идут дела, – шепчет она мне.

Я киваю.

– Я оставлю большие чаевые.

– Мы оставим.

Конечно же, она будет спорить со мной из-за чека – несмотря на то, что мы на «Удивительном свидании».

Она показывает на пустой столик, на котором нет даже меню.

– Полагаю, раз это «Объезд», мне заказывать ничего нельзя?

Я опять киваю.

– Можно хотя бы узнать, что было бы, если бы я выбрала «Пот»?

– Челлендж с острой едой.

Она фыркает.

– Легкотня.

Мистер Чэнь приносит нам большую дымящуюся миску. Как только Лия́ выбрала «живот», я тут же послал ему эсэмэску.

– Наслаждайтесь, наслаждайтесь! – машет он руками.

Я разливаю суп с лапшой по тарелкам.

– Так, хорошо, Лия́, выживет ли твой живот после такого?

Она смотрит на свою тарелку.

– А в чём подвох? Мы же его часто заказываем.

Тайваньский кисло-сладкий суп. Версия мистера Чэня уникальна, потому что он, конечно же, добавляет в него сделанную с нуля лапшу, хотя традиционно никакой лапши в этом супе нет.

Я наклоняюсь к ней.

– Подвох в том, что… – Я делаю нарочито напряжённую паузу. – Это действительно то, что мы обычно заказываем, но если бы мы реально участвовали в «Удивительных гонках», то для нас тут сделали бы задание. В супе есть ингредиент, который ведущие посчитали бы странным.

Лия́, сбитая с толку, задумывается и даже съедает ложку бульона, пытаясь понять, что я имею в виду. Я палочками вылавливаю из супа маленький тёмный кубик. Кровяная колбаса.

Она смеётся.

– Я и забыла, что она есть в рецепте! И что европейцам она кажется очень странной! А ещё я забыла, что это кровь, потому что она не похожа на кровь, понимаешь?

– А помнишь, как мы в первый раз это попробовали?

Она задумывается, потом щёлкает пальцами.

– Мы пришли сюда, чтобы утешить тебя после того, как твой папа уехал на скачки болеть за Прова вместо того, чтобы сходить на соревнования пекарей. Которые ты выиграл, – она подчёркивает последнее слово, и мне становится очень тепло от того, что она полностью на моей стороне.

Мы с радостью уплетаем суп. Всё кажется точно таким же, каким было, и в то же время совсем другим – в лучшем смысле слова. Нам, как и всегда, комфортно вместе, но теперь я могу потянуться и взять её за руку и сказать, как я с ней счастлив, – и я делаю и то, и другое.

* * *

Доев суп, мы заказываем дамплинги, потому что до сих пор не насытились. Мне всегда нравилось, что Лия́ вовсе не обязательно есть закуски, главное блюдо и десерты именно в таком порядке.

Пока мы ждём, я даю ей следующую подсказку.

– Это та, которую я получила бы, если бы ответила «через час-другой»? – спрашивает она.

Я смеюсь. Разве её любопытство не супермилое? Я пожимаю плечами.

– Может быть. А может быть, и нет.

– Хватит меня мучить.

– Ладно, ладно, да, это она.

Она вскрывает конверт.

– Препятствие, – читает она. – Полагаю, преодолевать его придётся мне?

Я улыбаюсь.

– Так точно.

Обычно на шоу выбирают одного из двоих партнёров, но сегодня вся «гонка» посвящена ей.

Прочитав задание, она начинает смеяться.

– Нет! Я не хочу этого делать! – полушутя-полусерьёзно восклицает она. – Ты выбрал задание только для того, чтобы потом смеяться, вспоминая, как я его выполняла?

Я вскидываю руки, притворяясь, что сдаюсь.

– Признаю вину.

Её задание – выучить наизусть первые несколько строк китайского стихотворения и затем рассказать их Ян-попо. Это стихотворение… господи, это стихотворение. С чего бы начать? Оно о поэте, который поедал львов в каменной пещере, а знаменито оно тем, что в нём девяносто два слова, и все эти слова – «ши», которые произносятся разными тонами[42]. Когда нам рассказали это стихотворение на уроке китайского языка, Лия́ не смогла сдержаться. Она пыталась – нет, серьёзно, изо всех сил пыталась, – но каждый раз, когда учительница говорила «Ши ши ши», у неё начинался приступ хохота.

Я видел, что ей очень неловко, но это было так мило, что я тоже не сдержал смеха. Конечно, после этого смех оказался настолько заразительным, что разнёсся по всему классу. Учительница очень разозлилась. Позже Лия́ поблагодарила меня за то, что я тоже засмеялся, чтобы проблемы возникли не у неё одной.

– Как я с этим справлюсь, не смеясь? – в отчаянии спрашивает она.

– В этом и смысл.

Я готов на всё, лишь бы услышать свой самый любимый в мире звук.

Она начинает читать вслух и уже после третьего «ши» начинает хихикать.

– О нет.

Скоро мы оба уже так хохочем, что у меня начинает болеть живот, и я всерьёз беспокоюсь, не полезет ли из меня обратно кисло-сладкая свиная кровь.

Она пробует ещё раз, но справляется только с первой строчкой.

– А ты знаешь его наизусть? – спрашивает она.

– Ты пытаешься узнать, сможешь ли просто повторять «Ши ши ши» разными случайными тонами, не запоминая самого стихотворения?

– Определённо нет, – отвечает она со смешком, означающим «определённо да».

Я дьявольски ухмыляюсь.

– Я так и подумал. Именно поэтому ты должна будешь рассказать его Ян-попо.

Она большая поклонница поэзии.

– Хорошо. Блин, ты всё продумал.

Мы улыбаемся друг другу. А потом она вдруг говорит:

– Эй, знаешь, что? Я, конечно, не суеверная, ничего такого, но…

– Конечно, нет, – умудряюсь ответить я совершенно ровным голосом.

Она чуть подталкивает мою руку.

– В общем, когда мы учили это стихотворение, я в первый раз всерьёз задумалась об омофонах «ши», и, по-моему, именно тогда у меня начался бзик по поводу числа 4.

Это меня удивляет.

– Ты что, не знала, что это именно тогда и случилось?

– А ты знал?

Я улыбаюсь.

– Я всегда всё в тебе замечал, Лия́.

Она смотрит на меня так, словно не заслуживает меня – что бесконечно далеко от правды.

А потом молча начинает перечитывать стихотворение – хороший ход, – и мы жуём принесённые дамплинги.

* * *

Когда мы приходим в центр для пожилых людей, в гостиной поднимается шум. Громкий. Словно мы их любимые знаменитости, которых они шипперили буквально годами и которые наконец-то начали встречаться.

– Наконец-то, наконец-то, наконец-то! – скрипучим голосом вскрикивает Ян-попо и семенит к нам. – Лия́, должна тебе признаться, когда мне позвонил Кай, я в обморок упала. Ну, не совсем, но если бы я была в мультике, или в кино, или в мыльной опере, то точно бы упала.

– Если бы ты снималась в мыльной опере, то падала бы в обморок от всего! – кричит миссис Хуан.

– Да хватит тебе ворчать – мы знаем, что ты их любишь, хотя и постоянно над ними смеёшься! – возражает ей миссис Суэнь.

– Да, ты всегда первой бежишь к телевизору, когда там новая серия какой-нибудь китайской мелодрамы! – добавляет миссис Чжао.

– Всё потому, что я люблю смеяться над всеми вами за то, что вы их так любите! – парирует миссис Хуан.

Мистер Цюай, не обращая внимания на перебранку, просто говорит нам с Лия́, не вставая с дивана:

– Мы все очень за вас рады.

– Почему мы за них рады? – спрашивает миссис Чу.

– Они наконец-то начали встречаться! – кричит миссис Го с другой стороны комнаты.

Миссис Чу по-прежнему не понимает.

– А что, они не встречались?

Мы с Лия́ переглядываемся и кусаем губы, чтобы не рассмеяться.

Лия́ правильно читает первые несколько строчек стихотворения. Ну, или Ян-попо просто её жалко и она проявляет снисходительность – всё-таки это свидание, а не экзамен по китайской лингвистике. Хотя, если честно, мне вообще всё равно. Ян-попо вручает Лия́ вторую лилию, а я – ещё одну подсказку. Последнюю.

– Длинная гонка, – шутит Лия́, доставая бумажку из конверта. В «Удивительных гонках» обычно бывает только один «Объезд» и одно «Препятствие».

– Я сохранил лучшее напоследок, – говорю я ей.

ОБЪЕЗД. Теперь десерт. Отправляйся туда, где всё началось, и выбирай: ЛУНА или ЗВЁЗДЫ.

– Ну, формально наша дружба началась в переулке возле мусорного контейнера, – замечает Лия́.

Я смеюсь.

– Так, ладно, хорошо. Отправляйся в заведение неподалёку от того, где всё началось.

Она улыбается.

– Ну, тогда идём в «Лунные пряники»! Хотя, м-м, разве это не будет… ну, у нас не будет проблем из-за…

– Цзяо и отца сейчас там нет, – заверяю её я. Было нелегко, но в обмен на то, что они сегодня закроются чуть раньше и после закрытия отдадут пекарню в моё распоряжение, я согласился вернуться на работу. Будет, конечно, тяжело – они там всё испортили, – но я всё-таки скучал по выпечке, да и вообще, лучше, если в пекарне будет работать ещё кто-нибудь, кроме фанатов «Дейв энд Бастерс» номер один и номер два, верно?

– Я выбираю… – Она колеблется, прикусывает нижнюю губу.

Я думаю, не поцеловать ли её, но сейчас не время.

– Что бы ты ни выбрала, я скажу тебе другой вариант, когда мы придём на место. Тогда ты сможешь изменить решение или даже выбрать и то и другое.

Она так широко улыбается, что очки чуть поднимаются на щеках.

– Луна, – тут же выбирает она, зная, что выбор неокончательный.

Когда мы уходим, она берёт меня за руку. От радостных криков и улюлюканья посетителей центра для пожилых она краснеет, но лишь ещё сильнее сжимает пальцы.

* * *

Я захожу в «Лунные пряники» и с облегчением вижу, что в пекарне действительно пусто. Мы, конечно, договорились, но я не был на сто процентов уверен, что они исполнят свою часть уговора.

Я включаю свет и несу на кухню ещё один стул – на случай, если он нам понадобится.

Лия́ уже готова по потолку носиться.

– Так какие же у нас два варианта? Ты обещал.

Чтобы сделать всё ещё веселее, я решаю объяснить их шарадой.

Я показываю на ЛУНУ в записке с подсказкой и поднимаю два пальца. А потом повторяю её гениальную шараду нескольконедельной давности. Сначала притворяюсь, что показываю голый зад, а потом достаю воображаемый торт и задуваю на нём свечки.

Она смеётся.

– Мы его приготовим?

Я улыбаюсь.

– Да. Вместе.

Она почти пищит от радости.

– Так, это понятно. А «Звёзды» тогда что?

Чёрт. Вот это будет куда труднее показать шарадой. Тем более что в этот раз я не могу воспользоваться её прежней придумкой. Итак, я спрашиваю себя, как бы она загадала эту шараду.

Три пальца – три слова. Начинаю с третьего слова. Я притворяюсь, что беру что-то, что можно сжать в кулаке. Откручиваю крышку. А потом выдавливаю воображаемое содержимое на свободную руку. Корчу гримасу отвращения и притворяюсь, что не могу расцепить пальцы – значит, эта штука липкая. А потом «отлепляю» её с пальцев.

Она не понимает, так что я пробую по-другому. Притворяюсь, что достаю маленький тюбик, снимаю с него крышку и мажу что-то его содержимым. Потом беру это «что-то» и вешаю на стену.

– Клей! – понимает она, потом смеётся. – Ты изображал, как поливаешь руку клеем ПВА, даёшь ему высохнуть, а потом отдираешь?

Я улыбаюсь и киваю. В детстве мы делали так у неё в магазине, а её родители злились, что мы зря расходуем клей. Найнай считала, что это очень смешно, и выразительно смеялась «ха-ха-ха», помогая нам найти крючок, за который можно схватиться и одним движением содрать всю клеевую «кожу».

– Так, третье слово – клей.

Я качаю головой. А потом показываю универсальный знак «пробуй дальше», намекая, что у слова «клей» есть синоним.

– М-м… клейкая палочка? ПВА? Паста?

Я хлопаю в ладоши.

– Паста! – уверенно говорит она.

Так, хорошо. Один палец. Первое слово. Я притворяюсь, что разбиваю яйцо и выливаю его на сковородку.

– Яйцо. Готовишь яйцо.

Я киваю и притворяюсь, что переворачиваю его лопаточкой.

– Жаришь яичницу.

Я киваю и машу руками, показывая, что она на верном пути. Я показываю на «яйцо» на «сковородке».

– Яичница?

Я отчаянно киваю и машу рукой – мол, мысль правильная, но слово другое.

– Жареное?

– Да!

Она задумывается.

– Жареная чего-то там паста? Фу, давай не будем жарить пасту.

Я смеюсь. А потом быстро загадываю второе слово, очень сильно сдавливая ладони. Но ей это уже не нужно – она и так догадалась.

– Господи, жареная тонкая паста! Цяо го!

Она долго, заливисто смеётся.

– Я никогда и не задумывалась об этом названии! Почему оно такое странное?

– Ну, оно такое не единственное. Американцы называют наши лепёшки с зелёным луком «оладушками», хотя это вообще не оладушки и зелёный лук к ним не подходит.

– Зелёный лук вообще ни к чему не подходит, – шутит она. – Так, ладно. Я всё равно выбираю луну, хотя мне и кажется, что приготовить её будет труднее. Но я хочу увидеть, как ты готовишь то, чем больше всего знаменит.

Я приготовил столько лунных пряников, что уже давно сбился со счёта, но сейчас почему-то нервничаю.

– Ты готова к насколько трудоёмкому процессу? – спрашиваю я.

– Что ты имеешь в виду? – удивляется она.

– Мы можем начать как с нуля, так и с более позднего этапа. Или можем просто сразу их поесть. У меня есть лунные пряники на всех стадиях приготовления в зависимости от того, сколько ты хочешь потрудиться.

Она хихикает.

– Это совсем не так, как в «Удивительных гонках».

Я стараюсь сохранить нейтральное выражение лица, но она всё равно замечает моё разочарование и быстро объясняет:

– Это лучше. Намного лучше.

Я улыбаюсь.

Она задумывается, потом принимает решение.

– Я хочу приготовить их с нуля, чтобы лучше понять, каково это. Как проходит твой день.

Восхитительно.

Мы вместе начинаем замешивать тесто. Поскольку она хочет начать с нуля, я не говорю, что у меня уже есть заготовленные ингредиенты нужных объёмов. Она сама набирает муку из мешка, отмеряет нужное количество растительного масла и так далее. Я вручаю ей венчик, хотя, конечно, немного беспокоюсь, потому что первые несколько помешиваний бывают довольно трудными. Венчик застревает, и она тихо говорит: «Уф».

Но вместо того чтобы отдать миску обратно, робко спрашивает:

– Можешь мне немного помочь?

Стоя позади, я обхватываю её руками, чтобы сильнее надавить на венчик и размешать тесто. Она смотрит на мои ладони, потом на предплечья, на плечи. Я слишком хорошо чувствую, насколько близко мы стоим друг к другу, и не могу ни на чём сосредоточиться. Её волосы у меня под носом, её запах вокруг меня – это настолько её запах, что у меня дрожат колени.

Она перестаёт взбивать тесто. Я тоже. Она кладёт руку мне на предплечье, поглаживает его, а потом поворачивается ко мне лицом.

Я отодвигаю миску для теста подальше. Она обхватывает меня руками за шею, я инстинктивно обнимаю её за талию.

Она наклоняется первой, её нос касается моего. А потом и я наклоняюсь.

Это происходит так медленно, что я даже успеваю почувствовать вкус ожидания. И только потом – её губ.

Её губы мягкие, тёплые. Они приоткрываются и скользят, пока моя нижняя губа не оказывается между ними. Её зубы слегка касаются губы – как раз достаточно, чтобы сработали сразу все мои нервные окончания.

Лия́ на вкус как всё хорошее, что есть в этом мире. Как сахар, и специи, и всё замечательное. Как магия.

38. Наконец-то

Лия́

О боже. Сильные, восхитительные руки Кая обнимают меня, его губы касаются моих… я сейчас говорю прямо с того света.

В первые тридцать секунд поцелуя я вылетела из тела и спросила небеса: «Это что, правда происходит?» Теперь же, вернувшись обратно, я хватаю пальцами мягкие волосы на затылке Кая. Я углубляю поцелуй, мягко подталкивая его лицо ещё ближе к моему.

Мне, конечно, понравился наш первый поцелуй, но этот совсем другой. Он такой же сладкий, как и первый, но в нём есть какое-то дикое самозабвение. Голод. В животе всё крутит, но как-то по-хорошему – как на лучшем спуске американских горок.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу, чтобы это чувство уходило.

Этот день был идеальным, просто идеальным. Кай так хорошо всё продумал, что я до сих пор поражена. «Удивительное свидание» соединило в себе всё, что я люблю, в рамках дня, полного смеха и улыбок, и показало, насколько хорошо Кай меня знает.

Кай кажется таким уютным и домашним и в то же время таким новым и волнующим – как это вообще возможно? Я будто надеваю пижаму и в то же время навожу марафет, пью чашечку согревающего какао во время энергичной танцевальной вечеринки. Ему как-то удаётся объединять лучшее из лучшего.

Мы целуемся, пока не начинает покалывать губы. Пока во рту не пересыхает настолько, что мы оба хлещем воду так, словно только что вышли из пустыни.

Мне вдруг больше не хочется готовить лунные пряники с нуля, как вначале. Теперь мне просто хочется их поесть.

К счастью, как и говорил Кай, он заготовил лунные пряники на всех этапах приготовления, поэтому мы делим друг с другом готовый пряник.

Едва проглотив последние кусочки, мы снова обнимаемся. И целуемся, целуемся, целуемся, пока не наступает время идти домой. Может, мы просто компенсируем упущенное время, а может, нас просто действительно так сильно тянет друг к другу. Лично я думаю, что, раз уж мы так долго были лучшими друзьями и строили прочный фундамент (одновременно вздыхая друг по другу), наши отношения начались с молниеносной скоростью. Потому что ни в каком ином случае поцелуй на первом свидании не стал бы таким. Просто не смог бы. Это совершенно точно самый страстный, потрясающе чудесный и вызывающий рой бабочек в животе поцелуй на первом свидании за всю историю.

Я чувствую себя героиней – не романтической комедии и не реалити-шоу, а своей истории. Истории, которую я наконец-то начинаю по-настоящему ценить, а не желать изменить.

Наконец-то.

39. Фестиваль призраков

Лия́

После «Удивительного свидания» мы с Каем просто неразлучны. На самом деле всё так же, как и раньше, только как-то совсем по-другому. Я до сих пор не привыкла к радостным крикам, которые раздаются, когда кто-то из общины видит, как мы держимся за руки или обнимаемся. Это одновременно и лучшая, и худшая часть жизни в маленькой общине: просто до жути неловко, но в то же время приятно, что они нас шипперят.

К сожалению, родители до сих пор не пригласили Кая на ужин. Как и ожидалось, главный виновник этого – отец, который всё притворяется, что мы с Каем не встречаемся. Я, конечно, ни разу не видела, чтобы его спрашивали о моём новом парне, но на сто процентов уверена, что его спрашивали, и на девяносто пять – что он просто отмалчивался.

Но я не сдаюсь. Я рассказываю ему одну историю за другой. О том, какой он добрый, какое у него чистое сердце, какой он скромный. И это далеко не всё. Сегодня, на Фестивале призраков, он впервые увидит меня вместе с Каем. И я вовсе не собираюсь сдерживаться из-за его присутствия… ну, может, немного всё-таки буду. Если честно, я не думаю, что смогла бы поцеловать Кая у него на глазах, даже если бы наши семьи не враждовали, потому что сгорела бы на месте от смущения. Но он точно увидит что-нибудь из категории 12+: например, как мы держимся за руки!

Но не сейчас.

Я встречаюсь с Каем днём, до фестиваля, и тоже приготовила ему сюрприз. Конечно, превзойти «Удивительное свидание» я не смогу, но у меня есть подарок на Фестиваль призраков.

Чжунъюань Цзе – это день, когда открываются врата между мирами и усопшие навещают нас. Многие традиции связаны с умасливанием призраков с помощью жертвоприношений, чтобы они не заявились в дом и не принесли несчастья, но Найнай превратила нашу версию праздника в день, когда мы навещаем умерших близких и друг друга. И мой сюрприз для Кая – это очень забавная интерпретация нашей версии.

Я с нетерпением жду, какое же у него будет лицо, когда я вручу ему подарок. Может, я даже потихоньку начинаю понимать, почему он не хочет рассказывать о сюрпризах заранее, хотя, конечно, никогда ему в этом не признаюсь.

Слава богу, что я заранее написала ему, что приду. Не только потому, что мне удалось помучить его словами «Жди сюрприза» (это так замечательно), но и потому, что я не очень хорошо всё продумала. Я стою у него на пороге – и у меня заняты обе руки, так что я не могу ни позвонить, ни постучаться.

– Кай? – кричу я. Потом поворачиваюсь боком и пытаюсь постучать в дверь локтем (роста, чтобы достать локтем до звонка, мне не хватает). Блин. Из сосуда, который я держу в руках, выплёскивается немного воды.

– Упс… Прости, дружище, – шепчу я.

Наконец я слышу шаги. Мне очень хочется спрятать подарок за спину, но это определённо невозможно.

– Сюрприз! – кричу я, когда дверь распахивается.

Это Цзяо. Буквально худший из всех, кто мог открыть мне дверь. Потому что мистер Цзян бы просто молча впустил меня в дом.

Он ухмыляется.

– Это ещё что за хрень?

Я строю гримасы, подражая его издевательскому тону, но только в своём воображении. Это единственное, что я могу возразить, и знаю, что выгляжу довольно жалко.

– Кай? – кричу я.

– Иду! – слышу я слишком издалека: любое место, кроме «прямо здесь», означает, что мне предстоит провести ещё несколько мучительных секунд в компании Цзяо.

– Ну, хотя бы вы, чудики, нашли друг друга, – говорит Цзяо. – Никто не будет спорить, что вы вдвоём просто идеальны. Но, блин, долго же вы тянули.

Он уходит, не давая мне возможности ответить, и, как ни странно (просто офигенно странно), его слова значат для меня очень много – потому что звучат из уст такого гада.

Через секунду появляется Кай с полотенцем на плечах и мокрыми волосами, и это меня настолько отвлекает, что я напрочь забываю о сюрпризе.

– Не может быть! – восклицает он.

– А, сюрприз! – с опозданием говорю я. Это всё Цзяо виноват!

Я вручаю ему пластиковый аквариум с Грубым Германом Вторым.

– Лия́… – Он смотрит на меня так, словно я его солнце, луна и звёзды, и, хотя прошла уже неделя, я всё равно не понимаю, что с этим делать. Сначала мне казалось, что я этого недостойна, но теперь я стараюсь просто наслаждаться жизнью.

– Это показалось мне подходящим подарком на День призраков, – объясняю я. – Грубый Герман Первый – ну, в смысле, его дух – сможет встретиться с Грубым Германом Вторым.

Я, говоря откровенно, во всё это не верю, но мне нравится участвовать во всяких традициях.

– А потом можно будет купить ему друга, когда разберёмся, кто с кем может ужиться.

Кай улыбается.

– Просто замечательный. Хочешь помочь ему устроиться в моей комнате? – спрашивает он, забирая у меня аквариум.

Я отвечаю на улыбку, потом прикусываю от нетерпения верхнюю губу. Я надеюсь, что это закончится поцелуями у него на кровати.

– Извини за Цзяо, – говорит Кай и ведёт меня за собой по коридору.

– Ты слышал?

Он качает головой.

– Просто предположил.

Я смеюсь.

– Ну, на самом деле всё было не так уж плохо, как могло бы.

На самом деле было даже в каком-то смысле приятно, но я не хочу этого говорить. Мне это кажется святотатством – словно я после этого буду не полностью на стороне Кая. Да и вообще, почему Цзяо заслуживает похвалы? Он такой ужасный, что буквально любая хорошая мелочь покажется улучшением.

Кай выглядит очень мило, когда переставляет аквариум с Грубым Германом в разные места, чтобы найти лучшее (чтобы солнце светило, но не слишком ярко, а тут у него достаточно хороший вид из аквариума?). У него уходит на это столько времени, что, когда он наконец-то выбирает подходящее место (недалеко от окна, рядом с его призовой скульптурой, но чуть в стороне, чтобы была тень), я чуть ли не бросаюсь на него. Он к этому готов – и обхватывает меня руками.

Мы быстро наклоняемся друг к другу, но наш поцелуй всё равно сладкий. Я стараюсь придвигаться медленно, потому что боюсь удариться о его зубы, или нос, или подбородок. Его губы касаются моих, и я подталкиваю его к кровати. Когда он оказывается зажат, я слегка касаюсь его, и он падает на матрас. Вытянув ногу, он закрывает дверь комнаты.

Мы никак не можем насытиться поцелуем. Остаются только касания и тяжёлое дыхание. Я ставлю колени по обе стороны его тела. Он гладит руками мою спину. Я хватаюсь за его футболку.

В дверь стучат, и я поспешно спрыгиваю с кровати – и только потом понимаю, что это прозвучало куда более подозрительно, чем если бы я вообще не двигалась.

– Хватит уже тереться друг о друга! – кричит Цзяо с той стороны двери. – Я выхожу через пять минут!

Кай остаётся лежать на кровати и смотреть в потолок, его губы и щёки горят огнём.

– Когда уже начнётся осенний семестр? – шутит он. С тех пор как вернулся Цзяо, им приходится делить одну машину, и, конечно, в основном Кай подчиняется графику Цзяо, а не наоборот.

Словно прочитав мои мысли, Кай садится и говорит:

– Правда, всё понемногу становится лучше.

– Ты с ним поговорил? – спрашиваю я, снова присаживаясь на край кровати.

Кай кивает.

И именно в этот момент Цзяо кричит:

– Я серьёзно: пять минут, Сын-Какашка!

Кай закатывает глаза.

– Ну, совсем чуть-чуть лучше. – Он смотрит на часы. – В частности, именно сегодня использование машины всё-таки подстроено под наш график. Но нам всё равно надо уйти пораньше, чтобы успеть заглянуть в пекарню и забрать угощения, которые я приготовил для фестиваля.

Взглянув на его часы, я тоже быстро встаю и разглаживаю платье.

– Ничего себе, уже так поздно?

Кай протягивает руку и гладит моё запястье. Я останавливаюсь и смотрю на него, потом на его губы, и он притягивает меня к себе. Он сидит на кровати, чуть раздвинув ноги, и я умещаюсь как раз между его коленями. Он целует меня, медленно и страстно, но это длится лишь секунду.

А потом отстраняется, и его лицо становится мягче.

– Как ты сегодня? Всё же это последний фестиваль, который проводят «Фонарики желаний».

Я вздыхаю.

– Знаешь, лучше, чем я могла предположить даже несколько недель назад. Я рада, что у меня есть хотя бы это. Что я могу попрощаться. И я очень рада, что пекарня будет продолжать традиции, а мы с тобой – исполнять желания.

С каждым новым разом это действительно звучит всё менее и менее болезненно.

Кай сжимает мою руку.

– Ты меня изумляешь.

Я краснею, не зная, как принять комплимент. Он слишком легко и слишком часто их раздаёт.

– Правда, Лия́. Ты такая сильная. Ты вдохновила меня.

– Как?

Он берёт локон моих волос и заправляет его мне за ухо, а потом смотрит с таким восхищением, что мне хочется отвернуться.

– Ты очень стойкая, но гибкая, – говорит он, не сводя с меня глаз. – Ты оплакиваешь магазин, но строишь планы на будущее.

Я провожу время в библиотеке в поисках информации о разных колледжах и периодически рассказываю Каю о школах своей мечты. Он поддерживает меня, очень поддерживает, но сейчас он в первый раз признался, что это как-то повлияло и на него.

Он вздыхает.

– Мне понадобилось какое-то время, но благодаря тебе я сумел найти несколько очень интересных вариантов. Раньше мне это казалось наказанием – я не унаследую пекарню, хотя вложил в неё столько сил, – но теперь я вижу в этом скорее благо. Это свобода. Я могу делать что угодно. Вчера вечером я впервые спросил себя, чего по-настоящему хочу.

Он смотрит на меня.

– Быть с тобой, конечно, – я улыбаюсь, – а ещё – развиваться. Мне кажется, кулинарная школа – это будет круто. Очень круто. Я улучшу своё мастерство, а потом?

Он пожимает плечами.

– Потом, мне кажется, я смогу сделать что угодно.

– Это так классно, Кай, – совершенно искренне говорю я. – Мне всё ещё жаль пекарню, но – вау! Эта новая мечта такая потрясающая и такая твоя.

– Я наконец-то начинаю понимать, что не несу ответственность за то, что делает моя семья. Только за то, что делаю я.

Я киваю, соглашаясь с ним всем сердцем. Вот бы и мой папа это понял.

По-прежнему стоя между его колен, я наклоняюсь и снова его целую.

Цзяо опять стучит в дверь, и я подпрыгиваю. Опять.

– Пять минут прошло! – кричит он.

Кай целует меня в кончик носа, а потом мы с сожалением прощаемся с Грубым Германом Вторым.

* * *

Поездка на машине выходит довольно неловкой, в основном безмолвной и, к счастью, короткой.

Когда Цзяо высаживает нас у Промонтори-Пойнт, Кай поворачивается ко мне и говорит:

– Спасибо за Грубого Германа.

А потом его губы кривятся в характерной шаловливой ухмылке.

– У меня тоже есть для тебя сюрприз.

Я уже собираюсь умолять его всё мне рассказать, но нет, сюрприз подождёт. Мои родители уже приехали и увидели, как мы с Каем держимся за руки.

Кай попытался было отойти, но я удержала его на месте. Он вопросительно смотрит на меня, а я отвечаю улыбкой.

Мы идём прямо к моим родителям, но, когда подходим совсем близко, я отпускаю его руку – хотя до конца и не понимаю почему.

– Аи, шушу хао, – здоровается Кай, слегка склоняя голову. Живое воплощение гуай хайцзы, как называла его Найнай.

– Привет, Кай, – говорит мама с тёплой улыбкой.

Отец ничего не говорит, но перестаёт раскладывать на столе товары и смотрит (сердито?) на нас.

Мама показывает на огромный пакет выпечки, который несёт Кай.

– Спасибо, что помогаешь.

– Он продаёт, – поправляет её папа. – И фонарики они тоже продают.

– Простите… – начинает было Кай, но папа его перебивает.

– Твой отец прислал мне ящик жилетов с рыбами. В подарок.

– Простите, – совершенно серьёзно отвечает Кай.

Папа смеётся.

– Уверен, эта попытка предложить мир – скорее твоя, чем его. И, как уже сказала моя жена, спасибо. За это и… – он показывает на пакет с выпечкой в руках Кая, – за яичные тарты, булочки с мясной нитью, булочки с говяжьим карри…

Он осекается. Потом прокашливается и опускает глаза.

– Мне сначала… не нравились булочки с говяжьим карри. Потому что я не люблю булочки с куриным карри, а они казались довольно близкими родственниками. Но теперь я их попробовал, – медленно добавляет он, – и, э-э, постепенно втянулся.

Я разочарована, что он использовал метафору, но рада, что и он в конце концов дал добро.

– Спасибо, шушу, – мягко говорит Кай. Слишком мягко. – И я вас понимаю. Сам ещё до сих пор не разобрался, как правильно глотать булочки с куриным карри.

Папа кладёт руку Каю на плечо и хлопает. Всего один раз. Ну… по крайней мере, начало положено.

Не успеваем мы с Каем и пятнадцати футов пройти, как натыкаемся на Стефани и Эрика.

– О, привет, Лили́, Кай, – здоровается Стефани. С её лица не сходит широкая ухмылка.

Я написала Стефани почти сразу после того, как мы с Каем начали встречаться, и она накидала мне в ответ столько смайликов, сколько я за всю жизнь не отправляла.

Эрик хлопает Кая по спине.

– Я бы сказал «наконец-то», но, уверен, ты это и так часто слышишь в последнее время.

Мы смеёмся, рассказываем друг другу последние новости, потом договариваемся как-нибудь посидеть все вместе за димсамом, а потом они идут отмечать свою двадцатимесячную годовщину. (Как и в случае с первым пуком, я даже и не знала, что такое вообще есть.)

Я снова беру Кая за руку и отвожу его от столов ближе к воде, чтобы побыть наедине – и чтобы узнать, что за сюрприз меня ждёт.

Кай уже понимает, что я задумала.

– Пока рано, – смеётся он.

Сюрприз ждёт меня после, когда начинается фестиваль.

Я должна была сразу всё понять: уж слишком тихо и организованно собралась наша община. Но я слишком занята: час посвятила подготовке, а следующие двадцать минут играла в шарады с Каем. Вместо того чтобы общаться через окно, мы теперь просто придумываем, какое бы забавное слово загадать. Бонус – если шарада связана с шуткой, известной только нам двоим.

Я притворяюсь, что веду машину (а потом собираюсь изобразить, как стреляю из лука и пью воду, чтобы получить «углевод»[43]), но останавливаюсь, когда бабушка Шуэ прокашливается и выходит в самый центр группы.

А потом я замираю на месте – рядом с ней встаёт Кай.

– Поздравляю всех с Чжунъюань Цзе! – начинает бабушка Шуэ. – Мы радуемся и горюем, собравшись здесь сегодня, чтобы поприветствовать наших усопших близких – и попрощаться с нашими любимыми «Фонариками желаний». Этот магазин и люди, которые его держали, были важной частью нашей общины – они снова и снова собирали всех нас вместе и исполняли наши желания.

Она смотрит прямо на меня, потом косится на мистера Тана, который стоит неподалёку и тоже смотрит на неё так, словно она его солнце, луна и звёзды. Она слегка кланяется мне, словно говоря «спасибо». Пока я думаю, что сделать – удивлённо уставиться на неё или просто кивнуть в ответ, – она уже поворачивается к остальным.

– Мы рады поприветствовать здесь дух Хуан Инъю́э, – говорит бабушка Шуэ, и, когда я слышу имя Найнай, на глазах выступают слёзы. Порой я даже забываю это имя, потому что для меня она всегда была просто Найнай. А сейчас я снова вспоминаю, насколько оно прекрасно: «отражение луны». У нас обеих имена связаны с тёмной ночью, и Найнай однажды сказала, что именно это нас так сближает.

А ещё, вспоминается мне, она однажды пошутила, мол, очень жаль, что моя фамилия – Хуан, а не Цзян, потому что имя Цзян Инъюэ ещё более поэтично: «Отражение луны в реке». Она не раз в шутку говорила, что Хуаны должны как-то объединиться с Цзянами, но тогда я этого не понимала. А сейчас… получается, она говорила обо мне и Кае? Она что, всё предвидела и пыталась подтолкнуть меня в верном направлении?

Наверное, я никогда этого не узнаю.

Вперёд выходит Кай.

– В память о Хуан Инъюэ пекарня «Лунные пряники» будет и дальше организовывать фестивали, пока не закроется. Первый наш фестиваль состоится через две недели в парке «Хэбянь», только вот…

Я удивлённо смотрю на него. Через две недели нет никаких праздников – по крайней мере, насколько я знаю.

С радостной улыбкой на лице Кай объявляет:

– Праздник состоится в честь переименования парка. Теперь он будет называться Общественным парком имени Хуан Инъюэ. В честь всего, что она сделала ради нашей общины. И своей семьи.

Все таращатся на меня. И на моих родителей. Я не верю.

Папа приходит в себя первым. Он подходит к Каю и обнимает его.

– Это были групповые усилия, – скромно оправдывается Кай.

– Идея была твоя, – замечает бабушка Шуэ (достаточно громко, чтобы услышал мой отец).

Услышав новости и увидев, как отец обнимает Кая, я уже не могу сдержать слёз. Я бегу к ним, и едва отец разжимает объятия, я напрыгиваю на Кая.

– Спасибо, – шепчу я ему на ухо.

Торжественная обстановка испаряется, и все вокруг снова превращаются в весёлую, болтливую, шумную толпу, какими я их знала. Они по очереди обнимают меня и моих родителей.

А потом родители подходят ко мне, и мы сжимаем друг друга в сильнейших объятиях.

Мы ничего не говорим. В кои-то веки этого и не требуется.

Моё сердце готово выпрыгнуть из груди. Этот горько-сладкий день становится больше сладким, чем горьким, и мне буквально от всего хочется плакать.

Я вижу миссис Бин и Кренделя. Где-то неподалёку шныряет Сэм Тун. Они с мистером Квоком просто неразлучны – делят между собой выпечку и жгут ритуальные деньги в специально огороженных местах.

Куда я ни подхожу, все рассказывают свои любимые истории о Найнай, в том числе связанные с желаниями. А ещё они делятся своими нынешними желаниями – и мы с Каем записываем их в блокнот, чтобы исполнить в будущем.

Я воскуриваю благовония с Ян-попо и вместе с родителями кладу на жертвенный столик апельсины. Бабушка Шуэ крепко обнимает меня, потом Кая и желает нам всех благ. Она приглашает нас на двойное свидание с ней и мистером Таном за бесплатным чаем в чайной мистера Тана.

– Тебе, пожалуй, бабл-чай наливать не будем, – шутит она. Кай смотрит на меня – он явно не ожидал, что я рассказала ей о происшествии с шариком. А потом начинает смеяться, едва не надрывая живот.

Мы впервые смеёмся над этим случаем, и чувство просто прекрасное.

На столе «Фонариков желаний» больше товаров, чем обычно, – это часть нашей финальной распродажи. Вещи буквально слетают со стола, и я надеюсь, что наш долг станет ещё меньше и моим родителям вскоре не придётся больше ни о чём беспокоиться. Папа идёт на последнее собеседование в банк – за него замолвил словечко папа Стефани, – а мама на следующей неделе устраивается в центр для престарелых.

Когда мы с Каем отходим от остальных, чтобы вместе написать желание на фонарике, как делали всегда, я впервые в жизни не знаю, чего пожелать.

Я счастлива.

Кай пишет своё желание первым, тайком, и нарочно не позволяет мне смотреть.

Я решаю пожелать, чтобы всё и дальше шло так же хорошо для нас обоих, во всех направлениях, потому что этот мир полон возможностей – в том числе для нас.

Когда он заканчивает и отдаёт фонарик мне, я вижу, что и он пожелал чего-то похожего. Тем не менее я пишу свою версию, показываю ему, и он целует меня в макушку. Этот поцелуй кажется не менее интимным, чем все остальные. Я чувствую, что обо мне заботятся и по-настоящему меня видят.

Солнце клонится к закату. Кай достаёт наш ковёр-самолёт, и мы садимся лицом к озеру, готовясь к появлению фонариков. Он приобнимает меня за плечо, я прижимаюсь к нему, и мы безмолвно следим, как небо меняет цвет.

Когда опускается тьма, первыми зажигают водные фонарики. Их один за другим спускают на воду, и течение уносит их извилистой дорожкой, освещающей путь духам.

Кай держит наш фонарик, пока я разжигаю топливный брикетик. Когда он загорается, я беру фонарик с одной стороны, а Кай – с другой. Потом мы одним движением запускаем его в воздух.

– Да найдут свет наши желания, – шепчу я.

Мы следим взглядами за фонариком, который взлетает всё выше, грациозно покачиваясь. Он присоединяется к другим фонарикам в небе. Все они крутятся и вертятся, и из десятков отдельных танцев собирается всеобщий огромный праздник.

Прямо как наша община.

Всё ощущается таким же волшебным, как и раньше. А может быть, даже больше. Потому что теперь, когда мы узнали и радость, и боль, которые может принести жизнь, добро кажется чем-то ещё более волшебным.

Мы провожаем небесные фонарики взглядом. Водные фонарики по-прежнему плывут; сплошная линия уже нарушена, но огоньки всё ещё пляшут.

А потом вдруг слетаются тёмные тучи и разверзаются небеса. Типичная чикагская летняя гроза.

Я неловко вскрикиваю. Кай пытается прикрыть меня, а я пытаюсь прикрыть его. Ничего романтического в этом нет (я промокла и продрогла), но мы смеёмся, поспешно помогая моим родителям убрать последние товары.

Когда мы с Каем садимся на заднее сиденье машины моих родителей, дрожа и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, я наконец-то могу порадоваться дождю.

– Это День призраков, – шепчет мне Кай.

Я киваю, хотя и не понимаю, зачем он это говорит. А потом понимаю. Я поворачиваюсь к окну, прижимаю пальцы к стеклу и смотрю, как по нему стекают капли.

Найнай.

Я, правда, во всё это не верю, но вдруг фонарики действительно привели её дух обратно к нам? И, может быть, как на Циси – когда, по вере китайцев, на Землю дождём проливаются слёзы Нюлана и Чжинюй, – это на самом деле слёзы Найнай? Слёзы радости. От того, что переименовали парк, что её традиции продолжаются, что она сделала для этого мира столько хорошего. И, надеюсь, от того, что она видит, как мы с Каем выросли и теперь вместе. Я по-прежнему такая же неловкая, робкая и не умею общаться с людьми, но это нормально.

На этой иногда гадкой, иногда ничем не примечательной Земле есть магия. Но часто нам приходится самим помогать своим желаниям найти свет.

Послесловие автора

Дорогой читатель!

Это современная книга о волшебстве, которое можно найти в реальном мире, потому что, пусть это и большая редкость, оно существует. Наши самые волшебные моменты не всегда такие, как мы себе представляем. Мои – очень просты, но мне понадобилось не одно десятилетие, чтобы их найти: смеяться до упаду вместе с мужем над понятной только нам шуткой, чувствовать себя комфортно в своём теле, писать истории для таких читателей, как вы.

Иногда в этом мире нужно творить волшебство самим. Сменить карьеру ради работы мечты было одним из самых трудных решений в моей жизни. Но, написав уже четыре книги, я не могу представить для себя никакого другого жизненного пути. Стать писательницей – таково было моё желание, которое я написала на воображаемом фонарике и отправила в полёт много лет назад. Спасибо, что помогли моему желанию исполниться.

А ещё эта книга – моё любовное письмо китайской культуре. Из неё вы узнали о моих любимых праздниках, традициях, сказках, еде и многом другом. Спасибо, что позволили мне поделиться всем этим с вами.

Да найдут свет ваши желания!

Глория Чао

Благодарности

Спасибо моим читателям. Спасибо, что уделили время прогулкам по этим страницам. Ваша поддержка – самое важное, что для меня есть в этом мире. Надеюсь, вы хотя бы отчасти почувствовали то волшебство, что ощущала я, когда писала эту книгу.

Спасибо Кэтлин Рашолл за советы, мудрость и неустанные усилия. Вы литературный агент, о котором можно только мечтать. Спасибо всем в литературном агентстве Andrea Brown за поддержку и поощрение этого проекта.

Спасибо Дженни Бак за энтузиазм, проявленный к книге с самого первого дня. Вы ответили на воображаемый фонарик желаний, которым была эта книга. Работать с вами – честь и мечта для меня. Спасибо, что помогли персонажам и самой истории проявить все лучшие качества и так боролись за её успех.

Я горжусь тем, что вхожу в список Penguin Viking. Теперь я публикуюсь в одном издательстве со многими из тех писателей, которых изучала в старших классах. Глория-школьница не могла такого и представить, и я до сих пор иногда не могу поверить, что моя жизнь повернула именно в эту сторону.

Кейтлин Янг и Кэт Цай, спасибо, что сотворили волшебство. Ваша обложка получилась даже лучше, чем в моих мечтах.

Спасибо всем в Viking Children’s и Penguin Teen. Выпустить книгу – это настоящий подвиг, и я благодарна всем и каждому из вас за ваше время и усилия. Особая благодарность Соле Акинлане, Гэби Корсо, Кристине Ма, Питеру Краницу, Абигейл Пауэрс, Лили Чан, Ванессе Роблес и Маринде Валенти.

Спасибо Ким Яу за поддержку в течение всей карьеры, в том числе и работы над этим проектом.

Спасибо всем друзьям, которые обсуждали со мной идеи, давали советы, подбадривали меня и поддерживали книги. Сьюзен Блумберг-Кейсон, Рейчел Линн Соломон, Дэвид Арнольд, Керри Манискалко, Лаура Тейлор Нейми, Эмико Джин, Акси О, Келли Янг, ДаЛия́ Адлер, Сара Кун, Нина Морено, Сюзанна Парк, Мариса Кантер, Рина Баррон, Трейси Чи, Эмили Уибберли, Стефани Кейт Стром, Самира Ахмед, Джесси Энн Фоли, Кэт Чо, Лиззи Кук, Ронни Дэвис, Анна Ваггенер, Эрик Смит, Эмбер Смит, Эми Сполдинг, Ребекка Подос, Эшли Херринг Блейк, Фарра Пенн, Лекси Климчак – вам всем особая благодарность.

Спасибо библиотекарям, учителям, продавцам книг, литературным блогерам и независимым книжным магазинам за вашу важнейшую работу. Рейчел Стролл, Кэтлин Марч, Эндрю Кинг, Стефани Хайнц, Тереза Стил, Рене Бечер, Одри Хуан, Лорен Нопенц Фэйрли – спасибо вам за поддержку.

Спасибо моей семье. Спасибо вам, мама и папа, за помощь в сборе данных о традициях и праздниках и подробные обсуждения многих тем этой книги. Мне очень нравится, что эти истории дают нам возможность обсудить китайскую культуру и узнать о ней больше. Спасибо Диане Файлер, Дэну и Мэтту.

Спасибо Энтони, идеальному супругу. Как же прекрасно было работать с тобой над этой книгой – ты и фигурально, и реально был рядом. Спасибо, что прочитываешь всё, что я пишу, много-много раз, и за бесконечные обсуждения идей. Надеюсь, другие читатели оценят все понятные только нам шутки и «пасхалки», связанные с тобой, из моих книг. (Если вы действительно дочитали до этого момента – я загадала мужу шарадой слово carbohydrate в «Биологическом кафе» Массачусетского технологического университета, когда мы уже несколько месяцев встречались. Несколько человек это увидели, и мне было неловко.) Я могу сказать ещё очень много, и, поскольку этим можно заполнить ещё целую книгу – и я так и делаю, потому что все мои романтические истории вдохновлены нашей любовью, – я просто скажу, что бесконечно тебя люблю и благодарна тебе за всё. Спасибо, что ведёшь мои желания к свету.

Примечание о китайских словах

В этой книге китайские слова передаются по-русски с помощью системы Палладия. В конце книги вы найдёте словарик с определениями использованных китайских слов и фраз, а также их латинской транскрипцией в соответствии с системой пиньинь.

Особенности произношения китайских слов в русской транскрипции:

«Чж» всегда произносится твёрдо, «дж».

«Цз» и «Ц» перед гласными А, О, У, Ы, Э произносятся твёрдо, «дз» и «ц».

«Цз» и «Ц» перед гласными Е, И, Ю, Я произносятся мягко: «дьзе» (как в сочетании «пядь земли»), «дьзи», «дьзю», «дьзя»; «тьсе» (как в сочетании «пять секунд»), «тьси», «тьсю», «ться».

Перед гласной Е абсолютно все согласные звуки произносятся мягко, перед Э – твёрдо.

Если гласные У, О, Ю или Э (в сочетании «юэ») стоят рядом с другой гласной, они считаются неслоговыми и произносятся кратко. Например, фамилия «Хуан» произносится не как похожее мексиканское имя, а в один слог, с краткой У и ударением на А.

Словарик

Для транскрипции слов в словарике используется система пиньинь. Обозначения над гласными буквами показывают звуковысотную окраску буквы.

Прямая линия (ā), первый тон: высокий и ровный, монотонный.

Второй тон (á): высота звука поднимается.

Третий тон (ǎ): высота звука сначала опускается, потом поднимается.

Четвёртый тон (à): начинается высоко, затем снижается, давая резкий звук.

Тона китайских слов и фраз в этой книге транскрибированы так, как они произносятся в семье автора. Могут быть определенные расхождения с другими акцентами и диалектами. Такие слова отмечены знаком *.

Умляут в пиньине (ü) произносится следующим образом: держите губы в таком же положении, как при произнесении звука «и», а потом скажите «юй».

Смысл большинства китайских слов в книге можно понять из контекста. Но если вам нужна краткая справка или вы хотите узнать больше о терминах, которые определены довольно расплывчато, предлагаем вам словарик.

Агун (Āgōng). Дедушка. Также фамильярное и уважительное обращение к мужчине, который на два поколения старше вас.

*Аи (Ǎyí). Тетушка, госпожа. Вежливое обращение к женщине, которая на поколение старше вас.

*Аи, шушу хао (Ǎyí, Shǔshú hǎo). Вежливое обращение к мужчине и женщине, которые на поколение старше вас. Примерно можно перевести как «Здравствуйте, господин и госпожа» или «Здравствуйте, тётя и дядя».

Айя (Aiyah). Недовольное, раздражённое или удивлённое восклицание. Может иметь как положительный, так и отрицательный смысл. В транскрипции не используются обозначения тонов, потому что оно настолько распространено, что даже попало в некоторые китайско-английские словари.

Апо (Āpó). Бабушка. Также фамильярное и уважительное обращение к женщине, которая на два поколения старше вас.

Ба (Bà). Сокращение от «отец», нечто вроде «папа».

*Баба (Bǎbá). Отец.

Бин (Bǐng). Тонкие мучные лепёшки, похожие на тортильи.

Ван (Wáng, 王). Фамилия Ван. Также означает «царь».

Гуай хайцзы (Guāi háizi). Хороший ребёнок. Как говорит Лия́, эти слова «в других языках бывают снисходительными, но вот в китайском языке это самый лучший комплимент от старших».

Даосяомянь (Dāoxiāomiàn). Лапша, изготовленная путём нарезания теста лепестками.

Дэн ми (Dēng mí). Загадки на фонариках. Развлечение, нередко сопровождающее многие китайские праздники.

Ее (Yéyé). Дедушка по отцу.

Жоу и жоу (Róu yī róu). Немного помесить (тесто).

Жоу цзя мо (Ròu jiā mó). Уличная еда, изобретённая в провинции Шэньси, иногда её называют «китайским гамбургером». Состоит из хрустящей лепёшки байцзимо, начинённой свининой (Шэньси), бараниной (Ганьсу) или говядиной (Сиань), приправленными кумином и перцем.

И цзя и (Yī jiā yī). Один плюс один.

Лай (Lái). Идти, также может означать приглашение войти (как в сцене в «Импермаркете Лапши»).

Ламянь (Lāmiàn). Лапша, изготовленная путём скручивания и растягивания теста.

Лао (Lǎo), как в «Лао Као». Слово, которое иногда ставят перед фамилией, чтобы придать обращению фамильярности. Применяется только в разговорах с самыми близкими друзьями.

Лао да (Lǎo dà). Старший ребёнок.

Лао сан (Lǎo sān). Третий ребёнок (буквально «ребёнок номер три»).

Лао эр (Lǎo èr). Второй ребёнок (буквально «ребёнок номер два»).

Ли (Lí). Первая часть имени Лия́ имеет несколько значений, в том числе «тёмная». В сочетании с «я» (yǎ) означает «будет красивой».

Ма (Mā). Сокращение от «мать», нечто вроде «мама».

*Мама (Mǎmá). Мать.

Найнай (Nǎinai). Бабушка по отцу.

«Нюлан Чжинюй» (Niúláng Zhīnǚ). «Пастух и ткачиха», одна из четырёх великих китайских народных сказок, которой больше 2000 лет.

Попо (Pó Pó). Бабушка. Также фамильярное и уважительное обращение к женщине, которая на два поколения старше вас.

Сиван ни дэ юаньван чжаодао гуанмин (Xīwàng nǐ de yuànwàng zhǎodào guāngmíng). «Да найдут свет ваши желания».

Сяньшэн (Xiānshēng). Уважительное обращение к мужчине примерно вашего возраста.

Тяньдэн (Tiāndēng). Китайские фонарики для загадывания желаний. Буквально «Небесный свет».

Уся (Wǔxiá). Жанр китайской литературы, главным героем в котором обычно является мастер боевых искусств.

Хэбянь (Hébiān). «Берег реки». Название вымышленного парка из книги.

Цзе (Jiě). Старшая сестра. Также фамильярное и уважительное обращение к женщине, которая немного старше вас.

Цинмин (Qīngmíng). Праздничный день, в который китайцы поминают своих предков, часто убираясь на могилах и принося жертвы. Известен также как «День уборки могил».

*Циси (Qīxì). Буквально означает «вечер семёрок», иногда этот праздник называют «китайским Днём святого Валентина». Вдохновлён притчей «Нюлан Чжинюй».

Цысю (Cìxiù). Вышивка.

Цяо го (Qiǎo guǒ). Еда для праздника Циси, которую готовят из муки, кунжута, сахара и мёда. Известна также как «жареная тонкая паста».

Чжунъюань Цзе (Zhōngyuán Jié). Фестиваль призраков, который проходит в День призраков, 15-й день 7-го месяца лунного календаря. В этот день врата между мирами открываются, и духи навещают живых.

Шагуа (Shǎguā). Дурак.

*Шушу (Shǔshú). Господин. Уважительное обращение к мужчине, который на поколение старше вас, но моложе вашего отца.

Эр (Èr). Два.

Ю ци фу би ю ци цзы (Yǒu qí fù bì yǒu qí zi). Каков отец, таков и сын.

«Юэлян дайбяо Во дэ Синь» (Yuèliàng Dàibiǎo Wǒ de Xīn). «Луна означает моё сердце», китайская песня о любви. Самую знаменитую её версию исполнила тайваньская певица Тереза Тен в 1977 году.

Я (Yǎ). Красивая, элегантная.

Примечания

1

Небесный свет (с кит.). – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2

Для полного погружения советуем ознакомится со словариком в конце книги.

Астрономическое лето.

3

Искусственный полуостров на озере Мичиган.

4

Семьи Хэтфилдов и Маккоев враждовали в США в конце XIX века. За время вражды было убито в общей сложности около 15 членов обеих семей. После этого Хэтфилды и Маккои в американском английском стали нарицательным обозначением для двух непримиримо враждующих групп.

5

Бабушка (с кит.)

6

Омофоны – слова, которые звучат одинаково, но имеют разное значение и написание.

7

Непереводимая игра слов. В английском языке spelling bee («конкурс правописания») звучит довольно похоже на stung by a bee («ужалила пчела»), и одно вполне можно принять за другое, если слушать невнимательно.

8

Ключ – относительно простой символ, из которого состоит иероглиф. Ключ может быть как самостоятельным иероглифом, так и его частью.

9

Сяньшэн – господин (с кит.)

10

Рубленая говядина с картошкой, жаренная с луком, приправленная вустерским соусом; подают её с гарниром из белого риса и жареным яйцом.

11

Китайское слово «четыре» читается четвёртым тоном (sì), а слово «смерть» – третьим (sǐ).

12

Глава 4 пропущена автором, так как, согласно китайским суевериям, число «4» приносит несчастья. – Прим. ред.

13

Кай и Лия назвали имена Хайди Клум, Софии Вергары, Саймона Коуэлла и Хоуи Мэндела. – Прим. пер.

14

В анимационном телефильме «Рождество Чарли Брауна» (1965) Чарли покупает на Рождество вместо большой и красивой алюминиевой ёлки маленькую и хилую, но живую. Так он пытается показать, что главное в Рождестве – не огромные траты на подарки и украшения.

15

Кай пересказывает вымышленные события времён реального Восстания красных повязок.

16

Китайский альманах – китайская книга мудрости, по некоторым данным выпускается с 2250 года до н. э.

17

Джереми Лин – первый американец тайваньского происхождения, игравший в НБА.

18

Серия очень сильных и результативных игр Джереми Лина за команду «Нью-Йорк Никс» зимой 2012 года, буквально «Безумие Лина».

19

Игральные кубики, прозрачные пластиковые планки для установки костей, указатель ветра.

20

Непереводимая англоязычная шарада. Лунные пряники по-английски называются «mooncakes» (буквально «лунные тортики»). Именно поэтому Лия показывает Каю, что ответ состоит из двух слов, а третье слово – «торт», а не «пряник». А демонстрация голого зада по-английски обозначается глаголом «moon». – Прим. пер.

21

Ещё одна непереводимая шарада. «Two-knight» произносится как «tonight». – Прим. пер.

22

Изначально китайское боевое искусство, которое сейчас популярно у пожилых людей в качестве оздоровительной гимнастики.

23

Имеется в виду групер, промысловая рыба из семейства морских окуней. – Прим. пер.

24

Смор (сокращение от «some more», «ещё немного») – традиционный американский десерт из обжаренных на костре маршмеллоу и кусочка шоколада, которые кладутся между двумя плоскими крекерами. – Прим. пер.

25

Good knight произносится так же, как goodnight. – Прим. пер.

26

Английский фразеологизм star-crossed lovers (возлюбленные, которые никак не могут быть вместе) происходит из пролога «Ромео и Джульетты», в котором Шекспир так называл главных действующих лиц. Ни в одном русском переводе это выражение не переводилось буквально. – Прим. пер.

27

Третья звезда Летнего треугольника – Денеб из созвездия Лебедя. – Прим. пер.

28

Ведущие реалити-шоу, соответственно The Amazing Race, American Idol, Survivor и So You Think You Can Dance. – Прим. пер.

29

Этот каламбур, составленный из gal (девушка) и Valentine’s Day (День Валентина), был популяризирован сериалом «Парки и зоны отдыха» в 2010 году. Сейчас он реально отмечается в США как «день женской солидарности» – чаще всего 13 февраля, но может приходиться и на любой другой день. – Прим. пер.

30

Создание поддельного аккаунта в соцсети, чтобы в мошеннических целях притвориться другим человеком – в том числе и ради того, чтобы добиться свидания. – Прим. пер.

31

Выражение Chopped liver на сленге означает «что-то незначительное».

32

«Где Уолдо?» – серия детских книг, где нужно найти на картинке с изображением множества людей персонажа по имени Уолдо, который носит одежду характерной расцветки. – Прим. пер.

33

Sanrio Co – японская компания, выпускающая различные милые товары вроде школьных принадлежностей и подарков. Спотти Дотти – собачка-далматинец, очень похожая на другого персонажа Sanrio – Хэллоу Китти.

34

Cooties – это вымышленная болезнь из фольклора американских детей младшего школьного возраста, которую можно «подхватить», если слишком близко подойти к ребёнку противоположного пола или дотронуться до него. – Прим. пер.

35

Джентрификация – облагораживание бедных городских кварталов с последующим привлечением более состоятельного населения. – Прим. пер.

36

По состоянию на 2024 год капитализация Dave & Buster’s Entertainment составляет 2,4 миллиарда долларов. – Прим. пер.

37

В заведениях «Дейв энд Бастерс» объединены ресторан, бар и зал аркадных автоматов. – Прим. пер.

38

Американский фразеологизм dumpster fire примерно означает «отвратительная и совершенно неуправляемая ситуация». – Прим. пер.

39

Ритуальные деньги (которые ещё иногда называют «деньгами преисподней» или «деньгами загробного банка») – это бумажные деньги, которые используются в китайских жертвоприношениях. Их делают похожими на настоящие деньги (в США – на доллары), но с изображением Нефритового владыки (иногда других божеств или даже современных умерших людей) и с очень большими номиналами (вплоть до миллиарда). По одним поверьям, на пожертвованные деньги усопшие живут в преисподней, по другим – они используются в качестве взятки Яньло, судье загробного мира, который определяет дальнейшую судьбу души. – Прим. пер.

40

Непереводимая шарада – I like you (Ты мне нравишься). – Прим. пер.

41

The Amazing Race – реалити-шоу (в России транслировалось под названием «Удивительные гонки»), в котором команды из двух человек, состоящих в родственных или иных близких отношениях, соревнуются между собой, чтобы первыми преодолеть предложенный маршрут на любом доступном виде транспорта, выполняя по пути задания. – Прим. пер.

42

Строчка из старой английской детской песни «Из чего же сделаны мальчишки?» – Прим. пер.

43

Очередная непереводимая шарада. Из car (машина), bow (лук) и hydrate («пить воду») складывается carbohydrate (углевод).

Content

Глория Чао
Фонарики желаний

1. Шлёп!

2. Мотылёк

3. Радиоактивность

4 5. Хайди

6. Остров сладостей

7. Патока

8. Операция «Лунный пряник»

9. Операция «Джереми Лин»

10. Шарады

11. Позорник Кай

12. Магия

13. Корт

14. Внутренняя красота

15. Хобби

16. Сюрпризы

17. Фестиваль Циси

18. Ковёр-самолёт

19. Американские горки

20. Позорница Лия́

21. Позорник Кай. Снова

22. Гудди

23. Сын-Какашка

24. Операция «Крендель»

25. Пожар в мусорном контейнере

26. Предательство

27. Одиночество

28. Хлоп

29. Желание Найнай

30. Принцип домино

31. Мама знает лучше

32. Волшебство продолжается

33. Джинны

34. Не бойся

35. 6:45 вечера

36. Вместе

37. Удивительное свидание

38. Наконец-то

39. Фестиваль призраков

Послесловие автора

Благодарности

Примечание о китайских словах

Словарик

Примечания