Анита Лус

Некоторые любят погорячее или Джентльмены предпочитают блондинок

Anita Loos

Gentlemen Prefer Blondes

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Глава I. Джентльмены предпочитают блондинок

Март 16

[Оригинал дневника мисс Лорелей изобилует ошибками, неправильно написанными иностранными словами и пр. и пр. Но т. к. американскую безграмотность невозможно передать русской безграмотностью – то мы печатаем дневник без сохранения правописания, – предоставляя читателю его самому вообразить, – и только по возможности придерживаясь лаконичного стиля мисс Лорелей, хотя это и отнимает у дневника часть его специфического аромата.]

Мы обедали вчера в Ритце с одним моим знакомым джентльменом, и он мне сказал, что если бы я взяла бумагу и карандаш, и начала записывать свои мысли, то вышла бы интересная книга. Я чуть не рассмеялась ему в лицо, потому что из моих мыслей на самом деле вышла бы не одна книга, а несколько энциклопедий. Я хочу сказать, что я в сущности только и делаю, что думаю. Это мое самое любимое развлечение, иногда я сижу целыми часами и как будто ничего не делаю, а на самом деле в это время думаю и думаю. И вот он сказал, что если женщина обладает умом, то он ей дан не только для того, чтобы думать, а еще кое для чего. И прибавил, что он сразу видит, умный человек или нет, потому что он сенатор и живет в Вашингтоне, и войдя в контакт с интеллектом, он сразу его чувствует. Но все это так бы и осталось пустым разговором, не пришли он мне сегодня утром книжку. Когда моя горничная подала мне ее, я ей сказала: «Ну вот, Лулу, еще одна книжка, а мы и половины не прочли из того, что у нас есть». Но открыв книжку я увидела, что все страницы в ней чистые, и вспомнила, что говорил мой знакомый джентльмен и поняла, что это дневник. И вот, вместо того, чтобы читать книгу, я пишу книгу. Только сегодня уже 10 марта и, конечно, слишком поздно, чтобы начинать с января, но это и неважно, так как мой друг мистер Эйсман пробыл в городе весь январь и весь февраль, а когда он в городе, то дни похожи один на другой, как две капли воды.

Мистер Эйсман занимается оптовой торговлей пуговицами в Чикаго, он тот самый джентльмен, которого все Чикаго знает, как Гуса Эйсмана – пуговичного короля. Он очень помогает мне с моим образованием, поэтому он постоянно приезжает в Нью-Йорк, чтобы посмотреть, насколько оно подвинулось вперед с момента нашей последней встречи. Но когда мистер Эйсман бывает в Нью-Йорке, мы все время делаем одно и то же, и, если бы я записала, как мы провели один день, – мне бы оставалось под всеми другими поставить прочерки. День проходит так: Мы обедаем в «Колони», потом едем в театр, потом ужинаем в «Трокадеро» и оттуда мистер Эйсман провожает меня домой. Оно и понятно, когда джентльмен заинтересован в том, чтобы молодая девушка была образована, он не может не остаться побеседовать с ней о всех дневных впечатлениях и не засидеться до рассвета, потому на другой день я обыкновенно чувствую себя уставшей и не встаю до тех пор, пока уже пора одеваться и ехать обедать в «Колони».

Вот будет странно, если из меня получится писательница! Дома, в Литл-Роке, штат Арканзас, в семье у меня, все хотели, чтобы я пошла по музыкальной части. Все мои друзья говорили, что у меня талант, и все приставали, чтобы я больше занималась музыкой. Но я терпеть не могла этих занятий. И вот как-то в один из дней я швырнула мандолину в угол через всю комнату, и с тех пор так и не притрагивалась к ней. Но писать – это совсем другое дело, тут вам не надо ничему дополнительно учиться и это гораздо больше подходит к моему темпераменту. Сейчас мне даже забавно, что я так увлеклась написанием своего дневника, что заехала на страницу 18-го марта, так что на сегодня довольно.

Март 19

Вчера вечером приходила Дороти и рассказала мне, что в вестибюле Ритца ей представился один джентльмен, и вот они вместе завтракали, потом пили чай, потом обедали, потом поехали в театр, а оттуда в «Трокадеро»; его фамилия лорд Кукслей, но она его зовет Куку. При этом Дороти предложила нам всем поехать вечером в «Фоли» и захватить с собой Гуса… Если он в городе. Тут мы даже немножко поссорились с Дороти, т. к. всякий раз, как Дороти заговаривает на тему о мистере Эйсмане, она его называет Гус, как будто она не понимает, что если такой солидный джентльмен, как мистер Эйсман, тратит столько денег на образование молодой девушки, то очень непочтительно называть его по имени. Даже мне самой в голову не приходит называть мистера Эйсмана по имени, если я хочу его как-нибудь назвать, то я его зову «папочка», и то никогда не делаю этого публично. Потом я сказала Дороти, что мистер Эйсман приедет только через два дня, и после этого мы с Дороти и Куку отправились в «Фоли».

А сегодня утром Куку уже явился звать меня завтракать в Ритц. И самонадеянный же народ эти иностранцы! Только потому что Куку англичанин и лорд, он уже вообразил, что молодой девушке интересно тратить время на завтрак с ним в Ритце, когда он ни о чем другом не разговаривает, кроме какой-то выставки в каком-то месте, которое называется Тибет, где он только что побывал и где кажется живут одни китайцы. Это все, что я узнала за несколько часов разговора с ним. Я прямо-таки рада буду увидеть мистера Эйсмана, когда он приедет. Потому что он всегда говорит про что-нибудь интересное, например, в последний раз, когда он был здесь, он подарил мне прелестный изумрудный браслет. А на следующей неделе день моего рождения: он умеет в торжественные дни делать очаровательные сюрпризы.

Я хотела сегодня позавтракать в Ритце с Дороти и, конечно, Куку испортил мне все дело: вчера я ему сказала, что не могу с ним сегодня позавтракать, потому что мой брат приехал по делам и у него свинка, так что я никак не могу оставить его одного. А теперь, если я поеду в Ритц, то обязательно напорюсь на Куку. Меня саму изумляет, какое у меня воображение, потому что, конечно, у меня нет никакого брата, а о свинке я никогда и не думала; нет ничего удивительного, что я могу писать.

В Ритце я хотела позавтракать потому, что сейчас там остановился мистер Чарли Чаплин, а я люблю возобновлять старые знакомства; я встретилась как-то раз с мистером Чаплином, когда мы снимались в одном и том же фильме в Голливуде, и я уверена, что он узнал бы меня. Мужчины всегда запоминают блондинок. Дело в том, что единственная карьера, подходящая для меня, кроме литературы – это карьера кинозвезды, и я очень хорошо продвигалась по этой части, когда мистер Эйсман заставил меня бросить кино, так как у него мать очень строгих религиозных убеждений.

Март 20

Мистер Эйсман приезжает завтра, чтобы успеть вовремя ко дню моего рождения. Мне пришло в голову, что хорошо бы хоть разок успеть развлечься до его приезда, и вот вчера вечером я пригласила к себе нескольких литераторов, потому что мистер Эйсман очень любит, чтобы у меня запросто бывали литераторы. Он находит особенно важным, чтобы всякая молодая девушка прежде всего стремилась стать более совершенной; он потому так мною и интересуется, что я всегда стараюсь стать лучше и лучше и даром времени тратить не люблю. Мистер Эйсман хочет, чтобы у меня было то, что французы называют «салон» – это когда по вечерам собираются разные гости, чтобы узнать что-то новое и познакомиться с нужными людьми. Поэтому я и пригласила всех умных людей, каких только могла припомнить. Я позвала одного профессора всяческих экономик из Колумбийского Университета, потом знаменитого издателя Нью-Йоркской газеты и еще одного джентльмена, знаменитого писателя, который пишет ужасно, ужасно знаменитые пьесы, все из жизни; его фамилию все знают, только я никак не могу ее запомнить, потому что мы все, его настоящие друзья, зовем его просто-напросто Сэм. А Сэм спросил, можно ли ему привести еще джентльмена, который пишет об Англии; я разрешила, и он его привел. Все они собрались вечером, по телефону я вызвала Глорию и Дороти, джентльмены явились со своим вином. Конечно, сегодня утром дом был вверх дном, и мы с Лулу работали, как проклятые, чтобы все вычистить и привести в порядок; но только как мы опять повесим люстру на место – бог его знает.

Март 22

Вот и прошел день моего рождения, и по правде сказать, прошел очень печально. По-моему, если джентльмен так обеспокоен образованием молодой девушки, как Гус Эйсман, то он сам должен стремиться к тому, чтобы у нее был самый лучший и самый крупный бриллиант в Нью-Йорке. Я была ужасно разочарована, когда он явился ко мне с каким-то пустячком, – прямо было не на что смотреть. Я ему, конечно, сказала, что это очень мило, но что у меня страшно болит голова и что мне лучше будет пролежать весь день со спущенными шторами, а завтра может быть я его приму.

Даже Лулу нашла, что бриллиантик очень уж мал и что на моем месте она поступила бы решительно; она считает, что старое правило верно: «Надо уметь бросать мужчин, пока вы еще красивы». Но в обед он опять приехал и привез очень красивый браслет с бриллиантами, действительно красивый. Так что я сразу выздоровела, и мы поехали обедать в «Колони» и потом в театр и оттуда ужинать в Трокадеро, как всегда, когда он в городе. Но я должна сказать, к его чести, что он понял, как он меня обидел. Он все время говорил про том, что дела очень плохи и что пуговичные фабрики полны большевиков, которые вносят смуту. Вообще мистер Эйсман чувствует, что страна на краю большевизма: это меня очень волнует. Я думаю, что если большевики придут, то в Америке есть только один человек, который может с ними справиться, это мистер Гриффит [Гриффит – известный американский кинорежиссёр]. Я забыть не могу, как он ставил «Нетерпимость». Это был последний фильм, в котором я играла, как раз перед тем как мистер Эйсман заставил меня отказаться от моей карьеры, а я играла одну из девушек, которые падают в обморок во время битвы, когда все мужчины падают с башни. Так вот, когда я увидела, как мистер Гриффит командовал всеми этими толпами в «Нетерпимости», я поняла, что он все может сделать, и я серьезно думаю, что американское правительство должно было бы призвать мистера Гриффита и сказать ему, чтобы он был готов все организовать на случай, если будет большевистское восстание.

Я забыла упомянуть, что английский джентльмен, который пишет романы, очень заинтересовался мною, как только узнал, что и я занимаюсь литературой. Он стал у меня бывать каждый день, и я два раза ездила с ним пить чай. И вот он к моему дню рождения прислал мне полное собрание сочинений писателя по фамилии мистер Конрад. У него все книги кажется о морских путешествиях, хотя я их только бегло проглядела. Я всегда любила читать про морские путешествия, с тех самых пор, как позировала мистеру Кристи для обложки к роману Мк – Грата, где описано путешествие по океану, и прямо скажу, что нигде так хорошо не выглядит хорошенькая девушка, как на борту парохода или яхты.

Английского писателя зовут Джеральд Лэмсон, как наверно знают все, кто читал его романы. Он еще прислал мне несколько своих романов, и все они – про пожилых английских джентльменов, которые живут в окрестностях Лондона и только и делают что катаются на велосипедах, что совсем не похоже на Америку. Я между прочим рассказала мистеру Лэмсону, что я записываю свои мысли, а он сказал, что он сразу, как только меня увидел, почувствовал, что во мне «что-то есть», и что, когда мы познакомимся поближе, он надеется, что я позволю ему прочесть мой дневник. Я про него даже рассказала мистеру Эйсману, и он был очень доволен, потому что мистер Лэмсон ужасно знаменит, и оказывается мистер Эйсман всегда читает его романы, когда ездит по железной дороге, а мистер Эйсман очень любит знакомиться с знаменитостями и приглашать их по субботам обедать в Ритц. Но, конечно, я не сказала ему, что немного влюбилась в мистера Лэмсона пусть мистер Эйсман думает, что у меня к нему только литературный интерес.

Март 30

Наконец-то мистер Эйсман уехал на экспрессе «Двадцатый век лимитед»; я должна сказать, что я порядком устала и очень рада, что немного могу отдохнуть. Я вовсе не прочь ложиться поздно, когда могу потанцевать; но мистер Эйсман не так-то хорошо танцует, и потому мы просто сидим, пьем шампанское и закусываем и, конечно, я не танцую ни с кем другим, когда я выезжаю с мистером Эйсманом. Но мистер Эйсман и Джерри, как мистер Лэмсон просил меня его называть, очень подружились, и мы провели несколько приятных вечеров втроем. А когда мистер Эйсман наконец уехал, мы с Джерри решили провести вечер вместе, и Джерри сказал, что я могу не надевать шикарного туалета, потому что Джерри любит во мне мою душу. Мне пришлось сказать Джерри, что если бы все мужчины были на него похожи, то мадам Франсес осталось бы только закрыть свой магазин и обанкротиться. Но Джерри не любит, когда молодые девушки пустые куклы, он любит, чтобы они подавали по вечерам туфли мужу и заставляли бы его забывать все, что он пережил. Перед тем как мистер Эйсман уехал в Чикаго, он сказал мне, что летом поедет в Париж по пуговичным делам, и, мне кажется, он намерен предложить мне поездку в Париж, потому что он говорит, что ничто так не полезно для образования как путешествие. И правда, Дороти прошлогодняя ее поездка за границу принесла огромную пользу, – я часами могла слушать ее рассказы про всевозможные интересные вещи: например, что в парижских каруселях вместо лошадей свинки, – но я еще не знаю, радоваться мне или нет, потому что, конечно, если я поеду в Париж, мне придется расстаться с Джерри, а мы с Джерри решили твердо не расставаться с этих пор навеки.

Март 31

Вчера вечером мы с Джерри обедали в каком-то странном месте, где мы ели бифштексы с жареным картофелем. Он хочет, чтобы я ела всегда «калорийную» пищу, как он выражается, о чем большинство мужчин никогда не думает. Потом мы взяли извозчика и долго катались в парке, потому что Джерри сказал, что для меня полезно быть на чистом воздухе. Как это приятно, когда кто-нибудь за тебя думает о таких вещах, о которых мужчины обыкновенно не думают. Джерри умеет вытянуть из человека все, что ему нужно, и я ему рассказала много такого, о чем даже не хочу писать в дневнике.

Когда он узнал, какова была моя жизнь, он даже загрустил, и у нас обоих были слезы на глазах; он сказал, что он не представлял себе, чтобы девушка могла так много пережить, как я, и выйти из всего этого не озлобленной, a такой нежной и милой. Джерри находит, что большинство мужчин скоты и вовсе не думают о том, что у женщин есть душа. Оказывается, у Джерри у самого куча неприятностей, и он даже жениться не может из-за своей жены. Они никогда не были друг в друга влюблены, но она была суфражистка и потребовала, чтобы он на ней женился, – что же ему оставалось делать?

И вот мы катались по парку до поздней ночи, разговаривали и философствовали; в конце концов я ему сказала, что, по-моему, наивысшая форма цивилизации – это жизнь птиц. А он меня назвал своей маленькой мыслительницей; и я вовсе не удивлюсь, если мои мысли дадут ему новые идеи для его романов, потому что Джерри говорит, что еще никогда не встречал женщин с моей внешностью, чтобы при этом у них так хорошо работала голова. Он уже отчаялся найти свой идеал, когда вдруг наши пути пересеклись. На это я ему ответила, что такие вещи всегда посылаются судьбою и что я верю в судьбу. А он сказал, что я ему напоминаю Елену Троянскую, – это была такая гречанка. Но я знаю только одного грека, это греческий джентльмен по фамилии мистер Георгополис. Он очень богат, и мы его с Дороти прозвали «всегда готов», потому что его можно вызвать в любой время дня и ночи и предложить ему отправиться по магазинам за покупками, и он от этого в восторге и всегда готов на это не то что большинство мужчин. При этом ему совершенно все равно – что сколько стоит: я нахожу, что он очень образованный человек. Я знаю многих джентльменов, которые умеют разговаривать с официантами по-французски, а мистер Георгополис еще умеет и по-гречески с ними говорить, чего большинство джентльменов не умеет.

Апрель 1

Я особенно стараюсь писать мой дневник с тех пор, как я его пишу для Джерри. Мы собираемся его как-нибудь прочесть вместе вечерком у камина. Но Джерри сегодня вечером уезжает в Бостон, потому что он должен читать в Бостоне лекции про свои сочинения; впрочем, он хочет вернуться как можно скорее. Я решила все время проводить в совершенствовании себя, пока его не будет. А сегодня мы с ним поедем в музей на 5-й авеню, – Джерри хочет показать мне замечательный кубок работы старинного ювелира по фамилии мистер Челлини; он еще хочет, чтобы я прочла жизнеописание мистера Челлини – ужасно, ужасно хорошую книгу и совсем не скучную, – пока он будет в Бостоне.

Сегодня утром позвонил по телефону мой приятель, знаменитый писатель, которого зовут Сэм, и пригласил меня на литературную вечеринку, которую он и еще несколько литераторов устраивают для Флоренсы Мильс [Известная американская актриса] в Гарлеме [Предместье Нью-Йорка], но Джерри и слышать не хочет, чтобы я туда ехала с Сэмом, потому что Сэм всегда рассказывает неприличные анекдоты. У меня лично очень широкий взгляд на вещи, и я ничего не имею против подобных анекдотов, если они действительно остроумны. Во мне очень развито чувство юмора. Но Джерри говорит, что Сэм не всегда удачно выбирает свои анекдоты и что лучше мне без него не ездить. И вот я останусь дома и буду читать про мистера Челлини, потому что, в конце концов, моя главная цель это самосовершенствование, и я ничем другим не буду заниматься все то время, что Джерри пробудет в Бостоне. И хотя я только что получила телеграмму от Вилли Гвинна, что он завтра возвращается из Европы, но я и не подумаю даже тратить время на то, чтобы повидаться с ним. Он премилый мальчуган, но в какое же сравнение он идет с таким джентльменом, как Джерри? – не стоит и возиться с ним.

Апрель 2

Я сегодня в подавленном настроении, как всегда бывает, когда мне не к чему приложить свои способности; потому что я решила не читать этой книжки про мистера Челлини. Правда, она местами презанятная, но только местами, а эти места ужасно далеко одно от другого, я же терпеть не могу, когда по всей книге приходится охотиться за интересными местами, а их вовсе не так много. Потому я решила не тратить на нее времени. Вместо этого я велела Лулу бросить всякую работу и прочесть книжку под названием «Лорд Джим» и потом рассказать мне ее своими словами, чтобы я могла начать совершенствоваться, пока Джерри в отъезде. Но я чуть было не перепутала и не дала ей вместо этой книжки «Негра с Нарцисса» – что наверно бы оскорбило ее в лучших чувствах. Я удивляюсь, почему писатели не пишут вместо «негров» – «чернокожие», ведь у негров такие же чувства, как и у нас.

Только что я получила телеграмму от Джерри, что он вернется только завтра, и еще мне принесли орхидеи от Вилли Гвинна, так что я, пожалуй, поеду сегодня с Вилли в театр, чтобы улучшить свое подавленное настроение; ведь он в конце концов премилый мальчуган. Он никогда не делает ничего по-настоящему плохого. А сидеть дома в полном бездействии и только читать, это очень скверно действует на настроение, разве что есть книга, на которую действительно стоит тратить время.

Апрель 3

Я действительно была в таком подавленном настроении с утра, что даже обрадовалась, когда получила письмо от мистера Эйсмана. Потому что вчера вечером Вилли Гвинн явился, чтобы вести меня в «Фоли», но он был так пьян, что мне пришлось звонить в его клуб, чтобы прислали таксомотор отвезти его домой. И вот я осталась с 9 часов вечера одна с Лулу, и делать мне было нечего, я попробовала соединиться по телефону с Бостоном, чтобы поговорить с Джерри, но оператор никак не мог меня соединить. Лулу стала учить меня играть в «ма-джонг» [Очень распространенная в Америке, Англии и Японии азартная игра – вроде шахмат], но я никак не могла сосредоточиться на игре, в таком я была подавленном настроении. Так что я думаю, самое лучшее мне будет сегодня поехать к мисс Франсес и заказать себе несколько вечерних платьев, чтобы развеяться. Ну вот, Лулу как раз принесла мне телеграмму: Джерри приезжает сегодня днем, только просит, чтобы я не ездила встречать его на вокзал из-за репортеров, которые всегда обступают его на вокзалах, откуда бы он ни приехал. Но он сейчас же придет прямо ко мне, потому что ему надо со мной поговорить.

Апрель 4

Что за вечер мы провели вчера! Оказывается, Джерри в меня безумно влюблен, и все время, что он был в Бостоне, читал лекции в женских клубах и видел перед собой физиономии этих клубных женщин в Бостоне, он все воображал себе мое лицо; он сказал, что я и понять не могу, до чего я красива. И что для него в целом мире существует только одна единственная женщина – это я. Но оказывается, Джерри находит, что мистер Эйсман ужасный человек и что из нашей дружбы с ним не выйдет ничего доброго. Я была очень удивлена, потому что мне казалось, что они оба так подружились, а вдруг выясняется, что Джерри желает, чтобы я никогда больше даже не встречалась с мистером Эйсманом. Он требует, чтобы я все бросила и учила французский, а он разведется с женой, и мы повенчаемся, потому что Джерри не нравится такая жизнь, какую мы все ведем в Нью-Йорке, и он хочет, чтобы я поехала домой к папе в Арканзас, а он мне будет посылать книги для чтения, чтобы я не скучала в одиночестве. Потом он подарил мне масонский перстень своего дяди еще со времен Соломона; он его даже своей жене не давал носить; это будет мое обручальное кольцо, а сегодня придет одна его знакомая дама и принесет мне свой новый самоучитель французского языка, который она сама выдумала. Понять не могу почему мое подавленное настроение не проходит. Я всю ночь не спала и все думала о тех ужасных вещах, которые Джерри наговорил про Нью-Йорк и про мистера Эйсмана. Конечно, я понимаю, что Джерри ревнует меня ко всем моим знакомым мужчинам, и, конечно, я никогда не думала, что мистер Эйсман похож на Рудольфа Валентино [Красавец киноактер, начавший свою карьеру простым садовником], но Джерри говорит, что его коробит от одной мысли, что такая прелестная молодая девушка, как я, имеет что-нибудь общее с мистером Эйсманом. Вот это-то и привело меня в такое подавленное настроение. Я должна сказать, что Джерри любит очень много говорить, а я нахожу, что, когда неумеренно много говорят, – это ужасно подавляюще действует на нервы, утомляет мозг и засоряет его всякими пустяками, о которых даже и не думаешь, если занят чем-нибудь. Но так как Джерри пока еще не имеет ничего против того, чтобы я выезжала с другими джентльменами, если они могут дать мне что-нибудь в смысле умственного развития, – я поеду завтракать с Эдди Гольдмарком (фильмы Гольдмарка), который все уговаривает меня подписать с ним контракт на киносъемки.

Дело в том, что мистер Гольдмарк безумно влюблен в Дороти, а Дороти очень хочется, чтобы я вернулась в кино, потому что, если я буду играть в кино, то и она даст свое согласие.

Апрель 6

Вчера я окончательно написала мистеру Эйсману, что выхожу замуж: сегодня он прислал телеграмму, что немедленно выезжает; наверно он хочет мне дать кое-какие советы. Выйти замуж – это дело серьезное, и Джерри целыми часами говорит со мной об этом. Он никак не может перестать разговаривать, и ему даже не хочется сходить в театр или потанцевать, или вообще что-нибудь другое делать, кроме как разговаривать; и, если я не приду наконец к окончательному решению, что мне делать, я взвою.

Апрель 7

Мистер Эйсман приехал сегодня утром. Мы с ним долго разговаривали, и в конце концов я нахожу, что он совершенно прав, потому что ведь это первый случай такой мне представляется, я хочу сказать – случай поехать в Париж, расширить свой кругозор и усовершенствовать мой литературный талант; и зачем мне его бросать, мистера Эйсмана, чтобы выйти за писателя, который всегда будет на первом плане, тогда как я буду всего-на-всего «женой Джеральда Лэмсона» и больше ничего. А кроме того меня впутают в скандальный развод, и мое имя будет замарано. Кроме того, мистер Эйсман сказал, что такие случаи слишком редко представляются, чтобы ими разбрасываться. Так что решено: я отправляюсь во Францию и в Лондон и беру с собой Дороти, а мистер Эйсман обещает к нам туда приехать позже. А Дороти знает все, что и как, и в Париже не пропадет, она вроде бы говорит по-французски; кроме того, у нее есть знакомый француз, который там родился и жил и говорит по-французски, как местный житель и знает Париж, как свои пять пальцев. А когда мы попадем в Лондон, говорит Дороти, то там хоть и плохо, но почти все говорят по-английски. Как удачно, что мистер Лэмсон читает свои лекции в Цинциннати и не вернется до среды. Я могу послать ему письмо, что мне необходимо спешно уехать в Европу и что мы с ним повидаемся как-нибудь потом. Таким образом мне не надо будет слушать его разговоров, которые меня приводят в такое подавленное настроение.

Мистер Эйсман подарил мне очень хорошенькую нитку жемчуга, а Дороти брильянтовую брошку, и мы втроем отправились в «Колони» обедать, а оттуда в театр, и потом ужинать в Трокадеро и провели очень приятный вечер.

Глава II. Все-судьба

Апрель 11

И вот мы с Дороти в самом деле на пароходе, отходящем в Европу, как ясно для всякого, кто поглядел бы на океан. Я очень люблю океан. Я хочу сказать, что я очень люблю пароходы и особенно люблю «Маджестик», потому что он совсем не похож на пароход, а скорее на отель Ритц, и стюард говорит, что океан не такой скверный в этом месяце, как обыкновенно. Мистер Эйсман приедет к нам через месяц в Париж, где он должен быть по делам. Он всегда говорит, что нет другого такого места, чтобы увидеть все наимоднейшие виды пуговиц, как Париж.

Дороти уже гуляет взад и вперед по палубе с джентльменом, с которым она познакомилась на трапе, но я не желаю тратить драгоценное время на гуляние по палубе с джентльменами, потому что если бы я только и делала, что гуляла по палубе, то я бы не могла ни писать своего дневника, ни читать книжек, которые постоянно читаю, чтобы усовершенствовать свое развитие. Но Дороти совершенно не заботится о своем развитии: я всегда браню ее за то, что она тратит время на прогулки с разными молодыми людьми, у которых ничего нет за душой, тогда как Эдди Гольдмарк (фильмы Гольдмарка) действительно очень богат и имеет возможность делать прекрасные подарки. Но она верна себе и даже вчера, т. е. в день накануне нашего отъезда, она вместо того, чтобы позавтракать на прощанье с мистером Гольдмарком, отправилась завтракать с неким мистером Менкеном из Балтимора, который издает какой-то маленький журналишко даже без иллюстраций. Но мистер Эйсман всегда говорит, что далеко не всякая молодая девушка так стремится к культуре и образованию, как я.

Мистер Эйсман и Лулу поехали провожать меня на пароход, и Лулу очень плакала. Я думаю, она не могла бы меня любить больше, будь она белой, а не чернокожей. У Лулу была очень печальная жизнь, – когда она была еще совсем молоденькой, в нее безумно влюбился проводник поезда; она поверила ему, и он ее соблазнил и увез из дома в Аштобулу и там ее обманул, а когда она убедилась, что он ее обманывает, она осталась с разбитым сердцем и решила вернуться домой, но было поздно, потому что ее лучшая подруга, которой она всецело доверяла, украла ее мужа, и он уже не захотел принять Лулу обратно. Я ей сказала, что она может остаться в моей квартире; я не хочу сдавать ее на время отъезда. Дороти сдавала свою, когда в прошлом году ездила в Европу, и джентльмен, который снял у нее квартиру, водил к себе разных неприличных девиц!

Мистер Эйсман просто завалил каюту цветами, и стюард не знал, откуда взять столько ваз, чтобы поместились все цветы. Стюард сказал, что как только он нас с Дороти увидел, так сейчас же и подумал, что будет большой спрос на вазы. И, конечно, мистер Эйсман прислал мне массу хороших книг, как всегда, потому что он знает, что хорошим книгам я всегда рада; между прочим, он прислал мне толстую книгу про «Хороший тон и этикет», потому что он говорит, что в Англии и в Лондоне обращают большое внимание на этикет и что мне не мешает его изучить. После завтрака я возьму «Этикет» на палубу и буду его читать; мне многое нужно узнать, например, как должна поступать молодая девушка, если джентльмен, с которым она только-что познакомилась в таксомоторе, предложит ей что-нибудь этакое. Конечно, я в таких случаях всегда негодую, но в тех рамках, что все-таки оставляют ему некоторую надежду на успех.

Стюард пришел сказать, что подают завтрак и пора идти наверх; джентльмен, с которым Дороти познакомилась на лестнице, пригласил нас завтракать в Ритц. Это такая специальная столовая на пароходе, где можно потратить кучу денег, потому что обыкновенные завтраки и обеды подают в другой столовой.

Апрель 12

Сегодня я решила остаться в постели: я ужасно взволнована, потому что встретила одного человека, который заставил меня понервничать. Я не совсем уверена, что это тот самый человек, так как я его видела совсем издали, в баре, но если это действительно «он», то это доказывает, что от судьбы все равно не уйдешь.

Когда я увидела его, я как раз была с Дороти и майором Фокном, – это тот джентльмен, с которым Дороти познакомилась на трапе, – и майор Фокн заметил, что я занервничала, и просил, чтобы я ему рассказала, в чем дело; но это все так ужасно, что я никому не могла бы рассказать. Я пожелала майору Фокну доброй ночи и оставила его с Дороти, а сама пошла, к себе в каюту и там хорошенько поплакала, а потом велела стюарду принести мне бутылку шампанского, чтобы отвлечься. Дело в том, что шампанское заставляет меня всегда смотреть на вещи с философской точки зрения, и я тогда начинаю понимать, что раз чья-нибудь жизнь так полна фатальных случайностей, как моя, то уж с этим ничего не поделаешь.

Сегодня утром стюард принес мне мой кофе и огромный графин ледяной воды, и я останусь в постели и не стану больше пить шампанского до самого завтрака. В жизни Дороти совсем не бывает фатальных случайностей; она тратит время попусту, и я все думаю, хорошо ли я сделала, что я взяла с собой ее, а не Лулу? Она должна производить на джентльменов неприятное впечатление, потому что она ужасно любит говорить на арго. Когда я вчера пришла к завтраку, я услышала, как она говорила майору Фокну, что она «иногда любит малость дербалызнуть», – она не сказала «выпить», а именно «дербалызнуть», что на арго значит «выпить», – и еще она сказала «назюзюкаться», а я ей всегда говорю, что такие выражения неприличны.

Майор Фокн для англичанина очень приятный человек. То есть, он тратит деньги не считая, и мы очень хорошо завтракали и обедали в Ритце, пока я не увидела того человека. Я так взволнована, что, пожалуй, мне лучше будет одеться, пойти на палубу и посмотреть, действительно ли это тот самый человек. Делать мне больше нечего, мой дневник на сегодня я закончила, а книгу про хороший тон я решила не читать, потому что я ее пролистала, и в ней нет ничего такого, что я хотела бы знать: там написано без конца про то, как надо называть лордов, а все лорды, с которыми я встречалась, обыкновенно сами говорили мне, как их называть, и большей частью у них бывает какое-нибудь смешное прозвище вроде Куку, хотя по настоящему его зовут лорд Кукслэй. Так что не стоит тратить времени на такую книжку. Но я хотела бы, чтобы меня не так сильно волновал тот человек, про которого я думаю, что это «он».

Апрель 13

Это действительно оказался тот самый человек, о котором я думала. Когда я убедилась, что это он у меня прямо-таки сердце остановилось. Мне так и вспомнилось все то, о чем вспоминать никому не могло быть приятно. И вот вчера, когда я вышла на палубу, чтобы посмотреть на «того человека» и убедиться, он это или не он, я встретила очень милого джентльмена, с которым я как-то познакомилась на одном вечере, мистера Гинцберга. Только его фамилия больше не Гинцберг, потому что один джентльмен в Лондоне по фамилии Баттенберг, который приходится родней какому-то королю, переменил свою фамилию на Монтбаттен, что по словам мистера Гинцберга значит то же самое – и тогда мистер Гинцберг решил переменить свою фамилию на Монтгинц, что он находит более аристократичным. Мы с ним гуляли по палубе, и я встретилась лицом к лицу с «тем» человеком, и я увидела, что это действительно он самый, – а он узнал меня. Он покраснел, как свекла, когда увидел меня. Я так заволновалась, что простилась с мистером Монтгинцем и скорее побежала, чтобы запереться в моей каюте и выплакаться. Но когда я сбегала с лестницы, я наткнулась на майора Фокна, который заметил, что я очень сильно взволнована. И майор Фокн заставил меня пойти в Ритц выпить шампанского, чтобы успокоиться и все ему рассказать. И тут я все рассказала майору Фокну: про Арканзас, и про то, как папа отправил меня в Литл-Рок на курсы стенографии, чтобы я научилась быть стенографисткой. Мы тогда повздорили с папой, – ему не нравился один молодой человек, который постоянно провожал меня, – и папа думал, что мне полезно будет на время уехать из дома. И вот, когда я с неделю всего пробыла на курсах в Литл-Роке, туда приехал один джентльмен по фамилии мистер Дженнингс, которому нужна была стенографистка. Нас всех вызвали к нему, и он выбрал меня. Он сказал заведующему курсами, что я обучусь всему, чему надо, у него в конторе, так как он адвокат и ему не требуется от меня особенных знаний. Он действительно помогал мне заниматься, и я пробыла у него в конторе около года, как вдруг мне пришлось убедиться, что он не из тех мужчин, с которыми молодая девушка может чувствовать себя в безопасности. А именно, – как-то вечером, когда я пришла навестить его на квартиру, я застала у него особу, которая на весь Литл-Рок славилась своим неприличным поведением. Когда я убедилась, что подобные особы посещали мистера Дженнингса, со мной сделалась ужасная истерика, а потом я уже не помнила себя; а когда я очнулась, то оказалось, что у меня в руках револьвер, и этот револьвер выстрелил в мистера Дженнингса.

Так вот, человек, которого я встретила на пароходе, был тот самый государственный прокурор, который обвинял меня на суде во время процесса и говорил в мой адрес такие слова, что я даже не могу их написать в моем дневнике. Во время процесса все, кроме этого прокурора, были необыкновенно милы ко мне, а присяжные заседатели все плакали как один, когда мой адвокат указал на меня и сказал им, что ведь у них у всех, наверное, есть матери или сестры. Присяжные заседатели совещались всего три минуты, вернулись и оправдали меня, и все были такие хорошие, что мне пришлось их всех расцеловать; когда я расцеловала судью, то он прослезился и потом сразу отвез меня к своей сестре. После того как я стреляла в мистера Дженнингса, мне пришла мысль стать киноактрисой; этот же судья мистер Гиббард взял мне билет до Голливуда. Он же придумал мне и псевдоним, потому что ему не нравилось мое имя, и он находил, что у женщины должно быть имя, выражающее ее индивидуальность. Поэтому он посоветовал мне называться «Лорелей»; так звали одну девушку, которая прославилась тем, что сидела все время на какой-то скале в Германии. В Голливуде, я стала сниматься в кино и там я встретилась с мистером Эйсманом, который убедил меня, что девушке с такими умственными способностями, как у меня, грешно оставаться в кино, а надо закончить свое образование. И он занялся этим вопросом.

Майор Фокн очень заинтересовался всем, что я ему рассказала, и сказал, что тут все удивительно совпало, потому что этот самый прокурор по фамилии мистер Бартлетт теперь на службе у американского правительства и едет в место, называемое Вена, по какому-то очень секретному поручению от дяди Сэма [«Дядя Сэм» – называют в шутку американское правительство], а он, майор Фокн, очень бы хотел знать, что это за поручение и в чем секрет, так как лондонское правительство специально отправило его в Америку узнать в чем дело. Только, конечно, мистер Бартлетт не знает, кто такой майор Фокн, потому что это страшная тайна, но майор Фокн мне ее открыл; он говорит, что сразу видит, кому можно доверять. Майор Фокн сказал, что, по его мнению, такая женщина, как я, должна уметь простить и забыть все оскорбления мистера Бартлетт; он намерен нас с ним свести и помирить; он считает, что мистер Бартлетт подружится со мной, как только узнает меня по-настоящему; если же я прощу, ему его поведение в Литл-Роке, то это будет очень романтично, а джентльмены, которые состоят на службе у дяди Сэма, обыкновенно бывают очень склонны к романтизму. Поэтому, он нас познакомит после обеда на палубе нынче вечером, и он советует мне простить его и разговориться с ним как следует; потому что не надо быть злопамятной в таких случаях, когда человек не мог поступить иначе – он только выполнял свою работу.

Потом майор Фокн подарил мне большой флакон духов и очень хорошенькую игрушечную собачку почти в натуральную величину из пароходного магазина. Майор Фокн умеет развеселить и ободрить по-настоящему. Я решила помириться с мистером Бартлеттом.

Апрель 14

Ну вот мы и помирились вчера вечером с мистером Бартлеттом и даже подружились с ним и будем с ним дальше общаться. Когда я поздно вечером ушла к себе в каюту, мистер Фокн зашел ко мне узнать, как у нас обстоит дело с мистером Бартлеттом; он сказал, что молодой женщине с моими умственными способностями всегда найдется о чем поговорить с таким умным человеком, как мистер Бартлетт, который знает все секреты дяди Сэма.

Я рассказала майору Фокну, что мистер Бартлетт находит, будто наша встреча с ним совсем как театральная пьеса, потому что, когда он в Литл-Роке так нападал на меня, он ведь в самом деле думал, что я такая плохая. А теперь он увидел, что я совсем не такая; раньше он думал, что я по отношению к мужчинам живу только головой, а сердце у меня холодное. Потом он стал советовать мне написать пьесу о том, как он меня осуждал и поносил в Литл-Роке, и как спустя семь лет мы встретились и подружились. Я ему сказала на это, что я очень бы рада была написать пьесу, но мне положительно некогда, потому что у меня очень много времени уходит на написание дневника и чтение полезных книг. Мистер Бартлетт не подозревал, что я много читаю, и нашел это замечательным совпадением, потому что он тоже много читает. Он обещал дать мне сегодня философскую книжку, которая называется «Улыбайтесь, улыбайтесь, улыбайтесь» и ее читают все умнейшие сенаторы в Вашингтоне, и она очень способствует хорошему настроению.

Но я откровенно сказала майору Фокну, что общение с мистером Бартлеттом может очень вредно отразиться на моей нервной системе, потому что он ничего не пьет, а уж как он танцует, – так про это вообще лучше ничего не говорить. А он к тому же пригласил меня пообедать за его столиком в общей столовой, а не в Ритце; я ответила, что благодарю, но никак не могу; тут майор Фокн сказал, что мне следовало бы принять его предложение, но я возразила майору Фокну, что всему есть предел; так что я останусь до завтрака в каюте, а завтракать буду в Ритце с мистером Монтгинцем, который знает толк в ухаживаниях.

Дороти на палубе и по обыкновению теряет время с молодым человеком, который всего на всего чемпион по теннису. Я позвоню стюарду и велю принести шампанского, – это всегда полезно на пароходе. Стюард очень славный мальчик; его жизнь очень печально сложилась, и он с удовольствием мне про себя все рассказывает. Оказывается, его арестовали во Флатбуше из-за того, что он обещал одному джентльмену достать ему самого лучшего шотландского виски, а его приняли за контрабандиста, и посадили в тюрьму, где он попал в одну камеру с двумя джентльменами, которые оказались знаменитыми налетчиками, их портреты были во всех газетах и все о них только и толковали. Мой стюард, которого по-настоящему зовут Фред, был очень, очень горд, что его посадили в одну камеру с такими знаменитыми бандитами. Когда они его спросили за что он сидит, ему стыдно было признаться, что только за контрабанду, и он сказал им, что поджег дом и сжег целое семейство на окраине. Все обошлось бы прекрасно, если бы полиция не поставила в камере диктофона, т. е. вышло, что это его показание, и его не выпускали, пока не дорасследовали все дела о поджогах, бывших в Оклахоме.

Я считаю, что для общего развития гораздо полезнее поговорить с таким Фредом, который столько испытал в жизни и страдал и все такое, чем разговаривать с мистером Бартлеттом. Но придется все-таки провести с ним время после завтрака до обеда, так как майор Фокн обещал это ему за меня.

Апрель 15

Вчера вечером на пароходе устроили настоящий костюмированный бал с благотворительной целью в пользу детей-сирот моряков: у моряков, всегда есть сироты, потому что во время плавания по океану вечно случаются бури и кораблекрушения. Собрали много денег, а мистер Бартлетт произнес длинную речь о сиротах, особенно о тех, у кого родители моряки. Мистер Бартлетт ужасно любит говорить речи. Он даже любит говорить речи, когда он гуляет взад и вперед по палубе вдвоем с молодыми женщинами. Но маскарад был прелесть, а один джентльмен выглядел, как две капли воды, как мистер Чаплин. Мы с Дороти сначала не хотели идти на бал, но мистер Бартлетт купил нам две пестрых шали в пароходном магазине, и мы повязали их по-испански, и все нашли, что мы были настоящие Кармен. Мистер Бартлетт и теннисный чемпион были в жюри, и мы с Дороти получили призы. Я только от души надеюсь, что это не будут игрушечные собачки, почти в натуральную величину, так как у меня их уже три: не понимаю, почему капитан не предложит Картье открыть отделение своего ювелирного магазина на пароходе, согласитесь, ну что за удовольствие отправляться со знакомыми джентльменами за покупками и покупать одних игрушечных собачек?

После того, как мы получили призы, мне разумеется пришлось пойти с мистером Бартлеттом на верхнюю палубу, я ему это обещала, так как он ужасно любит смотреть на луну. Я сказала, чтобы он пошел наверх и там меня ждал, а я приду потом, потому что я обещала мистеру Монтгинцу потанцевать с ним. Он спросил меня, долго ли я намерена танцевать, а я сказала ему, чтобы он подождал, пока я не приду и тогда он это узнает.

И вот мы с мистером Монтгинцем очень приятно танцевали и пили шампанское, пока нас не разыскал майор Фокн, он сказал, что нельзя так долго заставлять ждать почтенного человека. Я поднялась на верхнюю палубу, где мистер Бартлетт дожидался меня, – и оказалось, что он в меня безумно влюблен, и что с тех самых пор, как мы подружились, он по ночам совсем не спит. Он никогда не представлял себе, что у меня такой блестящий ум, но теперь он в этом убедился. И оказывается, он всю жизнь мечтал о такой женщине, как я, и сказал, что для меня настоящее место – это Вашингтон, где он живет. Я заметила ему, что такие вещи всегда бывают фатальными, и что это – судьба. Он начал просить меня сойти с парохода завтра во Франции и поехать с ним вместе в Вену, так как, очевидно, что Вена – во Франции и если ехать до Англии, то выйдет слишком далеко. Но я ответила, что это невозможно, а если он действительно безумно влюблен в меня, то ему ничего не стоит вместо этого прокатиться со мной в Лондон. Но он объяснил мне, что у него в Вене серьезное дело, и что это очень, очень большой секрет. Я возразила, что у него там, наверное, не серьезное дело, а какая-нибудь женщина, так как какое же дело может быть серьезнее? Но он сказал, что это дело-очень важное поручение от правительства Соединенных Штатов в Вашингтоне и что он никому не может сказать в чем оно заключается. Потом мы очень долго смотрели на луну. Потом я ему сказала, что поехала бы в Вену, если бы была уверена, что там у него действительно дело, а не женщина, так как я не представляю себе, чтобы дело могло быть так важно. И тогда он мне все рассказал. Оказывается, дяде Сэму нужны какие-то новые аэропланы, которые и всем другим понадобились, особенно Англии, и дядя Сэм придумал очень умный способ, как их заполучить; только это слишком сложно и длинно, чтобы записывать в дневник. За этими разговорами мы сидели и сидели, – и видели, как солнце всходило, пока я совсем не закоченела и сказала ему, что пойду в каюту, так как завтра пароход приходит во Францию, и если он хочет, чтобы я вышла во Франции, чтобы ехать в Вену, то мне надо упаковать вещи. Я ушла в каюту и легла спать. А тут пришла Дороти; она тоже была на палубе с теннисным чемпионом, но только она не заметила, как солнце всходило, так как она совсем не любит природу, а только любит даром тратить время и портить свои платья, хотя я всегда говорю ей, что не следует пить шампанское прямо из горлышка на палубе парохода, когда его качает. А сегодня я решила завтракать в каюте, а мистеру Бартлетту пошлю записочку, что я не могу сойти во Франции, чтобы ехать в Вену, так как у меня ужасно болит голова, но что мы с ним после как-нибудь непременно увидимся. Майор Фокн хотел зайти в 12 часов. А я опять стала вспоминать как мистер Бартлетт оскорблял меня в Литл-Роке, и я опять разволновалась. Да, мужчины никогда за такие вещи не расплачиваются, а женщинам всегда за все приходится платить. Так что я решила рассказать майору Фокну про эти аэропланные дела, все что я узнала. В конце концов я нахожу, что мистер Бартлетт не по-джентльменски поступил, что такими словами обзывал меня в Литл-Роке, – даже, если это было семь лет тому назад. А майор Фокн всегда ведет себя как джентльмен, и обещал нам быть полезным в Лондоне, так как он знает принца Уэльского и думает, что, когда мы с Дороти с ним познакомимся, он нам очень понравится. Сегодня я останусь в своей каюте, пока мистер Бартлетт не сойдет с парохода, и вовсе не буду огорчена, если никогда больше в жизни не увижу его.

Итак, завтра ранним утром мы будем в Англии. Я очень приятно взволнована, так как мистер Эйсман прислал мне сегодня телеграмму, как он делает каждый день, и пишет в ней, чтобы я пользовалась всеми случаями, которые мне представятся, так как путешествие – это лучший способ для получения образования. Мистер Эйсман, как всегда, прав, а майор Фокн знает все достопримечательности в Лондоне, включая принца Уэльского и мне кажется, что мы с Дороти чудно проведем время.

Глава III. Лондон ничего не стоит

Апрель 17

И вот мы с Дороти на самом деле в Лондоне! Мы приехали вчера в Лондон поездом, так как пароход до самого Лондона не доходит, но останавливается у побережья и там надо пересаживаться на поезд. В Нью-Йорке гораздо лучше, так как пароход подходит прямо к Нью-Йорку, и я начинаю думать, что Лондон вовсе уж не так полезен в смысле образования. Но я этого не написала мистеру Эйсману во вчерашней телеграмме, так как мистер Эйсман отправил меня в Лондон с целью моего образования и мне не хочется, чтобы он огорчился, узнав, что это вышло очень неудачно, и что у нас в Нью-Йорке все гораздо лучше и что мы знаем куда больше, чем англичане. Мы с Дороти остановились в Ритце. Отель битком набит милыми американцами, это так приятно, что можно подумать, что мы в Нью-Йорке, а я думаю, самое приятное в путешествии – это что всегда натыкаешься на американцев и чувствуешь себя везде, как дома.

Вчера мы с Дороти спустились в Ритц в ресторан к завтраку и за соседним столиком увидели хорошенькую маленькую блондинку. Я незаметно подтолкнула Дороти под столом (так как я считаю, что подталкивать локтем так, чтобы все видели – неприлично, а я стараюсь обучать Дороти хорошим манерам) и сказала, «вот прехорошенькая девочка, уверена, она американка», и правда она подозвала метрдотеля и с чисто американским акцентом, очень сердито сказала ему: «Я 35 лет останавливаюсь в этом отеле и в первый раз меня так долго заставляют ждать». Тут я по голосу узнала, что это Фанни Уорд. Мы пригласили ее перейти за наш столик и были все трое очень рады встрече, так как мы с Фанни знакомы вот уже пять лет, но мне-то кажется, что я ее всю жизнь знаю, так как они с мамой, 45 лет тому назад, вместе ходили в школу, и потом мама всегда читала описание всех ее свадеб во всех журналах. А теперь Фанни живет в Лондоне. Я нахожу, что Фанни почти историческая личность, так как когда молодая особа считается шикарной в продолжении целых 50 лет, то это уже переходит в область истории.

Да… Если бы моя мама не скончалась от атеросклероза, она бы теперь могла чудно провести время в Лондоне с Фанни, так как Фанни ужасно любит ходить по магазинам. Мы с ней отправились покупать шляпы и вместо того, чтобы поехать в настоящий шляпный магазин, поехали в детский магазин, и я купила несколько шикарных шляп, так как детские шляпы стоят в половину меньше, чем взрослые; и Фанни всегда так делает. Фанни очень любит шляпы и каждую неделю покупает несколько шляп в детском отделе, и таким образом выгадывает на этом очень много денег. Потом мы вернулись в Ритц, чтобы встретиться с майором Фокном, так как он пригласил нас пить чай с ним к одной девице, которую зовут леди Шелтон. Майор Фокн звал и Фанни с нами, но она очень сожалела, что должна отказаться, у нее в этот час урок музыки.

У леди Шелтон было много народу и все англичане. В Лондоне некоторые девушки называются леди, это кажется противоположность лордам. А некоторые не леди, а их превосходительства, есть также и не леди и не их превосходительства, а такие, как мы, и их просто надо называть «мисс». Леди Шелтон была очень рада видеть у себя американок. Она увела нас в свой будуар и хотела продать нам искусственные цветы, которые она сама делает из морских ракушек, – за 25 фунтов. Мы ее спросили, сколько это выходит на нормальные деньги – оказывается 125 долларов. Мне кажется, мне будет очень трудно с Дороти в Лондоне, потому что она говорит такие вещи, которых не следует говорить английским леди. По-моему, ей не следовало говорить английской леди, что у нас тоже в ходу ракушки, только мы кладем под одну из них сухую горошинку, и это такая игра. Я просто сказала леди Шелтон, что нам цветы из ракушек не нужны. А леди Шелтон сказала, что она знает, что все американки любят собак, и потому она хочет познакомить нас со своей матерью.

Она повела нас всех – и Дороти, и майора Фокна, и меня – к своей матери, которая живет тут же за углом. Ее мать называется графиня и она занимается воспитанием собак. У ее матери тоже было много гостей, – у нее были совсем красные волосы и вообще слишком много краски для такой пожилой леди. Она первым долгом спросила, купили ли мы у ее дочери цветы из ракушек? А мы сказали, что нет. Но она, по-моему, поступила совсем не так, как следовало поступить графине такого пожилого возраста, потому что сказала: «Вы хорошо сделали, мои душеньки – не позволяйте моей дочери вас надувать – они через неделю рассыпятся». А потом спросила, не хотим ли мы купить у нее собаку? Я не успела остановить Дороти, как она выпалила: «А собака скоро рассыплется?» Но тут графиня опять совсем поступила не по-графски: расхохоталась во все горло и сказала, что Дороти цены нет; обняла Дороти, расцеловала ее и все время оставалась с ней в обнимку. Я хочу сказать, что графине не следовало бы поощрять Дороти или, значит, она так же плохо воспитана, как Дороти. Но я просто сказала графине, что собака нам не нужна. Потом я познакомилась с очень милой английской леди, у которой в сумочке была очень-очень красивая бриллиантовая тиара, – она оказывается знала, что у графини будут на журфиксе американки, а эта тиара продается по случаю необыкновенно дешево. По-моему, бриллиантовая тиара – это прелесть что такое; мне в голову не приходило раньше, что можно носить бриллианты на голове, и я думала, что у меня уже для всех мест есть бриллианты, пока не увидела бриллиантовой тиары; а английская леди, которую зовут мисс Уикс, сказала, что эта тиара у них в семье много-много лет, но бриллианты тем хороши, что всегда выглядят как новые. Я была очень заинтересована и спросила ее, сколько она стоит: оказалось, что всего 7500 долларов.

Я огляделась, и заметила джентльмена, очень солидного на вид. Я спросила майора Фокна, кто это такой, и он мне сказал, что это сэр Фрэнсис Бикман и что он очень-очень богат. Тогда я попросила майора Фокна представить мне его. Мы познакомились, и я поручила сэру Фрэнсису Бикману подержать мою шляпку, пока я примерю бриллиантовую тиару; я ее могу надевать задом наперед, привязав ленточкой, так как у меня короткие волосы. Я сказала сэру Фрэнсису Бикману, что, по-моему, это очень мило. Он ответил, что ему тоже очень нравится, но что он, к сожалению, должен торопиться в другое место.

Тут подошла графиня. Она, действительно, очень плохо воспитана, потому что она сказала мне: «Не тратьте на него времени». И прибавила, что скорее статуя Нельсона [Памятник английскому герою адмиралу Нельсону в Лондоне] начнет раскланиваться со своего пьедестала, чем Фрэнсис Бикман истратит лишний пенни. Некоторые люди так невоспитанны, что у них о всем только неприличные мысли. Но я прямо влюбилась в бриллиантовую тиару и очень расстроилась, потому что мисс Уикс сказала, что она едет вечером в один прелестный дом, где будет масса прелестных американок; и у нее с руками оторвут тиару. Я так расстроилась, что дала ей 100 долларов в задаток, и она обещала оставить ее за мной. Какой же смысл в путешествиях, если не пользоваться всеми представляющимися случаями, а ведь это очень редкий случай приобрести что-нибудь задешево у английской леди. И вот я вечером послала мистеру Эйсману телеграмму и написала ему, что он, очевидно, понятия не имеет, как дорого обходится путешествие с целью расширения кругозора, что мне необходимо 10.000 долларов, и выразила надежду, что мне не придется занимать денег у какого-нибудь английского джентльмена, хотя бы и очень привлекательного. Я всю ночь не могла заснуть от беспокойства, потому что, если я не получу денег, чтобы купить бриллиантовую тиару, то выцарапать обратно 100 долларов у английской леди будет очень трудно.

Однако, мне пора одеваться, сейчас приедет майор Фокн за нами везти нас с Дороти осматривать все достопримечательности Лондона. Но я нахожу, что если мне не удастся получить бриллиантовой тиары, – то вся моя поездка в Лондон будет ни к чему.

Апрель 18

Вот так день был вчера! Майор Фокн приехал за нами осматривать Лондон. А я решила, что хорошо бы было иметь еще спутника, и попросила майора Фокна пригласить по телефону сэра Фрэнсиса Бикмана. Дело в том, что утром я получила от мистера Эйсмана телеграмму, где он пишет, что не может мне выслать 10.000 долларов, а посылает 1.000, но ведь для тиары это все равно, что капля в море. Сэр Фрэнсис Бикман сказал, что он, к сожалению, не может составить нам компанию, но я принялась его уговаривать по телефону и до тех пор уговаривала, пока он не обещал приехать.

Мистер Фокн сам водит свою машину, и Дороти села с ним впереди, а я села сзади с сэром Фрэнсисом Бикманом, но я ему сказала, что не буду его звать сэр Фрэнсис Бикман, а буду просто называть «Пигги» [«Поросеночек»]. В Лондоне, по-моему, любят делать много шума из ничего. Я хочу сказать, что Лондон, в сущности, ничего не стоит. Например, тут хвастаются башней Тауэр, которая даже ниже, чем здание магазинов Хикокса в Литл-Роке штат Арканзас, а по сравнению с нашими нью-йоркскими небоскребами, она только годилась бы для дымовой трубы. А сэр Фрэнсис Бикман непременно хотел, чтобы мы вышли из автомобиля и посмотрели на башню, потому что там в одно прекрасное утро отрубили голову одной знаменитой королеве; тут Дороти сказала: «И глупа же она была, что встала в это утро с постели», – и это была единственная осмысленная фраза, которую Дороти произнесла в Лондоне. Так мы и не вышли из автомобиля.

Больше мы ничего не осматривали, потому что попали в очаровательный новый ресторан «Кафе де Пари»; там делают замечательные коктейли из шампанского, и вообще ресторан такой, какого в Нью-Йорке ни за какие деньги не найти, и я сказала Пигги, что когда путешествуешь, то непременно надо пользоваться всеми преимуществами, которых нет на родине. Пока мы с Дороти пудрили носы в дамской уборной в «Кафе де Пари», мы встретили американку, с которой Дороти была знакома по «Фоли», но теперь она живет в Лондоне. Она нам все рассказала про Лондон. Оказывается, что у лондонских джентльменов странная привычка: они не любят делать хороших подарков. Так что англичанки уже и тем довольны, если им подарят золотой мундштук или дешевенький золотой браслет без камней, какой мы, американки, постеснялись бы подарить своей горничной. Она сказала, что можно себе представить, каковы же английские джентльмены, если уж даже английские леди ничего от них не могут добиться. Кроме того, она сказала, что сэр Фрэнсис Бикман славится во всем Лондоне тем, что тратит еще меньше денег, чем другие английские джентльмены. Когда мы с Дороти простились с ее подругой, Дороти сказала: «Давай-ка скажем нашим мальчикам, что у нас головы разболелись, и вернемся в Ритц, где мужчины все американцы». Дороти находит, что общество сэра Фрэнсиса Бикмана слишком дорогая цена за несколько бокалов с коктейлем из шампанского, но я сказала ей, что никогда не надо отчаиваться и что это вполне достойная американки задача перевоспитать такого английского джентльмена, как Пигги.

Мы вернулись к нашему столику; и я уже начала думать, что Дороти права относительно Пигги, потому что он действительно любит без конца разговаривать, при этом все рассказывает о каком-то своем приятеле, который был очень знаменитым королем в Лондоне, по имени король Эдуард. Между прочим, Пигги сказал, что он никогда не забудет, как остроумен был король Эдуард и какие он говорил остроумные вещи, например, как они один раз путешествовали на яхте и сидели все за столом, и король Эдуард встал и сказал: «Не знаю, что вы будете делать, джентльмены, а я пойду и выкурю сигару». И тут Пигги громко-громко расхохотался. И я, конечно, тоже громко-громко расхохоталась и сказала Пигги, что он замечательно умеет говорить остроумные вещи. Но действительно с ним одно очень удобно; всегда знаешь, когда нужно смеяться, потому что он сам смеется первым.

В этот же день какие-то приятельницы мисс Уикс услышали, что я покупаю тиару, и пригласили нас к себе на чашку чая; мы с Дороти поехали, захватив с собой одного джентльмена, с которым Дороти познакомилась в вестибюле; он очень-очень красив, но он простой танцор и танцует в разных кафе, где есть работа. Мы поехали на чашку чая к одной леди, которую зовут леди Эльмсворт; и то, что она хотела продать нам, американкам, – оказалось портретом ее отца, написанным масляными красками. Но я сказала ей, что у меня нет портрета и собственного отца, не то что написанного красками, а даже фотографии, как я ни просила его сняться всякий раз как он бывал в Литл-Роке, – так зачем же мне чужой отец? У нее мы познакомились с одной леди, которую зовут леди Чизльби; она тоже приглашала нас к себе на чашку чая, но мы сказали ей, что мы, правда, ничего больше не хотим покупать. Но она сказала, что ей нечего продавать, а что она хотела бы взять у нас 5 фунтов взаймы. Так что мы не поехали, и я очень рада, что мистер Эйсман не собирается в Лондон, потому что все английские леди стали бы его приглашать на чашку чая, и ему пришлось бы зафрахтовать отдельный пароход, чтобы везти домой всякие цветы из ракушек, собак, старые картины и другой ненужный хлам.

Вчера вечером Пигги, я, Дороти и танцор, которого зовут Джеральд, отправились в «Киткат-Клуб», Джеральд был свободен, так как он безработный. Мы с Дороти прямо-таки поссорились, потому что я упрекнула ее, что она только даром тратит время с безработными джентльменами; но Дороти всегда к кому-нибудь чувствует вечную любовь и никогда не выучится быть благоразумной. А по-моему, если нам по-настоящему приятно быть с каким-нибудь мужчиной, – то это всегда нам не только не выгодно, но опасно, и ничего путного из этого не выйдет.

Сегодня предстоит замечательное событие: майор Фокн везет нас на танцевальный вечер в доме одной леди, где мы познакомимся с принцем Уэльским, теперь же мне пора одеваться, потому что скоро приедет Пигги. Мы с ним очень подружились, хотя он еще и не прислал мне цветов.

Апрель 19

Вчера вечером мы действительно познакомились с принцем Уэльским. Майор Фокн приехал за нами в одиннадцать часов и повез нас на вечер. Принц Уэльский правда чудо что такое. Даже не будь он принцем, все равно он был бы чудо что такое, потому что мог бы после небольшой практики зарабатывать деньги игрой на укулеле [Род маленькой мексиканской гитары]. Хозяйка подошла ко мне и сказала, что принц Уэльский хочет со мной познакомиться, и вот она представила нас друг другу, а я даже почувствовала трепет, когда он пригласил меня танцевать. Тут я решила записать каждое слово, что он мне скажет, в мой дневник, чтобы со временем я могла открывать его и перечитывать, когда буду совсем старенькой.

Мы начали танцевать, и я его спросила, любит ли он лошадей, и он сказал, что очень. А когда мы закончили танцевать, он пригласил Дороти, но Дороти никогда не научится правильно вести себя с принцами, потому что она мне дала свой веер и сказала: «Подержи-ка эту штучку, пока я буду вписывать новую страницу в историю Англии», и это – прямо в физиономию принцу Уэльскому! Я все время чувствовала себя неуютно, пока Дороти танцевала с принцем Уэльским, потому что она болтала, не закрывая рта, а когда они закончили танцевать, то принц Уэльский записал на своей манжетке некоторые ее выражения, и если он когда-нибудь скажет королеве, чтобы она была «хорошим малым», или вообще употребит какое-нибудь словцо из любимых выражений Дороти, то королева права будет, упрекнув меня, что я ввела такую неблаговоспитанную особу в английский свет. Когда Дороти вернулась, мы с ней прямо-таки рассорились, потому что она заявила мне, что с тех пор, как я познакомилась с принцем Уэльским, я стала совсем чопорной англичанкой, но, правда, я должна сказать, что папа мой в Арканзасе часто говорил, что его дедушка приехал в Америку из какого-то места в Англии, которое называется «Австралия», так что же тут удивительного, если во мне сказывается английское происхождение? И, право, я нахожу, что очень мило уметь говорить с английским акцентом.

Апрель 20

Вчера я, наконец, решила, что пора мне начать воспитывать Пигги и показать ему, как вести себя с молодой девушкой так, как ведут себя с молодыми девушками американские джентльмены. Я пригласила его прийти к нам на чай в гостиницу, потому что у меня болит голова. Я должна сказать, что мне, правда, очень идет мое розовое «неглиже». Потом я позвала нашего коридорного, с которым Дороти свела дружбу, – он очень славный мальчик, его зовут Гарри, и мы с ним частенько болтаем. И вот я дала Гарри десять фунтов английскими деньгами и велела ему пойти в самый дорогой цветочный магазин, купить самых дорогих орхидей на все десять фунтов и принести их к нам в гостиницу в четверть шестого и не говорить ничего, только сказать, что это для меня. И вот Пигги пришел к чаю, и мы сидели за чаем, когда Гарри вошел и передал мне огромную картонку и сказал только, что это для меня. Я открыла картонку, и там лежала дюжина очень-очень красивых орхидей. А я начала искать карточку, но, конечно же, карточки не было; тут я обхватила Пигги за шею и сказала, что должна его крепко обнять, потому что я догадалась, что это, конечно, он прислал. А он сказал, что не он, а я возразила, что конечно он, потому что во всем Лондоне есть только один джентльмен такой милый и такой щедрый и с таким огромным сердцем, чтобы прислать мне дюжину таких чудных орхидей. Он все-таки продолжал уверять, что это не он, а я сказала, что знаю наверняка, что это он, потому что во всем Лондоне нет другого джентльмена такого чудного, удивительного, настоящего джентльмена, чтобы посылать каждый день по дюжине чудных орхидей, кроме него. И тут я начала перед ним извиняться, что я его так крепко обняла, что чуть не задушила; но я ему сказала, что я всегда поступаю под влиянием импульсов, так что когда я узнала, что он мне будет посылать дюжину орхидей каждый день, я импульсивно не могла удержаться! Когда пришли Дороти и Джеральд, я им рассказала, каким замечательным джентльменом оказался Пигги, и прибавила что когда мужчина посылает женщине в подарок такие орхидеи, то он всегда кажется ей настоящим принцем. Пигги ужасно покраснел и был очень-очень доволен и больше уж не говорил, что это не он. Тут я начала всячески ухаживать за ним, между прочим заявила, что ему надо остерегаться, потому что он, правда, так красив, а я так импульсивна, что я могу как-нибудь потерять голову и расцеловать его. Пигги, очевидно было очень приятно, что он так красив. Он не мог удержаться и все время краснел и ухмылялся от уха и до уха. Затем он пригласил нас всех обедать. Когда он и Джеральд отправились переодеваться к обеду, мы с Дороти прямо-таки поссорились, потому что Дороти спросила меня, не начну ли я скоро флиртовать с собственным папашей. Но я сказала ей, что я не так неблаговоспитанна, чтобы тратить время на безработных танцоров. А Дороти заявила, что Джеральд настоящий джентльмен, потому что он ей написал записку на бумаге с гербом, на что я ей отвечала: «Ну, и ешь этот герб!» Потом мы пошли одеваться.

И вот сегодня утром Гарри, наш приятель коридорный, разбудил меня в десять часов, потому что мне принесли картонку с дюжиной орхидей от Пигги! К тому времени как Пигги заплатит за несколько дюжин орхидей, бриллиантовая тиара покажется ему дешевле грибов. Ведь тратить деньги в сущности просто привычка, и раз вы заставите мужчину начать покупать орхидеи дюжинами, то он скоро приобретет и другие хорошие привычки.

Апрель 21

Вчера я взяла Пигги с собой, походить по магазинам, на улицу, которая называется Бонд стрит. Мы прежде всего пошли к ювелиру, потому что я сказала Пигги, что мне нужна серебряная рамочка, так как я хочу туда вставить его карточку. Я объяснила Пигги, что когда познакомишься с таким красивым мужчиной, как он, то непременно захочется поставить его карточку на туалетный столик, чтобы всегда иметь его перед глазами. Пигги был очень доволен этим, и вот мы пересмотрели все серебряные рамочки. Но потом я сказала, что серебряная рамочка для него не годится; я было совсем забыла, что есть золотые рамочки. Тогда мы пересмотрели все золотые рамочки. Потом, узнав, что он снимался в мундире, я сказала, – что в мундире он, наверное, так красив, что даже золотой рамочки мало; но платиновых в магазине не было, и пришлось купить самую хорошую золотую. Потом я его спросила, не может ли он завтра надеть свой мундир, потому что мне бы страшно хотелось увидеть его в мундире, и мы могли бы с ним вместе поехать пить чай к мисс Уикс. Он был очень доволен, ухмылялся от уха до уха и обещал надеть мундир. А я тогда сказала, что я, бедненькая, буду выглядеть совсем замарашкой рядом с ним, в его великолепном мундире. И мы начали приглядывать браслет; как вдруг на беду в магазин пришла его знакомая, хорошая приятельница его жены, которая живет в имении. И Пигги очень взволновался, что его поймали в ювелирном магазине, куда он не заходил уже много лет; так что нам пришлось уйти.

Сегодня утром Джеральд звонил Дороти по телефону и сказал, что послезавтра будет театральная Гарден-парти [Праздник в саду] с благотворительной целью и благотворительный базар; он спрашивал-не согласимся ли мы с Дороти продавать разные вещи на базаре. Мы согласились. Теперь надо мне прозвонить мисс Уикс и предупредить, что я приеду завтра к чаю с сером Фрэнсисом Бикманом, и что тогда, надеюсь, дело с тиарой уладится. Но, сказать по правде, я бы хотела, чтобы Пигги не рассказывал столько анекдотов. Я ничего не имею против анекдотов, если они новые, но, когда рассказывают одни и те же анекдоты, это мне очень действует на нервы. Вообще Лондон ничего не стоит в образовательном смысле, потому что я ничего нового не узнала, кроме анекдотов Пигги, а я бы их хотела поскорее забыть. Так что, право, с меня Лондона довольно.

Апрель 22

Вчера Пигги приехал в своем мундире, но он был очень расстроен, потому что получил письмо от жены. Она едет в Лондон, куда она приезжает каждый год, чтобы переделывать свои старые платья, потому что здесь у нее есть знакомая портниха, которая берет очень-очень дешево. Она останавливается всегда у той самой приятельницы, которая видела нас в ювелирном магазине, считая, что экономнее погостить у приятельницы, чем остановиться в отеле. Мне хотелось подбодрить Пигги, и я ему сказала, что я не думаю, чтобы эта леди видела нас, а если бы и видела, то все равно глазам своим не поверила, что вдруг он – и в ювелирном магазине. Но я не сказала ему, что мы с Дороти скоро собираемся в Париж, потому что, в конце концов, общество Пигги начинает действовать мне на нервы. За то насчет мундира я его заставила возгордиться, сказав ему, что достойна быть рядом с ним разве в бриллиантовой тиаре. Потом я успокоила его, что даже если его жена будет в Лондоне, то это все равно не помешает нашей дружбе, так как не восхищаться им – выше моих сил, и я уверена, что такие фатальные встречи – это воля судьбы. После этого мы поехали пить чай к мисс Уикс. И тут Пигги условился с мисс Уикс, что он ей заплатит за бриллиантовую тиару, и она чуть не умерла от удивления, но обещала сохранить это в тайне; и сохранит, потому что все равно никто этому не поверит. Теперь бриллиантовая тиара моя, и я должна признать, что все всегда устраивается к лучшему. Но я обещала Пигги, что я навсегда останусь в Лондоне и что мы будем вечно друзьями, потому что Пигги говорит, что я одна сумела понять его и оценить его по достоинству.

Апрель 25

Мы так захлопотались за последние дни, что я даже не успела ничего записать в мой дневник; мы уже на пароходе и едем в Париж; пароход кажется совсем маленьким после американского. Сегодня днем мы уже будем в Париже, потому что до Парижа совсем не так долго ехать, как до Лондона. Я никак понять не могу, как это выходит, что до Лондона надо ехать 6 дней, а до Парижа только один день. Дороти безумно расстроена и не хотела уезжать из Лондона, потому что она безумно влюблена в Джеральда, а Джеральд сказал ей, что нам непременно надо было воспользоваться тем, что мы в Лондоне и осмотреть вообще Англию. Но я ему объявила, что если вся Англия такая же, как Лондон, то меня на эту удочку не поймать, и с меня этой страны довольно. Мы прямо-таки поссорились с Дороти, потому что Джеральд явился на вокзал с жалкой браслеткой в подарок Дороти, а я ей сказала, что она должна благодарить, судьбу, что отделалась от такого субъекта. Но Дороти пришлось ехать со мной, потому что ее расходы взял на себя мистер Эйсман, который желает, чтобы Дороти меня непременно сопровождала. Последним впечатлением в Лондоне были «Гарден-парти» и благотворительный базар. Я продала массу красных воздушных шаров и один шар продала Гарри Лаудеру, знаменитому шотландскому тенору, за 20 фунтов. А Дороти сказала, что мне не стоит покупать билет на пароход до Парижа, потому что если мне это удалось проделать, то я смогу пройти по морю аки по суху.

А Пигги-то и не знает, что мы уехали, но я ему послала письмо и написала, что мы непременно когда-нибудь еще с ним увидимся. Я рада была уехать из нашего номера в Ритце: несколько дюжин орхидей заставляли меня невольно вспоминать похороны и наводили на печальные мысли. Я отправила мистеру Эйсману телеграмму и сообщила, что в Лондоне нам нечему учиться, потому что мы знаем больше, чем надо, а в Париже мы, по крайней мере, можем выучить французский, если только захотим. И вот я прямо-таки заинтригована, потому что я так много слышала о Париже, и чувствую, что он будет гораздо полезнее в образовательном смысле, чем Лондон, и положительно не могу дождаться, чтобы посмотреть, как выглядит отель Ритц в Париже.

Глава IV. Париж-божественный

Апрель 27

Я должна констатировать, что Париж – божественный. Мы с Дороти вчера приехали в Париж, и он, правда, божественный, и все французы божественные. Когда мы спускались с парохода и у нас должны были осматривать багаж на таможне, было ужасно жарко и плохо пахло, и все французские джентльмены на таможне шумели и кричали. И вот я осмотрелась и выбрала одного французского джентльмена, в очень нарядном мундире, который наверно был очень важной особой, и дала ему двадцать франков. Он был очень галантен, растолкал всех вокруг и сразу перенес наш багаж без досмотра. И я думаю, что 20 франков, это очень дешево для такого джентльмена, на котором одного золотого шитья на сюртуке долларов на сто, не говоря уже о брюках.

Я должна заметить, что французские джентльмены вообще ужасно много шумят и кричат, особенно водители такси, если им дать на чай всего маленькую желтенькую монетку, которая называется «50 сантимов», но зато французские джентльмены хороши тем, что как бы они ни раскричались, вы всегда можете их успокоить пятью франками, кто бы они ни были. А когда они перестают кричать, и производить шум-то это такое наслаждение, что за него и десяти франков отдать не жалко.

И вот мы приехали в отель Ритц, и отель Ритц оказался божественным; потому что, когда можно сидеть в божественном баре и пить божественные коктейли из шампанского и смотреть на разных парижских знаменитостей я нахожу, что это божественно. Когда сидишь в баре и видишь тут же таких знаменитостей как сестры Долли и Пирл Уайт и Мабель Джильман Нори и мисс Нэш [Кафешантанные звезды] это выше всяких слов, стоит только посмотреть на мисс Нэш и подумать о том, сколько она в свое время получила от джентльменов – так прямо дух захватывает. А когда ходишь по улицам и читаешь вывески со знаменитыми историческими именами, так прямо чувствуешь священный трепет; когда мы пошли с Дороти прогуляться всего за какие-нибудь 2–3 квартала – мы за это время успели прочесть массу знаменитых исторических имен, например, такие как Коти и Картье [Знаменитые парижские фирмы, парфюмерная и ювелирная], и я поняла, что наконец-то мы видим вещи, важные для нашего образования, и что наша поездка не оказалась неудачной. Я всегда стараюсь дополнить образование Дороти и внушить ей чувство благоговения к тому, что мы видим. И вот когда стоишь на углу площади, которая называется «плас Вандом», – то если повернуться спиной к какому-то поставленному посреди площади, памятнику, и взглянуть наверх – сразу увидишь не что иное, как огромную вывеску «Коти». И я спросила Дороти, неужели она не чувствует священного трепета, что видит то самое историческое место, где мистер Коти производит свои духи? А Дороти ответила, что наверно мистер Коти приехал в Париж, понюхал воздух вокруг себя и сразу понял, что тут необходимо что-нибудь сделать… Но у Дороти совершенно нет чувства благоговения ни к чему великому. Потом мы увидели ювелирный магазин и стали рассматривать выставленные в витрине драгоценности – все стоило очень дешево; только цены были указаны во франках, а мы с Дороти недостаточно хороши в математике, чтобы сразу сказать, сколько франков в наших деньгах. Тогда мы вошли в магазин и спросили цену, и оказалось, что это всего 20 долларов и что это не бриллианты, а подделки. А Дороги сказала, что, если джентльмен решается показывать приличным особам такие вещи, так он сам подделка. Мне было бы очень неловко, но к счастью приказчик не понимал того английского языка, на котором изъясняется Дороти. Но, правда, даже грустно становится на душе, когда подумаешь, что этих вещей нельзя отличить от настоящих. Ведь значит джентльмен всегда может вас обмануть сделать вам подарок, роскошный на вид, а он будет стоить всего 20 долларов. Так что, если на будущей неделе мистер Эйсман приедет в Париж и захочет мне сделать подарок – я непременно сама пойду с ним, потому что он в глубине души страшно любит дешевые покупки. А приказчик в ювелирном магазине сказал, что масса знаменитых парижанок заказывает копии своих драгоценностей, настоящие держат в сейфах, а сами носят фальшивые копии, чтобы не беспокоиться за драгоценности и развлекаться на все сто. Но я ему возразила, что настоящая леди никогда не позволит себе развлекаться так, чтобы позабыть о своих драгоценностях. Потом мы вернулись в Ритц и распаковали свой багаж с помощью прелестного «гарсона», который подал нам чудесный завтрак. Его зовут Леон, и он говорит по-английски почти как американец. Мы с ним очень хорошо разговорились. Леон сказал, что нам не следует бродить только около Ритца, а что надо вообще осмотреть весь Париж. Тогда Дороти решила пойти в вестибюль и познакомиться с каким-нибудь джентльменом, чтобы он показал нам Париж. Через несколько минут она уже позвонила мне снизу и сказала: «Я подцепила французскую птичку; это титулованный француз, которого зовут виконт. Так спускайся вниз». А я ее спросила: «Каким же образом француз попал в Ритц?» А Дороти сказала: «Он вошел, чтобы спрятаться от дождя, и не заметил, что дождь перестал». А я сказала: «Ты опять наверно поймала такого типа, которому за такси заплатить нечем. Почему ты не выбрала американского джентльмена, у них всегда деньги есть?» А Дороти сказала, что думала, что француз лучше знает Париж. А я сказала: «Он даже не знает, что дождь перестал». Но все-таки я спустилась вниз. И виконт оказался прелестным. Мы поехали кататься и осматривали Париж и убедились, что он божественный. Я хочу сказать, что Эйфелева башня божественная и, конечно, гораздо больше значит, с познавательной точки зрения, чем башня Тауэр в Лондоне, потому что лондонскую башню вы за два квартала и не увидите, но когда смотришь на Эйфелеву башню, то так и чувствуешь, что смотришь на что-то значительное. И Эйфелеву башню даже прямо невозможно не заметить, откуда ни смотри. Потом мы поехали пить чай в ресторан «Мадрид». Это божественное место. Мы опять встретили там и сестер Долли, и Пирл Уайт, и мисс Корн, и мисс Нэш. Потом мы поехали обедать, а потом мы поехали на Момар [Мисс Лорелей так выговаривает «Монмартр», район Парижа, где сосредоточены всякие ночные развлечения], и это было божественно, потому что все они тоже оказались там. На Момаре играет настоящий американский джаз-банд и там масса американцев, Мы встретили знакомых, так что можно было подумать, что мы в Нью-Йорке! Это было божественно. Вернулись мы домой очень поздно. И немножко поссорились с Дороти, потому что Дороти стала меня дразнить что, когда мы осматривали Париж, я спросила у французского виконта, как фамилия того неизвестного солдата, над могилой которого такой огромный памятник [Под огромной «Триумфальной аркой» в Париже положена после войны надгробная плита в память «Неизвестного солдата» – т. е. всех неизвестных жерт мировой войны]. А я сказала, что я вовсе не хотела у него это спрашивать, а хотела узнать, как фамилия матери этого солдата, потому что я всегда больше жалею мать умершего солдата, чем самого солдата, который умер.

Французский виконт просил позволения приехать к нам завтра с визитом, но я не хочу его принимать, потому что французские джентльмены разочаровали меня. Я хочу сказать, что они водят вас по разным интересным местам и обращаются с вами очень любезно, и вы прелестно проводите время, но приехав домой и обдумавши все как следует, вы видите, что все, что вы получили от вечера, – это двадцатифранковый веер и кукла, которую в ресторане дают бесплатно. Молодая девушка должна быть особенно осмотрительной в Париже или ей будет так весело и приятно, что она забудет обо всем и не добьется ничего хорошего. Так что я, правда, нахожу, что американские джентльмены в конце концов лучше всех: когда вам целуют ручки, это очень приятно и возвышает вас в собственных глазах, но за то браслет с бриллиантами и сапфиром остается на век. Кроме того, я думаю, что мне не следует выезжать в Париже с каким-нибудь джентльменом, потому что на будущей неделе приезжает мистер Эйсман, а он мне сказал, что хочет, чтобы я поддерживала общение только с интеллигентными джентльменами, которые могут быть полезны для моего развития. А в Ритце я что-то не вижу джентльменов, похожих на тех, которые могли принести мне такую пользу. И вот завтра мы отправляемся по магазинам, и я полагаю, что мало шансов найти здесь джентльмена такого, как мистер Эйсман, который и пользу уму может доставить, и по магазинам с нами походить.

Апрель 20

Ну и денек был вчера. Только что мы с Дороти оделись, чтобы ехать по магазинам, как вдруг зазвонил телефон, и портье сказал, что нас спрашивает леди Фрэнсис Бикман и хочет подняться к нам в номер. Я страшно удивилась. Даже не знала, что и сказать, и потому сказала: «Хорошо!» Потом я высказала Дороти свои предположения, и мы стали с ней думать, как быть, потому что леди Фрэнсис Бикман, очевидно, жена сэра Фрэнсиса Бикмана, который был моим поклонником в Лондоне и так мною восхищался, что просил у меня позволения преподнести мне в подарок бриллиантовую тиару. Очевидно, его жена услышала про это и из-за этого она примчалась сюда прямо из Лондона. В дверь очень-очень громко постучали. Мы сказали «войдите». И вошла леди Фрэнсис Бикман, очень крупная леди, которая ужасно похожа на Билля Харта. То есть это Дороти находит, что она ужасно похожа на Билля Харта и даже не столько на него, сколько на его лошадь. Она сразу заявила мне, что если я ей сейчас же не отдам бриллиантовой тиары, то она этого дела так не оставит и погубит мою репутацию, потому что ей ясно, что тут что-то не ладно, так как оказывается, они с сэром Фрэнсисом Бикманом женаты уже 35 лет, и последний подарок, который он ей сделал, – было обручальное кольцо. Тут в разговор вмешалась Дороти и сказала: «Леди, вы скорее можете потопить флот иудейский, чем погубить репутацию моей подруги». Я должна сказать, что я прямо горда была тем, как Дороти вступилась за мою репутацию: я нахожу, что нет ничего великолепнее, чем две подруги, если они стоят друг за друга и во всем друг другу помогают. Как леди Фрэнсис Бикман ни гигантски сильна на вид – она должна была понять, что ей не под силу потопить целый флот иудейский со стадами овец, и ей пришлось замолчать на счет моей репутации.

Тут она сказала, что подает на меня в суд, что я своим гибельным влиянием совратила сэра Фрэнсиса Бикмана. А я сказала ей: «Если вы подадите на меня в суд, то еще вопрос, что решит судья – под чьим гибельным влиянием сэр Фрэнсис Бикман стал засматриваться на хорошеньких девушек». И Дороти опять вступилась и сказала: «Моя подруга правильно говорит, леди. Нужно быть разве что английской королевой, чтобы позволить себе роскошь ходить в такой шляпе». Тут леди Фрэнсис Бикман страшно рассердилась. И сказала, что пошлет за сэром Фрэнсисом Бикманом в Шотландию, куда он поехал охотиться, когда узнал, что ей все известно. А Дороти сказала: «Неужели вы отпустили сэра Фрэнсиса Бикмана одного в Шотландию, где все такие моты и расточители, – да ведь он разорится!» И прибавила, что ей нужно глядеть в оба, а то он, чего доброго, с тамошними мальчишками спустит на ветер целый полпенни [Мелкая монета копейки в 2].

Я должна сказать, что я всегда поощряю болтовню Дороти, когда мы говорим с неблаговоспитанными особами, вроде леди Френсис Бикман, потому что Дороти умеет с неблаговоспитанными людьми говорить на их языке гораздо лучше, чем такая воспитанная девушка, как я. Дороти продолжала: «Вы лучше не посылайте за сэром Фрэнсисом Бикманом, потому что, если моя подруга примется за него по-настоящему, то у него скоро кроме титула ничего не останется». И я тогда тоже вставила, что я американка, а нам, американкам, титулы не нужны, и что хорошо для Вашингтона, то и для нас достаточно хорошо. А леди Фрэнсис Бикман все больше и больше сердилась. Она объявила, что, если понадобится, так она скажет судье, что сэр Фрэнсис Бикман был не в своем уме, когда он подарил мне тиару. А Дороти сказала: «Леди, если вы будете на суде и судья на вас хорошенько посмотрит, он подумает, что сэр Фрэнсис Бикман был не в своем уме 35 лет тому назад». Тогда леди Фрэнсис Бикман сказала, что она видит, с кем имеет дело, и что иметь дело с такой особой она не желает, потому что это ниже ее достоинства и оскорбляет его. А Дороти сказала: «Леди, если мы оскорбляем ваше достоинство так, как вы оскорбляете наше зрение, то мне хотелось бы верить, что вы истинная христианка и с честью сможете вынести все выпавшие на вашу долю несчастья. Это страшно разозлило леди Фрэнсис Бикман, и она сказала, что все передаст своему поверенному… а когда она выходила, то наступила – на свой длинный шлейф и чуть не растянулась на полу. А Дороти высунулась за дверь и крикнула ей вдогонку: «Сделайте складку на юбке, ведь теперь 1925 год». Я же осталась в очень подавленном настроении; все наше утро пропало и прошло как-то неприлично, из-за того, что нам пришлось иметь дело с такой неприличной особой, как леди Фрэнсис Бикман.

Апрель 30

Вчера утром явился-таки поверенный леди Фрэнсис Бикман. Только он на самом деле был не поверенный, а адвокат, потому что на его карточке стояло имя мсье Бруссар, и он оказался адвокатом, а адвокат по-французски, оказывается, поверенный. Мы с Дороти как раз одевались и были еще в неглиже, как вдруг в дверь громко постучали и, прежде чем мы успели сказать «войдите», он влетел в комнату. Он, несомненно, французского происхождения. Я хочу сказать, что поверенный леди Фрэнсис Бикман умеет шуметь и кричать совсем как водитель таксомотора. Он с криком влетел в номер и не переставал кричать все время, так что мы с Дороти выбежали из своих комнат в гостиную, и Дороти посмотрела на него и сказала: «Пора бы этому городу перестать давать нам утренние представления, не то наши нервы не выдержат». А мсье Бруссар нам протянул свою карточку и все кричал и кричал, и страшно размахивал руками. Так что Дороти нашла, что он очень хорошо подражает «Мулен-Ружу», т. е. красной ветряной мельнице, только Дороти сказала, что он создает больше шума и движется от собственного ветра. Мы долго стояли и смотрели на него, но в конце концов это было слишком однообразно, потому что он все время говорил по-французски, и мы ничего не понимали. Дороти предложила: «Давай посмотрим, не остановится ли он, если ему дать 25 франков, потому что если для шофера довольно 5 франков, то, может быть, для адвоката 25 довольно?» Как только он услыхал, что мы заговорили про франки, он немножко притих. А Дороти вынула бумажник и дала ему 25 франков, тогда он перестал кричать и положил их в бумажник, а потом вынул огромный носовой платок с лиловыми слонами и прослезился. Тогда Дороти была совсем обескуражена и сказала: «Послушайте, вы нам показали очень хорошее представление, но теперь довольно, уходите». А он начал показывать на телефон, очевидно желая поговорить по телефону, и Дороти сказала: «Если вы воображаете, что вы по этой штуке сможете связаться с нужным абонентом, – валяйте, но до сих пор мы его считали бутафорским». Но он начал говорить по телефону, так что мы с Дороти пошли одеваться. Когда он закончил звонить, он начал бегать от моей двери к ее двери и обратно и все время что-то говорил и плакал; но он уже утратил для нас всякую новизну, и мы больше не обращали на него никакого внимания и продолжали одеваться. Вдруг опять громко постучали в дверь, и мы услышали, что он кинулся к дверям; мы обе выбежали в гостиную, чтобы посмотреть, в чем дело, и тут началось настоящее представление. Ворвался новый француз, завопил «папа», и они начали обниматься. Оказалось, что это его сын, он же сотрудник своего папа по адвокатским делам. Папа начал быстро-быстро что-то говорить и все указывал то на меня, то на Дороти. А сын посмотрел на нас и громко вскрикнул по-французски: «Eller font charmantes». Т. е. сказал про нас, что мы очаровательны. Мне знакомо это выражение. Тогда мсье Бруссар перестал плакать и надел очки и стал нас разглядывать. А потом сын поднял оконные жалюзи, чтобы папа мог нас как следует рассмотреть. Когда папа закончил нас рассматривать, он, правда, пришел в восторг: весь превратился в улыбку, ущипнул нас за щеки и тоже начал повторять: «Charmantes, charmantes» т. е., что мы очаровательны. А сын начал говорит по-английски и говорил, как настоящий американец! Оказалось, что и мсье Бруссар с нами все время говорил по-английски, только его английского языка мы не понимали. Тут Дороти сказала: «Если ваш папа думает, что он говорил по-английски, то я могу получить золотую медаль за владение греческим языком». Сын перевел это своему папа, а папа рассмеялся, ущипнул Дороти за щечку и был в восторге, хотя ведь насмешка-то относилась к нему. Но мы с Дороти спросили сына, что же он именно говорил по-английски? Сын объяснил, что он говорил нам про свою клиентку леди Фрэнсис Бикман. Тогда мы его спросили, почему же он плакал при этом? Он сказал, что его папа не мог удержаться от слез при мысли о леди Фрэнсис Бикман. Дороти спросила: «Если он плачет, когда он думает о ней, то что же с ним делается, когда он смотрит на нее?» Сын перевел своему папа слова Дороти, и мсье Бруссар очень громко расхохотался, поцеловал Дороти руку и потом сказал, что после всего этого придется нам распить бутылку шампанского. Тут он подошел к телефону и велел подать бутылку шампанского. А сын сказал: «Отчего бы нам не пригласить очаровательных дам прокатиться с нами сегодня в Фонтенбло?» Папа нашел, что это очаровательная идея. Тут я поинтересовалась: «Как же мы вас будем различать? Ведь если в Париже так же, как в Америке, то вы оба называетесь мсье Бруссар?» Было решено, что мы будем их звать не по фамилии, а по именам. И вот оказалось, что сына зовут Людовик; Дороти сказала: «Видно, у вас в Париже полно Людовиков, мы вечно слышим, как толкуют про какого-то Людовика XVI, который, очевидно, торговал старинной мебелью». Я даже удивилась, что Дороти знает исторические вещи; может быть, несмотря ни на что, ее умственное развитие все-таки подвинется вперед! Когда мы спросили, как зовут его папа, то нам послышалось, что Жулик. Дороти вспомнила про свои двадцать пять франков и сказала Жулику: «Ваша маменька вам выбрала подходящую кличку». Но оказалось, что это не Жулик, а Жюль, что значит по-французски Юлий. Дороти сказала, что мы ничего не имеем против Фонтенбло и охотно поедем с ними, если только Людовик снимет свои желтые гетры, сделанные из желтой кожи с розовыми жемчужными пуговицами. При этом Дороти сказала: «Я люблю повеселиться, но все время смеяться вредно». Людовику очень хочется нам нравиться, поэтому он снял свои гетры, но, когда он их снял, мы увидели его носки в шотландскую клеточку, а по ней шли маленькие радуги. Дороти была прямо обескуражена и сказала: «Нет, Людовик, я вижу, что в конце концов вам лучше опять надеть гетры». Тут вошел наш приятель гарсон Леон с бутылкой шампанского. Пока он откупоривал бутылку, Людовик с Жуликом разговаривали по-французски, и я думаю, что мне следовало знать, о чем они говорили, потому что речь шла о бриллиантовой тиаре, это я разобрала. Французские джентльмены очень, очень галантны, но доверять им нельзя ни на минуту. Так что при первом случае я спрошу Леона, о чем они говорили.

Мы поехали в Фонтенбло, потом опять на Момар и вернулись домой уже утром и, правда, прелестно провели и день, и вечер, хотя не ездили по магазинам и ничего не покупали. Но я серьезно нахожу, что мы упускаем время: нам следует больше ходить по магазинам, магазины ведь – это то, для чего, главным образом, существует Париж.

Май 1

Сегодня утром я позвала Леона, нашего приятеля гарсона, и спросила его, о чем Людовик и Жулик говорили по-французски. Оказывается, они говорили, что мы им очень, очень понравились, что мы очаровательны и что они давно уже не встречали таких очаровательных девочек. И они решили, что будут с нами очень много выезжать, а потом представят счета леди Фрэнсис Бикман, т. к. они будут все время выжидать случая, чтобы украсть у меня бриллиантовую тиару. Но что если даже им не удается украсть тиары, то все равно: мы так очаровательны, что с нами будет очень приятно проводить время. Таким образом, чтобы ни случилось, они в накладе не будут, потому что леди Фрэнсис Бикман с радостью уплатит все деловые расходы, если они скажут ей, что им пришлось всюду нас возить, чтобы дождаться удобной минуты и обворовать нас: т. к. леди Фрэнсис Бикман одна из тех богатых женщин, которые не любят тратить деньги ни на что, кроме судебных процессов. А сейчас она готова тратить сколько угодно, потому что ее очень рассердило то, что мы ей сказали.

Мне стало ясно, что настало время серьезно подумать, и я села и очень долго думала. Потом я сказала Дороти, что решила положить настоящую бриллиантовую тиару в сейф отеля Ритц, а затем купить фальшивую бриллиантовую тиару в том ювелирном магазине, где продаются подделки. Эту поддельную тиару я буду держать на виду, так чтобы Людовик и Жулик видели, как я с ней небрежно обращаюсь, и были бы уверены в удаче. А когда мы будем выезжать с ними, я ее могу класть в свою сумочку и таскать с собой, так чтобы они всегда чувствовали, что тиара у них под самым носом. Тогда мы с Дороти можем брать их с собой по магазинам и заставлять их тратить на нас кучу денег, а каждый раз, как они начнут морщиться, я буду открывать мою сумочку, чтобы они видели, что тиара тут; это им поднимет настроение, и они будут дальше охотно тратить деньги. А в конце концов я даже могу им позволить украсть ее, они очаровательные джентльмены и я в сущности очень рада буду им помочь. А как будет забавно, если они украдут тиару для леди Фрэнсис Бикман, и ей придется заплатить им кучу денег, а потом окажется, что тиара – подделка. Ведь леди Фрэнсис Бикман настоящей тиары не видела и поддельную примет за настоящую, во всяком случае пока она опомнится, Людовик и Жулик успеют с нее получить деньги за свои труды. Поддельная тиара будет мне стоить всего каких-нибудь шестьдесят пять долларов, а что такое шестьдесят пять долларов, если за это мы с Дороти получим массу прелестных подарков, которые покажутся еще прелестнее, если подумать, что заплатит за них леди Фрэнсис Бикман! И это преподаст леди Фрэнсис Бикман хороший урок – не говорить таких вещей, как она наговорила двум беззащитным молодым американкам, которые, как я и Дороти, одни в Париже и не имеют мужчины, чтобы заступиться за них. Когда я рассказала Дороти все, что я придумала, Дороти вытаращила на меня глаза и долго на меня смотрела, потом сказала, что мои умственные способности замечательны и что я напоминаю ей радио, потому что радио – тоже можно слушать в течение долгих дней и когда, наконец, придешь в отчаянье и захочешь его разломать на мелкие куски, тут-то оно и выдаст какой-нибудь шедевр.

Когда Людовик нам позвонил по телефону, Дороти ответила ему, что мы будем очень рады, если они с Жуликом будут нас сопровождать по магазинам завтра утром. И Людовик спросил своего папа, и тот сказал, что с удовольствием. Потом они спросили, не хотим ли мы вечером поехать в «Фоли-Бержер». Людовик прибавил, что все французы, которые живут в Париже, очень любят бывать с американцами, потому что это им дает предлог бывать в «Фоли-Бержер». Мы с удовольствием согласились. А сейчас мы с Дороти отправляемся в магазины, чтобы, во-первых, купить бриллиантовую тиару, а во-вторых, приглядеть что мы завтра заставим себе купить Людовика и Жулика. Положительно, всегда – что ни делается, все к лучшему. В конце концов, нам же нужно иметь знакомых джентльменов, которые сопровождали бы нас по Парижу, пока не приедет мистер Эйсман, а с интересными джентльменами нам выезжать неудобно, потому что мистер Эйсман желает, чтобы мы общались только с интеллигентными джентльменами. Правда, Людовик и Жулик не очень-то интеллигентно выглядят, но мы можем сказать мистеру Эйсману, что мы у них учились французскому. И, правда, хоть я еще не научилась говорить по-французски, но зато я уже почти все начала понимать, когда Жулик говорит по-английски. Так что если он заговорит на своем английском языке при мистере Эйсмане, а я пойму, что он скажет, то мистер Эйсман наверняка подумает, что я понимаю по-французски.

Май 2

Мы были вчера в «Фоли-Бержер». Это было божественно. Я хочу сказать, что это было необыкновенно художественно, потому что там почти все девушки на сцене были совсем голые. Одна из них оказалась приятельницей Людовика, и он сказал, что она очень-очень милая девочка и что ей всего 18 лет. Но Дороти возразила: «Она вас надувает, Людовик, за 18 лет нельзя добиться того, чтобы коленки стали такими черными». Людовик и Жулик, очень-очень громко расхохотались. Вообще Дороти вела себя в «Фоли-Бержер» очень неблаговоспитанно. Я нахожу, что, когда девушки показываются на сцене без ничего, это очень художественно, и те, у кого есть художественная жилка, – не могут не находить этого очень красивым; во всяком случае, мне бы и в голову не пришло хохотать в таком художественном месте, как «Фоли-Бержер». Между прочим, я надела в «Фоли-Бержер» мою поддельную тиару. Сделана она мастерски и могла бы обмануть любого эксперта на глаз; Людовик и Жулик прямо оторваться не могли, все смотрели на нее. Но это меня не беспокоило, потому что я ее привязала очень-очень крепко. Я хочу сказать, что было бы прямо фатально, если бы они ее заполучили раньше, чем мы с Дороти хорошенько поводим их по магазинам.

Сегодня с утра мы уже готовы идти в магазины. Жулик за нами явился спозаранку; сейчас он в гостиной с Дороти, и мы ждем Людовика. А я оставила на столе в гостиной бриллиантовую тиару, чтобы показать Жулику, как я с ней небрежно обращаюсь, но, конечно, Дороти за ним присматривает. Однако, вот и Людовик пришел, потому что я слышу, как они целуются с Жуликом. Они постоянно целуются. Надо выйти к ним; а бриллиантовую тиару я при них положу в свою сумочку, чтобы они все время чувствовали, что она рядом, и мы все отправимся по магазинам. А мне прямо улыбаться хочется, как я вспомню про леди Фрэнсис Бикман.

Май 3

Вчера было прямо очаровательно. Людовик и Жулик накупили нам с Дороти множество очаровательных подарков. Но потом у них очевидно пошли на убыль все захваченные с собою франки, и они начали морщиться, но как только я это заметила – я дала Жулику подержать мою сумку, пока я буду примерять блузку. И он сразу развеселился, хотя, понятно, Дороти оставалась с ними и не спускала глаз с сумочки, так что сделать он ничего не мог. Но его привело в хорошее настроение уже одно то, что он подержал ее в руках. Когда все их франки истощились, Жулик вспомнил, что ему надо прозвонить кому-то; я полагаю, что он протелефонировал леди Фрэнсис Бикман и она ему ответила «ладно», потому что он нас всех оставил в «Кафе де ля Пэ», сказав, что ему надо съездить по делу, – а когда он вернулся, то у него оказалось опять множество франков, так что они повезли нас завтракать с тем чтобы после завтрака опять отправиться по магазинам. Однако я незаметно выучиваю массу французских слов. И это вовсе не трудно! Только странно: например, если вы хотите на завтрак получить чудную вкусную рыбу, вы должны потребовать «соль» [Камбала], а если вы хотите зеленого горошка, то заказываете «петипа» [Пети-пуа – зеленый горошек]. Французский язык очень легкий, например, французы все называют «шейк» [Мисс Лорелей подразумевает слово «шик»], а мы так называем только арабских джентльменов, которых играет Рудольф Валентино. Когда мы ходили по магазинам после завтрака, я заметила, что Людовик отвел Дороти в сторонку и начал о чем-то шептаться с ней. А потом и Жулик отвел ее в сторонку и тоже стал с ней шептаться. Когда мы вернулись в Ритц, Дороти рассказала мне, о чем они говорили с ней. Оказывается, Людовик предложил ей, что если она для него выкрадет у меня бриллиантовую тиару и передаст ему, только так, чтобы его папа не знал, то он ей даст за это 1000 франков, так как леди Фрэнсис Бикман спит и видит получить тиару и заплатит за это сколько угодно; оказывается, она очень рассердилась на нас, а когда она рассердится вот так, как сейчас, то становится одержимой навязчивой идеей. Ну, а если бы Людовик получил тиару, а его папа не знал бы об этом, то все деньги достались бы ему одному. А Жулик предлагал ей один в один то же самое, только обещал 2.000 франков за то, чтобы Людовик ничего не узнал, и тогда все деньги достались бы ему одному. Я думаю, что Дороти будет очень полезно заработать немного денег, потому что, может быть, это в ней пробудит, наконец, некоторое честолюбие. Поэтому я решила так: завтра утром Дороти возьмет бриллиантовую тиару и скажет Людовику, что она украла ее у меня для него. Но сначала она заставит его отдать ей деньги, а как раз в ту минуту, когда она ему будет передавать тиару, я войду в комнату и скажу: «Ах, вот она, моя тиара, а я-то ее везде ищу!». И таким образом я ее получу обратно. А она скажет ему, что все равно оставит себе 1000 франков, потому что вечером непременно выкрадет опять для него тиару, но вечером она ее передаст Жулику – пожалуй мы ее так у Жулика и оставим. Потому что я прямо полюбила Жулика! Он такой милый старичок, и прямо приятно видеть, как они с сыном любят друг друга. Хоть нам, американкам, и странно смотреть, как французские джентльмены то и дело целуются и обнимаются, но это очень трогательно; и может быть мы, американцы, были бы много счастливее, если бы американские родители и дети любили друг друга так же, как Людовик с Жуликом! У нас с Дороти теперь целые груды очаровательных сумочек, и шелковых чулок, и платков, и шарфов, и всяких вещей, и даже прехорошенькие две-три модели вечерних туалетов, сплошь вышитых поддельными бриллиантами, – только когда они нашиты на платьях, их не называют подделками, а называют диамантами, и я нахожу, что в диамантах на платьях всегда очень мило выглядишь.

Май 5

Вчера утром Дороти продала поддельную тиару Людовику. А я ее отобрала обратно, как было условлено. Потом мы все поехали в Версаль. Я должна сказать, что Людовик и Жулик были прямо в восторге, что мы их больше не звали в магазины; вероятно леди Фрэнсис Бикман нашла, что всему есть предел. Я пошла с Людовиком прогуляться по Версалю, чтобы дать Дороти возможность продать тиару Жулику. Все так и было сделано, и он положил тиару к себе в карман! Но пока мы ехали домой, я стала обдумывать все это и пришла к убеждению, что в сущности поддельную тиару тоже не мешает иметь! Особенно если принять во внимание, что приходится выезжать в Париже и иметь дело с поклонниками французского происхождения. Да и в конце концов я серьезно пришла к убеждению, что не следует поощрять Жулика и позволять ему обворовывать двух беззащитных молодых американок, которые совершенно одни в Париже и не имеют мужчины, чтобы заступиться за них. Мы поехали в очень забавный ресторанчик и обедали там, как вдруг Жулик схватился за свой карман и закричал не своим голосом: оказалось, что он что-то потерял. Тут у них с Людовиком началось обычное представление, они шумели, и кричали, и размахивали руками; Людовик сказал своему папа, что он ничего не крал у него из кармана, а Жулик начал плакать от мысли, что его сын мог у него что-нибудь вытащить из кармана! Но тут мы с Дороти прямо не могли больше молчать мне так стало жалко Жулика, что я им все рассказала, и сказала ему, чтобы он перестал плакать, потому что тиара поддельная. Потом вынула тиару и показала им: тут они разинули рты и долго глядели на нас с Дороти, не в состоянии вымолвить ни слова. Приходится предполагать, что парижские молодые девушки по умственному развитию стоят гораздо ниже американок.

Когда все разъяснилось, Людовик и Жулик пришли в такое подавленное настроение, что мне положительно стало их очень жаль. И вот мне пришла в голову блестящая идея. Я сказала им, что завтра мы все отправимся в ювелирный магазин и купим там еще одну поддельную тиару для леди Фрэнсис Бикман, а в ювелирном магазине они могут попросить, чтобы счет им выдали не на тиару, а на сумочку, чтобы представить его леди Фрэнсис Бикман в числе других расходов по делу. Это легко устроить, так как леди Фрэнсис Бикман настоящей-то тиары так и не видела. Дороти при этом прибавила, что леди Фрэнсис Бикман к тому же наверно в бриллиантах не смыслит ни черта, и что ей вместо бриллиантов можно бы хоть ледяные сосульки показать, если бы только они не таяли. А Жулик долго смотрел на меня, и потом наклонился и поцеловал меня в лоб с настоящим благоговением. После этого мы провели очень приятный вечер. Мы, наконец, по-настоящему поняли друг друга; конечно, кроме платонической дружбы у нас с Дороти с такими джентльменами, как Людовик и Жулик, ничего быть не могло, но у нас нашлось много общего, особенно что касается нашего взгляда, на леди Фрэнсис Бикман. Решено было, что они отдадут леди Фрэнсис Бикман поддельную тиару и представят ей огромный счет; я посоветовала Жулику, если она будет в претензии, спросить ее, известно ли ей, что сэр Фрэнсис Бикман посылал мне каждый день, пока я была в Лондоне, на 10 фунтов орхидей. И тогда она так разозлится, что будет рада сколько угодно заплатить, лишь бы получить бриллиантовую тиару.

Когда леди Фрэнсис Бикман заплатит им по счету, Людовик и Жулик обещали дать в нашу часть обед у Сиро. А по приезде мистера Эйсмана, мы с Дороти заставим его дать Людовику и Жулику обед у Сиро в их честь, за то, что они так заботились о нас, двух молодых американках, которые были совсем одни в Париже, и даже не умели говорить по-французски.

Сегодня Людовик и Жулик приглашали нас на вечер к их сестре, но только Дороти отговаривает меня идти, потому что идет сильный дождь, а у нас очаровательные новые зонтики; она же говорит, что ей бы и в голову не пришло оставить новый зонтик в передней у французской леди, а сидеть весь вечер с зонтиками в руках нет никакого удовольствия. Поэтому гораздо безопаснее остаться дома. Так что мы позвонили Людовику по телефону и сказали ему, что у нас болит голова, но что мы ему очень благодарны за его гостеприимство; и правда, именно то гостеприимство, которое мы, американцы встречаем у всех французов, вроде Людовика и Жулика, и делает Париж таким божественным.

Глава V. Центральная Европа

Май 16

Я очень долго ничего не записывала в своем дневнике, потому что в Париж приехал мистер Эйсман, а когда мистер Эйсман в Париже, то мы всегда делаем все одно и то же. То есть мы ходим по магазинам, потом едем в театр, потом на Момар, и вообще, когда всюду бываешь с мистером Эйсманом, то никогда ничего не случается. Я даже французский учить бросила, по-моему, надо предоставить французский язык тем, кто ни на каком другом языке не умеет говорить. Но в конце концов мистер Эйсман потерял всякий интерес к тому, чтобы ходить со мной по магазинам. А тут он услыхал, что в Вене ужасно дешево продается пуговичная фабрика (а у мистера Эйсмана пуговичное дело), и подумал, что недурно бы иметь еще пуговичную фабрику в Вене, – поэтому он поехал в Вену, а на прощанье сказал мне, что вовсе не будет огорчен, если больше никогда в жизни не увидит «Рю де ля Пэ» [Одна из главных улиц Парижа, где находятся самые дорогие магазины.]. Он заявил еще, что если найдет Вену полезной для моего образования, то пошлет за нами, и мы поедем в Вену и там чему-нибудь будем учиться; мистер Эйсман серьезно хочет, чтобы я занималась только своим образованием, а не чем-нибудь другим, особенно магазинами. Сегодня мы получили от него телеграмму, – он хочет, чтобы мы с Дороти взяли «Ориент-экспресс», потому что нам непременно следует посмотреть Центральную Европу. Дороти уверяет, что если мистер Эйсман желает, чтобы мы посмотрели Центральную Европу, то она готова пари держать, что во всей Центральной Европе нет «Рю де ля Пэ». И вот мы с Дороти завтра, садимся в «Ориент-экспресс». Я нахожу, что для двух молодых американок довольно необыкновенно одним отправляться в «Ориент-экспрессе», потому что кажется в Центральной Европе говорят на всевозможных языках, которых мы не понимаем, кроме французского. Я надеюсь только, что всегда найдется какой-нибудь джентльмен, готовый всячески помочь двум молодым девушкам, которые путешествуют совсем одни и едут в Центральную Европу, чтобы учиться.

Май 17

Мы в «Ориент-экспрессе», это значит, восточный экспресс; кругом все совершенно необыкновенно. Когда мы с Дороти проснулись и стали глядеть в окно нашего купе, то вид был совсем непривычный; за окнами все шли фермы, возделанные поля, и мы видели множество женщин, которые таскали маленькие охапки сена и складывали их в большие копны, в то время как мужчины-верно их мужья – сидели за столиками в тени развесистых деревьев и пили пиво. Или же мужья сидели верхом на заборах и курили трубки и смотрели, как женщины работают. Наконец, мы с Дороти увидели, как две девушки пашут поле на корове, и Дороти сказала: «Я начинаю думать, что мы напрасно заехали так далеко от Америки, потому что мне сдается, что Центральная Европа для нас, женщин, не подходит». Тут мы обе даже расстроились, и я пришла в подавленное настроение; если мистер Эйсман желает, чтобы мы, американки, этому здесь учились, то ясно, что это не может не подействовать на настроение угнетающе. Так что мне даже не хочется знакомиться ни с какими джентльменами, которые родились и воспитывались в Центральной Европе. Положительно, чем больше я путешествую, и чем больше я вижу разных иностранных джентльменов, тем больше я начинаю ценить американцев.

Я решила одеться, пойти в вагон-ресторан и найти там какого-нибудь американца, чтобы поболтать с ним и рассеять свое подавленное настроение. Общество Дороти меня только еще хуже расстраивает, потому что она дразнит меня, что я окончу дни свои где-нибудь на ферме в Центральной Европе и буду пахать на коровах; шутки Дороти всегда очень неблаговоспитанны и я думаю, что гораздо лучше почувствую себя, если пойду одна в вагон-ресторан и хорошенько позавтракаю.

Так и получилось: я пошла в вагон-ресторан и встретила там очень интересного американца. Это было прямо замечательное совпадение; дело в том, что мы все, американки, без конца слышали о знаменитом Генри Споффарде, а это и оказался сам Генри Споффард из знаменитой семьи Споффардов, очень старинного рода и очень богатой. Мистер Споффард принадлежит к одному из самых известных в Нью-Йорке семейств, только он не похож на других богатых джентльменов, потому что все время работает для общественного блага. Это тот самый джентльмен, портреты которого постоянно помещаются во всех газетах, и который занимается тем, что всегда критикует разные пьесы, вредные для общественной нравственности. Мы все хорошо помним, как он приехал в Ритц и там встретился со своим приятелем, завтракавшим с Пегги Гопкинс Джойс, и когда тот хотел познакомить ее с мистером Споффардом, мистер Споффард повернулся и вышел из зала, потому что мистер Споффард знаменитый пресвитерианец [Мисс Лорелей подразумевает пресвитерианцев – разновидность христианского учения], а пресвитерианцу нельзя даже быть знакомым с Пегги Гопкинс Джойс. Я нахожу, что для такого молодого человека, как мистер Споффард очень необычно быть пресвитерианцем, потому что обыкновенно джентльмены в тридцать пять лет занимаются чем-нибудь совсем другим. И вот когда я увидела, что передо мной не кто иной, как сам знаменитый мистер Споффард, я прямо даже взволновалась; до сих пор мы все, и я, и мои приятельницы, – безрезультатно старались хоть как-нибудь да познакомиться с Генри Споффардом; и вдруг мы очутились с ним в одном поезде и в одном вагоне где-то в Центральной Европе, как среди пустыни. Тут я подумала: как будет экстраординарно, если такая женщина, как я, завяжет дружбу с таким джентльменом, как мистер Споффард, который и глядеть-то на женщин не хочет, если они не похожи на пресвитерианок. А я должна признаться, что в нашей семье в Литл-Роке очень мало было пресвитерианского. Я решила сесть за его столик. Потом мне пришлось спросить его насчет денег, потому что в Центральной Европе в деньгах совсем уж нет никакого смысла, хуже, чем в тех франках, которые в ходу в Париже; тут деньги называются кроны и их нужно ужасно много, – маленькая коробка папирос стоит 50.000 крон, а Дороти говорит, что будь еще в папиросах настоящий табак, то за коробку пришлось бы заплатить столько, что у нас не хватило бы сил поднять на прилавок мешок с кронами. Сегодня утром, когда кельнер принес нам бутылку шампанского, мы прямо не знали, сколько ему дать на чай. Дороги посоветовала сделать так: чтобы я вынула бумажку, которая называется миллион крон, а она тоже будет держать наготове такую же бумажку, на которой написано миллион крон, и сначала я ему дам свой миллион, а если он скорчит очень уж недовольную гримасу, то она даст ему свой. Но когда мы заплатили за шампанское, и я ему дала свой миллион, мы не успели опомниться, как он схватил мою руку и начал ее целовать, и стал на колени, так что нам пришлось прямо вытолкать его из купе. Очевидно, миллиона было довольно. Я и рассказала мистеру Споффарду, что мы не знали, сколько дать на чай кельнеру, когда он принес нам бутылку минеральной воды, и прибавила, что всегда стараюсь соблюдать экономию, так как, по-моему, «копейка рубль бережет». Это вышло совсем необыкновенно; потому что мистер Споффард сказал мне, что это и его любимая пословица. После этого мы с ним разговорились, и я ему сказала, что путешествую с целью получения образования; при этом рассказала ему, что со мною молодая девушка, которую я стараюсь перевоспитать, и думаю, что если она начнет стремиться к образованию, то это поможет ей перевоспитать себя. Потому что в конце концов мистеру Споффарду придется встретиться с Дороти рано или поздно, и он будет удивляться, что общего может иметь такая благовоспитанная молодая девушка, как я, с такой особой, как Дороти.

Мистер Споффард был очень заинтересован, потому что он сам ужасно любит всех перевоспитывать и все подвергать строгой цензуре; он для того и в Европу поехал, чтобы своими глазами увидеть все то, на что обыкновенно ездят смотреть американцы, тогда как им бы следовало не на это смотреть, а ходить по музеям. И если это единственное, что интересует нас, американцев, в Европе, то нам не за чем туда ездить, потому что это все и в Америке есть. Мистер Споффард все свое время тратит на то, чтобы хорошенько изучить все, что портит общественную нравственность. Но нравственности мистера Споффарда это все не портит; я положительно нахожу, что иметь такую высокую нравственность – замечательно. Я сказала мистеру Споффарду, что я лично нахожу, что современная цивилизация совсем не то, что нам нужно, и что ее следовало бы чем-нибудь заменить. Тогда мистер Споффард попросил разрешения прийти после завтрака к нам в купе, чтобы обо всем этом хорошенько побеседовать, если только он не понадобится своей матери. Оказывается, мать мистера Споффарда всегда ездит с ним, и он ничего никогда не делает, не сказав раньше своей матери и не спросив у нее разрешения. Из-за этого, по его словам, он и не женился, потому что его мать находит, что современные молодые девушки не таковы, чтобы на них мог жениться молодой человек, с такими нравственными принципами, как мистер Споффард. Я сказала мистеру Споффарду, что я совершенно разделяю мнение его матери о современных молодых девушках, потому что я сама очень старомодная девушка.

Тут меня охватило беспокойство насчет Дороти; Дороти совсем не старомодная девушка; она того и гляди возьмет и что-нибудь такое брякнет при мистере Споффарде, что он изумится, что может такая старомодная девушка, как я, делать с такой девушкой, как Дороти. Поэтому, я ему сказала, что мне ужасно трудно перевоспитывать Дороти, и что я очень бы хотела, чтобы он с ней познакомился и высказал мне откровенно свое мнение: не трачу ли я только даром время, стараясь перевоспитать такую девушку, как Дороти? Сейчас он пошел к своей матери. Хочу надеяться, что Дороти будет вести себя при мистере Споффарде более воспитанно, чем обыкновенно.

Мистер Споффард только что ушел из нашего купе, он таки приходил к нам с визитом. Он нам все рассказал про свою мать; я была этим очень заинтересована; я чувствую, что если мы с мистером Споффардом подружимся, то ведь он из тех джентльменов, которые непременно хотят вас знакомить со своими матерями. А если заранее знаешь, какого сорта мать вашего знакомого джентльмена, то потом легче с ней разговаривать, когда придется встретиться. Такой девушке как я – каждую минуту грозит знакомство с матерями джентльменов. Но такая неблаговоспитанная девушка, как Дороти, конечно, не из тех, с какими знакомятся матери джентльменов. А мистер Споффард рассказал, что ему приходится очень много заботиться о своей матери, потому что, оказывается, у матери мистера Споффарда небольшое слабоумие. Дело в том, что его мать происходит из такого старинного аристократического рода, что ее даже пришлось, когда она была совсем маленькой девочкой, отдать в школу, устроенную специально для детей из очень старинных аристократических семей, где их учат так, чтобы не утруждать их мозги. Ей до сих пор запрещено утруждать мозги, поэтому с ней ездит всюду молодая особа, которую называют ее компаньонкой, по фамилии мисс Чапман. В обязанности мисс Чапман ей все объяснять; иначе как бы она могла знать, что такое такая новая вещь, как радио, например, – не будь тут мисс Чапман, чтобы ей все объяснить. Тут Дороти воскликнула: «Какую ответственность на себя взвалила эта бедная девушка, – ну, представьте себе, что она ей объяснит, что радио – это такая печка, тогда в один прекрасный день она положит туда бумаги да подожжет его?» Мистер Споффард сказал, что мисс Чапман никогда не сделает такой ошибки. Мисс Чапман происходит сама из очень старинной аристократической семьи, и она очень умная. А Дороти сказала: «Ну, если она действительно такая умная, то держу пари, что в ее аристократическую семью когда-нибудь хаживал какой-нибудь разносчик, которому не следовало очень доверять». После этого мы с мистером Споффардом перестали обращать внимание на Дороти, – она совершенно не умеет поддерживать разговора. Мы с мистером Споффардом начали разговаривать о вопросах морали и нравственности, и мистер Споффард сказал, что думает, что будущее всецело в руках мистера Бланка – прокурора Республики, того самого знаменитого прокурора Республики, который закрывает все места в Нью-Йорке, где только продается вино. Мистер Споффард рассказал, что несколько месяцев тому назад, когда мистер Бланк решил добиться должности прокурора Республики, он вылил у себя в водосточную раковину на тысячу долларов вина. И мистер Бланк всем рекомендует поступать точно так же. На это Дороти сказала: «Хорошо ему было выливать на тысячу долларов вина в раковину, он за это, по крайней мере, получил на миллион долларов известности и при этом хорошее место, а если мы выльем вино в раковину, то что мы за это получим?» Но мистер Споффард слишком умный джентльмен, чтобы отвечать на такие глупые вопросы. Он бросил на Дороти взгляд полный достоинства и сказал, что ему пора идти к матушке; а я очень рассердилась на Дороти. Я вышла за мистером Споффардом в коридор и спросила его, не думает ли он, что я даром трачу время, перевоспитывая такую девушку, как Дороти? Именно это мистер Споффард и думает; ему кажется, что для такой девушки, как Дороти, нет ничего святого. Тут я сказала мистеру Споффарду, что я потратила уже столько времени на Дороти, что если мне не удастся ее перевоспитать, то это разобьет мое сердце. И у меня на глазах выступили слезы. Мистер Споффард отнесся ко мне с большим сочувствием, когда он увидел, что у меня нет платка, он взял собственный платок и вытер мне глаза. Он обещал, что всячески постарается помочь мне с Дороти и заставит ее направиться на более возвышенные мысли. А потом он сказал, что, по его мнению, нам следовало бы остановиться в городе, называемом Мьюник, который полон всякого искусства, называемого в Мьюнике – «кунст», – что это будет очень полезно для нашего образования. Он прибавил, что сам с нами сойдет с поезда в Мьюнике, а матушку может отправить вместе с мисс Чапман прямо в Вену, потому что его матушке все равно все города кажутся одинаковыми. Так что мы решили, что сойдем с поезда в Мьюнике; а мистеру Эйсману я могу послать телеграмму, когда никто не будет смотреть, потому что я серьезно думаю, что про мистера Эйсмана мне мистеру Споффарду говорить не следует; у мистера Споффарда одна вера, а у мистера Эйсмана совсем другая, а когда у двух джентльменов такие разные веры, то у них, очень мало конгениального. Я просто протелеграфирую мистеру Эйсману, что мы с Дороти решили остановиться в Мьюнике и посмотреть на всякое искусство. Я вернулась в купе и сказала Дороти, чтобы в следующий раз если ей будет нечего особенного сказать, то чтобы она и не говорила, и не мешала мне: потому что, хотя мистер Споффард старинного аристократического рода и пресвитерианец – со мной-то он все-таки может подружиться, и нам есть о чем разговаривать. Я заметила, что мистер Споффард очень любит много говорить о себе; я сказала Дороти, что это доказательство, что он, в конце концов, совершенно такой же, как все другие мужчины. Но Дороти возразила, что для нее этого доказательства мало. И прибавила, что, по ее мнению, я, может быть, и подружусь с мистером Споффардом и особенно с его матерью, с которой, как ей кажется, у меня очень много общего, но что если я когда-нибудь напорюсь на мисс Чапман, то тут я потерплю крах; она видела мисс Чапман в вагоне-ресторане за завтраком и говорит, что мисс Чапман особа из тех, которые ходят в мужском костюме и галстуке даже когда не ездят верхом. Дороти говорит, что джентльмену с такими мозгами, как у мистера Споффарда, только и остается для препровождения времени опускать монетки в пианино-автомат, но я даже не удостаиваю отвечать на такие разговоры. Однако, нам пора собирать вещи, чтобы сойти с поезда в Мьюнике, чтобы осмотреть там весь мьюнинский «кунст».

Май 19

Вчера мистер Споффард, Дороти и я сошли с поезда в Мьюнике, чтобы осмотреть там весь «кунст», но он называется Мьюником только пока вы в поезде, потому что как только вы сходите с поезда, он делается Мюнхеном. Сразу видно, что Мюнхен полон «кунста»; если даже этого раньше не знать, в Мюнхене везде и на всем видишь слово «кунст», написанное огромными черными буквами, и без «кунста» тут не обходится ни одна скамеечка чистильщика сапог. Мистер Споффард сказал, что мы непременно должны пойти в Мюнхене в театр, потому что даже театры в Мюнхене полны кунста. Мы посмотрели афиши всех театров при помощи очень интеллектуального конторщика отеля, который положительно все их понимал и мог нам рассказать, что там написано, потому что для нас – это была китайская грамота. Оказывается, в Мюнхене тоже ставят «Ки-ки», и я предложила: «Пойдем, посмотрим «Ки-ки», потому что мы видели в «Ки-ки» Леонору Ульрих в Нью-Йорке и значит поймем, в чем там дело, даже если это будет не на английском языке». Мы отправились в «Кунст-театр». Мюнхен положительно переполнен немцами, и фойе «Кунст-театра» было битком набито немцами: все они стоят в фойе и перед каждым актом пьют пиво и поедают массу бермудского лука и колбасы с чесноком и крутых яиц и опять пьют пиво. Я спросила мистера Споффарда, как он думает, не попали ли мы случайно не в тот театр, очень уж плохо пахло в фойе. Когда запах пива становится затхлым, то всегда пахнет очень плохо. Но мистер Споффард полагает, что в фойе «Кунст-театра» пахнет не хуже, чем во всех других местах в Мюнхене. Тут Дороти заявила: «Говорите, что хотите, насчет того, что немцы полны «кунстом» – на самом деле они полны пивом и колбасой». Мы вошли в зал «Кунст-театра», в театральном зале пахнет уж не так сильно, как в фойе. – Внутри «Кунст-театр» украшен чем-то вроде телячьих рубцов, если бы их расклеить по стенам и позолотить. Только позолота плохо видна, потому что на ней масса пыли; Дороти посмотрела кругом и объявила, что если это «кунст», то у нас в Нью-Джерси найдется чем им утереть нос. Начали играть «Ки-ки», но, очевидно, это не та же самая пьеса, что в Америке, потому, что тут как будто бы дело шло о целом семействе очень толстых немцев и немок, которые все время старались не наступать друг другу на ноги. А когда на сцене сразу два или три толстых немца, им ужасно трудно не наступать друг другу на ноги. Дороти, конечно, разговорилась с молодым джентльменом, очевидно немцем – который сидел позади ее. Ей показалось, что он аплодировал, но на самом деле это он разбивал крутое яйцо об спинку ее кресла. Он говорил по-английски с акцентом, наверно немецким. Дороти спросила его, вышла ли «Ки-ки» уже на сцену? А он сказал, нет еще, но ее играет красавица немецкая актриса из Берлина, и мы ее сразу узнаем, как только она выйдет, даже если мы ничего не понимаем. В конце концов она вышла. То-есть мы догадались, что это она, потому что немецкий джентльмен, с которым Дороти познакомилась, ткнул Дороти бутербродом с колбасой. Мы взглянули на нее, и Дороти сказала: «Если у Шуман Хейнке еще жива бабушка, то это ее мы откопали в Мюнхене!» И мы решили больше не смотреть «Ки-ки», потому что, по мнению Дороти, прежде чем рисковать нашей жизнью и оставаться смотреть, как «Ки-ки» будет играть знаменитую сцену, когда она падает в обморок в последнем акте, – нам следует узнать, в каком состоянии фундамент здания, и если фундамент здания такой же затхлый, как запах пива, то неизбежно произойдет катастрофа, когда «Ки-ки» свалится на пол. Даже мистер Споффард был обескуражен, но в общем он был очень рад, – он сказал, что он на все сто процентов американец и что так им, немцам, и надо за то, что они начали такую войну с нами, американцами.

Май 20

Сегодня мистер Споффард хочет меня повести осмотреть все музеи в Мюнхене, полные «кунста», которые мне непременно надо видеть, но Дороти заявила, что прошлым вечером она искупила все свои грехи и что теперь она начнет новую жизнь и поедет со своим немецким знакомым в одно место, которое называется «Хофбрау», и это на самом деле самая большая пивная в мире. При чем Дороти сказала, что я «могу искать дива, а с нее довольно пива». Дороти совершенно исключительно неблаговоспитанна.

Май 21

И вот мы опять сидим в поезде, и все едем в Вену. Вчера мы с мистером Споффардом провели весь день, осматривая мюнхенские музеи, но об этом я ни вспоминать, ни думать не хочу: когда со мной случается что-нибудь ужасное, я всегда стараюсь не только не думать об этом, но определенно утверждаю, что ничего этого никогда не было; даже если у меня подошвы горят, как вот сейчас. Дороти тоже провела очень трудный день в Мюнхене; ее знакомый, немецкий джентльмен, которого зовут Рудольф, приехал за ней в 11 часов отвезти ее завтракать. Дороти сказала ему, что она только что напилась кофе. А он возразил ей, что он тоже уже пил кофе и завтракал, но теперь уже время для второго завтрака. И вот он повез Дороти в «Хофбрау», где все едят сосиски и бретцели и пьют пиво в 11 часов утра. Когда они съели свои сосиски и выпили пиво, он решил повезти ее покататься, но не успели они проехать нескольких кварталов, как уже настало время для ланча. За ланчем они много чего ели, а потом он купил ей огромную коробку шоколадных конфет с ликером и повез ее на «матине» в театр. Но после первого акта Рудольф проголодался, и им пришлось пойти в фойе и есть там сандвичи и пить пиво. Дороти пьеса не очень понравилась, и после 2-го акта Рудольф сказал, что они могут уехать из театра, потому что все равно пора пить чай. После чая Рудольф пригласил ее обедать, и Дороти была слишком потрясена, чтобы сказать «нет». А после обеда они поехали в какой-то сад пить пиво с бретцелями. Но в конце концов Дороти стало не по себе, и она попросила его отвезти ее в отель. И Рудольф сказал, что он к ее услугам, только сначала надо бы слегка поужинать. Так что сегодня Дороти в таком же подавленном настроении, как я. Однако и я, несмотря на все мое хорошее воспитание начинаю чувствовать себя очень обескураженной, когда думаю о нашем пребывании в Вене. Дело в том, что в Вене мистер Эйсман, и я не представляю себе, как я смогу проводить много времени с мистером Споффардом и устроить так, чтобы они не встречались; если произойдет знакомство – мистер Споффард может посчитать подозрительным, почему мистер Эйсман тратит так много денег на мое образование. А Дороти еще все расстраивает меня разговорами про мисс Чапман, и уверяет, что когда мисс Чапман увидит меня с мистером Споффардом, то она сейчас же протелефонирует их домашнему психиатру. Мне только что и остается надеяться, что все устроится к лучшему.

Май 25

Пока что, действительно, все устроилось к лучшему, потому что мистер Эйсман ужасно занят весь день по своим пуговичным делам и сказала мне, чтобы я проводила время как мне угодно и всюду бы ездила с Дороти. Так что мы всюду ездим с мистером Споффардом. А мистеру Споффарду я сказала, что совсем не люблю всяких этих мест, куда ездят по ночам, и предпочитаю рано ложиться спать, чтобы с утра быть готовой всюду ездить с ним. А простившись с ним, я с Дороти и с мистером Эйсманом еду обедать, потом в театр, потом ужинать в кабаре, которое называется «Красная шапочка», – и я держусь, правда, только при помощи шампанского. Так что если мы будем настороже и не напоремся на мистера Споффарда в каком-нибудь таком злачном месте, где он будет изучать, чего нам, американцам, в Европе смотреть не следует, – то все устроится к лучшему. Я должна сказать, что я положила конец посещению музеев с мистером Споффардом, объяснив ему, что я больше люблю природу. А на природу смотрят из экипажа в парке, и это гораздо легче, потому что, по крайней мере, ноги не болят. Он теперь начинает все чаще говорить, как бы он хотел, чтобы я познакомилась с его матерью, и, кажется, действительно, все устраивается к лучшему. Только по вечерам мне очень трудно ладить с мистером Эйсманом. Он бывает вечером обыкновенно в отвратительном расположении духа, потому что каждый раз, как он хочет назначить какое-нибудь деловое свидание по поводу пуговичных фабрик, оказывается, что как раз в это время все джентльмены в Вене привыкли идти в кафе. Или оказывается, что венские джентльмены, с которыми он должен иметь деловую встречу по поводу пуговиц, затеяли пикник, и все надевают коротенькие брюки с голыми коленками, прицепляют павлинье перо к шляпе и отправляются в Тироль; так что мистер Эйсман очень обескуражен. Но если кто-нибудь может быть обескуражен, так это я: в конце концов, если вы целую неделю не сомкнули глаз ни на минуту, так вы не можете не чувствовать себя в подавленном настроении!

Май 27

Наконец, я не выдержала; а мистер Споффард сказал, что, по его мнению, когда такая маленькая девочка, как я, хочет перевоспитать весь мир, то она слишком много на себя берет, особенно если начинает с такого субъекта, как Дороти. Он очень беспокоится за мое здоровье и сказал, что в Вене есть знаменитый доктор, которого зовут профессор Фрейд, и что он может быстро вылечить мои нервы, потому что он не лекарствами лечит болезни, а заговаривает их психоанализом. Вчера он меня повез к профессору Фрейду. Мы с профессором очень долго разговаривали по-английски. Оказывается, что у всех есть «вытесненные желания» (это когда вам хочется что-нибудь сделать, а вы этого не делаете). Профессор Фрейд спросил меня, какие я вижу сны. Я ему сказала, что мне никогда не снится никаких снов. Я думаю, что у меня мозг так много работает весь день, что ночью, наверно, ему кроме отдыха ничего не нужно. Профессор Фрейд очень удивился, что встретил девушку, которой никогда не снится никаких снов. Он стал расспрашивать меня про мою жизнь. Я должна сказать, что он очень-очень симпатичен и удивительно как умеет вызвать на откровенность. И, между прочим, он меня спросил, случалось ли мне очень сильно желать сделать что-нибудь, чего я не делаю? Например, случалось ли мне захотеть сделать что-нибудь очень жестокое, – предположим, застрелить кого-нибудь? На это я ответила, что случалось, но что пуля только задела мистеру Дженнингсу легкое и благополучно прошла насквозь. Тогда профессор вытаращил на меня глаза, долго смотрел и потом воскликнул, что это невозможно. А потом позвал своего ассистента и показал на меня и что-то долго ему рассказывал на венском языке. Его ассистент тоже вытаращил на меня глаза и долго смотрел; очевидно, они находят, что я «замечательный случай». В результате профессор Фрейд сказал, что все, что мне нужно, – это начать культивировать «вытесненные желания», а главное хорошенько выспаться.

Май 29

Мое положение начинает осложняться: вчера мистер Споффард и мистер Эйсман оба очутились в вестибюле отеля Бристоль, так что пришлось сделать вид, что я их не вижу. Но если легко сделать вид, будто не видишь одного джентльмена, то сделать вид, что не видишь двух, – очень трудная задача. Так что непременно должно что-нибудь случиться или мне придется признаться, что не всегда все устраивается к лучшему. Сегодня мы с Дороти условились пить чай в 4 часа с графом Сальмом, только в Вене это называется не пить чай, а «яузен», и пьют не чай, а кофе. Прямо любопытно видеть, как венские джентльмены бросают свои занятия и спешат на «яузен» какой-нибудь час спустя после завтрака, но венские джентльмены вообще, очевидно, с временем не считаются, кроме того, когда пора идти в кафе, – это они все знают; или может быть они не обращают внимания, если ошибутся и попадут туда слишком рано. А мистер Эйсман говорит, что когда приходит время заняться пуговичными делами, то они теряют всякий интерес к разговорам, от чего мистер Эйсман начинает так нервничать, что ему взвыть хочется. Мы отправились к Деймелю, где нас ожидал граф Сальм. Но в то время как мы начали «яузен» с графом Сальмом, вошла мать мистера Споффарда со своей компаньонкой мисс Чапман, и мисс Чапман все время на меня смотрела и что-то говорила матери мистера Споффарда, наверно обо мне. Я пришла в нервное состояние; мне ужасно неприятно было, что нас видели с графом Сальмом. И так не малого труда мне стоило заставить мистера Споффарда поверить, что я стараюсь перевоспитать Дороти; но если я начну его уверять, что я стараюсь перевоспитать графа Сальма, то он, пожалуй, найдет, что всему есть границы. А мать мистера Споффарда, очевидно, глуха, – она все время держит у уха слуховой рожок, так что я волей-неволей слышала многое из того, что говорила мисс Чапман (хотя «Хороший тон» и не советует подслушивать чужие разговоры); слышала, как она сказала матери мистера Споффарда, что я «тварь» и что-я-то и есть причина того, что ее сын все последнее время совсем забросил ее и неглижирует ей. Мать мистера Споффарда воззрилась на меня и долго глаз с меня не сводила, хотя «Хороший тон» и запрещает пристально смотреть на кого-нибудь. А мисс Чапман все кричала на ухо матери мистера Споффарда и, между прочим, упоминала Вилли Гвинна; я думаю, что мисс Чапман наводила обо мне справки и как-нибудь узнала ту историю, когда все родные Вилли Гвинна имели со мной очень долгое совещание и за 20.000 долларов уговорила меня не выходить за него замуж. Так что я серьезно начинаю желать, чтобы мистер Споффард представил меня своей матери, прежде чем ей успеют набить голову всякими предрассудками. События так и нагромождаются одно на другое, и я прямо на грани нервного расстройства, а у меня все еще не было времени начать предписания профессора Фрейда. Я решила сказать сегодня мистеру Эйсману, что хочу рано лечь спать; таким образом я смогу покататься вечером с мистером Споффардом и полюбоваться природой; может быть, он скажет что-нибудь определенное; ничто так не воодушевляет джентльменов на определенные поступки, как природа при лунном свете.

Май 30

Мы с мистером Споффардом долго катались вечером в парке, только на венском языке это называется не парк, а «пратер». Пратер прямо божественный, он очень похож на остров Кенэй, только это настоящий лес, в котором много деревьев, а вместе с тем очень хорошие дороги, чтобы кататься в экипажах и верхом. Оказалось, что мисс Чапман действительно обо мне очень много наговорила. Она-таки наводила обо мне справки, и меня положительно удивило, как много ей удалось обо мне вызнать; к счастью она не узнала того, что мистер Эйсман занимается моим образованием. Мне пришлось сказать мистеру Споффарду, что прежде, чем я сама себя перевоспитала, я была совсем другая, потому что мир полон мужчин, которые в сущности ничто иное, как волки в овечьей шкуре, пользующиеся беззащитностью молодых девушек. Тут я заплакала и плакала долго. Потом рассказала ему, какой маленькой девочкой я была, когда в первый раз уехала из Литл-Рока, и когда я кончила рассказывать, то и у мистера Споффарда были слезы на глазах. Я рассказала ему, что я из очень хорошей семьи, что папа очень интеллигентный и выдающийся человек, и что все всегда считали его очень интеллигентным. Потом я рассказала мистеру Споффарду, что, уезжая из Литл-Рока, я была убеждена, что мужчины не хотят ничего другого, кроме как оберегать молодых девушек и помогать им, а когда я поняла, что вовсе уж не так они хотят нам помогать – было слишком поздно. Тогда мистер Споффард заплакал и плакал долго. Я продолжала рассказывать ему, как я начала перевоспитывать себя, когда начала читать про него в газетах, а увидев его в «Ориент-экспрессе», подумала, что в этом перст судьбы. И еще сказала ему, что, по-моему, молодую девушку только тогда можно по-настоящему перевоспитать, если она раньше была плохо воспитана; а если она сразу так и родилась благовоспитанной, то она даже не может знать, что такое перевоспитать себя. Тогда мистер Споффард наклонился и поцеловал меня в лоб, прямо с каким-то благоговением, и сказал, что я ему ужасно напоминаю одну молодую особу, о которой целая статья в Библии и которую звали Магдалиной. А кто же он такой, чтобы бросить первый камень в такую девушку, как я.

Мы катались вокруг всего пратера до поздней ночи, и это было божественно, – луна ярко светила, и мы говорили о вопросах нравственности, а вдалеке все оркестры пратера играли «Мама любит папу», потому что «Мама любит папу», только что появилось в Вене, и Вена прямо помешалась на «Мама любит папу», хоть для Америки это не новинка. А потом он меня проводил в отель. Вот так всегда все и устраивается к лучшему; сегодня утром мистер Споффард позвонил мне по телефону и сказал, что он хочет познакомить меня со своей матерью. Я сказала ему, что хотела бы позавтракать с его матерью вдвоем, чтобы был настоящий тет-а-тет. Поэтому я попросила его привести свою мать к нам в номер, – уж к нам-то в номер мисс Чапман не может явиться, чтобы испортить все дело. Он привел свою мать прямо в гостиную нашего номера, а я надела простенькое батистовое платьице, с которого спорола всю отделку, и надела черные кружевные митенки (которые Дороти надевала на сцену в Фоли) и туфли без каблуков. А когда он нас знакомил, я ей сделала глубокий реверанс; я нахожу, что это очень мило, когда молодые девушки делают реверансы. Потом он оставил нас одних, и мы очень хорошо с ней поговорили; я сказала ей, что я совсем не люблю современных подростков, потому что сама воспитана по-старомодному. А мать мистера Споффарда сказала, что мисс Чапман слышала, будто я совсем не старомодна, но я возразила ей, что я гораздо старомоднее мисс Чапман, потому что привыкла чувствовать почтение к старшим, и я никогда бы не посмела ими командовать и говорить им, что они должны делать, как например мисс Чапман говорит ей. Потом я велела подать завтрак и решила, что ей не повредит немножко шампанского, чтобы повысить настроение. Я спросила ее, любит ли она шампанское. Оказалось, что она очень любит шампанское, но мисс Чапман находит, что ей неприлично пить. Но я ей сказала, что я последовательница христианского вероучения, а мы все, христиане, считаем, что ни в чем нет ни зла, ни вреда, а все во благо: так какой же может быть вред в маленькой бутылке шампанского? Она, оказывается, никогда не рассматривала этого вопроса с такой точки зрения, и, хотя мисс Чапман тоже христианка, но по мнению мисс Чапман для питья всего полезнее вода. Затем мы позавтракали, и она пришла в очень хорошее настроение. А я подумала, не велеть ли подать еще бутылку шампанского, и сказала ей, что я такая ревностная христианка, что не верю даже, что и в двух бутылках шампанского может быть зло. Мы распили с ней еще бутылку; она очень заинтересовалась христианством и объявила, что положительно ей эта религия кажется лучше пресвитерианской. И рассказала мне, что мисс Чапман тоже ей старалась внушить некоторые заповеди христианства, но она не применяла их так широко, как я, и что вообще ее взгляд на христианство гораздо уже, чем мой. А я сказала ей, что по моему мисс Чапман просто на просто завидует ее наружности. Она согласилась, что это наверно так и есть, потому что мисс Чапман всегда заставляет ее носить одни черные шляпы из конского волоса, потому будто бы потому, что конский волос не так давит на мозги. Тут я обещала, что подарю ей свою шляпу с огромными розами, и достала ей шляпку с розами, но ее голова не влезала, потому что шляпки теперь все делаются очень маленькие из-за стриженных волос. Я уж хотела было взять ножницы и обстричь ее, но потом подумала, что, пожалуй, на первый раз довольно.

Мать Генри сказала, что за всю ее жизнь я ее первый солнечный луч, и когда Генри пришел, чтобы отвести ее в ее номер, она не желала уходить. А после того, как он ее отвел к себе, он мне сейчас же позвонил по телефону и был страшно возбужден и сказал, что хочет со мной поговорить о чем-то очень-очень важном. Я обещала ему, что мы с ним увидимся вечером. Но теперь мне надо вызвать мистера Эйсмана: мне пришла в голову одна очень важная вещь, которую надо сделать немедленно, не откладывая.

Май 31

Мы, то есть я, Дороти и мистер Эйсман, – сидим в поезде и едем в место, которое называется Будапешт. С Генри я перед отъездом не повидалась, но оставила ему письмо, сочтя за лучшее, чтобы он все, что хотел мне сказать – написал в письме; но так как не мог же он писать, когда мы с ним в одном городе и даже в одном отеле, – то я и написала ему, что мне пришлось собраться в пять минут и уехать, потому что я будто бы узнала, что Дороти собирается сделать что-то очень нехорошее, и, если я ее не увезу немедленно, все ее перевоспитание, над которым я так трудилась, пойдет прахом. А что он может написать мне в письме то, что хотел сказать, и адресовать письмо в Отель Ритц в Будапеште. Я верю старой пословице: «Что написано пером, того не вырубишь топором».

Мистера Эйсмана увезти из Вены оказалось очень легко, потому что вчера он отправился на пуговичную фабрику, и оказалось, что там никто и не думает работать, а все празднуют день рождения какого-то святого. Оказывается, здесь каждый раз, как наступает день рождения какого-нибудь святого – все сейчас же бросают работу, чтобы праздновать этот день. А просмотрев их календарь, мистер Эйсман убедился, что каждую неделю, а то и чаще, бывают дни рождения каких-нибудь святых. Поэтому он решил, что хватит с него Америки. Генри не сможет поехать за мной в Будапешт; его мать проходит полный курс лечения у профессора Фрейда, и, оказывается, она гораздо более трудный случай, чем я. Профессору Фрейду с ней очень трудно приходится, потому что она никак не может вспомнить, что с ней действительно случилось, а что было во сне. И вот она ему говорит все подряд, а ему надо самому разобрать, что правда, а что ложь. Конечно, когда она ему рассказывает, что к ней на 5-й авеню пристал очень красивый молодой человек, то тут все сразу понятно. Итак, мы скоро опять будем в Ритце, и я должна сказать, что это будет очаровательно-найти отель Ритц в самом центре центральной Европы.

Июнь 1

Вчера пришло письмо от Генри и там черным по белому написано, что и он, и его мать никогда не встречали такой девушки, как я, и он просит меня быть его женой. Я взяла это письмо Генри к фотографу и сейчас же велела отпечатать несколько снимков, потому что, если бы я могла потерять письмо Генри, то у меня даже не осталось бы никакого воспоминания. Но Дороти советует беречь оригинал; она находит, что снимки не слишком удачны. Почти немедленно вслед за письмом я получила от Генри телеграмму, что отец его заболел в Нью-Йорке, что они должны немедленно выехать в Нью-Йорк, а его сердце разбито от того, что он не может меня повидать перед отъездом. Генри умоляет ему протелеграфировать срочно мой ответ, чтобы душа его была спокойна, пока он будет ждать меня в Нью-Йорке. И вот я ему послала телеграмму и приняла его предложение. Сегодня я опять получила от него телеграмму: Генри телеграфирует, что он и его мать оба счастливы и что его мать видеть больше не может мисс Чапман. Кроме того, Генри телеграфирует, что надеется, что я решу сейчас же возвратиться в Нью-Йорк и часто видеться там с его матерью; он думает, что и Дороти мне легче будет перевоспитать в Нью-Йорке, где приняли закон о трезвости и нигде нельзя достать спиртных напитков.

Теперь нужно мне сесть и хорошенько подумать и решить, хочу ли я, в конце концов выйти замуж за Генри? Конечно, я не так глупа, чтобы выйти замуж за Генри, не обдумав все как следует. Потому что Генри из тех мужчин, которые очень действуют на нервы женщинам, а если у мужчины нет другого занятия, как только действовать на нервы женщинам, – то тут надо сознаться, что всему есть пределы. Когда у мужчины есть какое-нибудь дело, то у него всегда есть контора, куда он должен каждый день уходить. Но если все его занятие состоит в том, чтобы совать нос в чужие дела, так он только и делает, что ходит взад и вперед в дом и из дома. И женщина совершенно не может распоряжаться своим временем. А тут если даже Генри не будет дома, то его мать все время будет торчать над душой, потому что ей кажется, что я солнечный луч. И вот передо мной стоит настоящая проблема, и я в большой нерешительности; может быть было бы гораздо лучше, если бы Генри раздумал жениться и покинул молодую девушку; тогда было бы справедливо, чтобы молодая девушка затеяла процесс о нарушении обещания жениться. Но что бы то ни было, я тоже думаю, что нам с Дороти лучше вернуться в Нью-Йорк. Надо устроить так, чтобы мистер Эйсман отправил нас обратно. Мистер Эйсман вряд ли будет что-нибудь иметь против нашего отъезда; если он станет раздумывать, я опять отправлюсь с ним по магазинам, а это всегда на него действует. Но по дороге в Нью-Йорк мне надо принять то или иное решение. Молодые девушки не могут ничего с этим поделать, – но у каждой из них есть идеал. И я иногда начинаю думать о романтических вещах, и вдруг мне начинает казаться, что может быть в каком-нибудь уголке мира есть таки джентльмен, у которого наружность и манеры графа Сальма, но при этом еще очень много денег… А когда в голове такие романтические идеи – то, право, очень трудно решить, выходить за Генри замуж или нет.

Глава VI. Ум – выше всего

Июнь 14

Вчера мы с Дороти приехали в Нью-Йорк; мистер Эйсман таки решил отправить нас домой, сказав, что все его пуговичное дело не выдержит расходов на мое образование в Европе и лопнет. Мы расстались с мистером Эйсманом в Будапеште, т. к. мистеру Эйсману надо было еще поехать в Берлин, чтобы разузнать там об участи всех его голодающих родственников, которые с самого начала войны только и делали, что голодали. Он успел мне оттуда написать еще до того, как мы сели на пароход. Всех своих голодающих родственников он разыскал там и со всеми ними повидался, но решил не везти их в Америку, потому что среди его голодающих родственников не нашлось ни одного, который мог бы проехать по железным дорогам без доплаты по увеличенному тарифу за лишний вес.

За время поездки на пароходе мне надо было серьезно обдумать и решить, хочу ли я на самом деле выйти замуж за знаменитого мистера Споффарда или нет, так как он ждал меня и его разбирало такое нетерпение, что он едва мог дождаться моего возвращения в Нью-Йорк. Конечно, я не все время занималась мыслями о Генри; ведь в конце концов, если я даже не выйду за него замуж, у меня есть несколько его писем, которые очень пригодятся мне в этом случае. Дороти со мной вполне согласна и говорит, что она могла бы быть с Генри только в одних отношениях, а именно: стать его вдовой в 18 лет. Когда мы сели на пароход, я решила не беспокоить себя на этот раз и не заводить знакомств с джентльменами; какой толк в знакомствах, если на пароходе только и есть что маленький магазинчик, в котором нет ни одной вещи дороже 5 долларов. А кроме того, если я познакомлюсь с каким-нибудь джентльменом на пароходе, он непременно захочет провожать меня с парохода и напорется прямо на Генри. Впрочем, потом я услышала, что на пароходе был один джентльмен, специалист по неоправленным бриллиантам, из города, который называется Амстердам. Я познакомилась с этим джентльменом, и он оказался очень приятным спутником, но как раз вечером, перед прибытием в Нью-Йорк мы с ним поссорились, так что я даже не потрудилась посмотреть на него, когда спускалась по трапу; а неоправленные бриллианты я положила в сумочку, чтобы не предъявлять их на таможне. Генри дожидался меня на таможне, приехал встретить меня прямо из Пенсильвании, где находится их имение. Отец Генри очень болен, так что Генри приходится проводить в Пенсильвании все время. На таможне уже были репортеры, и все они уже слышали о нашей помолвке с Генри и хотели знать, кем я была до того, как стала невестой Генри; я им сказала, что я была просто барышней из общества из Литл-Рока в Арканзасе. Я очень рассердилась на Дороти, потому что один из репортеров спросил Дороти, когда был мой первый выход в свет в Литл-Роке, а она ответила, что в возрасте пятнадцати лет я принимала участие в ежегодной уличной ярмарке и в карнавале элков [Секта вроде масонов]. Дороти никогда не упустит случая показать свою неблаговоспитанность, даже если она разговаривает с репортерами.

Генри повез меня в своем Роллс-Ройсе, и пока мы ехали ко мне на квартиру, он сказал, что хочет отдать мне обручальное кольцо. Я даже заволновалась. И вдруг он заявил, что был у Картье и пересмотрел там все перстни, но ничего достойного меня не нашел! Тут он вынул из кармана футляр. Я прямо-таки была заинтригована. А он сказал, что когда смотрел на все эти громадные бриллианты у Картье, то почувствовал, что в них нет никакой души, – и поэтому он решил подарить мне вместо бриллианта… свое гимназическое кольцо, которое он носил в Амхерст-колледже. Я прямо онемела и долго молча смотрела на него; но у меня действительно стальные нервы, – в самом начале отношений надо быть осторожной, и я ему сказала, что с его стороны это очень-очень трогательно. Затем Генри сказал, что ему надо ехать обратно в Пенсильванию, чтобы поговорить с отцом о нашей свадьбе, потому что его отец ни в какую не соглашается на нашу женитьбу. Я предложила Генри, что может быть мне лучше познакомиться с его отцом, чтобы завоевать его симпатию; мне, каким-то образом всегда удается завоевать симпатию джентльменов. Но Генри говорит, что в том-то и вся беда, что симпатию его отца поминутно кто-нибудь завоевывает, так что его боятся хоть на секунду выпустить из вида и даже не пускают одного в церковь. Потому что, когда он в последний раз пошел один в церковь, какая-то девица завоевала его симпатию тут же за углом, и он вернулся домой без бумажника и, уж конечно, никто не поверил, когда он сказал, что опустил его в церковную кружку, так как за последние пятьдесят лет он никогда не опускал в церковную кружку больше одного дайма [Мелкая монета размером около 2 копеек]. Оказывается, настоящая причина, почему отец Генри не хочет, чтобы он на мне женился – это то, как он говорит, что Генри ограничивает его в развлечениях и удовольствиях – он даже не позволяет ему лечиться в каком-нибудь санатории, а держит его дома, под присмотром, и вместо сестры милосердия Генри нанял ему брата милосердия! Так что все его возражения, в сущности говоря, не что иное, как дух противоречия. Но Генри говорит, что его сопротивление не может долго продолжаться, потому что, в конце концов, ему скоро девяносто лет и, рано или поздно, природа должна взять свое. Теперь Дороти говорит, что я дура, что трачу свое время на Генри, тогда как могла бы познакомиться с отцом Генри; через каких-нибудь несколько месяцев все было бы кончено, и я оказалась бы владелицей почти всего штата Пенсильвании. Но я думаю, что следовать совету Дороти не стоит, потому что отца Генри стерегут как пленника, а Генри сам имеет от него генеральную доверенность, так что из всего этого не вышло бы ничего хорошего. И, в конце концов, не слушать же мне советов такой девушки, как Дороти, которая проехала всю Европу насквозь и умудрилась ничего не привезти из путешествия, кроме какой-то жалкой браслетки!

Генри просидел у меня весь вечер, а потом ему пришлось ехать в Пенсильванию, чтобы быть там в четверг утром, – по четвергам утром у него заседания общества, которое занимается тем, что рецензирует все кинофильмы. Происходит это следующим образом: из фильма вырезают все откровенные сцены, на которые публике смотреть не следует. Потом склеивают все вместе и просматривают несколько раз. Так что заставить Генри пропустить какой-нибудь четверг прямо-таки невозможно, и он едва может дожить от четверга до четверга; он ничего не любит так, как рецензировать фильмы, а когда фильм прошел цензуру, он теряет к нему всякий интерес.

После того, как Генри уехал, у меня был серьезный разговор с Лулу, моей горничной, которая оставалась в квартире, когда я уезжала. И Лулу думает, что мне следует выйти за мистера Споффарда; Лулу говорит, что она изучала мистера Споффарда все время, пока распаковывали багаж; по ее мнению, каждый раз, когда мне захочется уйти от мистера Споффарда, мне достаточно будет дать ему в руки пачку откровенных французских открыток, чтобы он мог их рецензировать и тогда я смогу уйти из дома и отсутствовать сколько угодно долго. Генри хочет устроить так, чтобы я приехала в Пенсильванию в конце недели познакомиться со всем его семейством. Но если все его семейство так же высоконравственно, как и он, то это будет тяжелым испытанием даже для такой девушки, как я.

Июнь 15

Вчерашнее утро стало тяжелым испытанием для меня, потому что все газеты напечатали историю нашей помолвки с Генри, но все забыли напечатать о том, что я барышня из общества, кроме одной газеты, а эта газета как раз привела слова Дороти про то, что мой первый выход в свет произошел на уличной ярмарке. Я позвонила Дороти в отель Ритц и сказала, что таким особам, как она, следовало бы в присутствии репортеров держать язык за зубами. Оказалось, что к Дороти все время звонят всевозможные репортеры, но она уверяет, что она в сущности ничего никому не сказала, кроме одного репортера, который ее спросил, на какие деньги я живу и она сказала, что на деньги от пуговиц. Дороти, действительно, не следовало говорить этого; слишком много народу знает, что мистер Эйсман занимается моим образованием, а он во всем Чикаго известен как Гус Эйсман – Пуговичный Король; могут возникнуть всякие сопоставления, и люди начнут думать то, чего не следует. Но Дороти говорит, будто на счет моего выхода в свет в Литл-Роке, она ничего не говорила, так как отлично знает, что это событие так и не состоялось, так как именно в тот момент и произошла эта история с выстрелом в моего друга мистера Дженнингса, а после того, как закончился процесс и присяжные меня оправдали, я была слишком утомлена, чтобы думать о каких бы то ни было светских раутах. Тут Дороти воскликнула: «А почему бы нам теперь не устроить бал? Тогда ты сможешь устроить свой первый выход в свет, и все сразу успокоятся». Я вижу, что Дороти до смерти хочется устроить бал. Но это первый разумный совет, который я слышу от Дороти; действительно, если молодая девушка помолвлена с джентльменом из такой аристократичной семьи, как семья Генри, – ей непременно следует заявить о себе в обществе. Поэтому я ей ответила, чтобы она сейчас же приехала ко мне, и мы с ней обдумаем весь план моего первого бала, но только пока что никому не скажем о нем ни слова и устроим его завтра вечером, иначе, если Генри узнает, что я собираюсь устроить бал, он сейчас же приедет из Пенсильвании и испортит нам весь праздник.

Дороти приехала, и мы стали обдумывать план моего выхода в свет. Сначала мы решили напечатать несколько приглашений, но это заняло бы очень много времени, и, кроме того, это действительно было бы глупо, потому что все равно все джентльмены, которых мы собираемся пригласить на мой бал, – члены одного теннисного клуба, – так что можно просто написать объявление, что я устраиваю бал, и передать его Вилли Гвину, который наклеит его на доску объявлений. Вилли наклеил мое объявление и позвонил мне из клуба, чтобы сообщить, что подобного энтузиазма он не помнит со времени знаменитой борьбы Демпси Фирпо, и что клуб собирается у меня быть в полном составе. Тогда мы начали размышлять, каких же дам пригласить на мой праздник? Я до сих пор мало встречалась с дамами из высшего общества, но и то сказать, ведь пока молодая девушка не заявит о себе в обществе, она и не может знать этих дам. Но я в сущности знакома со всеми мужчинами из общества, потому что все они члены теннисного клуба, так что после того как весь клуб будет на моем балу, – для того, чтобы занять достойное место в обществе, мне нужно будет только познакомиться с их матерями и сестрами; со всеми их приятельницами я давно уже знакома.

Я нахожу, что очень мило, когда на балу масса молодых девушек, если на балу при этом масса джентльменов, и мне было бы необыкновенно приятно позвать всех девушек из Фоли, но не могу же я их пригласить, раз они не из моего круга. Я обдумала все это и сообразила, что если «Хороший тон» не позволяет мне пригласить их на бал, то будет очень хороший тон, если я их приглашу за деньги, как исполнительниц, после того как они окончат исполнение, они могут смешаться с гостями, и уж в этом не будет никакой социальной ошибки. Тут зазвонил телефон, и Дороти подошла к нему; оказалось, что это был Джо Сангинетти, который почти официально числится постоянным контрабандистом в теннисном клубе. Джо сказал, что он узнал про бал, и что если я разрешу ему прийти и привести членов его клуба, который называется Бруклинский общественный клуб Серебряной струи, – то он доставит все спиртное и гарантирует нам, если будет нужно, привезет целую батарею бутылок прямо к подъезду. Дороти сказала ему, что он может явиться, и повесила телефонную трубку раньше, чем сообщила мне, в чем дело. Я очень рассердилась на Дороти, потому что в конце концов клуб Серебряной струи даже не упоминается в социальном регистре, и ему нет места на светском рауте. Но Дороти возразила, что к тому времени, как бал будет в разгаре, только какой-нибудь гений сможет сообразить, из какого клуба он: теннисного, Серебряной струи или какого-нибудь другого. Я почти пожалела, что позвала Дороти помогать мне устраивать мой бал; впрочем, в одном случае присутствие Дороти очень полезно – это если нагрянет полиция, потому что Дороти необыкновенно умеет обращаться с полицией, и я еще никогда не встречала полицейского, который в конце концов не влюбился бы без ума в Дороти. Дороти тут же позвонила репортерам всех газет и пригласила их всех на мой бал, чтобы они могли его увидеть своими глазами. И Дороти говорит, что сделает так, чтобы об этом событии было напечатано во всех газетах на первой странице, если даже для этого ей придется совершить убийство.

Июнь 19

Вот уже три дня, как продолжается мой первый бал, но я так устала, что в прошлую ночь ушла спать; я всегда как-то теряю интерес к веселью после нескольких дней, но с Дороти этого никогда не бывает; когда я сегодня утром проснулась, она только прощалась с некоторыми гостями. Положительно Дороти обладает необыкновенной жизнеспособностью, потому что последних гостей мы пригласили тогда, когда мы всем обществом третьего дня отправились купаться на Лонг-бич, и они еще были совсем свежи, а Дороти продержалась весь бал с начала до конца, даже ни разу не отправившись в Турецкие бани, как пришлось сделать большинству джентльменов. Мой выход в свет проходил в новом стиле, потому что большинство гостей, которые дождались окончания моего бала, были уже не те, которые начинали его, а другие. Правда, для молодой девушки совсем ново и оригинально иметь на своем балу таких разнообразных джентльменов. В общем все прошло необыкновенно удачно, и все газеты поместили большие статьи о мне; я прямо почувствовала гордость, увидев на первой странице «Дейли-Ньюс» огромными буквами «Сенсационный выход Лорелей!!» А в «Зигц Уикли» написали, что если этот бал знаменует мое вступление в свет, то их мечта – дожить до того дня, чтобы увидеть, что я буду делать, когда мне удастся победить в себе скромность дебютантки и занять надлежащее место в высшем обществе! Мне пришлось извиниться перед Дороти за то, что я рассердилась, что она пригласила Джо Сангинетти на мой бал, – так изумительно он все устроил со спиртными напитками – он сделал даже больше, чем обещал. Его подручные контрабандисты прямо с пристани приехали к квартире на таксомоторах, и единственное неудобство было в том, что, когда они доставили бутылки, их уже нельзя было убедить уйти с бала. И в конце концов чуть не вышло скандала; Вилли Гвинн обиделся, что контрабандисты Джо оскорбляют членов его клуба тем, что не дают мальчикам из теннисного клуба петь с ними вместе квартетом. А контрабандисты Джо сказали, что мальчики из теннисного клуба желали петь непристойные песни, тогда как они хотели петь песни про «Дорогую мать». Тут все разделились на две стороны, но все девушки из Фоли оказались на стороне контрабандистов Джо, потому что с самого начала, как они начали петь, мы все слушали их со слезами на глазах. Тогда теннисный клуб приревновал – и пошло, и поехало, пока кто-то не позвонил, чтобы вызвать карету скорой помощи, и тогда явилась полиция. Ну, Дороти, как всегда, завоевала симпатии всей полиции. Оказалось, что у полиции был приказ от судьи Шульцмейера – того самого знаменитого судьи, которому подлежали все дела о запрете спиртных напитков, чтобы каждый раз, как полиция попадет на какую-нибудь вечеринку или бал, сейчас же звонить ему по телефону, днем ли, ночью ли, очевидно, судья Шульцмейер ужасно любит вечера и балы. И вот полиция позвонила судье Шульцмейеру, и он явился в одно мановение ока. Познакомившись с Дороти, Джо Сангинегти и судья Шульцмейер оба сразу безумно влюбились в нее, и повздорили, при чем судья сказал Джо, что если бы его напитки годились к употреблению, то он поступил бы с ним по всей строгости закона и конфисковал бы их, но эта дрянь не стоит того, чтобы мало-мальски уважающий свой желудок джентльмен конфисковал их, и потому он до этого не унизится.

Около 9 часов утра судье Шульцмейеру пришлось уйти с бала и отправиться в суд, судить граждан, нарушающих закон о трезвости. Он должен был оставить Дороти в обществе Джо Сангинетти и был этим очень недоволен. Мне прямо-таки жаль было всех тех, кого судья Шульцмейер судил в это утро, потому что он всех и каждого засадил под арест на три месяца и к 12 часам дня уже вернулся на бал. И так и оставался на балу, пока мы третьего дня не отправились купаться на Лонг-бич; там с ним сделалось плохо, и мы его оставили в санатории Гарден-Сити. Мой бал был самым удачным за весь сезон, потому что, оказывается, на второй вечер моего праздника был назначен бал у сестры Вилли Гвинна в их доме на Лонг-Айленде, и Вилли Гвинн сказал, что все самые интересные и видные джентльмены Нью-Йорка блистали своим отсутствием на балу у его сестры, так как все они были на балу у меня. Очевидно, я буду замечательной хозяйкой салона, если только решусь сделаться мисс Генри Споффард – младшей.

Сегодня утром позвонил Генри и сообщил, что он окончательно уговорил своего отца и думает, что теперь безопасно меня с ним познакомить; так что он приедет за мной днем, чтобы отвезти меня представить его семейству и показать мне его знаменитый старинный исторический дом в Пенсильвании. Он спросил меня, что это был за бал, о котором упоминают некоторые филадельфийские газеты. Но я ему объяснила, что мой бал состоялся совсем экспромтом и что у меня не хватило духу вызывать его экстренно и отрывать от его отца в такую минуту из-за чисто светских причин. Теперь я готовлюсь к посещению семейства Генри и чувствую, что все мое будущее зависит от этого визита. Потому что, если все семейство будет так же нестерпимо, как Генри, то дело, вероятно, окончится в Уголовном суде.

Июнь 21

И вот я гощу в старинном историческом замке в окрестностях Филадельфии у родителей Генри и уже начинаю думать, что в мире есть многое другое, кроме семейной жизни, и что семейная жизнь создана только для тех, кто способен ее выносить. Например, в семействе Генри принято очень рано вставать. Это, конечно, не так плохо, если есть из-за чего рано вставать: но если встаешь рано, а вставать совершенно не из-за чего, не можешь не чувствовать, что в этом нет никакого смысла. Вчера мы поднялись с раннего утра, и тут-то я познакомилась со всем семейством Генри; накануне, когда мы приехали на автомобиле в Пенсильванию, все уже спали, потому что был 10-й час. Утром мать Генри пришла ко мне в комнату, чтобы разбудить меня к утреннему завтраку; она меня очень полюбила, хочет скопировать все мои платья и рассматривает все мои вещи. Между прочим, она нашла коробку шоколадных конфет с ромом и была от этого в восторге. В конце концов я оделась, она бросила пустую коробку из-под конфет, и я повела ее под руку вниз в столовую.

Генри ждал меня в столовой и познакомил меня со своей сестрой. Сестра Генри была до войны совсем другой, никогда не носила ни мужских костюмов, ни галстуков, но во время войны она заведовала походным госпиталем, и с тех пор ее не могут заставить снять мужскую одежду. Она стала находить, что женские туалеты слишком женственны, и носить их – это «бабство». Сама она ничего знать не хочет, кроме лошадей или автомобилей, и если она не в гараже, то единственное место, где она может быть счастлива, – это конюшня. Она очень мало обращает внимания на все свое семейство, а на Генри меньше чем на кого-либо другого, потому что находит, что Генри недостаточно мужествен. Все мы стали ждать появления отца Генри, который должен был вслух прочесть Библию перед завтраком. И вот тут случилось настоящее чудо. До сих пор отец Генри целые месяцы не вставал с инвалидного кресла, и брат милосердия должен был катать его по всем комнатам. Но тут Генри сказал: «Отец, познакомьтесь с вашей будущей невесткой». Отец Генри пристально посмотрел на меня и вдруг встал с кресла и пошел! Все были страшно изумлены, кроме Генри, который не очень удивлялся, зная своего отца, как свои пять пальцев. Все стали стараться успокоить отца Генри. Он начал читать Библию, но никак не мог сосредоточиться, а потом никак не мог как следует позавтракать; конечно, когда джентльмен так слаб, как отец Генри, ему невозможно одним глазом смотреть на молодую девушку, а другим на кашу со сливками без того, чтобы из этого не вышло какой-нибудь беды. Генри пришел в отчаяние и сказал отцу, что пора ему отправляться к себе в комнату, иначе с ним случится рецидив. Тогда его брат милосердия повез его обратно; это было невыносимо трогательно, потому что он расплакался как младенец. Тут я вспомнила совет Дороти относительно отца Генри и подумала, что если бы только отца Генри можно было на время изолировать от всех остальных и предоставить самому себе, этот совет мог бы оказаться правильным.

После завтрака мы все собрались ехать в церковь, только сестра Генри не ходит в церковь, потому что привыкла проводить воскресенья в гараже, разбирая и опять собирая их маленький Форд (Генри говорит, что то, что сделала война с его сестрой-намного хуже, чем война сама по себе). Так что мы поехали втроем: Генри, его мать и я. Когда мы приехали домой, уже был готов ланч, и в сущности за ланчем было совершенно то же самое, что за завтраком, за исключением того, что отсутствовал отец Генри, у которого так повысилась температура, что пришлось послать за доктором. После ланча Генри отправился на молитвенное собрание, а я осталась с матерью Генри, чтобы хорошенько отдохнуть и после ужина опять ехать в церковь. Мать Генри считает меня своим солнечным лучом и ни на минуту меня от себя не отпускает; она терпеть не может оставаться одна, потому что, когда она одна, у нее мозги почти совсем не работают. Она перемерила все мои шляпки и рассказала мне, что с нее в церкви певчие глаз не спускают. Конечно, приходится с ней соглашаться во всем, а разговаривать через слуховой рожок очень трудно, в конце концов непременно охрипнешь.

Наконец, сели ужинать, но ужин оказался таким же, как ланч, только к ужину совсем уже утратилась всякая новизна впечатлений. Так что я сказала Генри, что у меня разболелась голова, и я не поеду в церковь; Генри с матерью отправились одни, а я ушла к себе в комнату, села и стала размышлять. Я долго думала и пришла к тому заключению, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее только на то, чтобы гордиться своим семейным положением, даже если при этом и много денег; и вообще самое лучшее, что я могу сделать, это придумать какой-нибудь план, и заставить Генри раздумать жениться на мне; получить из этой комбинации максимальную выгоду – и этим удовольствоваться.

Июнь 22

Вчера я заставила Генри посадить меня на поезд в Филадельфии, а его уговорила остаться около отца, на случай, если с ним случится рецидив. Я сидела в своем вагоне и все думала и окончательно решила, что настало время избавиться от Генри, чего бы это ни стоило. Лучшее средство, чтобы привести любого джентльмена в отчаяние, скорее, чем любым другим способом – покупки в магазинах. Даже мистер Эйсман, который положительно рожден для того, чтобы ходить с нами по магазинам, и заранее знает, чего ему можно ждать, – и тот иногда приходит в отчаяние от моих покупок. Так что я решила, приехав в Нью-Йорк, немедленно отправиться к Картье и открыть там себе огромный кредит на имя Генри; это будет легко-ведь о нашей помолвке прокричали все газеты, и кредит Генри – мой кредит.

Пока я размышляла обо всем этом, ко мне постучали, я сказала «войдите». Это оказался незнакомый джентльмен, который извинился и сказал мне, что он часто видел меня в Нью-Йорке и давно искал случая быть представленным мне и что у нас очень много общих знакомых. Он мне дал свою визитную карточку, на которой было написано: «Мистер Джильбертсон Монтроз», по профессии сценарист. Я пригласила его сесть, и между нами завязался литературный разговор. И в это мгновение я почувствовала, что этот разговор стал поворотным пунктом всей моей жизни; наконец-то я встретила мужчину, который не только актер, но и человек необыкновенного ума. Мистер Монтроз из тех людей, узнав которых хочешь одного: сидеть у их ног и слушать целыми днями, впитывая каждое слово, и все время узнавать от них что-то новое. А меня ничто так не волнует, как присутствие исключительного ума, особенно после того, как проведешь несколько дней в обществе Генри. Мистер Монтроз говорил и говорил всю дорогу вплоть до Нью-Йорка, а я слушала и слушала. Сколько я узнала от него! Например, по мнению мистера Монтроза, Шекспир великий драматург; и он находит, что «Гамлет» замечательная трагедия, а что касается романов, то он полагает, что всем следовало бы читать Диккенса! А когда мы перешли на поэзию, он стал декламировать «Стрелок Дан Мк-Грью» так, что мне прямо казалось, будто я слышала ружейный выстрел. Я попросила мистера Монтроза рассказать мне все про себя. Оказалось, что он возвращается в Нью-Йорк из Вашингтона, куда он ездил повидаться с болгарским послом и разузнать, не возьмет ли Болгария на себя финансирование сценария, написанного им на замечательный исторический сюжет, основанный на сексуальной жизни Долли Мэдисон; мистер Монтроз встречал множество болгар в болгарском ресторане на Лексингтонской авеню, и это подало ему идею раздобыть денег от Болгарии. По словам мистера Монтроза он мог бы весь свой сценарий заполнить болгарской пропагандой; он сказал болгарскому послу, что всякий раз, как он убеждается, какое вопиющее невежество все американские фильмы выказывают относительно Болгарии, он прямо в отчаяние приходит. Я заметила мистеру Монтрозу, что чувствую себя совсем ничтожеством, разговаривая с человеком, который так много знает о Болгарии, когда я о ней почти и не слыхала. Дальше мистер Монтроз сказал, что болгарский посол никак не мог понять, что общего могло быть у Долли Мэдисон с современной Болгарией, если она жила в XVIII веке? Но мистер Монтроз объяснил ему, что он очевидно не имеет понятия о драматической конструкции. Так просто в сценарий ввести одного из поклонников Долли Мэдисон, болгарина, который хотел на ней жениться. Тут Долли Мэдисон начнет думать, каковы будут ее пра-пра-правнуки, если она выйдет замуж за болгарина; в этом месте она может заснуть, и ей может присниться Болгария в 1925 г. И чтобы заснять этот сон Долли, мистеру Монтрозу придется поехать в Болгарию. Но болгарский посол отверг весь его план, зато подарил мистеру Монтрозу очень большую бутылку национального болгарского напитка. Национальный болгарский напиток на вид просто вода и на вкус не кажется крепким, но через пять минут вы убеждаетесь в своей ошибке. Впрочем, я подумала, что если эта ошибка поможет мне забыть все пережитое мною в Пенсильвании, то мой долг перед самой собой как можно скорее все забыть. Так что мы еще выпили по стаканчику.

Мистер Монтроз рассказал мне, как трудно ему пробивать себе дорогу в кинематографе из-за того, что все его сценарии не соответствуют устоявшимся шаблонам. Другими словами, когда мистер Монтроз пишет о половых проблемах, то его сценарии полны психологии. А когда другие об этом пишут, то их сценарии только и полны, что прозрачных неглиже и шикарно отделанных ванн. И мистер Монтроз убежден, что у кинофильмов нет будущего, если только кинофильмы не упорядочат свою проблему пола и не поймут, что у женщины 25-ти лет может быть не меньше половых проблем, чем у девчонки в 16 лет. Сам мистер Монтроз любит писать про светских женщин и вовсе не желает допускать, чтобы светских женщин играли недоросшие 15-летние девчонки, которые совсем не знают жизни. Мы не заметили, как доехали до Нью-Йорка, и я невольно сравнила, как мне это же расстояние с Генри в его Роллс-Ройсе показалось вечностью. Вот когда я по-настоящему поняла, что деньги – это еще не все, что в конце концов ум превыше всего! Мистер Монтроз проводил меня до дома, и мы с ним условились ежедневно встречаться и завтракать в «Примроз Ти-Рум» и продолжать там свои литературные беседы. Но мне пора было основательно подумать и сообразить, как мне отделаться от Генри и вместе с тем ничего такого не наделать, чтобы не было неприятностей. Я решила вызвать Дороти; хотя она и не очень сильна в том, как заинтриговать джентльмена с деньгами, зато очень искусно умеет отделываться от мужчин. Дороти сначала спросила меня, почему я не хочу рискнуть и обвенчаться с Генри? У нее такая идея, что если Генри на мне женится, то не позже чем через две недели он покончит жизнь самоубийством. Но я ей рассказала о моем плане насчет покупок и сказала ей, что хочу послать за Генри и устроить так, что меня не будет дома, когда он приедет, а вместо меня встретит его она, и заведет с ним разговор и расскажет ему обо всех моих тратах, о том, как я расточительна, словом уверит его, что если он женится на мне, то через год попадет в богадельню для бедных. На это Дороги сказала, чтобы я кинула прощальный взор на Генри, раньше чем предоставить его ей, – потому что в следующий раз я его увижу разве на свидетельской скамье, да и то, пожалуй, не узнаю: она его так запугает, что он даже в лице изменится. Тут я решилась предать его в руки Дороти и надеяться, что все устроится к лучшему.

Июль 10

Прошлый месяц, сам по себе, стоил целого дневника. Я начинаю убеждаться, что я одна из тех женщин, с которыми всегда что-нибудь случается. В конце концов я должна признаться, что жизнь необыкновенно интересна. За последние недели было столько событий, что у меня прямо голова кругом идет.

Первым делом я отправилась к Картье и купила великолепный изумруд и длинную нитку жемчуга за счет Генри. Потом я вызвала Генри по междугороднему телефону и сказала, что очень хочу видеть его, он ужасно обрадовался и ответил, что немедленно выедет в Нью-Йорк. Потом я позвонила Дороти и сказала ей, чтобы она отправилась ко мне на квартиру и подождала там Генри, а когда Генри приедет, показала бы ему мои покупки и рассказала бы ему, какая я мотовка и как моя расточительность становится с каждым днем все невыносимей. Я внушила Дороти, что она может говорить все, что ей угодно, лишь бы только не касалась моей репутации, потому что чем незапятнаннее будет моя репутация, тем лучше устроится все дело. Генри должен был приехать около двадцати минут первого. Поэтому я велела Лулу приготовить завтрак для него и для Дороти и поручила сказать ему, что я поехала взглянуть на русские бриллианты, которые какая-то русская великая княгиня выставила на продажу в отеле Ритц. А сама я отправилась в «Примроз-Ти-Рум», чтобы позавтракать с мистером Монтрозом, потому что мистер Монтроз любит делиться со мной своими планами и говорит, что я ему ужасно напоминаю одну молодую особу, которую звали мадам Рекамье, с которой все интеллектуальные джентльмены любили делиться своими планами даже тогда, когда вокруг них творилась Французская Революция.

Мы с мистером Монтрозом прелестно позавтракали, хотя, по правде сказать, когда я с мистером Монтрозом, я никогда не замечаю, что я ем: когда говорит мистер Монтроз, то ни на что кроме его разговора не обращаешь внимания. Но все-таки, слушая его, я все время думала о Дороти; меня беспокоило, не зайдет ли она слишком далеко и не наговорит ли Генри чего-нибудь такого, что мне потом навредит. Так что даже мистер Монтроз заметил мою задумчивость и сказал: «Что с вами, моя крошка, ваши мысли где-то далеко?» Тогда я ему все откровенно рассказала. Он очень серьезно задумался и потом сказал мне: «Как это печально, общественная жизнь мистера Споффарда оказалась для вас неприемлема: мистер Споффард мог бы идеально финансировать мой сценарий». И прибавил, что он с самого начала думал, как бы идеально я могла сыграть Долли Мэдисон. Тут и я задумалась и потом сказала мистеру Монтрозу, что я надеюсь со временем получить большое количество денег и тогда смогу сама финансировать его сценарий. Но мистер Монтроз возразил, что это будет слишком поздно, потому что уже сейчас все кинофабрики вырывают его сценарий друг у друга, и постановка его – вопрос дней. Тут на меня напала прямо паника, потому что мне вдруг стало ясно, что если бы я вышла за Генри и в то же время работала в кино, общественная жизнь с Генри была бы уже не так плоха. Ведь, если быть весь день очень занятой, то уж не так будет трудно переносить Генри, как если весь день быть свободной. Но тут я вспомнила, чем в это время занимается Дороти, и призналась мистеру Монтрозу, что, боюсь, дело уже непоправимо. Я поспешила к телефону и позвонила к себе на квартиру. Вызвав Дороти, я спросила, что она успела наговорить Генри. Дороти отвечала, что она показала ему изумруд и объяснила, что я его купила как украшение к зеленому платью, но посадив пятно на платье, решила и платье, и изумруд подарить Лулу. Потом она показала ему жемчужную нитку и рассказала, что после того как я ее купила, я пожалела, что не купила розового жемчуга, потому что белый – это очень уж обыкновенно, и будто я велела Лулу разнизать жемчуг и нанизать его на «неглиже». Затем она еще сказала ему, что ей не очень-то нравится мое намерение купить русские бриллианты, потому что ей кажется, что они должны приносить несчастье, но будто я ей ответила, что если это так, то можно бросить их в Гудзон через левое плечо при новолунии, и тогда их чары пропадут. Когда она все это рассказала, Генри начал выказывать признаки беспокойства; в довершение она заявила ему, что очень рада, что я наконец выхожу замуж, потому что мне до сих пор страшно не везло, и каждый раз, как я становилась невестой, что-нибудь случалось с моим женихом. А Генри спросил ее, что, например. А Дороти сказала, что двое попали в сумасшедший дом, один застрелился из-за долгов, а остальные работают в исправительных учреждениях; Генри спросил, как же они туда попали? А Дороти ответила ему, что все из-за моей расточительности, и что она очень удивляется, как это он ничего об этом не слыхал, потому что стоило мне только позавтракать в Ритце с каким-нибудь видным биржевиком, как на другой же день происходил страшный крах на бирже. И еще прибавила, что она ни на что не намекает, но что я обедала с одним очень видным немецким финансистом как раз за день до того, как полетели вниз немецкие марки. Тут я вошла в раж и велела Дороти задержать Генри, пока я не приеду и не объясняю ему всего. Я не выпускала трубку, пока Дороти пошла узнать, будет ли Генри ждать. Но Дороти вернулась к телефону через минуту и сказала, что гостиная уже пуста, но что если я поспешу поехать вниз по Бродвею, то наверно увижу облако пыли по направлению к Пенсильванскому вокзалу, и это-то и будет Генри.

Я вернулась к мистеру Монтрозу и объявила ему, что остается один выход: я должна успеть поймать Генри на Пенсильванском вокзале, во что бы то ни стало. И если бы кто-нибудь сказал, что мы опрометью вылетели из «Примроз-Ти-Рум», то он выразился бы слишком мягко. Мы примчались на Пенсильванский вокзал за секунду до отхода Филадельфийского поезда, и я едва-едва успела вскочить в вагон, оставив мистера Монтроза в очень взволнованном состоянии на вокзале. Успела только крикнуть ему, чтобы он отправлялся в свой отель и что я ему сообщу результат, как только приеду на место. Я прошла весь поезд насквозь и нашла Генри. Лицо у него было такое, что я никогда не забуду. Когда он меня увидел, то съежился так, что стал ровно вдвое меньше. А я села рядом с ним и сказала, что мне прямо стыдно за его поведение и что если его любовь ко мне не могла выдержать маленькое испытание, которое мы с Дороти придумали для него, главным образом из желания пошутить, – то я больше и разговаривать с таким человеком не хочу. И что если он не в состоянии отличить настоящего изумруда от зеленой стекляшки в десять центов, то ему следует стыдиться этого. И что если он каждую нитку белых бус принимает за жемчуг, то ничего удивительного нет, что он не в состоянии правильно судить о характере женщины. Потом я начала плакать из-за того, что у него так мало веры в меня. А он начал меня успокаивать, но я была слишком оскорблена в лучших чувствах, чтобы даже отвечать на его слова до самого Ньюварка. Но к тому времени, как мы проехали Ньюварк, Генри сам плакал, а у меня такое нежное сердце, что я совершенно не могу выносить, когда мужчина плачет, так что в конце концов я простила его. Но понятно, как только я приехала домой, мне пришлось вернуть Картье и изумруд, и жемчуг. Затем я стала делиться с Генри своими планами, открыла ему, что я мечтаю, что в нашей жизни будет благородная цель, и что я хочу сделать мир лучше, чем он есть, и облагородить киноискусство. Я сказала ему, что у него такой огромный опыт в кинематографической профессии, благодаря тому, что он рецензирует все фильмы, что ему прямо необходимо посвятить себя кино. И что прямо священный долг такого человека, как он, – перед всем светом – ставить целомудренные фильмы так, чтобы они были примером для всех других кинофабрик, и показать всему миру, что такое настоящее искусство. Генри очень заинтересовала моя идея: до сих пор он в этом свете о кинопрофессии не думал. А я ему сказала, что мы можем пригласить господина Джильбертсон Монтроза писать для нас сценарии, а он их будет рецензировать, я же буду в них играть, и мы сделаем из каждого фильма настоящее художественное произведение. Но они будут еще целомудреннее и чище, чем вообще бывают художественные произведения. К тому времени, как мы подъезжали к Филадельфии, Генри сказал мне, что он готов заняться этим, но только не думает, чтобы мне следовало играть в кино. А я ему возразила, что, насколько я знаю светских дам, все они только и мечтают, чтобы стать актрисой, так что, если одна из них действительно будет сниматься в кино, в этом не будет ничего предосудительного. Так что и на это я его уговорила.

Приехав в имение Генри, мы рассказали о своих планах всему семейству Генри. И все они пришли в восторг, потому что в первый раз, со времени окончания войны, у них появилась какая-то определенная цель в жизни. Сестра Генри прямо от радости подскочила от этой идеи и сказала, что будет заведовать автомобилями киностудии. А я даже обещала матери Генри, что она будет сниматься в фильмах. Да по моему ее и правда можно будет показать в заключительной сцене фильма, потому что в конце концов каждой картине необходим какой-нибудь комический персонаж для разрядки. A отцу Генри я обещала, что мы будем катать его в кресле по всей студии, чтобы он мог хорошенько разглядеть всех актрис; и с ним чуть не сделалось повторного рецидива. Потом я позвонила мистеру Монтрозу и условилась с ним, где и когда он может познакомиться с Генри и переговорить с ним обо всем; мистер Монтроз сказал: «Ну, и молодчина же ты, моя крошка!!» Я в самом деле начинаю верить, что приношу удачу всем, кто со мной общается. За исключением мистера Эйсмана, впрочем. Вернувшись в Нью-Йорк, я распечатала все его телеграммы, полученные за время моего отсутствия, и узнала из них, что он как раз на следующий день приезжает на «Аквитании» в Нью-Йорк. Я поехала встретить его, потом мы отправились завтракать в Ритц и там я ему все рассказала. Он очень-очень расстроился, что не успел закончить моего образования, как я все бросаю и выхожу замуж. Но я ему возразила, что он в сущности должен очень гордиться мной, потому что в будущем, когда он встретит меня в Ритце за завтраком, уже супругой знаменитого Генри Г. Споффарда, я всегда буду отвечать на его поклоны, а он сможет указать на меня всем своим приятелям и рассказать им, что именно он, Гус Эйсман, дал мне образование, достойное моего теперешнего положения. Это очень утешило мистера Эйсмана, а мне в сущности совершенно все равно, что он будет рассказывать обо мне своим приятелям: они не из моего круга, и что бы он им ни говорил, в наше общество это не проникнет. Так что к концу завтрака, я решила, что если мистер Эйсман и не вполне был счастлив, то во всяком случае не мог не почувствовать некоторого облегчения, особенно, если вспомнил все мои покупки и счета.

И вот наступил день моей свадьбы; и все светское общество Нью-Йорка и Филадельфии присутствовало на моей свадьбе, и все были со мной необыкновенно любезны, потому что буквально каждый из приглашенных написал какой-нибудь сценарий в свое время. По общим отзывам свадебная церемония была великолепна. Даже Дороти нашла ее великолепной, хотя и сказала, что ей все время приходилось сосредоточивать свои мысли, чтобы не расхохотаться вслух кому-нибудь в лицо. Но это только доказывает, что даже таинство брака не священно для такой девушки, как Дороти. А после венчания я слышала, как Дороти разговаривала с Монтрозом и сказала ему, что, по ее мнению, я стану великолепной киноактрисой и буду играть замечательно, если он напишет для меня такую роль, в которой придется изображать только три эмоции: радость, огорчение и расстройство желудка; Дороти все-таки не такой верный друг, какой я ее считала. Мы с Генри не поехали ни в какое свадебное путешествие; я убедила Генри, что было бы форменным эгоизмом с нашей стороны проводить медовый месяц вдвоем, когда всем так нужна наша активная работа, потому что в конце концов и мне придется посвящать очень много времени на работу над сценарием с мистером Монтрозом, так как мистер Монтроз находит, что у меня необыкновенно много ценных идей. Чтобы придумать Генри какое-нибудь занятие, пока мы с мистером Монтрозом будем заниматься нашим сценарием, я надоумила Генри создать Общество взаимопомощи для безработных киноактрис и предложить им представлять на его рассмотрение все свои проблемы, чтобы он мог им оказывать нравственную поддержку. Это общество сразу очень быстро стало развиваться, потому что на других киностудиях сейчас работы практически нет и актрисам делать особенно нечего, все они знают, что если они будут членами общества, организованного Генри, то это им даст шанс попасть на нашу киностудию. Чем больше ужасов они рассказывают Генри о том, какими они были до встречи с ним, тем больше это ему доставляет удовольствия; Дороти говорит, что она вчера была на студии и что если бы только можно было бы помимо цензуры поставить те сценарии, которые эти безработные актрисы написали для Генри из своей жизни, то кинематограф сразу вышел бы на новый уровень.

Теперь Генри говорит, что я открыла ему новый мир и что он никогда еще в жизни не был так счастлив. И, право, – оказывается, что все окружающие меня никогда еще в жизни не были так счастливы. Во-первых, я просила Генри разрешить его отцу каждый день бывать на студии; ведь каждая киностудия должна иметь какую-нибудь изюминку, так в нашем случае почему не быть этой изюминкой отцу Генри? Во-вторых, что касается матери Генри, то она обстригла волосы, делает массаж лица и готовится играть Кармен; она во время своего свадебного путешествия видела в этой роли какую-то знаменитую актрису, мадам Кальве, и с тех пор всегда думала, что она могла бы сыграть Кармен гораздо лучше. Я ее не разочаровываю, а предоставляю ей возможность тоже наслаждаться жизнью. Наконец, сестра Генри с самой битвы при Вердене не была так счастлива, как сейчас, потому что у нее в управлении шесть автомобилей и пятнадцать лошадей, и она говорит, что кинематографическая профессия из всех тех, которыми она занималась со времени заключения мира, – всего больше напоминает ей войну. И даже Дороти счастлива, потому что уверяет, что за один этот месяц она нахохоталась больше, чем за целый год. А что касается мистера Монтроза, то я думаю, что он счастливее всех остальных, благодаря всей той симпатии, которую он получает от меня. Сама же я ужасно, ужасно счастлива, потому что, по-моему, величайшая вещь в жизни – это дарить другим счастье. И вот, пока все так счастливы, я думаю, не пора ли мне закончить мой дневник; я теперь к тому же слишком занята написанием сценариев с мистером Монтрозом, чтобы заниматься еще какой-нибудь литературной работой, а кроме того, так много времени уходит у меня на то, чтобы быть лучом солнца в жизни Генри, не говоря обо всех других делах и занятиях, что ничего другого, право, от меня больше и требовать нельзя. Так что я думаю, что надо мне сказать «прощай» моему дневнику и закрыть его с полной уверенностью в том, что все всегда устраивается как нельзя лучше.

Content

Анита Лус
Некоторые любят погорячее или Джентльмены предпочитают блондинок

Глава I. Джентльмены предпочитают блондинок

Глава II. Все-судьба

Глава III. Лондон ничего не стоит

Глава IV. Париж-божественный

Глава V. Центральная Европа

Глава VI. Ум – выше всего