Бабенко Виталий Тимофеевич

Нуль

ПРЕЛЮДИЯ

От автора

Вот сразу – выкамаривание, как любила когда-то говорить моя покойная мама, светлая ей память.

Почему – прелюдия? Почему не пролог? Не предисловие? Не вступление наконец?

Потому что прелюдия – от латинского praeludere, где ргае – «перед», a ludere – «играть», то есть «то, что перед игрой». Любое литературное произведение – игра, значит, то, что предваряет эту игру, – прелюдия. Все легко и просто.

Хотя по-настоящему это предварение следовало бы назвать «эпилюдией», потому что пишется оно годы спустя после «игры».

Годы спустя…

Все правильно: этот роман я написал довольно давно…

Стоп. Почему «роман»? Если считать, как полагают иные литературоведы, что роман – это произведение, в котором больше двух сюжетных линий, то действительно – роман.

Если сравнивать, допустим, с «Войной и миром», то – не более чем огрызок.

А если не считать, не полагаться и не сравнивать, то – исповедь…

Итак, эту исповедь я написал довольно давно. И с момента выхода в свет (где он, тот свет? и где он, тот тираж?) не перечитывал. Честное слово. А несколько месяцев назад – перечитал.

И остался доволен. Может быть, даже обрадовался. А если скромнее – удовлетворился прочитанным. Потому что НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ!

Не изменились персонажи этого произведения. Не очень-то изменился мир. Вовсе не изменились мотивы и повадки людей. Но главное – не изменился я, автор.

Если бы сейчас я взялся писать нечто подобное – написал бы то же и так же.

Именно: то же и так же.

Неизменность и неизменяемость чего-то стоят, правда? Нет, конечно, кое-какие реалии – по сути, пустяки – стали иными.

Изменились деньги. Не сами деньги, разумеется, а их соизмеримость. Тогда – а действие романа относится к 1996 году – доллар стоил пять тысяч рублей. Читая «ткань» сейчас («текст», если перевести с латыни, – «сотканное», не более того), это, конечно, надо иметь в виду.

Немного изменилась лексика. Тоже ничего особенного. Язык – живое существо, он все время в движении, хотим мы этого или нет.

Сейчас мало кто скажет «иномарка», а тогда это было ходовое слово.

Сейчас никто не скажет «коммерческий киоск», а тогда киоски с разнообразным содержимым только так и назывались.

Сейчас «шестерка» – нечто смехотворное, а тогда она была нормальной машиной.

Сейчас говорят «папки», имея в виду организацию документов в компьютере, тогда те же папки именовались «директориями».

Тогда двухгигабайтный винчестер считался о-го-го каким вместительным, сейчас двухтерабайтным хардом никого не удивишь.

Тогда уважительно говорили: «си-ди-ромы», «лазерные диски»; сейчас просто – «диски», а о «дискетах» уже никто и не вспоминает.

Тогда на улице звонили из телефонов-автоматов, опуская в щель жетоны, а сейчас эти автоматы уже не сыщешь, да и кому они нужны, уличные телефоны, если у всех мобильники.

Ну и что?

Суть-то не меняется. Да она и не изменилась…

Перечитав роман несколько месяцев назад, я понял, что ничего исправлять не надо. Ну разве что некоторые вещи можно восстановить.

Например, главы поначалу назывались «мигами», а в итоге получились вовсе без наименований, сохранилась лишь безликая нумерация. Почему «миги»? Да потому что жизнь наша из мигов и состоит. Даже если событие сколько-то длится – час, день, неделю, год, – все равно по прошествии времени остается миг. Миг счастья. Миг горя. Миг полноты бытия. Миг пучины смерти... Да, в общем-то, сама жизнь – тоже миг (и, чтобы осознать это, вовсе не обязательно вспоминать слова Леонида Дербенева).

Словом, теперь главы снова стали «мигами». Вернулись на свои места некоторые «выпавшие» фрагменты. А в остальном – всё как прежде…

От Сергея Андреенко

Я – выжил…

От Синицкого

На правах рассказчика хочу предупредить: автор очень любит играть в слова и играть словами. Может быть, иногда даже заигрывается. Тут каждый с легкостью бросит камень в мой собственный огород: я от него этим заразился и тоже балуюсь словесными шалостями. А на самом деле ничего удивительного: homo ludens – он homo ludens и есть, то бишь «человек играющий», и прежде всего – «играющий словами».

Почему-то автор особенно любит слова «миг» и «мгновение» (кстати, однокоренные) и еще – прилагательные «карандашный» и «грифельный». Объяснить это я не могу.

А вообще, все, что написано в романе, – правда.

Такого небесного цвета я не видел никогда в жизни.

Только читал о нем, но воспринимал как поэтическую метафору «...золотого, как небо, аи». Между тем аи я никогда не пил и на свет не рассматривал, а вот золотое небо увидел.

Что это было? Не знаю. Сумасбродная атмосферная выходка, редкий каприз белых ночей при полном спокойствии моря, фантазия волновых эффектов.

Весь небосклон передо мной стал золотым – того поразительного оттенка, который можно видеть только на картинах старых мастеров, например Альтдорфера. Чистый золотой тон, без переходов и примесей, ни единого облачка, и уставшее от восхода солнце, зависшее плавкой полной луной над очарованной ртутью Финского залива.

А внизу – я: тошный человек с тусклыми глазами, сникший от пустых блужданий по Васильевскому острову и чудом оказавшийся в нужную судьбе секунду в нужной природе точке – на парапете набережной позади гостиницы «Прибалтийская».

Словно бы золотой расплав влился в душу, и я не вынес ожоговой боли. Именно в те секунды, пока сусальная краска не осыпалась с розовой зари, я понял, что должен рассказать эту историю. Даже вопреки инстинкту самосохранения.

Я вернулся в свою квартиру на Малом проспекте и положил перед собой стопку бумаги. Компьютером я так и не обзавелся: никогда не хватало денег, да и желания недоставало тоже. Я пишу только от руки – микроскопически-жемчужным почерком, который впоследствии сам еле-еле разбираю. Чистый лист бумаги действует на меня раздражающе.

В квартире стоял все тот же запах, который преследовал меня с первых минут вселения – с того самого дня, как я покинул Москву и переехал в Петербург, к третьей и, надеюсь, последней жене. Я долго не мог сопоставить этот запах хоть с чем-нибудь знакомым или, во всяком случае, распознать его природу. И только побывав как-то на Смоленском кладбище, расположенном в трех минутах ходьбы от моего нового жилища, я понял, на что он похож: то был запах потревоженной старой земли. По-моему, так пахнет весь Васильевский остров.

Я расскажу эту историю в подробностях и в том виде, в каком ее понял и запомнил. Не могу сказать, что понял до конца и запомнил все, многое осталось загадкой, да и не способен человек из лоскутьев чужих жизней скроить ладный костюм, даже если это жизнь близких друзей.

Я решил писать практически не отрываясь. Буду воссоздавать картину кусок за куском. Порцию утром, порцию вечером. И так каждый день – пока не закончу. А чтобы не запутаться в своих страничках и не сбиться со счета дней, все куски пронумерую. Это будут как бы главы. Хотя то, что я вознамерился написать, – никакой не роман, а козлиная песнь, и порции следовало бы называть куплетами, но куплет – в изначальном смысле – предполагает только пару строк, у меня же строк будет ним намного больше, поэтому никаких куплетов. Просто цифры.

Помимо золотой зари, есть два обстоятельства, которые побуждают меня сделать это. Первое – долг перед Сергеем. Точнее, то, что я понимаю под словом «долг». Второе – писательский зуд.

Я уже несколько лет ничего не писал. Все эти годы во мне грызлись темные собаки души – страх, что я уже не сумею выжать из себя какой-нибудь связный текст, обида на то, что горы бумаги, исписанной много лет назад, так и не стали книгами, чванство (кое-что из написанною выглядело совсем не плохо), зависть (немало моих бывших друзей стали писателями) и еще какие-то совсем мелкие шавки, которым я и названия-то не могу подобрать, но их пронзительный лай тоже примешивался к общему гвалту. Когда-то я считал себя большим писателем.

Мне сразу же хочется – в пику самому себе – процитировать Сергея, но тогда сначала следует объяснить, что именно я цитирую и откуда это «что» у меня появилось.

Из многих моих грехов – а ведь каждый человек, даже святой, изобильно грешен, это старая и проклятая истина – есть один, который я сам в себе люто ненавижу, и два, которые часто доводили до исступления моих друзей.

Первый – это склонность к графомании, тем более парадоксальная, что я годами могу не браться за перо, но если уж берусь, то пишу километрами – большей частью какую-нибудь ерунду, то есть, в этимологическом смысле, понос.

Интерес к этимологии у меня – от Сергея.

Меня бесит, что я графоман; ближайший круг знакомых снисходительно прощает мне это; читатели того немногого, что было мною опубликовано, относятся к прочитанному уже без снисхождения, а редакторы многочисленных редакций и издательств, куда я десятилетиями носил пуды своих рукописей, давно раскусили, что я графоман, и даже придумали единицу графомании, назвав ее моей и без того неудачной, ильф-и-петровской фамилией – «синицккй»

Когда я узнал, что один автор, нареченный в некой редакции «микросиницким», чудом прознал об этом и подал на редакцию в суд, то обрадовался и остервенел одновременно. Обрадовался – самому факту обращения в суд. Остервенел – потому что я сам в суд подать не могу. Не на кого. Если бы только знать, кто пустил гулять по свету эту пошлую меру графомании, – убил бы не задумываясь. О «килосиницких» я, кстати, не слышал.

К греху графомании я еще вернусь.

Два других греха – это страсть к преувеличениям (называемая недалекими людьми, за неимением других слов, «лживостью») и клептомания. Между прочим, довольно легко каяться в грехах – сидя вот так, один на один с листом бумаги. Что я буду испытывать, когда мою рукопись возьмет кто-нибудь читать, пока не знаю.

Страстишка к воровству у меня особого рода. Еще в юности я довольно часто по пьянке (пьянство за грех не считаю, увольте) воровал у друзей и знакомых книги и пластинки. Просто не мог удержаться от соблазна, увидев у кого-нибудь на полке хороший томик или какой ни то заветный «пласт». Правда, чтобы унести это заветное – на брюхе под рубашкой или в портфеле, – мне действительно требовалось быть изрядно пьяным. У трезвого рука не поднималась. Однако ни наутро, ни позже я не сознавался в содеянном, и моя библиотека до сих пор в известной своей части состоит из книг ближних.

Книжно-музыкальная клептомания оборвала много дружеских связей, немало знакомств из-за этого так и не переросло в дружбу, а единственный из прежней компании, кто сохранил со мной отношения, был именно Сергей. Он какого умудрился то ли зорко не заметить моего воровства, то ли забыть о нем. На несколько лет мы отдалились друг от друга, а потом снова сблизились, как будто в прошлом наша дружба ничем не омрачалась.

Не могу сказать, что клептомании с годами убыло. Я и сейчас порой не могу совладать с искушением утащить, будучи в гостях, хорошую книгу. Последний раз это было именно у Сергея, дня за три до развязки той истории, о которой мне хочется рассказать.

Я пришел к нему домой уже крепко поддатый. Сергей только что вернулся из Жуковки, здоровый и веселый, это был большой праздник, я начал его еще дома, в одиночестве, продолжил на улице, потом приложился в лифте… – словом, когда я ввалился к Сергею, во мне уже булькала бутылка водки. За разговорами, за потрясающе вкусным обедом меня сильно развезло, и вот, болтаясь по кабинету Сергея в какой-то паузе, я увидел в просвете между книжными полками стопку аудиокассет. Сверху лежали две кассеты – словно по алфавиту им и полагалось быть именно там – Альбениса и Альбинони. И того и другого я люблю, ни кассет, ни дисков этих композиторов у меня никогда не было.

Во мне, как всегда, что-то звонко-пьяно щелкнуло, и я сунул эти кассеты в карман пиджака. Потом тупо постоял у полок секунд пять, зачем-то схватил еще и третью кассету, на бумажном вкладыше которой вообще ничего не было написано, – положил ее в другой карман. Мотив этого мне самому очень трудно понять. Можно выразиться так: бес воровства. Можно иначе: пьяный кураж. Впрочем, и то и другое – жалкие попытки оправдания. А оправдывать, в сущности, нечего. Украл у друга кассеты – вот и весь сказ. Мелкая подлость души. Затем я быстро распрощался и ушел. Так сказать, «отплатил» Сергею за былую снисходительность, отпраздновал его выздоровление, отметил возвращение домой… Дьявол предательства, гнездящийся в каждом человеке, злорадно потирал когтистые ручонки.

На следующее утро, на больную голову, под соответствующее настроение, я решил послушать тоскливую музыку Альбинони. Однако никакой музыки ни на этой, ни на второй кассете с этикеткой «Альбенис» не было. Третья кассета вообще оказалась очень странной: она издавала шипенье, потрескивания и, как сказал бы Мигель Астуриас, была полна тихих шорохов-червячков, которые пожирали труп звука. Я засунул ее в глубь ящика своего письменного стола и вернулся к первым двум.

Записи на них представляли собой что-то вроде дневника Сергея. Или то были его размышления вслух, для не очень понятной мне надобности наговоренные в микрофон. Все мое цитирование Сергея – оттуда.

Вот что он думал о писательстве.

||||||||||

«Я очень опасаюсь слова «писатель». Писатель – фикция. Я имею в виду, что писателей как живых людей в природе не существует. В природе существовали дворник Андрей Платонов, драматург Михаил Булгаков, граф Лев Толстой, иждивенец Советской власти Максим Горький, налоговый инспектор Роберт Бернс, дипломат Пабло Неруда, торговец оружием и рабами Артюр Рембо. И так далее.

То, что человек пишет, еще не делает его писателем. В лучшем случае он становится «профессиональным литератором». И то, что он написал, не делает его писателем. Потому что, если пишешь, надо подтверждать свое писательское мастерство – или во всяком случае ремесло – постоянно. Ну, хотя бы достаточно регулярно. Прекрасно воскликнул Чехов: «Что, писатель? Хочешь я за полтинник сделаю тебя писателем?»

А отказавшийся от своей фамилии человек – на вопрос Ивана Николаевича Понырева, писатель ли он, – потемнел лицом, погрозил пальцем и сказал: «Я – мастер…»

В сущности, писателем делает человека история. И остается он писателем – в истории. Причем для истории совершенно не важно, написал ли человек один гениальный роман, или три очень хороших рассказа, или писал всю жизнь и натворил девяносто четыре тома собрания сочинений. А вот для современников весьма принципиально, пишет человек, или же добровольно прекратил, или же исписался. (Правда, слово «исписался» десять человек понимают десятью разными способами.) Для издателей это вообще вопрос вопросов. Между тем истории, повторяю, на все подобные частности решительно наплевать. Она, эта лохматая дама, решает по-своему. И для нее Виктор Кин или Анри Ален-Фурнье – писатели. А графоманы…

Черт, не могу вспомнить ни одной фамилии из прошлого. Наверное, это естественно. Даже их имен в истории не остается. Геростраты остаются, а графоманы – нет. Ну разве что граф Хвостов. Да еще Граб-стрит в Лондоне – и та сохранилась лишь благодаря писателю Джорджу Гиссингу.

Был я на этой улице Писак, специально съездил, когда попал в Лондон. Ничего особенного, улица как улица, называется теперь именем Мильтона. Только такому графоману-путешественнику, как я, могло прийти в голову ее посмотреть.

Может быть, все дело не в писании, а в чтении. Вряд ли из хорошего, вдумчивого, беспокойного – то есть не останавливающегося на уже прочитанном – читателя может выйти графоман. Об этом прекрасно сказал Джордж Майке, он же Дьердь Микеш: «Всякий может писать, но лишь немногие способны читать, и это делает работу писателя чуточку более сложной».

О себе я не могу сказать что-либо определенное: писатель, не писатель… В отношении моей персоны неторопливая история, как ей и положено, еще ничего не решила. И в отношении Синицкого – тоже.

Хотя если он и дальше будет не писать и носить по издательствам свои старые опусы – история распорядится очень своенравно. Она баба, как известно, нечесаная».

||||||||||

Я долго не хотел возвращать эти записи в семью Сергея. Там и дальше очень много обидного для меня. Однако если бы не «Альбенис» с «Альбинони», я вряд ли бы смог разобраться во всей этой истории – даже в том немногом, что мне открылось. Хотя в самих записях никаких ключей, на мой взгляд, нет. Я смог восстановить – и допридумать – события, лишь после того как мы с Сергеем проговорили много-много дней и вечеров – у него дома и в «имении» братьев Токаревых в Жуковке – и одно раннее-раннее утро на моей московской квартире.

Возвращаясь январским вечером домой, Сергей чувствовал себя, как всегда, плохо. Многомесячный недосып, плюс работа по двенадцать часов в день без выходных, плюс застарелые болячки, которых к сорока пяти годам накопился целый букет, плюс категорическое нежелание ходить по врачам, плюс пачка сигарет в день, плюс крепчайший чай литрами, плюс постоянное сидение перед компьютером… – достаточно, чтобы к концу рабочего дня не ходить, а ползать. Вот Сергей и полз домой, мечтая поужинать, посмотреть по телевизору новости, а потом – опять к компьютеру, теперь уже домашнему.

«Полз» – это, конечно, фигуральное выражение, на самом деле до дома его, как обычно, довез издательский шофер Петя, вымотав по пути остатки души дилетантскими рассуждениями о преимуществах «Адоби фотошопа» перед «Корел-Дро» – в графических редакторах Петя считал себя большим докой. Сергей словно сквозь вату дослушал его, выполз из машины, пожелал Пете доброй дороги, втащился в подъезд и вызвал лифт. Ноги слегка дрожали – конечно же, прыгало давление, – а в голове нарастал тонкий свист: просыпалась вечная спутница – мигрень, чертова гемикрания. Ничего, сейчас ужин, потом часик отдыха, и все пройдет.

Еще в лифте он услышал глухие удары – колотили чем-то тяжелым по дереву. Когда кабина остановилась на двенадцатом этаже, стало ясно, что звуки раздаются совсем рядом с квартирой Сергея. А может быть, и в самой квартире. Сергей не особенно встревожился, только разозлился. Скорее всего его жена Катя, дипломированный инженер, опять захлопнула дверь, вынося ведро к мусоропроводу, и теперь кто-то из соседей в который раз пытается взломать замок. Скоро на двери живого места не будет, она и так на честном слове держится, знали бы только воры… Однако их квартира оказалась незапертой, наоборот – дверь была распахнута настежь, и свет, изливавшийся из прихожей в полумрак лестничной площадки, падал на странную группу, застывшую в тупичке, куда выходили двери двух квартир. Коля, старший сын Сергея, мрачно рассматривал косяк соседской двери, рядом на табуретках совершенно недвижно сидели соседка Лена и ее дочь, а спиной к Сергею стояла Катя.

– Теперь у вас дверь захлопнулась? – невежливо осведомился Сергей у соседей, даже не поздоровавшись.

– Ох, Сережа, хорошо, что ты пришел! – воскликнула Катя, обернувшись.

– Можно подумать, будто я прихожу не каждый вечер, – буркнул Сергей.

В другой ситуации Катя, никогда не оставлявшая собеседнику последнего слова, мгновенно отреагировала бы на язвительный тон, но сейчас она словно не услышала ответа:

- Понимаешь, Василий Андреевич дома, но почему-то не открывает. Дверь заперта изнутри на задвижку. Лена с Ниночкой сначала сами пытались открыть, не вышло, вот теперь Коля пытается взломать. Но что-то не получается.

- Подождите, подождите. – Сергей пока еще ничего не понял. – Зачем же дверь-то ломать? Может быть, заснул человек. Звонить не пробовали?

- Ты нас за идиотов считаешь? – не утерпела Катя. – Мы звонили битый час, я пыталась даже по телефону добудиться, никакого результата. Лена в конце концов не выдержала и попросила Колю ломать замок.

- Да не замок! – раздраженно бросил Коля. – У них сейфовая дверь, недавно поставили. С замком я ни за что не справился бы, там же металлические стержни в пазы входят. В том-то и дело, что дверь только на задвижке. Я пытаюсь расшатать косяк, вот видишь, пап, между косяком и стеной щель, если ее расширить, можно будет туда какую-нибудь железяку просунуть и отщелкнуть задвижку.

Сергей вошел в квартиру, бросил сумку, тут же вернулся и воззрился на соседскую дверь. Она с честью выдержала испытания. Похоже, по ней долбили уже и молотком, и обухом топора, и монтировкой, и черт-те знает чем еще, может быть, даже рельсой. Дверь обиделась, но держалась мертво. А вот стена сдалась. Рядом с косяком Николай проделал узкое длинное отверстие, и сквозь него можно было заглянуть внутрь. Если найти полосу мягкого металла, затейливо ее изогнуть и просунуть в щель, вполне возможно, что защелка дрогнет. С другой стороны, Сергей вообще не был уверен, что следовало уродовать дверь и косяк.

Сосед Василий Андреевич в последнее время сильно пил. Работа у него была связана с какой-то бешеной коммерцией, денег он загребал немерено много, но зато и ритм жизни был рваный – Василий то сутками не появлялся дома, то приходил в час дня уже сильно навеселе и орал на жену и дочь: учил жизни. «Нажрался как скотина, залег и ничего не слышит, – подумал Сергей. – А как проспится – даст нам чертей за то, что дверь изуродовали».

- Вы не подумайте. – Соседка Лена словно угадала его мысли. – Он сегодня не напивался. Нина пришла домой после школы в два. Вася уже дома был. Совсем трезвый. Ну, может, только чуть-чуть приложился. – Лена говорила отрывочными фразами совершенно ровным, монотонным голосом, словно какую-то мысль уже додумала до конца и теперь механически ждет ее подтверждения. – Потом Нина ушла в магазин. Мы с ней договорились там встретиться. Еще на рынок заглянули. Отсутствовали всего час. И вот с трех стоим под дверью. Точнее, сидим. – Лена слабо улыбнулась. – Нам Катя табуретки вынесла. А сейчас уже начало девятого. Даже если бы он напился. Как свинья. За пять с лишним часов обязательно протрезвел бы. Нет. С ним что-то случилось.

«Протрезвел, не протрезвел, тоже мне, специалисты, – хмыкнул про себя Сергей. – Это, положим, зависит от того, сколько и что выпить. По себе знаю. Может, он за час две бутылки водки высосал. Тогда часов восемь будет лежать поленом. Я, когда пил, и не такие номера выкидывал. Две бутылки, да если с минимальным закусом, это гарантия, что проснешься пьяным в лоскуты. И никакого осознания действительности, только одна мысль будет ворочаться, причем не в голове, а в кишках, – где бы еще взять».

Он прислонил ухо к щели.

- Храпа не слышно? Вроде бы какие-то звуки доносятся.

- Это телевизор работает. – Ниночка впервые подала голос. – Когда я выходила, папа его включил. А больше ничего не слышно.

– Ему, наверное, плохо стало. – мертво сказала Лена. – Сердце. Или удар приключился. Он только на вид такой здоровый, а сердце не в порядке.

- Что же ты Лену с Ниной к нам не позвала? – Сергей переключил внимание на жену. – Неизвестно, сколько придется эту дверь терзать. Так и будут на площадке сидеть?

- Это я-то не позвала? – вспыхнула Катя. – Да все время, что Костя здесь возится, я их зазываю. И поужинать предлагала, и чаю попить. Наотрез! Нет, будем здесь стоять, и все. Насилу уговорила присесть, вон табуретки вынесла.

- Ну вот что, девушки. – Сергей принял командный тон. – Все в дом. Мы с Колей продолжим упражнения вместе, а вы нам будете только мешать. Сидеть в квартире. о плохом не думать, пить чай, мало ли какие причины и какие ситуации бывают. Пока дверь не откроем – носа не высовывать. Я почему-то думаю, еще немного, и Вася нам сам дверь откроет, а потом без лишних слов накостыляет за все это уродство. Ну, ничего. Приму огонь на себя. Кстати, а где Костик?

- Дома, где же еще. – ответила Катя. – Как с тренировки пришел, так у телевизора и сидит.

– Костя! – заорал Сергей. – Займи Ниночку. Вырубай свои детективы, поставь какую-нибудь комедию, что ли. Сам не мог догадаться?

В дверях появился двенадцатилетний младший сын Сергея – тонкий высокий мальчик с нежными чертами лица.

- У меня после тренировки все тело болит, – ломающимся голосом пожаловался он. – И соображаю плохо. Пошли, Нина. Будем смотреть «За бортом». Я, например, в двадцатый раз.

- Ух, гостеприимен, сил нет! – мрачно восхитился Сергей. – Может, ты еще вчерашний чай предложишь? С джемом, который утром доел?

Внезапно ему в голову пришла совершенно уже шальная мысль.

- Лена, скажите, пожалуйста, у Василия оружие есть?

- Бог с вами, откуда у него может быть оружие? А почему вы спрашиваете?

- Это хорошо, что нет. Я просто вообразил, что человек может подумать и, не приведи Господь, сделать. Ну выпил немного, ну отдыхает, и вдруг страшные звуки, удары, кто-то дверь ломает, не иначе налет. Берет человек с нетрезвых глаз охотничье ружье и – шарах по двери.

Тут не кто иной, как Нина, продемонстрировала неожиданную трезвость мышления.

- У нас дверь сейфовая, вы же знаете, – тихим голосом сказала девочка. – Ее из ружья не пробьешь. И у папы ни охотничьего, ни какого другого ружья нет. Это мы точно знаем. Даже газового пистолета нет, он бы нам показал. Вот газовые баллончики есть, несколько штук…

- Положим, газовый баллончик тоже не подарок, – пожал плечами Сергей. – Поднесет к щели, прыснет, тут мы с Колей и заплачем горькими слезами. А то и вовсе без глаз останемся.

- Вряд ли, – возразила Лена. – Он, может, и пьяный, но не сумасшедший ведь. Если действительно спит и вдруг проснется, первым делом спросит – кто там?

- А ты ответишь: кто-кто, конь в пальто! – баском подал голос Костик.

Чувство юмора у нынешних двенадцатилетних было совершенно невыносимое.

Наконец на площадке остались только Сергей с Колей. Сергей некоторое время увлеченно колотил молотком по косяку и стене, и вскоре щель стала шириной с палец.

– Хватит,– остановил Сергей сам себя,– а то потом придется не только щель заделывать, но и дверь менять. У нас на это никаких денег не хватит. Вот что, Коля,– обратился он к сыну,– поищи дома какую-нибудь железяку помягче, а я тут похожу, посоображаю...

Дом, в котором жил Сергей, был устроен таким образом, что на каждом этаже, с западной стороны, имелась общественная лоджия – просторный балкон, откуда жильцы проходили на черную лестницу. Окна квартиры, в которой жил Василий Андреевич с семьей, тоже выходили на запад

Сергей прошел на общественный балкон, перегнулся через ограждение и насколько мог осмотрел окна соседской квартиры. Ближайшие два были темные, впрочем, имелось еще одно окно – на торцевой стене, за углом дома. Горит там свет или нет, понять было невозможно.

Сергей подумал, что, будь он помоложе, вполне рискнул бы встать на ограждение лоджии и дотянуться до окна. А то и допрыгнуть. Иасстояние здесь было немаленькое, но вполне преодолеваемре – метр с чем-то. Если утвердить одну ногу на ограждении, а вторую на подоконнике и левой рукой, обмотанной тряпкой, разбить двойное стекло, можно считать, что ты уже в квартире.

Сергей посмотрел вниз. Двенадцатый этаж. Тридцать метров. Сто килограммов живого веса. Плюс заснеженный подоконник. Минус спортивные навыки. Уравнение не складывалось. Точнее, складывалось, но в результате получалось желе на асфальте. Нет уж, обойдемся без акробатических этюдов.

Он перегнулся чуть дальше. Ему показалось, что ближайшее окно квартиры Василия приоткрыто. Ерунда какая-то. Январь на дворе. Впрочем, мало ли что пьяному в голову придет. Может, ему не хватало воздуха. На стекле дрожали слабые цветные блики. Там действительно работал телевизор. Сергей прислушался. Ему почудился голос диктора, и даже долетело что-то вроде «события в Чечне»... По времени совпадает – четверть десятого, как раз должна идти программа новостей.

Сергей был абсолютно уверен, что Василий лежит дома мертвецки пьяный. А может быть, мертвецки – в буквальном смысле. Эту мысль он воспринял довольно спокойно. Слишком много было на его памяти пьяных смертей. Причем вовсе не обязательно от инфаркта или инсульта – эти прелести чаще случаются при похмельном синдроме. А когда человек в глубокой отключке, опасности совсем иные. Двое знакомых Сергея захлебнулись собственной блевотиной. Один вывалился из окна – тоже, видимо, воздуха не хватало. Еще один зарезался, гоняя ножом по своему телу зеленых чертей…

Ему вспомнилась вычитанная где-то история про Джека Миттона, богатого англичанина из Шропшира, жившего в девятнадцатом веке. Этот самый Миттон, благо что член парламента, высасывал ежедневно по восемь бутылок бренди и по восемь портвейна и к тридцати восьми годам пропил все свое немалое состояние – пятьсот тысяч фунтов стерлингов. Последние двенадцать лет жизни он не просыхал ни на минуту. Между тем помер Миттон не то чтобы совсем уж от пьянства. Как-то ночью его охватила неудержимая икота, и несчастный алкаш придумал избавиться от нее посредством шока, с каковой целью поджег на себе ночную рубашку. Прибежали слуги. Митиона погасили. Однако ожоги были несовместимы с жизнью, и член парламента лишился чувств – навсегда. Теряя сознание, он успел произнести: «Ну вот, икота прошла, слава богу».

Воспоминание о выпавшем из окна знакомом заставило Сергея по-новому посмотреть на вещи. Торцевой стороной дом выходил в глухой дворик, и тело, свалившееся сверху, могло пролежать довольно долго, не привлекая ничьего внимания.

Сергей спустился на первый этаж, вышел из подъезда и обошел вокруг дома. На снегу во дворике виднелось лишь несколько цепочек собачьих следов. Ни тела, ни следов падения не было. Он задрал голову. Окно на двенадцатом этаже было темным. Над крышей соседнего дома высилась, излучая волшебное серо-голубое сияние, заиндевевшая Останкинская башня. Небо было чистым. Очень далеко и высоко, помаргивая красным огоньком, среди звезд летел самолет. Думать о смерти не хотелось.

Резко вскинув голову, Сергей ощутил, что в затылке опять заворочалась боль. Он нашарил в кармане зимней куртки конволюту анальгина, выдавил на ладонь две таблетки и проглотил. Минут через пятнадцать станет полегче.

Поднявшись на свой этаж, Сергей увидел, что Коля сидит на корточках перед соседской дверью и перебирает разложенные на полу железки. Там было несколько обрезков толстой проволоки, прут с шариком на конце, выдернутый из сливного бачка, скоба от приза по научной фантастике, полученного Сергеем много лет назад, – она символизировала орбиту вокруг земного шара, – направляющая от старого фильмопроектора и еще несколько загогулин, происхождения которых Сергей не смог вспомнить.

Призовую скобу Сергей забраковал сразу – хотя увлечение фантастикой дело прошлого, но портить приз все же не годится, пусть себе стоит на шкафу, могильный памятник былой литературной страсти. После долгих экспериментов стало ясно, что лучше всего для борьбы с задвижкой годится деталь фильмопроектора. Она была из мягкого металла и достаточно длинная.

Сергей осторожно заглянул в свою квартиру. Катя с Леной сидели на кухне и тихо беседовали. Костик с Ниночкой смотрели в комнате американскую комедию «За бортом». Точнее, смотрел один Костик – как он сообщил, в двадцатый раз. Нина сидела в кресле, глаза ее были закрыты. По щекам змеились мокрые полоски. Сергей сбросил куртку, повесил ее в стенной шкаф и вернулся на площадку.

Металлическую направляющую от фильмопроектора пришлось по-разному изгибать раз десять. Наконец она точно вошла в щель и уперлась в ручку задвижки – во всяком случае, хотелось верить, что именно в ручку, а не куда-нибудь еще. После двадцати минут сопения – Коля и Сергей сопели попеременно, выхватывая друг у друга загогулину и шерудя ею в щели, – раздался долгожданный щелчок. Дверь тихо отворилась.

Сергей мгновенно вспотел. Оглянулся на дверь своей квартиры – в проеме никого не было. Головная боль резким ударом в затылок напомнила о себе. Слегка придержав сына, он первым вошел в соседскую квартиру.

Неприятный запах Сергей отметил сразу, хотя и не смог осознать, с чем он ассоциируется. Тяжелый, скользкий, стелющийся запах, чуть-чуть отдающий псиной и мокрым песком.

В прихожей – никого. В комнате – тоже, телевизор по-прежнему включен, идет какой-то фильм – кажется, американский.

Сергей заглянул на кухню. И замер. За столом спокойно сидел Василий, свесив голову на грудь и положив на стол руку с пистолетом (ТТ, отметил про себя Сергей, интересно откуда?). В правом виске его была заботливая дырочка. Стена за Василием была в брызгах и потеках крови.

Из-за плеча Сергея кухню разглядывал Коля.

- Назад, – тихо сказал Сергей. – Ничего не трогать.

Коля словно не услышал отца. Он на цыпочках вошел в кухню и приблизился к трупу. Сергей подумал, что сын, которому еще не исполнилось двадцати (в армии он не служил, учился и работал в одном и том же институте и вообще вел тихую, скромную жизнь), скорее всего никогда в жизни не видел убитых людей, тем более самоубийц, и сейчас ему может стать плохо.

Как всегда, он недооценил сына. Любой человек, смотрящий за неделю не менее трех триллеров, к двадцати годам набирает зрительский опыт, измеряемый тысячами смертей. Конечно, все они клюквенные, и экранная смерть уже на раннем этапе этого опыта неизбежно приобретает театральный оттенок, но в таком случае и реальная смерть становится сценической. Единственное, от чего Коля мог упасть в обморок, – это от вида крови, однако гемофобией он не страдал, поэтому лицо его осталось спокойным.

- Смотри и запоминай, – сказал Сергей. – Смерть – самое отвратительное, что существует в природе. Человек не должен насильственно расставаться с жизнью. Даже если он считает себя вправе распоряжаться собственной судьбой.

- Будешь звонить в милицию? – поинтересовался Коля, сделав вид, что пропустил слова отца мимо ушей.

- Нет, в Мосгаз, – буркнул Сергей. – Это надо уметь – задавать самые идиотские вопросы в самые неподходящие моменты.

Он вышел на лестничную площадку и столкнулся с Леной и Ниночкой. Выражение лица Лены надолго врезалось ему в память. Сергея поразило, что на губах соседки застыла улыбка. Это была сумасшедшая, дикая улыбка – слабая и заискивающая, недоверчивая, обреченная, смесь ужаса и надежды, причем если надежда тащила верхнюю дрожащую губу вверх, то ужас оттягивал уголки рта вниз, и при этом знание, что произошло нечто непоправимое, каменной коркой сковывало лицо, – получалась чудовищная маска, тем более страшная, что зрачки были невообразимо большие, сажевые, с непонятными искрами на дне глаз.

Сергей тут же забыл, что хотел как-то подготовить Лену, сказать что-нибудь глупо-успокоительное, соврать, приобнять за плечи, отвести от двери, учесть, что рядом стоит пятнадцатилетняя дочь, белая как луна, сделать вид, что в трех метрах от них – не смерть, нет, вовсе не смерть, а болезнь, тяжелая, может быть страшная, но болезнь, произнести слова о смерти потом, через минуту, через три, через пять, но не сразу, не с места в карьер…

Получилось – именно с места в карьер.

- Не ходите туда, – вырвалось у него. – Это самоубийство.

Дальше начался хаос. Вопль Лены, вопль Нины, слезы, тут же сухие глаза, снова слезы, крики «Пусти меня!», «Мама, не ходи!», «Не верю!», «Гад! Что же ОН с нами сделал!», «Папочка!», «За что?!», капанье валокордина, «Где у нас тазепам?», опять вопли, дрожь, дрожь, дрожь, крупная дрожь била Лену, мелкая дрожь у Ниночки, дрожь в ногах Сергея, дрожащие руки Кати с пузырьком валокордина, дрожащий взгляд Коли, дрожащие щеки Костика, и бессмысленное бормотание невыключенных телевизоров в двух квартирах, двери которых до сих пор смотрели друг на друга спокойно и благожелательно, а теперь будут смотреть с бесконечно разными выражениями – с одной стороны лад и достаток, с другой – ужас, мрак, пустота, безденежье, отчаянье…

Сергей вызвал милицию. Патруль приехал на удивление быстро – через пять минут. Два молодых парня в кожаной с мехом форме деловито вошли в кухню, осмотрели труп, тут же позвонили куда-то (причем, чтобы не оставлять лишних отпечатков на телефоне Василия, попросили разрешения воспользоваться телефоном Сергея), кого надо вызвали, потом один ненадолго исчез, а второй, вытащив разграфленные листы бумаги, принялся снимать показания со свидетелей и членов семьи.

Тут-то Сергей и узнал, что его сосед был не только и не столько коммерсантом. То есть фирма у Василия имелась (у кого из сильных мира сего нет своей фирмы?), и он там числился то ли директором, то ли вице-президентом, но в то же время, а может быть в первую очередь, играл какую-то немаловажную роль в политике, работал в группе поддержки одного из кандидатов в президенты, занимал некий пост в мэрии и при этом – что Сергея удивило больше всего, ибо в своем издательском деле он слыл профессионалом и знал огромное количество людей, – владел небольшим издательством: факт, никем из коллег Сергея не отмеченный.

Понятно, что в такой ситуации одними патрульными не обошлось. Приехала следственная бригада, человек пять или шесть, щелкали фотоаппаратом, ходили по комнатам, бесконечно звонили куда-то из квартиры Сергея, задавали множество вопросов, шумели, обсуждая факт самоубийства, интересовались, откуда у покойного боевое оружие (жена, точнее, уже вдова, клялась, что видит пистолет впервые в жизни), искали пулю, не нашли, долго исследовали выбоину на стене – пуля, пройдя сквозь голову, ударила в стену, но там не застряла, а, отрикошетив, куда-то исчезла, – перебирали одежду Василия, рассматривали документы, ворошили его бумажник, почему-то оказавшийся на полу в дальней комнате, зафиксировали, что в бумажнике денег нет, а есть только два пропуска в разные банки и несколько старых товарных чеков. И так далее.

Потом судмедэксперт в резиновом фартуке и резиновых перчатках удалил всех из кухни и стал что-то делать с трупом. Наконец спустя часа два все процедуры были закончены, и группа удалилась.

Сергей посмотрел на часы и очень удивился. Было три часа ночи. Поскольку головная боль не отпускала ни на минуту, Сергей был уверен, что к этому времени он должен просто рухнуть, однако на ногах держался и даже отвечал на какие-то уже незначительные вопросы патрульных. Ибо патрульные опять были в квартире Василия – теперь они ждали труповозку.

Лена с Ниной остались в квартире Сергея – они, обнявшись, полулежали в кресле. Костик давно спал. Катя убиралась после нашествия милиционеров. Коля потерянно слонялся между двумя квартирами.

Еще с полчаса Сергей сидел в прихожей с патрульными. У одного из них постоянно включался уоки-токи, и Сергей невольно узнал много темного, что происходит в Москве посреди обычной будничной ночи. Совершен налет на коммерческую палатку у метро «Отрадное», продавец убит. Взлом магазина на проспекте Мира, сработала сигнализация. Перестрелка на Коптевской улице. Патрульная машина преследует «девятку» с четырьмя вооруженными людьми, объявлен план «Перехват». В подъезде на Новоалексеевской улице обнаружен труп бомжа. В гостинице «Восход» драка с применением оружия, есть жертвы. Сергей отметил, что все сообщения поступили в течение двадцати минут.

- Это что, рядовая ночь? – спросил он патрульного. – Или сегодня какой-то особенный всплеск?

Патрульный ответил, но совершенно невпопад:

- Всегда эту труповозку ждать приходится. Нам бы тоже надо в перехват включиться. А то сидишь тут, кровь нюхаешь.

И Сергей только сейчас понял, какой такой запах преследует его с первых минут пребывания в квартире Василия. То тяжелое, скользкое, псиное, что висело в воздухе, было запахом крови – не той, что сочится из пальца при порезе и запахом вроде бы не обладает, а той, что выливается из человека сквозь отверстие, проделанное свинцом или сталью. Кровь пахнет, когда ее МНОГО.

Лужа под стулом, на котором сидел Василий, когда ему взбрело в голову покончить счеты с жизнью, была огромной – метра два в диаметре. Когда Сергей оценил ее размер, он поразился, сколько крови содержится в человеке. Судмедэксперты это, наверное, хорошо знают, а вот обычные люди – нет.

И еще Сергей понял, что запах крови описать невозможно. У него явный дескриптивный характер. То есть про какой-нибудь другой запах можно сказать: так пахнет кровь. А запах самой крови сравнить не с чем. Кровь пахнет… кровью.

Он опять нашупал в кармане конволюту анальгина, выковырял две таблетки и незаметно для милиционера отправил в рот. Ему почему-то не хотелось, чтобы патрульный заметил, как он принимает лекарство. После этих действий конволюта осталась пустой. За вечер и начало ночи Сергей сожрал пачку обезболивающего. «И голову не вылечишь, и печень посадишь», – мысленно услышал он ворчание жены.

Когда приехавшие санитары унесли на носилках запакованный в специальный чехол труп и патрульные умчались – очевидно, еще надеясь поучаствовать в перехвате, – Сергей наконец остался один. Сил не было вовсе, тем не менее он решил вымыть кухню Василия, чтобы утром Лена с Ниночкой не наткнулись на лужу крови. Собираясь с духом, он походил по квартире, натыкаясь на стулья и журнальный столик. На столике стоял телефонный аппарат.

Сергей подошел к окну – тому самому, которое соседствовало с общественным балконом и к которому Сергей несколько часов назад совершал в воображении акробатический прыжок Теперь он понял, что тогда, на балконе, зрение его подвело. Окно было плотно закрыто.

Сергей попятился и опять наткнулся на журнальный столик За его спиной тенью возник Коля.

- Ты чего не спишь? – глупо спросил Сергей.

- Какой уж тут сон? – сонно сказал Николай. – Вот ты ляжешь, тогда я и попробую поспать.

- Что мама делает?

- Сидит на кухне, тебя ждет.

- Ты сам как?

- В порядке.

- Что скажешь о нашей милиции? – Сергей не случайно задал этот вопрос. Патрульные были всего лишь чуть старше его сына.

- Менты – хорошие ребята, – одобрил Коля. – А вот остальные…

- Что – остальные?

- Помнишь бумажник Василия Андреевича? Тот, что лежал на полу?

- Я его сам не видел, но вопросы о нем помню.

- А я видел. Я ведь в ту комнату первым зашел, еще ДО приезда следователей. Бумажник, конечно, лежал на полу, все правильно. Только он не был пустым.

- А ты откуда знаешь? Ты что – брал его в руки?

- Окстись! Мне бы такое в голову не пришло. Охота была пальчики оставлять. Бумажник был распахнут, и оттуда высовывались бумажки. Вроде бы стотысячные.

- Точно?

- Точно.

- И куда же они делись?

- Это тебе лучше у следователей спросить. Или у судмедэксперта. Он все время шастал туда-сюда. Неприятный тип.

Сергей помолчал.

- Ладно, иди спать.

- Я тебя дождусь.

- Сейчас пол вымою и приду.

- Ты будешь мыть пол?! С ума сошел! Такую прорву крови убрать – тебя же наизнанку вывернет.

- Кто-то ведь должен это сделать…

Наверное, тысячи детективов, прочитанных и по долгу службы, и просто из любви к литературе, не могут исчезнуть из памяти без следа. И еще, наверное, каждый читающий мужчина – хоть немного да Шерлок Холмс в душе. Или по крайней мере доктор Ватсон.

Сергей смотрел на телефонный аппарат и думал, что если сейчас снимет трубку и нажмет на кнопку повтора набора, то узнает, с кем Василий говорил в последний раз в жизни. Конечно, доктор Ватсон и тем более Шерлок Холмс из Сергея был плевый, потому что в четыре часа утра звонить было некому и незачем. Вряд ли на том конце неизвестного провода мог сидеть неизвестный человек и гадать, позвонит Василий еще раз или нет. Тем не менее Сергей протянул руку к аппарату. Наверное, он просто оттягивал момент, когда нужно будет браться за тряпку и ведро.

Коля недоумевающе уставился на отца.

Сергей достал из кармана носовой платок, обернул им трубку и поднес к уху. Потом вытащил шариковую ручку и ее кончиком нажал на кнопку повтора. Линия была, разумеется, свободна – послышался длинный гудок.

И тут Сергей испытал шок. Трубку сняли мгновенно. Раздался испуганный женский голос:

- Алло! Алло! Слушаю вас! Говорите же! Вы обалдели – звонить в четыре часа ночи? Вас не слышно. Алло!

Сергей выронил трубку и сел на ближайший стул. Голос принадлежал его собственной жене Кате.

Это было непостижимо, это было чистым безумием, и это была реальность. Последний номер в жизни, который набирал Василий, оказался номером его, Сергея, квартиры. Притом что они с Василием вовсе не были близки и друг другу никогда не звонили. Сергей даже не был уверен, что в его телефонной книжке есть номер соседа. Он, скорее всего, и не записывал его никогда. Их контакты ограничивались дежурными «привет – привет» в лифте и на лестничной площадке.

Соседство на московской лестничной площадке, в московском многоквартирном доме – это не соседство в деревне или маленьком городке. Люди, живущие на разных этажах, чаще всего не знают имен друг друга и хорошо, если здороваются при встрече. Жёны Сергея и Василия общались больше, но и то на примитивно-бытовом уровне: соль кончилась; хлеб не успела купить, полбатончика не найдется? телефон не работает, можно от тебя позвонить?

В комнату вбежала Катя.

- Сергей, меня снова трясет! Только что кто-то позвонил – представляешь, в четыре часа ночи! – и молчит. Ни слова не сказал, только сопел в трубку.

Сергей думал ровно секунду.

- Ну ошибся кто-то. Мало ли. В большом городе и дураков хватает. Успокойся. Не бери в голову.

Коля пристально посмотрел на отца, но ничего не сказал.

- Слушай, принеси, пожалуйста, ведро и тряпку. Я хочу кровь замыть.

Катя отнеслась к этой просьбе одновременно сердечно и деловито.

- Бедный ты, бедный. Никак успокоиться не можешь. Может, я вымою?

- Не женское это дело – кровь отмывать. Я сказал.

Фраза Жеглова всегда выходила у Сергея очень убедительно.

- Я тебе столько тряпок не наберу – тут целое озеро крови. Газетами надо собирать.

Стопку старых газет Сергей принес сам. Раз восемь он выносил пропитанные кровью газетные комья на площадку и сбрасывал в мусоропровод. Голова теперь не просто болела, она выла болью и жутко кружилась. Сергею казалось, что он весь пропитался тошнотворным запахом крови.

Прежде чем окончательно отдраить пол в соседской кухне, он решил передохнуть. Оставил там на полу ведро, бросил рядом тряпку и пошел в свою квартиру. Тщательно вымыл в ванной руки, облил их дезодорантом, еще раз сполоснул, приплелся в кухню и повалился на стул.

- Давай я домою, – робко попросила Катя.

- Сам, – только и смог бросить Сергей сквозь боль и головокружение. Потом добавил: – Пять минут. Посижу. Осталось немного.

Катя зачем-то вышла в квартиру соседей – наверное, посмотреть, действительно ли осталось немного.

В гостиной по-прежнему полулежала в кресле Ниночка. Лены рядом с ней не было. Сергею показалось, что девочка за три часа так и не изменила позы. Он догадался, что Нина не спит. Просто затаилась с закрытыми глазами, чтобы никому не досаждать и чтобы ее никто не мучил, и ждет утра.

В конце коридора послышались звуки льющейся воды. Потом стихли.

Из ванной вышла Лена, прошла сомнамбулой в гостиную и присела на кресло рядом с дочерью. В невидящих глазах ее была мертвая тоска.

Вернулась Катя, сказала: «Ты уже почти все убрал, молодец, осталось только тряпкой пройти, и всё», – присела на корточки рядом с Леной и что-то зашептала.

Из коридора опять донеслись звуки. Это прошлепал босыми ногами Костик – сходил в туалет, спустил воду, вернулся в детскую и со скрипом залег в свою кровать.

Запах крови был неистребим. Сергею стало мерещиться, что он теперь никогда от него не избавится. Одежда пропахла, и он сам пропах, и во всем доме поселился этот мерзкий скользкий запах, а может быть, даже во всем кровавом ночном городе.

Сергей порылся в ящиках серванта и нашел пакетик с благовонными палочками, которые ему подарил старый друг, несколько месяцев назад побывавший в Малайзии. Воткнул одну палочку в толстую свечу, стоявшую в подсвечнике, – последний раз ее зажигали на Новый год – и поднес горящую спичку. Воскурился синеватый дымок. По кухне распространился томный запах ладана. Эти палочки Сергей потом зажигал несколько дней…

Перед его глазами стояла огромная лужа крови. Он вспомнил выражение «на сгустках воли». Когда он пил и порой приползал домой на карачках, его первая жена неизменно произносила: «Опять на сгустках воли явился».

Сейчас ему тоже потребовался сгусток воли. Он заставил себя подняться и направился в соседскую квартиру. Вошел в кухню, наклонился над тряпкой и… сел на пол, прямо в недомытую кровь. На тряпке, тускло поблескивая медью, лежала пуля.

Сергей мог поклясться всеми богами мира, что пять минут назад никакой пули здесь не было. Он осторожно взял ее двумя пальцами и, пытаясь унять дрожь в руке, поднес к глазам. Калибр ТТ, как известно, семь-шесгьдесят-два. Этот кусочек металла походил на пулю калибра семь-шестьдесят-два, но, не будучи специалистом, Сергей не мог сказать наверняка, что держит в руке именно то, чем лишил себя жизни сосед Василий Андреевич. Он не был уверен, что это пуля от ТТ. Он вообще теперь ни в чем не был уверен.

Тупик.

Плохо соображая, Сергей опустил пулю в карман и взялся за тряпку…

Сергей всегда очень ревностно относился к чистоте и точности языка. Неправильное словоупотребление, непонимание слов, засоренность речи приводили его в ярость. Наши разговоры о литературе чаще всего сводились именно к спорам о качестве письма. Мы довольно редко говорили о любимых писателях, потому что читательский опыт был у каждого свой – Сергей прекрасно знал английский и французский и перечитал горы книг в оригиналах, я же, не владея никаким языком, кроме русского, читал очень много в переводах с восточных языков и здесь давал Сергею изрядную фору. Косточки современным писателям мы тоже перемывали довольно редко, как-то молчаливо сходясь на том, что великих достижений у отечественной литературы в настоящее время нет и дискутировать особенно не о чем.

А вот о приемах словесной вязи, чистоте литературной работы и культуре речи вообще мы говорили много.

- Ненавижу мат, – говорил Сергей. – Я допускаю его в литературе, потому что художественная ткань по сути своей исключает запреты, и для речевых характеристик и образов персонажей или ситуации допустимо все, были бы мера и вкус, но в повседневной речи мат отвратителен. И вовсе не потому, что смысл матерных выражений зачастую мерзок. Люди употребляют мат, потому что бедны на язык, и убоги воображением, и обижены эмоциями, и мало читали в своей жизни хорошей литературы, а то и вовсе не читали, и потому что лишены любви к языку как к таковому. Чувство языка и свободное им владение несовместимы с матом.

Я не полностью с ним в этом соглашался, меня смешила серьезность, с которой он витийствовал на тему культуры речи, сам я, скорее, исповедовал абсолютную свободу мыслевыражения, поэтому, как правило, послушав некоторое время Сергея, находил возможность вставить:

- Ты, как всегда, прав, дружище, еб твою мать!

Сергей бесился.

На правах старого друга я, конечно, мог подшучивать над ним, и до серьезных конфликтов в наших беседах дело не доходило. Но, вполне возможно, то, что я называю вышучиванием, а следовало бы именовать издевательством, имело очень серьезную причину – зависть. Если честно, то я не на шутку завидовал Сергею. Оставим в стороне то, что он был директором и владельцем издательства, а я – редактором-поденщиком, что он четыре-пять раз в год выезжал за границу – на какие-нибудь международные книжные ярмарки, конференции, конгрессы, семинары и прочее, – что наше положение в литературном мире было несоразмерным, так же как и заработки. Я завидовал ему прежде всего в литературном отношении.

Сергей прекрасно знал и чувствовал именно русский язык, его коньком была этимология, он постоянно копался в историях слов, все, что он писал, отличалось Стилем, – а вот как раз этого мне и не хватало. Да и не только мне.

Впрочем, послушаем лучше «Альбинони».

||||||||||

«Я не понимаю, как люди могут употреблять слова и не ведать, что они означают, откуда взялись. Магия языка – конечно же, не в синтаксисе, а в морфологии и этимологии. Слова завораживают меня с детства, любые слова – причудливые и самые обыкновенные.

Почему собака называется собакой, а воск – воском? Почему «есть» обозначает одновременно существование и процесс принятия пищи? Почему «гора с плеч», а не «с плечей»? Откуда взялись «авокадо» и «ананас»?

Меня приводит в восторг, что «амеба» и «биржа» – синонимы, а «дуэль» и «парабеллум» – слова не просто из общего семантического пространства, но однокоренные. Я постоянно очарован фантазией человеческого языка.

Пары родственных слов бывают просто фантастические: маневр и хирургия, эшафот и катафалк, трюфель и тубероза, эссе и шекель, пилот и кибернетик, риф и котлета, ваниль и влагалище, эпоха и теннис, апломб и зонд, республика и ребус, парапет и бюстгальтер, мустанг и бленда, гротеск и криптография, ересь и интеллект.

Мне страшно интересно докапываться, что «карабин» – это навозный жук, «бриджи» – буквально «ягодицы», или просто «задница», «петарда» произошла от глагола «пердеть», а «спонсор» значит «торжественно обещающий», и, таким образом, в этимологическом смысле все пионеры Советского Союза были спонсорами. Я готов плакать от тихой радости, когда узнаю, например, что «трапеза» – и «трапеция» – это всего лишь «столик», причем слово за долгую историю укоротилось, изначально же это было «тетрапеза», то есть нечто четырехногое, и, таким образом, у вкусного слова «трапеза» множество кузенов, среди них – велосипед, тетраэдр, пьедестал, фут, пеон, тетрадь, антипод, тетрациклин, футбол, педаль и даже все тот же пионер Советского Союза.

Не думаю, что я одинок в своей зачарованности словами, однако ближние, любопытные до слов, попадаются мне все реже и реже. Катаев говорил, что человека втрое больше мучает вид предмета, если он не знает его названия. Ерунда! Люди не понимают названий вещей, и это не мучает их нисколько! Семь человек из десяти скажут, что бутерброд – это «хлеб» плюс «масло». А сколько человек из тысячи объяснят, что бутерброд – это «сэндвич» из трех слов, где нет ни хлеба, ни масла, зато есть «корова» плюс «сыр» плюс «кусочек чего бы то ни было»? Думаю, нисколько! И такое незнание собственного языка ничуть не терзает «могущественных», ибо эти растения даже не знают, что они могущественные.

Между прочим, я сейчас не сказал ничего обидного: люди – это буквально «растения», ибо слово «людъ» происходит от готского «лиудан» – «расти», а «чело-век» толкуется в русском языке именно как «высшая сила».

О боже, каждый день я встречаю подтверждения тому, что люди не задумываются над словами, которые произносят или пишут.

Вчера в газете прочитал: «Скоро в Подмосковье появятся новые электрички. Вагоны будут на два метра длиннее старых, а двери – на порядок шире». Дорогой друг, писавший эту заметку, знаешь ли ты, что «на порядок» в русском языке (и при десятичной системе счисления, а другой пока не предвидится) означает «в десять раз»? Ты можешь вообразить двери электрички шириной двадцать метров?

Открываю на первой попавшейся странице книгу моего хорошего знакомого, который ударился в модную ныне боевую фантастику и считает себя одним из первых писателей в этой области:

«Чернеющая между валунами дыра выглядела довольно мрачно, походя на провалившуюся пасть неведомого чудовища».

Не говоря уже о двуударности – и стало быть, двусмысленности – слова «походя», как и куда может провалиться пасть?

У великого Фасмера: «Каприз, из французского «каприс» – то же, от итальянского «каприччо», буквально «козлиная поза» – от латинского «капер», козел, «капра», коза».

А если задуматься? Какая связь между капризом и козлиной позой? И что это такое вообще – козлиная поза? Увы, великие тоже ошибаются.

Вот, произнес фразу и понял, что она звучит плохо: увы-ве… Порой, когда пишешь, полезно читать рождающийся текст вспух. Сейчас я не пишу, а диктую, поэтому звуковые огрехи чувствуются сразу. Надо обойтись без «увы». И, кстати, без фальшивого сетования. Просто: великие ошибаются, причем довольно часто.

Для этимолога было очень соблазнительно связать каприз с «капрой», то есть козочкой. Но слово «каприччо», породившее «каприз», – другого происхождения, как ни печально мне поправлять вас, уважаемый Максимилиан Романович. Каприччо – виртуозная пьеса в вольном стиле, с неожиданными оборотами – это «капориччо», или, в два слова, «капо риччо», голова с всклокоченными, щетинистыми, жесткими волосами, торчащими в разные стороны, этакий «ежик». Точно так же в каприччо ежисто «торчит в разные стороны» мелодия, а ежик на латыни – «эрикиус», и фамилия итальянского художника Себастьяно Риччи переводится как «всклокоченный». Замечу попутно, это тот самый Риччи, на картине которого Геракл удивительно похож на роденовского Мыслителя, между тем как дистанция, разделяющая эти произведения, – два столетия.

И так далее, и так далее, и так далее.

За многие годы работы издателем я смертельно устал от редактирования. Мне безумно надоело выправлять рукописи людей, понятия не имеющих ни о самих словах, ни о том, как они должны соединяться в предложения, никогда не задумывавшихся, что означает само слово «текст». Людей, которым в голову не приходит, что, подобно тому как любое слово – фантастично, потому что представляет собой уникальный продукт истории и культуры, любая фраза – тоже фантастическая конструкция, невероятно эластичная и поразительно жесткая одновременно. «Текст» – слово латинское, оно означает «ткань», а в хорошей ткани не может быть ни узелков, ни торчащих ниток, ни сувоев, ни зацепок, ни, упаси боже, прорех.

Употребление неверного слова, даже из синонимического ряда, меняет оттенок, а значит – смысл. Изменение порядка слов во фразе меняет интонацию, а значит – смысл. Изъятие нужного слова или добавление лишнего ломает ритм, а значит – смысл.

Если заботиться о смысле, то нужно отчетливо понимать: каждое слово должно стоять на своем месте. В этом отношении – может быть, единственно в этом отношении – проза не отличается от поэзии. А ведь, кроме смысла, нужно заботиться еще о заключенных в словах образах, об эмоциях и страсти, которые несут слова. О, как же важно выразить словами страсть! Ту страсть, которая, по Пастернаку, есть слепой отскок в сторону от накатывающейся неотвратимости.

Хорошая проза – это всегда смелые и слепые отскоки в сторону, это, как писал Мандельштам, «движение словесной массы – движение стада, сложное и ритмичное в своей неправильности; настоящая проза – разнобой, разлад, многоголосие, контрапункт…». И нужно еще заботиться о подтексте, аллюзиях – прозрачных и сознательно ложных, путеводных подсказках и намеренных обманах читателя, об аллитерациях – всех этих коварных скрепах, эпифорах, зевгмах и рондо, – о чистом звучании каждой фразы, о ритме, правильном и неправильном, об ударениях – слова могут быть с ямбическими, хореическими (то есть мужскими и женскими) и, конечно же, дактилическими окончаниями, а ударение на четвертом от конца слоге часто ведет себя предательски, и это важно не только для поэзии, но и для прозы, неверный размер способен изуродовать всю конструкцию. Не говоря уже о том, что слова не должны подставлять автору ножку.

Фраза «В степи здания встречаются редко» недопустима. Объяснить почему?

Сколько лет я знаю Синицкого, столько лет читаю его повести и рассказы. Они интересны и необычны, но ужасно замусорены лишними словами и звуками.

Вот фраза – беру навскидку любую: «Пока он раздраженно слонялся по комнате, руки его как бы непроизвольно захватывали кое-что из попавших в зону досягаемости и лишенных какой бы то ни было взаимосвязи деталей». Нетрудно увидеть, как мешают фразе первое слово «пока» и последнее – «деталей»; после секундного размышления становится ясно, что «как бы непроизвольно» легко обходится без «как бы», а оборот «какой бы то ни было» вообще изымается без малейших последствий для смысла. Более того, «лишенных какой бы то ни было взаимосвязи деталей» – плохо: автор забыл, что есть слово «предметы», и не удосужился задуматься – а должна ли между ними быть взаимосвязь? Скорее всего, он хотел подчеркнуть отсутствие связи между действиями героя и предметами, но не сумел это сделать. «Попавших в зону досягаемости» – не лучше: почему не «первые попавшиеся»? Вот та же фраза: «Он раздраженно слонялся по комнате, и руки его непроизвольно и бессвязно хватали первые попавшиеся предметы…» Впрочем, убедить Синицкого, что строить фразы наобум недопустимо, мне за все эти годы не удалось.

А вот что меня всегда восхищало в Синицком – это его умение найти в своей фотографической памяти точного двойника любого человека. Когда-то он заявил, что моя жена Катя – вылитая Джейн Остин, я поначалу не поверил и даже на какое-то время выкинул это сравнение из головы. Много позже – в Англии – мне попалась на глаза в книжном магазине иллюстрированная история английской литературы. Я перелистал книгу, открыл на статье о Джейн Остин и – в буквальном смысле обомлел. С гравюры на меня – если быть точным, то не на меня, а куда-то влево – смотрела Катя, одетая в глухое платье с короткими рукавами, по моде начала девятнадцатого века. Из-под чепца выбивались смешные завитки волос.

Если бы не Синицкий, я сам ни за что не догадался бы, что мой младший сын Костя – копия мальчика с картины Пинтуриккьо. Разумеется, я прекрасно помню эту картину, но два образа никогда не совмещались в моем сознании: разные прически, отвлекающее одеяние, да и нет привычки соотносить художественные изображения с реальными людьми. Между тем у Синицкого – это даже не привычка, а образ мышления».

||||||||||

Хватит о Синицком. На пленках Сергея мне уделено немало места. Это вполне объяснимо – мы знакомы уже двадцать лет. Необъяснимо другое – хаотичный характер записей. Мысли о литературе, частные наблюдения, цитаты из литературных произведений, отвлеченные куски текста… – видимо, фрагменты каких-то авторских произведений Сергея, рассуждения на темы морали. Мне самому никогда не пришло бы в голову наговаривать такое на магнитофон.

Что касается моего «образа мышления»... Ничего удивительного в этом нет. Удивительно то, что люди в большинстве своем не замечают поразительных подобий в многообразном мире человеческих лиц. За свою историю цивилизация накопила бесчисленное количество изображений – иконы, фрески, живописные полотна, гравюры, офорты, фотографии, фотографии, фотографии… Убежден: у каждого человека есть двойник – и не один – в этой воображаемой галерее запечатленных ликов, для размещения которой не хватило бы самого большого музея мира.

Я же отличаюсь от других людей только своеобразно организованной памятью. Она плохо ладит с цифрами и телефонными номерами, но зато держит тысячи лиц из той несуществующей галереи и услужливо подсказывает соответствующего двойника, когда я вижу какого-нибудь человека.

С Сергеем, например, очень просто: внешне он – второй Бальзак.

Я приехал в Москву в январе и на второй же день пришел к Сергею – это была, очень хорошо помню, пятница, двадцать шестое число. Мне доставляет огромное удовольствие связывать те или иные даты с какими-нибудь малоизвестными событиями. «Малоизвестность» – понятие относительное. Событие может быть даже очень важным, но чаще всего люди не имеют ни малейшего представления, в какой именно день оно произошло: так уж мы, человеки, устроены, что нам легче запомнить год, а не число. Между тем каждый день просто изобилует памятными вехами.

Человечество живет на свете уже очень давно, за его историю накопилось невероятное множество событий – великих, смешных, трагических, забавных, кровавых… Увы, кровавых – больше всего. А в году всего триста шестьдесят пять дней, и поэтому каждый представляет собой просто букет знаменательных дат. Вот в этой календарной области я и занимаюсь собирательством. У меня нет коллекции марок, или открыток, или спичечных этикеток, или кирпичей – никаких таких хобби в моей жизни не было. Зато я коллекционирую даты.

Двадцать шестое января – замечательное число (впрочем, в моей коллекции все числа замечательные). Во-первых, это день святой Паулы – покровительницы вдов – и святого Тимофея, того самого Тимофея, которого святой апостол Павел называл «возлюбленным сыном» и которому направил два знаменитых Послания, вошедших в Новый Завет. Во-вторых, это день Австралии. В-третьих, в этот день родились Клод Адриан Гельвеций, генерал Дуглас Макартур, Николай Чаушеску, Мэри Мейпс Додж, которая написала «Серебряные коньки», Пол Ньюман, Роже Вадим Племянников, которого все знают как Роже Вадима, Пьер Поль Франсуа Камиль Саворньян де Бразза, французский губернатор в Африке, который основал город Браззавиль, чем себя и увековечил, а также огромное количество менее знаменитых людей. В-четвертых, в этот день умерли Эдвард Дженнер, Жерар де Нерваль, Теодор Жерико и еще очень много народа. В-пятых, в этот день была открыта Бразилия. В-шестых, именно в этот день в 1886 году Карл Бенц запатентовал первый в мире трехколесный автомобиль и двигатель внутреннего сгорания. И так далее.

Словом, если бы я хотел пить водку каждый день, то мне моя коллекция послужила бы блестящим оправданием: я мог бы что ни час находить повод и отмечать новый праздник.

Однако в тот январский день повод нашелся и без календаря памятных дат – в одном издательстве мне оплатили заказное редактирование.

Я был в приподнятом настроении, деньги грели душу, и по пути в Останкино, где на Калибровской улице жил Сергей, я поднял градус этого тепла, выпив на проспекте Мира, под открытым небом, бутылку сухого вина. (С тех пор как Сергей завязал с алкоголем, в его доме спиртного не водилось.) Видимо, легкая алкогольная эйфория и помешала мне понять сразу, что Сергей находился в состоянии глубокой задумчивости.

Катя приготовила вкусный ужин, однако сама за столом не осталась и вообще была очень неласкова. Я отнес это на счет моего подпития – «Джейн Остин» не выносила алкоголь ни в каком виде, и запах спиртного настраивал ее очень агрессивно, – но решил не обращать внимания.

По обыкновению, я говорил очень много. Только моим павлиньим состоянием можно объяснить, что я заметил неладное лишь примерно час спустя. Разговор не клеился вовсе. Вместо беседы получался сплошной монолог. Разумеется, мой.

Сергей вяло ел, иногда кивал, как бы соглашаясь со мной, но мысли его были очень далеко.

Уже после чая, когда мы перешли в кабинет, я наконец разразился серией вопросов, которые, наверное, следовало бы задать раньше, равномерно распределив во времени:

- В чем дело? Что-нибудь стряслось? В издательстве? Дома? Дети в порядке? Кстати, где они? Что-то я ни Коли, ни Костика не вижу. Или временные финансовые трудности? Moгy помочь. Я сегодня много получил.

- Да не тарахти ты! – отмахнулся Сергей. – У нас всё нормально. А вот в квартире напротив – нет. Вчера сосед застрелился.

- Поди ты! – опешил я. – Это такой высокий, крепкий, с бегающими глазами? Я его помню. Встречал несколько раз. Ему бы черную бороду – вылитый Афанасий Афанасьевич. Я имею в виду Фета. За что он себя так?

- Неизвестно. Фет… Хм… Надо же… Послушай, при чем здесь – «за что»? Какая бы напасть ни навалилась – в деньгах запутался, рэкет задушил, любовница шантажирует, скелет в шкафу зашевелился, – не имеет человек права пускать себе пулю в лоб. Осталась семья – две несчастные души. Кормильца вынесли ночью в мешке. Денег нет. Вдова не первой молодости. Дочь в платной школе. Продолжать учебу не на что. Просто жить – и то не на что. Впереди – чернота.

Сергей помолчал.

- Слушай, ты в оружии разбираешься?

- Самую малость. А что?

Он достал из нагрудного кармана рубашки маленький кусочек металла.

- Можешь определить, что это за пуля?

- Ничего себе вопросик. – Я даже встал и заходил по комнате. – Тоже мне, нашел эксперта. Калибр еще можно прикинуть, а от какого оружия – уволь. Я человек сугубо гражданский… Пуля деформированная?

- Ну да.

- Тогда тебе и эксперт ничего не скажет. Откуда она у тебя?

Сергей пересказал мне события прошлой ночи.

–... А пулю сунул в карман, – закончил он.

– Почему же ты ее в милицию не отнес? – поразился я.

- Как бы тебе объяснить… Поначалу я так и хотел сделать. А потом… что-то меня остановило. Во-первых, очень странно само ее появление. Откуда ни возьмись – пуля. Ну положим, она где-нибудь застряла, а потом вывалилась. Что само по себе крайне нелепо. Как в наспех состряпанном сценарии. Во-вторых, не хотел выглядеть суперменом. Вот, мол, ваша бригада три часа ковырялась и ничего не нашла, а я разок глянул – и пожалуйста. В-третьих, малодушие. В квартиру Василия только три человека заходили – я, Коля и Катя. Не хочу, чтобы какие-нибудь дурацкие подозрения возникали. Это я знаю, что мы ни при чем, а они – не знают. И знать не захотят. Наконец, в-четвертых…

- Что – в-четвертых?

- У меня нет полной уверенности, что эта пуля от ТТ.

- Ты совсем с глузды съехал?! От чего же она, если не от ТТ? Ты хочешь сказать, что самоубийства не было? Заказное убийство? Детективов начитался? На Эркюля Пуаро ты не тянешь. Хотя бы внешне.

- Ничего я не хочу сказать. Но если эта пуля не oт ТТ, то действительно Василия застрелили. И мне хочется разобраться в этом самому.

- Но – почему?!! Это дело милиции или ФСБ, а вовсе не твое.

- Ты хочешь знать – почему?

Сергей очень странно посмотрел на меня – с оттенком сожаления и едва ли не какого-то отеческого сочувствия, словно бы я великовозрастное дитя и не понимаю элементарных вещей.

- По очень простой причине. Нельзя убивать людей.

Когда я появился у Сергея ровно через неделю, разговоров о самоубийстве или убийстве Василия Андреевича, размышлений о загадочных пулях и догадок о системах оружия уже не было. Новые, не менее драматические события задвинули происшествие в соседской квартире глубоко за кулисы.

В понедельник среди множества звонков в издательство выделился один.

- Сергей Владимирович, – позвала секретарша Алена, – вас.

- Кто?

- Мужчина. Он не назвался. Говорит, коллега. Сергей поднял трубку.

- Сергей Владимирович? – переспросил низкий голос. – Или, может быть, Сергей? Когда-то мы были по именам. Это Макарычев.

Сергей вспомнил сразу. Лет семь назад, когда издательство Сергея только становилось на ноги, Макарычев возглавлял советско-югославское совместное предприятие «Меркурий», занимавшееся разнообразной деятельностью и, среди прочего, тоже выпускавшее книги. Кстати, книги были неплохие, благо печатались в Белграде.

Сергей тогда, каким-то чудом зарегистрировав свой «редакционный кооператив», отчаянно искал поддержки. В матером Советском Союзе частнопредпринимательское книгоиздание было, разумеется, невозможно. А в Советском Союзе периода «перестройки» оно стало уделом сумасшедших иллюзионеров или жуликов. Сергей жуликом не был, поэтому мотался по государственным издательствам и типографиям, заискивал перед новыми банками, обивал пороги крупных кооперативов и модных «джойнт венчерз».

С «Меркурием» у них было несколько совместных проектов, даже вышли три-четыре книги, где на титуле значились название Сергеева кооператива и слово «Меркурий» в обрамлении идиотских арабесок.

С тех пор коса времени хорошо прошлась по бывшему СССР и его окружению. Развалился сам Союз. Исчезла социалистическая федеративная Югославия. Испарились тысячи предприятий, обществ и фирм, а на смену им пришли сотни тысяч новых. Издательство Сергея сбросило кооперативный статус и стало обществом с ограниченной ответственностью, но имя сохранило. Оно по-прежнему называлось «Сван». Ни к гордому народу сванов, ни к английскому слову «лебедь», ни к творчеству Пруста это название отношения не имело. «СВАН» представляло собой акроним и означало «Сергей Владимирович АНдреенко». Что касается «Меркурия», то он сгорел или просто рассеялся, как привидение, и Сергей потерял след Макарычева. Впрочем, нельзя сказать, чтобы этот след он пытался как-то держать.

- Привет, Слава, – непринужденно сказал Сергей, будто они расстались неделю назад. – Рад тебя слышать. Ты где сейчас?

- Как всегда, при деле. Приятно, что помнишь. Думал, ты уже и имя забыл. Я про твое издательство все время слышу. Процветаете?

- Какое там! Выживаем… А что «Меркурий»? – с наигранным интересом спросил Сергей. Он хотел побыстрее добраться до сути звонка, судьба «Меркурия» его волновала мало.

- «Меркурий» восстал из пепла, – с пафосом прогудел Макарычев. – Как феникс. Собственно, фирма теперь так и называется – «Феникс».

- Тоже совместное предприятие?

- Проснись, старик! Какой сейчас век на дворе? «Джойнты» нынче не в моде. У меня нормальное тэ-о-о, как у всех. Издательство «Феникс». Неужели не слыхал?

Сергей порылся в памяти. Он хорошо знал издательский мир и книжную продукцию, но книг с маркой «Феникс» припомнить не мог. Впрочем, издательств в России – семь или восемь тысяч, невозможно знать все…

- Кое-что из книг, по-моему, видел, – соврал он и тут же сменил тему. – А чем мы, сирые, можем пригодиться? Хочешь предложить какой-нибудь проект?

Макарычев басовито рассмеялся.

- Ну нет, проектов у меня у самого хватает. Мой интерес совершенно конкретный. Правда ли, что вы готовите «Черную книгу денег»?

Сердце Сергея дало сбой. Экстрасистолы у него бывали нередко, он даже к ним как-то привык и постоянно носил с собой пузырек анаприлина, но вот чтобы невинный вопрос ударил сразу под четвертое ребро – такого раньше не случалось.

«Черная книга денег» была самым секретным проектом «Свана». Даже я, автор этих строк, человек, считающий себя довольно близким другом Сергея, узнал о нем совсем недавно, когда события приняли абсолютно неожиданный оборот. Насколько мне известно, семья Сергея тоже ничего не ведала. В смысле хранения информации Сергей был стальным человеком. Сказать о нем «сдержанный» – значит не сказать ничего.

Книга готовилась в обстановке строжайшей тайны уже два года и представляла собой итог журналистско-издательского расследования на тему «Откуда кто взял деньги». Коротко говоря, это был свод разнообразных сведений – официальных, неофициальных, точных, проверенных и непроверенных – об источниках богатства нынешних российских магнатов.

Партийные деньги. Беспартийные деньги. Деньги, отмытые мафией. Деньги, отмытые государством. Пирамиды всех видов и типов. Деньги, нажитые на биржах, приватизации и акционирований банков. Деньги, накрученные на продаже оружия, войне в Афганистане, войне в Чечне, войне в Персидском заливе, голоде в Эфиопии, войне в Югославии. Лотерейные деньги, очень обильные и легкие. Деньги, пахнущие наркотиками. Деньги, залитые кровью. Деньги от продажи сырья, золота, алмазов, военных секретов, государственных тайн. Деньги от продажи жизни людей. Деньги казино и ночных клубов. Деньги гетеросексуальные и гомосексуальные. Деньги от перепродажи недвижимости. Деньги от квартирных махинаций. Деньги автомобильного страхования. Деньги медицинского страхования, обязательного и добровольного. Деньги туристские. Деньги офшорные. Деньги от рекламы и из-под рекламы. Деньги от продажи денег. Деньги от игры на валютном курсе. Деньги из земли, из воды, из огня и из воздуха. (Самые дутые деньги в России делаются, конечно, из воздуха.) Деньги из страха, риска, беспечности и безрассудства. Деньги из пены. Деньги из пота, слюны, желчи и спермы. А самые страшные деньги – из крови. Деньги, кровь, деньги, кровь, деньги-кровь, деньги-кровь-деньги, деньгикровь, деньгикровьденьгикровьденьгикровьденьги…

Две трети книги представляли собой открытую информацию, опубликованную в прессе, выпущенную в эфир или выловленную в компьютерных сетях. Другое дело, что собрать ее было непросто, группа из трех штатных редакторов и пяти внештатных «ньюсменов» в течение полутора лет рылась по библиотекам и архивам, выискивая необходимые факты в десятках центральных и сотнях, если не тысячах, местных газет и специализированных изданий. Собранная воедино и просистематизированная, эта информация выглядела очень взрывоопасно.

Но еще более гремучей была оставшаяся треть книги – результат личных бесед, конфиденциальных разговоров со старыми друзьями и знакомыми Сергея и его ближайших коллег, – разумеется, не всякими друзьями и знакомыми, а теми, которые работали в МВД, ФСБ, московской и питерской прокуратурах и прочих интересных организациях. Никто из них не сознался бы в разглашении служебной информации, однако эти сведения и без ссылки на источники обладали вполне ядерным потенциалом.

Сергей прекрасно осознавал опасность, которую несла эта еще не вышедшая книга ему самому, его близким и всему издательству. Поэтому главным условием проекта была строжайшая секретность. Группа посвященных ограничивалась всего десятком человек. Три редактора (бывшие журналисты), главный бухгалтер и сам Сергей – это в издательстве. Плюс пять внештатников из числа очень надежных друзей. Несмотря на дружбу и доверие, все пятеро были повязаны чрезвычайно строгими контрактами, в которых пункт о соблюдении конфиденциальности выглядел просто жестоко. Разумеется, и деньги за поисковую работу платились очень немаленькие.

Тем не менее кто-то проболтался!

Сергей мысленно – уже не первый раз – протянул цепочки последствий, и сердце его опять сделало паузу.

«Подтвердить или прикинуться валенком?»

- Ты же должен помнить еще по старым временам, – осторожно сказал Сергей, – мы никогда не выдаем внутреннюю информацию раньше времени.

- Значит, готовите книгу?

- Я этого не подтвердил.

- Но и не опроверг.

- Что ты хочешь, Слава? Говори прямо. Я, со своей стороны, скажу: новых участников мы не ищем. То, что запущено в работу, делаем сами, собственных сил хватает. Новые проекты готов рассматривать, вклад стартовых денег обязателен.

- Меня интересует «Черная книга денег», – перебил Сергея Макарычев. – И не только меня. Мы можем с тобой повидаться?

Сергей понял, что встречи не избежать. Более того, он уже сам хотел ее – во всяком случае, для того чтобы понять, как и в каком объеме утекла информация.

- Приезжай, – коротко сказал он.

- Нет, только не в издательстве. – Видно было, что сценарий у Макарычева был готов заранее. – Давай сегодня поужинаем, а? Как когда-то.

- Только без спиртного, – предупредил Сергей – Я не пью.

- А я знаю, – мгновенно откликнулся Макарычев. Видимо, он был неплохо информирован, его сценарий предусматривал и это. – В «Паласе» в восемь. Идет?

- Идет. Только «Палас» – это отель. Там несколько ресторанов. В каком? Предлагаю «Вену».

- Молодец, разбираешься, – одобрил Макарычев. – Согласен. «Вена» так «Вена».

Положив трубку, Сергей первым делом собрал «внутренний круг». Сообщение об утечке информации все восприняли довольно стойко, хотя ощущение было – словно повеяло мертвенным холодком. О том, что они делают необычную и опасную книгу, команда знала с самого начала. На это все шли совершенно сознательно. Однако пока дело оставалось в тайне, угроза воспринималась умозрительно. Теперь каждый понял предельно четко: наступало время крайних мер безопасности.

Пока книга не вышла за пределы издательства, еще можно водить всех интересующихся за нос. Когда она уйдет в типографию, информация неизбежно распространится, и риск будет максимален. Лишь после выхода книги в свет угроза физической расправы или насилия начнет убывать. Во всяком случае, в это хотелось верить…

Сергей предложил не искать «кротов» в собственных рядах – скорее всего, их и не было, утечка произошла случайно, – но призвал всех к чрезвычайной бдительности. Первым делом следовало обезопасить собственно информацию. К счастью, книга была уже набрана и хранилась на жестком диске и дискетах. Сергей распорядился, чтобы редакторы собрали весь бумажный материал и принесли ему в кабинет вместе с копией книги на дискете. Он сегодня же поедет в хорошо ему знакомый банк «Москва», абонирует там персональный сейф и положит бесценный архив на хранение.

Остальные магнитные копии распределились следующим образом: одна – в четвертом издательском компьютере, две – у Сергея, в его домашнем компьютере и ноутбуке, плюс каждый из трех редакторов книги – заместитель Сергея Эдуард Семенович, Валентин и Светлана – берет себе по дискете.

Книгу сверстать сегодня же, вывести ночью на пленки в самом издательстве и передать Сергею утром готовый материал. Точка. Совещание закончено.

В «Вене» было немноголюдно: зима, снегопад, понедельник…

Кроме Сергея и Макарычева, в ресторане находилось человек десять – два сдвинутых стола окружала компания каких-то «крутых», да еще за столиком в углу трое мужчин очень респектабельного вида вели тихую беседу. Тоже, видно, деловая встреча. Доносилась тихая печальная музыка – у выхода из зала профессиональная арфистка играла «Цыганские напевы» Сарасате. На столах в огромных стеклянных рюмках горели толстые свечи.

Сергей очень не любил московские дорогие рестораны. Цены бешеные, еда среднего качества, очень много апломба и претенциозности. За те же деньги в хорошем ресторане на Манхэттене можно было бы пообедать трижды. Впрочем, когда заставляла необходимость, в Москве он выбирал «Вену». Здесь, по крайней мере, готовили действительно хорошо.

Он вспомнил, как года два назад привел сюда своих американских друзей, людей совсем не бедных. Грейс занимала солидный пост в крупном нью-йоркском издательстве, а ее муж Морис, французского происхождении, был совладельцем компьютерной фирмы средней руки. Увидев цены в меню, Грейс делано схватилась за сердце и предложила немедленно бежать отсюда, потому что она в Нью-Йорке таких денег за еду никогда не платит. В Морисе взыграла галльская кровь, ему показалось, что уход смертельно обидит Сергея, вздумавшего показать им Москву с лучшей стороны, он царственным жестом успокоил жену и объявил, что принимает расходы на себя. Будет что вспомнить, добавил Морис.

Сергей вовсе не думал обижаться, ему и впрямь было неловко за цены – обед на троих грозил обойтись долларов в семьсот. Все же он попытался перейти в контратаку.

- Наверное, «У Максима» динё вряд ли вышел бы дешевле, – предположил Сергей. Они говорили, конечно же, по-английски, но сейчас он употребил французское слово.

- О да, – добродушно согласился Морис. – Ровно столько же. Вместе с авиабилетом.

Сергей сник. Услышав вопрос официанта, что он себе выбрал, Сергей осмотрел стол, остановил взгляд на гигантской рюмке и мрачно изрек: «Свечу».

Сейчас Сергей заказал седло дикой козы. Официант принес большое блюдо и театральным жестом снял высокую металлическую крышку – якобы серебряную, но скорее всего мельхиоровую. Распространился запах хорошего мяса и со вкусом подобранных трав.

Аппетита между тем не было. Сергей разглядывал сидевшего напротив Макарычева и тихо его ненавидел. Ненавидел его отличный костюм, может быть, даже от «Армани», его палевый – в тон палевой рубашке – платочек, высовывавшийся из кармана пиджака, его ярко-алый галстук, похожий на струю крови из горла. И, конечно же, в первую очередь он ненавидел Макарычева за интерес к «Черной книге». Но даже если бы не было прямого повода, Сергей возненавидел бы его за одну только внешность.

Прошедшие годы одарили Макарычева примерно тридцатью килограммами лишнего веса. Перед Сергеем сидел боров: маленькие глазки, жирное, лоснящееся лицо, пухлые рельефные губы, приплюснутый короткий нос, высокий лоб с залысинами. Сергей пожалел, что не обладает даром Синицкого, иначе сразу же подобрал бы соответствующий исторический типаж.

(Как автор, в скобках замечу: тут и подбирать нечего, явный Жорж Дантон.)

Макарычев смачно ел телячье филе с паштетом из гусиной печенки и говорил о пустяках. Только за десертом – оба заказали парфе – он приступил к делу.

- Так что это за «Черная книга денег»? – задал Макарычев вопрос, который Сергей ждал весь вечер.

- Я не сказал, что мы ее готовим.

- Брось. Ты знаешь, что я знаю, и я знаю, что ты знаешь, не будем играть в «холодно – горячо». Это действительно тайны мадридских дворов России?

- Скажешь тоже – тайны! – Сергей давно уже решил, какую избрать линию. – Книга действительно готовится, тут ты прав, только тайны в ней – ни на грош. Типичный дайджест. Статьи, заметки, информации из прессы за последние несколько лет. Все опубликовано, все на ладони, оставалось только собрать материал и хоть как-то организовать.

- Тогда почему секретность?

- Секретности тоже нет. Ты же меня знаешь. Пока книга не готова, я никогда не кричу, что делается в издательстве. Будь то детские сказки, никому не нужный «Парламентаризм в Германии» или стихи Лотреамона. Так уж я устроен. Может, «Сван» потому и жив еще, что мы шуметь не любим.

- А почему «Черная книга»? По типу «Черной книги» Эренбурга?

«Черт, все знает, – подумал Сергей. – Откуда?»

- Потому что обложка черная задумана, – спокойно ответил он. – Строгая черная обложка, текстовое оформление, ни цветовых пятен, ни слайдов, никакого кича. Если бы решили сделать цветную обложку – была бы «Красная книга», или «Желтая», или «Голубая». Все очень просто.

- По-моему, ты хитришь, – заключил Макарычев. – Впрочем, это не мое дело.

- А чье же? – неискренне удивился Сергей. – Я думал, ты сам хочешь на паях поучаствовать.

- Ты что, полагаешь, мне жить надоело? Или я похож на генерала Ахромеева? Мне, если уж на то пошло, своих книжек хватает. Дело, дорогой Сергей Владимирович, в том, что твоей книгой заинтересовались кое-какие люди. И готовы весь материал купить на корню. Заметь, купить, а не что-нибудь другое.

- Слава, давай обозначим рамки. Во-первых, я по-прежнему не понимаю, кому мог понадобиться наш в общем-то банальный сборник. Во-вторых, учти: за последние годы я не изменился. И своими книгами как ранее не торговал, так не торгую и теперь. Если вино откупорено, то должно быть выпито. Кто сказал?

- Думаю, что не ты.

- Правильно. Талейран. Но свое вино я, как и он, выпиваю сам.

Макарычев помолчал, помешивая ложечкой в только что принесенном кофе.

- Ты не понимаешь двух вещей, – наконец сказал он. – Первая. Если кое-кому что-то нужно, эти кое-кто это что-то получают. Любым способом. Вторая. Когда тебе предлагают заработать, не нужно отказываться. Тем более что ты сам говоришь – книга банальная. Продай – и дело с концом. Десять тысяч долларов на дороге не валяются.

- Тебе уже и цену назвали? – Сергей тоже старательно размешивал сахар в кофе. – Интересно. Это включает твои комиссионные?

- Мои комиссионные – моя проблема, а не твоя, – резко бросил Макарычев. – Подумай. Дня через два я позвоню. Пока.

Он встал и, ни разу не обернувшись, вышел из зала.

Арфистка, только что вернувшаяся после перерыва, ударила по струнам.

«“Юмореска” Дворжака – это очень к месту, – подумал Сергей. – Как раз то, что нужно в такой смешной ситуации. Обхохочешься».

Он подозвал официанта и попросил счет.

- Если хотите заплатить вторично, я не откажусь,– маслено улыбаясь, заявил официант. – Но, в принципе, обед был оплачен заранее…

Чему я всегда завидовал в «Сване», так это профессионализму редакторов. Все обладали точным литературным вкусом. Все владели несколькими языками. Брались за тексты любой сложности. Были на «ты» с компьютерами. Техническое редактирование не представляло ни для кого проблемы. Каждый мог не только подготовить книгу, но и сверстать ее. Полифункциональные специалисты – вот как могли бы их определить люди, которым не дорог русский язык.

Я много раз просил Сергея взять меня в штат, но он неизменно находил вежливые и дружественные поводы для отказа. Если я и был на него в обиде, то, пожалуй, в первую очередь за это.

Утром во вторник «Черная книга денег» в виде пленок лежала у Сергея на столе. Он аккуратно положил прозрачные листы с черными буковками в специально заготовленный мягкий антистатический пакет, тщательно завернул в бумагу и подклеил скотчем. До поры до времени – пока не закончены разговоры с Макарычевым и книга не ушла в типографию – это должно лежать тихо и не пикать.

Надежную типографию Сергей уже нашел. Это была тихая маленькая печатня одного из московских институтов, где некий старый знакомый Сергея работал мастером цеха. К сожалению, этот знакомый был всего лишь печатником, хотя и классным, а не директором и не заведующим производством, поэтому график работ устанавливал не он. Типография была готова принять книгу и даже соглашалась напечатать ее быстро и без лишней болтовни, но открыть заказ там могли не раньше конца февраля. Значит, следовало выждать четыре недели.

Куда на месяц засунуть пленки? По-настоящему спокойное место, до которого додумался Сергей, после того как мысленно перебрал немало вариантов, нарисовалось в воображении в виде учреждения, обладающего ценным качеством экстерриториальности, а именно – какого-нибудь посольства.

Он позвонил в отдел культуры Посольства США, где у него было несколько хороших знакомых, и договорился о встрече. Потом взял пакет, запер кабинет и поехал домой.

Включив домашний компьютер, он задумался, в каком же виде сохранить информацию. Любой пароль специалист расколет в два счета. Смена кодовой страницы тоже ничего не даст – такие штучки годятся только для подготовительного класса начальной компьютерной школы. Необходим был простой, сердитый, но все же разгадываемый шифр.

Вертя в руках дискету, на которой в виде архива хранилась финальная версия «Черной книги», Сергей вдруг осознал, что события последних суток нужно как-то зафиксировать. И тоже зашифровать. Мало ли что может с ним случиться. Но если произойдет нечто неприятное, след Макарычева должен остаться – причем в прямой связи с «Черной книгой».

Тут я должен сказать, что за последние годы Сергей стал настоящим фанатом компьютерного дела. И неплохим профессионалом в этой области. Он постоянно улучшал домашнюю машину, копался в ней, наращивал память, ставил новые платы, менял «мамы» и «камни», встраивал все более скоростные модемы и новейшие «сидишники», подбирал «мышки» по руке, пробовал разные операционные системы, отлаживал, отлаживал, отлаживал… – и наконец превратил свой «писюк» в мощный инструмент, работающий как швейцарские часы и полностью отвечающий тому, что сам Сергей вкладывал в понятие «домашний компьютер». Оперативная память у него была огромная, скорость солидная, двухгигабайтный хард на данном этапе Сергея вполне устраивал.

Наконец Сергея осенило: камуфляж – вот простой и хмурый способ сокрытия информации. Он вызвал программу «Audio Recorder», щелкнул мышкой по кнопке «запись» и наговорил в микрофон – тот был подвешен сбоку от монитора – четкий текст, в котором обрисовал личность Макарычева и изложил содержание вчерашнего разговора.

Как ни старался Сергей быть лаконичным, звуковой файл вышел не маленький – больше мегабайта. Между прочим, и архив «Черной книги» занимал примерно столько же места.

Идея заключалась в том, чтобы поменять расширения этих файлов. Он перебросил архив с дискеты на жесткий диск и назвал его «melody.wav», а звуковой файл переименовал в «textl3.doc». И рассовал по разным директориям. Теперь архив нельзя было развернуть и прочитать, а звуковой файл – прослушать. Для того же, чтобы найти и распознать эти файлы, следовало перебрать все двухгигабайтное хозяйство жесткого диска, – задачка не из легких.

Посчитав, что он справился с проблемой, Сергей выключил компьютер, спустился во двор, где его ждал в машине верный Петя, и поехал в посольство.

В отделе культуры особых сложностей, вопреки ожиданиям, не возникло. Сергей поначалу хотел сочинить какую-нибудь невинную ложь, но по пути передумал и, войдя в комнату, которую занимал третий секретарь посольства Тайлер Колман, хорошо знавший Сергея, рассказал ему почти правду, что в пакете – пленки новой книги о мафии, что мафия, разумеется, в выходе книги не заинтересована, а он, издатель, разумеется, заинтересован и рассчитывает, что это будет бестселлер, но запустить книгу в типографию пока не может – нет денег; короче, он просит временно – две-три недели – подержать пакет в посольстве, если это, конечно, возможно, а если нет – если его просьба идет вразрез с какими-то правилами, – то и разговора не было.

Тайлер поразмыслил и сказал, что, конечно, просьба необычна и определенные правила нарушает, но, давно зная Сергея и испытывая к нему уважение, он берется подержать книгу в этой самой комнате, вон там, на нижней полке стеллажа, если, конечно, Сергей поймет его правильно и развернет пакет, дабы продемонстрировать содержимое.

- Вдруг у тебя там бомба? – Тайлер погрозил Сергею пальцем и жизнерадостно захохотал.

- Для мафии эта штучка – посильнее бомбы, – серьезно ответил Сергей.

Пакет он, конечно, развернул и пленки показал.

Когда Сергей возвращался домой, определенные угрызения совести он все же испытывал. Ему мерещилось, что он каким-то образом подставил секретаря посольства. Да и себя тоже. На взгляд Сергея, в «Черной книге денег» государственных тайн не было, но кто может поручиться, будто знает досконально, что входит в понятие «государственная тайна», а что – нет,

Вполне возможно, за Макарычевым стоят очень сильные фигуры, не брезгующие никакими средствами. Уйти от них – задача важная и благородная. Но если взамен Сергея обвинят в шпионаже в пользу Америки – член корня не солонее…

Макарычев объявился не через два дня, как обещал, а на следующий. Уже вечером во вторник у Сергея дома раздался телефонный звонок.

- Папа, тебя! – крикнул Костя из своей комнаты.

- Кто?

- Понятия не имею.

- Я тебя миллион раз предупреждал, спрашивай, кто говорит! – разозлился Сергей на сына и снял трубку в кабинете.

- Сергей, привет, – услышал он. Голос был низкий, а интонация фамильярная. – Не ругай мальчонку. Если бы ты прикинулся отсутствующим, я позвонил бы ночью. Ну, каково решение?

«Надо же, домашний телефон им тоже известен», с досадой подумал Сергей. Взрослый человек, живущий в последнем десятилетии двадцатого века, он все еще наивно считал, что информация о номере домашнего телефона частного лица не подлежит распространению без согласия владельца.

– Здравствуйте, Владислав Пантелеевич, – с морозной вежливостью сказал Сергей.

- Ого, имя-отчество пошло в ход, – укоризненно произнес Макарычев. – Я так полагаю, клиент еще не созрел.

- Ну отчего же, – безмятежно возразил Сергей. – Вполне созрел. Я готов продать нашу безделицу. Только предложенная вами цена просто смехотворна. Десять тысяч баксов. Это цена производства очень скромной книжки очень скромным тиражом. Постный бульон дороже стоит. А у нас не бульон. У нас сборная солянка. Люди два года трудились, зарплату получали, в командировки ездили.

- Вот это другое дело, – одобрил Макарычев. – Это нормальный торг. В категориях торга мы разговор понимаем. Сколько же ты хочешь?

- Двести тысяч.

В телефонную трубку вползла пауза.

- Двести тысяч – чего? – на всякий случай спросил Макарычев.

- Бутанских нгултрумов.

- Двести тысяч – чего? – тупо повторил Макарычев.

- Ну не рублей же, – все в том же безмятежном духе ответил Сергей. – Долларов. Наличными.

- Tы сбрендил, Сергей Владимирович. – Теперь уже Макарычев заговорил с ледяными интонациями. – Или, может, переутомился? Как только такая цифра могла тебе в голову войти?

- А что здесь утомительного? – вопросом на вопрос ответил Сергей. – Простой экономический расчет. Допустим, книга выходит тиражом сто тысяч. Спрос на нее будет, книжка занятная, долларов по пять запросто может уйти. Если в торговле – пять, значит, в опте – четыре. Итого четыреста тысяч долларов. Я хочу половину. И сразу.

- Но это ведь один миллиард рублей, – раздельно произнес Макарычев.

- Ну да, один арбуз, – легко подтвердил Сергей. – Считать нули я умею.

- Я не готов к такому разговору, – раздраженно пробасил Макарычев.

- А я не готов к другому, – бросил Сергей и положил трубку.

Следующая беседа состоялась у них ровно через сутки.

На этот раз Макарычев не поздоровался и даже не назвал Сергея по имени.

- Я тут переговорил кое с кем, – пророкотал низкий голос в трубке. – Мы предлагаем пятьдесят тысяч.

- Ага, – обрадовался Сергей. – Значит, цена все же растет. Ну что ж, я тоже поднимаю. Сегодняшний курс – двести пятьдесят тысяч.

- Ты что, думаешь, с тобой шутки шутят?

- Упаси господь. Какие тут шутки. Я просто торгуюсь.

- У тебя очень странные представления о торге.

- А у тебя – о товаре.

Макарычев оборвал разговор.

Сергей понимал, что играет с огнем. Впрочем, если говорить честно, он не совсем ясно представлял, как себя вести. До этого времени он вел вполне спокойную, хотя и нелегкую жизнь скромного частного издателя. Книги его пользовались известностью, хотя бешеного успеха не имела ни одна. Торговля шла довольно вяло, налоги он платил исправно, в «черный нал» не играл, посему прибыли подлежали рассмотрению только в микроскоп.

С другой стороны, малый навар означал малый интерес со стороны темных структур. Точнее, никакого интереса. Рэкет Сергея не трогал: не с чем было возиться. В сущности, у Сергея вообще не было крутых моментов в его предпринимательской жизни. Его это устраивало. Всех, кто работал с ним в «Сване», – тоже.

После вчерашнего разговора с Макарычевым у Сергея даже зародилась малодушная мысль – может, действительно продать «Черную книгу»? Ну поработаем еще годик – другую сделаем…

Он поделился этими размышлениями с «внутренним кругом». Разумеется, коллеги его заклевали. Ты, конечно, хозяин, тебе решать, сказали редакторы, но эту книгу мы делали не ради «бабок». И на риск шли с самого начала. Если не удается убедить «покупателей», что книга не стоит выеденного яйца, торгуйся, тяни время, а параллельно жми на типографию – вдруг откроют заказ раньше? Если срок выхода из печати и срок окончания торга совпадут, мы победили. Если же нет, если ситуация будет КРАЙНЯЯ, – тогда продавай. Только за ОЧЕНЬ большие деньги. И постарайся не подставляться. Твоя жизнь в любом случае дороже «Черной книги».

На следующий день, в четверг, Макарычев приехал в «Сван». Он не стал раздеваться в приемной и сразу прошел в кабинет Сергея. На нем были дорогая парка, непростые джинсы и высокие шнурованные ботинки. Пушистую шапку – в ней застряло немного снега, ровно столько, сколько могло лечь на мех, пока Макарычев шел от машины к подъезду, – он небрежно бросил на стол.

Не ожидая приглашения, Макарычев уселся в кресло. Тяжелая комплекция давала о себе знать: жирное лицо было усеяно капельками пота.

– Наше последнее слово – пятьдесят тысяч долларов, – прогудел он.

- Я даже не знаю, что такое «наше», – сказал Сергей. – И кто такие «вы».

- На данном этапе тебе это знать не обязательно. А может быть, даже обременительно.

Сергей помолчал, печально разглядывая мокрые следы на полированной поверхности стола.

- Так что ты сказал?

- Я сказал: наше последнее слово – пятьдесят. Тысяч. Долларов.

- Тогда мое последнее слово – двести пятьдесят. Тысяч. Тоже долларов.

Макарычев уставился на Сергея с нескрываемой злобой.

- У тебя маленькое издательство. Весьма бедное. Раздавить его очень легко. Тебе предлагают немалые деньги – двести пятьдесят миллионов рублей. Можно запустить четыре-пять книг, которые принесут долгожданный доход. Вместо того чтобы согласиться, ты кочевряжишься и заламываешь несусветную цену. Ты понимаешь, что пустить тебя по миру обойдется гораздо дешевле?

- Слава, давай обойдемся без угроз, – попросил Сергей. – Я тебе уже объяснил, что наша книга – достаточно заурядная, но сулящая хороший спрос. На ней можно крепко заработать. Никакой другой подоплеки в твоем предложении я не вижу. Я прошу половину дохода при средней цене и среднем тираже. Если ты, купив книгу на корню, постараешься увеличить тираж и немного поднять цену, она все равно уйдет. И очень быстро. Все, что ты при этом наваришь, будет твоим. Так что мое условие не чрезмерно. Я забочусь о своем заработке, ты – о своем. Но при этом я называю не несусветную, а вполне нормальную цену, ты же стремишься меня нагло надуть.

- Я уже несу расходы, – буркнул Макарычев. – в «Паласе» тебя кормил.

- Сам виноват. Я не просил за меня платить. Инициатива наказуема. И пожалуйста, еще раз тебе говорю, не запугивай меня. То, о чем мы с тобой беседуем, не стоит того. Раздавить «Сван», может быть, и не сложно. Уничтожить информацию о стартовом капитале «Феникса» намного сложнее.

Это был чистейший блеф. Сергей понятия не имел, на какие деньги возник «Феникс». В «Черной книге» об этом издательстве не было ни слова. Так же, как и о тысячах других мелких и средних предприятий. Микрофлора российского бизнеса редакционную группу не интересовала.

Тем не менее блеф сработал. Или, во всяком случае, заставил Макарычева по-новому оценить предмет их торга. Бисеринки пота на жирном лице «Дантона» превратились в бусинки.

- Семьдесят тысяч баксов. Верхний предел. И это не надувательство, а честная сделка.

- Ого! Информацию о «Фениксе» ты оцениваешь в двадцать тысяч? Не слабо. Я думаю, она этого не заслуживает. Мой нижний предел пока не меняется. Двести пятьдесят тысяч.

- Очень жаль.

Макарычев встал и надел шапку. Снега на ней уже не было. Он остался на столе в виде мокрого пятна.

- Мы с тобой скорее всего больше не увидимся. Следующий звонок сделают другие люди. А может, они обойдутся без звонка. Жди гостей, дурачок…

Сергей действительно больше не увиделся с Макарычевым. А почему – он мне поведал при нашей очередной встрече в пятницу вечером. При этом ни тогда, ни в последующие дни он умудрился ни словом не обмолвиться о «Черной книге» или шантаже, лишь сетовал на то, какие опасности подстерегают издателей, людей тихих, интеллигентных и совершенно безобидных. Я уже говорил, что о «Черной книге» узнал гораздо позднее. Если быть точным, Сергей рассказал мне о ней только через три месяца, в Жуковке.

Новость свалилась на Сергея утром. Он приехал в «Сван» и обнаружил своих коллег – всех, кому в этот час необходимо было по делам пребывать в издательстве, – в комнате, именовавшейся «кантиной». Здесь стояли газовая плита, холодильник и СВЧ-печка, а за большим столом сотрудники обедали, если у издательских женщин выпадала минутка приготовить горячее, устраивали сабашуи, если подворачивался повод, или просто пили кофе с бутербродами, если ничего не выпадало и не подворачивалось.

Народ взволнованно обсуждал свежую кровавую заметку из скандальной рубрики «Московского комсомольца» «В номер срочно!».

- Прям не знаю, ну кому нужно убивать издателей? -возмущалась секретарша Алена. – Самая мирная профессия, можно сказать.

- Третье убийство с Рождества, – мрачно проинформировал младший редактор Сева. – Ничего себе год начинается!

- Скоро вообще из издательства не выйдешь – киллеры на всех углах стоять будут, – проворчала техред Оля.

- Типун тебе на язык! – дружно сказали все.

- Объясните, что происходит, – вмешался Сергей.

- Ой, Сергей Владимирович, вы не читали сегодняшний «МК»? – всплеснула руками Алена. – Еще один издатель найден мертвым. Вчера вечером.

- Кто?

- Пошли к тебе в кабинет, – вместо ответа сказал меститель Сергея Эдуард Семенович.

Вошли. Эдик прикрыл дверь.

- Ты какое издательство упоминал, когда собирал нас в понедельник? «Феникс»?

- «Феникс».

- А фамилия того интервента была Макарычев?

- Макарычев. – У Сергея село горло.

- Вот его и убили.

Сергей выскочил из кабинета и через несколько секунд вернулся с газетой в руках. Он залпом проглотил текст заметки:

ИЗДАТЕЛЯ ЗАРЕЗАЛИ НА ГЛАЗАХ У ЧИТАТЕЛЕЙ

Директор издательства «Феникс», 35-летний г-н Макарычев был зарезан в четверг вечером на Лефортовском валу.

Выйдя в половине восьмого из почты на Красноказарменной улице, где он получал посылку, Макарычев свернул за угол и направился по Лефортовскому валу к собственному дому. Буквально через минуту он, пытаясь, вышел из-за угла и повалился в снег. Подбежавшие прохожие увидели, что его горло взрезано от уха до уха. Макарычев скончался еще до появления «скорой», которая приехала через семь минут. На Лефортовском валу, неожиданно пустынном в эти минуты, свидетели преступления не обнаружили даже следов убийцы.

Мотивы происшедшего пока неизвестны. «Феникс» занимался выпуском юридической и художественной литературы и красочных детских книжек. Оперативники пытаются установить преступника. Заместитель директора издательства, с которым в поздний час связался наш корреспондент, испытал настоящий шок. По его словам, он теряется в догадках о причинах убийства. Никаких врагов у директора не было.

- Ну, что скажешь? – спросил Эдик.

Сергей только развел руками.

- Если бы я не знал тебя двадцать лет, – сдавленно изрек Эдик, – то подумал бы, что к этому причастен ты. У тебя, по крайней мере, есть мотив.

Увидев, что Сергей побелел и полез в карман за валидолом, Эдик замахал руками.

- Ну ладно, ладно, извини, это я сдуру. Просто сказать нечего, вот всякая чушь с языка и срывается. Как ты думаешь, есть какая-нибудь связь между его домогательствами и этим убийством?

- Если и есть, то самая парадоксальная. – К Сергею вернулся дар речи. – По идее, зарезать должны были не Макарычева, а меня. За несговорчивость. Он-то здесь при чем? Посредник, не более того.

- Не дай бог, органы нами займутся, – с тоской проговорил Эдик, уставившись в окно. – Следователи, допросы, копания в бумагах. Всплывет «Черная книга»... Разумеется, мы чисты, но «Черная книга» их отдельно заинтересует. Вот тогда мы ее наверняка не издадим.

- В самую точку, – откликнулся Сергей. – И я о том же думаю. Хотя Макарычева в любом случае жалко. Неприятный был человек, но убивать-то зачем?.. Ладно, Эдик, попробуем заняться делами. Если позвонят из прокуратуры, сразу переключай на мой телефон. Отвечать на вопросы буду я.

Однако из прокуратуры не позвонили. Ни в этот день, ни – скажу, забегая вперед, – во все последующие. Органы вообще не проявили никакого интереса к «Свану», будто бы связи между покойным Макарычевым и издательством Сергея не существовало в природе. Или же недреманное око почему-то ее пропустило. Еще более интересно то – я опять пользуюсь знанием из будущего, а не тем, которое было доступно в тог тревожный день, – что таинственные работодатели Макарычева так и не дали о себе знать. Не было больше ни звонков, ни визитов, вызванных желанием неизвестных лиц купить «Черную книгу» либо уничтожить ее создателей. Спустя время у Сергея сложилось впечатление, будто Макарычев, стращая его зловещими покупателями, просто «брал на понт», а на самом деле, чудом прознав о книге, пытался завладеть ею в одиночку. В редкие минуты Сергей ловил себя на том, что вся история с вымогательством «Черной книги» ему вообще примерещилась.

В ту пятницу, пересказав мне обстоятельства гибели Макарычева, Сергей заключил:

- С утра хожу под очень тяжелым впечатлением. Я видел много смертей, похоронил немало друзей и близких. Но эта история какая-то уж больно потусторонняя. Я, по-моему, впервые понял, что такое «наваждение» – причем в изначальном, коренном смысле: клевета, наговор. Я весь день словно наговариваю сам на себя. Мне чудится, что на месте Макарычева должен был быть я. Словно бы его убили по ошибке. И ошибка эта каким-то образом воплощена во мне.

К теме ложной жертвы он возвращался постоянно. Я часа полтора успокаивал его, говорил:

- Хватит терзаться. Ты здесь совершенно ни при чем. Случайное совпадение. Этого «Дантона» убили, конечно, по ошибке, но с тобой его никто не путал. Поджидали не его и не тебя, а кого-то третьего. Увы, бывает. Москва – страшный город. Здесь каждый день творится черт-те что. Убийство на убийстве. В данном случае тень преступления нелепым образом накрыла тебя. Случайно убили некоего человека. Ты случайно оказался с ним знаком. Случайным образом вы занимаетесь одним и тем же делом – издаете книги. Ничего более.

- Слишком много случайностей, – твердил Сергей.

Наконец, мне надоело тетешкать этого слегка впавшего в детство человека. Обидно было, что сильный, выдержанный мужчина ослабил над собой контроль.

Я не выдержал.

- Если и есть потустороннее совпадение, так это в способе умерщвления, – неожиданно для Сергея рявкнул я. – И еще в возрасте.

Он вскочил с кресла.

- Что ты имеешь в виду?

Сергей сильно побледнел. Его даже прошиб пот.

- Только то, что этот Макарычев, как ты мне его описал, был двойником Дантона. Макарычева, конечно, жалко, зато Дантона – нисколько. Кровавый был человек, хотя на эшафот его отправила еще более кровавая личность – Робеспьер. Правда, в отличие от Макарычева, Дантон сказал в своей жизни, по крайней мере, две неглупые фразы.

- Ну, первая – общеизвестна: «Отечество не унесешь с собой на подошвах сапог», – отвлекся от своих мыслей Сергей. – А вторая?

Даже в волнении он не терял интереса к хорошим фразам.

- Вторую он сказал палачу на эшафоте: «Покажите мою голову людям, на нее стоит посмотреть».

- Фу, гадость какая! Так что ты говорил о совпадениях?

- Только то, что Дантон тоже простился с жизнью, после того как ему перерезали горло. Правда, с помощью гильотины. И было ему, если я правильно помню, тоже тридцать пять лет.

- Боже мой! – Сергей начал нервно ходить по комнате. – Ну кто тебя дергает за язык! Неужели хотя бы сегодня нельзя воздержаться от демонстрации своих глубоких исторических познаний!

Он подошел к книжным полкам и бессмысленным взором уставился на них.

Если что нас и роднит с Сергеем, так это застарелое и патологическое библиофильство. Мы оба всю жизнь собираем книги. Раньше вместе совершали обходы книжных магазинов и расходились по домам с тяжелыми пакетами новых приобретений. Я по-прежнему маниакально скупаю книги, Сергей же, став издателем, тратит денег на книги меньше, зато их присылают ему теперь чуть ли не чемоданами. Его квартира – так же, как и моя, – забита книгами, сочится книгами, исходит книгами, живого места от книг нет, книги, журналы, книги, журналы, книги, книги, книги…

Сергей как-то занялся каталогизацией домашней библиотеки, понял, что у него около четырнадцати тысяч томов, сдался и в какую-нибудь приличную систему свое собрание так и не привел. Я знаю точно, что у меня двенадцать с половиной тысяч книг, но, где какая лежит, – помню не всегда. Думаю, Сергей тоже не скажет, что именно у него хранится на антресолях, что в тахте старшего сына, а что в картонных ящиках. Однако в кабинете у него по полкам расставлены только любимые книги и те, которые нужны для работы. Это около трех тысяч томов – их он знает наперечет.

Сейчас он замер у полок в скрюченной позе, словно его неожиданно пригвоздил радикулит.

- Эт-то что такое?

Сергей отодвинул стекло и двумя пальцами вытащил какую-то книгу, словно то было засушенное, но мерзкое животное.

- Как минимум эта книга лежит не на месте. А как максимум… слушай, Синицкий, у меня такой книги не было!

Я улыбнулся:

- Ну вот, и на старуху проруха. Ты тоже путаешься в своих сокровищах. Я у себя дома с этим давно смирился.

- Нет, честное слово! Это не моя книга!

Я заглянул через плечо Сергея. Коричневый строгий томик, на переплете тиснение белой фольгой: «Луис П. Мазур. Ритуалы смертной казни».

Сергей судорожно раскрыл книгу. На титуле значилось, разумеется, то же самое, а вот ниже стояло: «Издательство “Феникс”. 1996».

Я почувствовал, что у меня холодом свело левую сторону груди.

- Синицкий! – прошептал Сергей. – У меня – никогда – не – было – ни – одной – книги – этого – чертово-го – «Феникса». Вот тебе и случайные совпадения! Чистая мистика.

Дрожащими пальцами Сергей перелистнул страницу. На авантитуле было посвящение.

«Дорогому Сергею Владимировичу – от коллеги-издателя. Пусть эта книга служит напоминанием, что в нашу жизнь порой вплетаются мотивы, которые сильнее нас. В.П. Макарычев».

Я посмотрел на Сергея. У него был вид, словно он только что принял яд. Мне стало страшно за него. И за себя тоже. До сей поры я только посмеивался над мистикой и мистиками и считал, что оккультизм – в лучшем случае оборотная сторона невежества, а в худшем – изощренное мошенничество.

- Ничего не понимаю! – Сергей подошел к креслу и медленно – словно из надувной фигуры выходил воздух – опустился в него. – Если бы я мог себе это позволить, то сейчас сгонял бы за водкой и напился бы – до синих груш!

До синих груш напивался Юрий Олеша. Мы же в свое время напивались до желтых ночей. Во всяком случае, я.

Это было много лет назад. Проснувшись ночью от страшной жажды и онемения в руках, я увидел, что все вокруг окрашено в мрачный темно-желтый цвет. Незнакомая комната, ее стены, потолок, письменный стол, книжные полки, книги на этих полках, окно, занавески на окне, телевизор, ковер, на котором я лежал… – предметы и плоскости слегка шевелились, и по ним ползла зловещая желто-пятнистая тень цвета перезревшего банана.

Мне стало очень страшно. Примитивная цепочка ассоциаций – желтизна, желтизна в глазах, желтые глаза, желтуха, гепатит, болезни печени, печень – привела к мысли, что у меня цирроз. Я вскочил и, трясясь, натыкаясь на стены, мелкими геморройными шажками побежал в кухню. Кухня тоже была желтая, но не сама по себе, а от электрического света. Судя по тому, что за столом, сидя и свесив голову на грудь, спал Сергей, она Сергею и принадлежала. Мир понемногу обретал знакомые цвета и очертания. Значит, та, банановая, – комната Сергея, пьяно догадался я. И квартира тоже его.

В ту ночь я дал себе слово больше не пить. И не пил целую неделю.

На большее меня никогда не хватало.

У Сергея воля куда крепче. Он умеет прерывать в себе алкогольную зависимость. В его жизни было всего три периода, когда он пил, но зато тогда он сосал спиртное, как угорелый, и ни удержа, ни пощады себе не знал. Как сказал когда-то Салтыков-Щедрин, «к напитку имел не то что пристрастие, а так – какое-то остервенение».

За его плечами была целая горная цепь спиртуозных подвигов, и некоторые вершины можно считать настоящими восьмитысячниками. Как-то раз, будучи членом участковой избирательной комиссии, он умудрился в день выборов нажраться в восемь утра и потом полдня храпел в дальнем углу сцены – голосование проходило, разумеется, в актовом зале школы, – пугая одних избирателей и веселя других. Тех, кто веселились, было гораздо больше. Выборы в советскую эпоху вообще происходили весело. Потому что выбирали из одного.

Был у Сергея также замечательный перелет из Софии в Москву. Он возвращался из командировки и, войдя в раж, выпил в софийском аэропорту, ожидая самолета, две бутылки «плиски». После чего отключился, а проснулся дома в Москве, в своей кровати. Как он садился в самолет, как летел, приземлялся, проходил таможню и паспортный контроль, как забирал багаж и добирался до дома – Сергей не узнал никогда. О некоторых деталях этого путешествия можно догадаться, но вот ответить на вопрос: как мог человек в полной бессознанке пересечь границу Советского Союза и не застрять в пограничном ведомстве, не потерять ни паспорта, ни денег, ни багажа? – не дано никому.

Многим подвигам подобного рода, но меньшего масштаба я сам был свидетелем, о многом мне хвастливо рассказывал Сергей – в тот период жизни, когда он считал, что этим можно хвастаться, – но лучше послушать его собственные слова. На кассете «Альбенис» размышления о пьянстве занимают довольно много места.

||||||||||

«Алкоголизм – это болезнь. Причем смертельная. Но, может бьггь, это единственная из смертельных болезней, от которой человек может излечиться сам. Я знаю только одно лекарство: разум. Еще можно назвать его волей. По мне, эти слова – синонимы. Разум – это воля к жизни.

Отношение алкоголиков к своей болезни разное. Большинство вовсе не держат алкоголизм за болезнь и алкоголиками себя не разумеют. Этих людей можно считать безнадежными.

Олег Даль в минуты просветления называл алкоголизм элементарной распущенностью. И был по-своему прав.

Сенека творил: пьянство – не что иное, как добровольное сумасшествие. И тоже был прав.

Бертран Рассел именовал его временным самоубийством, Бен Джонсон – дикой анархией, Чосер – гнусной репутацией, а кто-то, чьего имени история не сохранила, – самоубийством в рассрочку.

Лорд Честерфилд определил пьянство как порок, который разрушает здоровье, вышибает разум и обесчеловечивает человека; порок вздорный, похотливый, бесстыдный, опасный и безумный.

Можно привести еще десятки дефиниций – человечество описывает алкоголизм всю свою историю, – но ни одна из них не даст дельного совета, как избавиться от тяги, которая, по выражению Камю, изгоняет человека и высвобождает зверя; как убить ту черную жабу, что ворочается в груди, душит, грызет легкие, сердце и печень и толкает на безумства, лишь бы рот получил новый глоток, а мозг – новую порцию забвения.

Кто-то – кажется, Кассио – воскликнул, что пьяница запускает в рот врага, который потом крадет его мозги.

Я постоянно воюю с этим врагом. Он сидит глубоко внутри, но красть мозг я ему больше не позволяю.

Хорошие помощники воли – воображение и память. Едва ли не каждую ночь, прежде чем заснуть – а процесс засыпания длится у меня очень долго, – я ощущаю легкое летаргическое подрагивание лежащей в беспамятстве черной жабы, и тогда я проявляю в памяти пьяные картины прошлого или включаю воображение.

Вот я тихонько встаю, бесшумно одеваюсь, выхожу из квартиры, спускаюсь на лифте и тенью крадусь к ближайшему коммерческому киоску, где особого разнообразия сухих продуктов нет, но спиртное, дорогое и дешевое, вкусное и отвратительное, родное и импортное, натуральное и подделку, можно приобрести всегда, днем и ночью. Я покупаю две бутылки водки, возвращаюсь в подъезд, поднимаюсь не на свой этаж, выхожу на общественный балкон, откупориваю первую бутылку и, притаившись в углу, делаю несколько глотков прямо из горлышка. Факельное шествие марширует по глотке. Это слова не мои, а американского журналиста Джона О’Салливана. Легчайший сивушный запах, который неистребим даже в лучших сортах водки, входит не в ноздри, а непосредственно в нёбо, впитывается обожженной слизистой, увлажняет глаза. Переведя дыхание, я делаю несколько глотков и смотрю на изменившийся, меняющийся, добреющий, теплеющий мир. Сейчас я постою немного на балконе, допью первую бутылку, а вторую тишайше пронесу в квартиру, потому что через несколько часов проснусь от дрожи, от укусов черной жабы в груди, с пересохшим ртом, в котором чужеродным телом будет лежать растрескавшийся язык, и тогда пригодится вторая бутылка, и я снова засну, а там уже утро, и с ним – новое, очень хочется надеяться, что новое понимание, как ПРОДОЛЖИТЬ и как жить дальше вообще. Стояние на балконе обрывается сном, и потом я сплю спокойно, а утром просыпаюсь нормальным человеком, без всяких мыслей о жабе и враге, крадущем мозг.

Или я вспоминаю… Бутылку коньяка, спрятанную за книгами на полке и перепрятанную женой, и я ищу, судорожно ищу эту бутылку по всей квартире, под кроватью, в кухонном шкафу, суечусь, в обувном комодике, на балконе, гневно размахиваю руками, в сливном бачке, за телевизором, злюсь, в гардеробе под висящими костюмами, за холодильником, ругаюсь, в ящике со старыми игрушками, на антресолях, сердце колотится, пот заливает глаза, перехватывает дыхание, сейчас упаду, сейчас повалюсь на пол и умру, сейчас конец, я в отчаянии открываю старый атташе-кейс, свой же собственный, стоящий на батарее, он пуст, он никому не нужен, я не заглядывал туда уже год, и спасение – там, там мое сокровище, там, там, там… Я вытаскиваю бутылку, и засыпаю, и снова сплю умиротворенным сном до утра, а жаба, отброшенная по оси времени, превращается в головастика и уплывает, трепыхаясь, на самое дно души…

Вспоминаю… Утренний бег по магазинам, палаткам, киоскам, а времена советские, до часа волка, одиннадцати часов, еще далеко, никто нигде не торгует спиртным, и смутно знакомые продавщицы наотрез отказываются продать водку из-под полы, и хорошо знакомый алкаш в хибаре под вывеской «Шиномонтаж» разводит руками, у него пусто, ничего не запасено, а официально можно найти только пиво в ларьке, там полуторачасовая очередь, надо выстоять, надо выстоять, надо выстоять, трижды умереть, но выстоять и утолить наконец – не жажду, но жар, бред, горячку, – не жажду, потому что жажды еще нет, я пью, чтобы пришла жажда, говорил Рабле; выстоять и умилостивить гнев гроздей – так кто-то когда-то обозвал абстинентный синдром, переиначив название романа Стейнбека, а потом, когда мутное пиво, налитое в пустую призму молочного пакета (кружек-то нет, откуда кружки в советском пивном ларьке?), перельется в желудок, можно дождаться открытия магазина и, поняв, что водку не завезли, снова пуститься в бег по магазинам и, ничего не найдя и не имея сил выстоять еще одну очередь, теперь уже двухчасовую, в том единственном магазине на всю округу, в котором водка все же есть, примчаться в знакомую подпольную квартиру – не потому подпольную, что она под полом, а потому, что там по ночам из-под полы торгуют водкой, такие квартиры в советские времена были в каждом микрорайоне, и алкаши их знали, и знание это передавали только проверенным питухам – и вопреки правилам купить там водку не ночью, а днем, и не водку даже, а то, что есть в наличии, например портвейн «Кавказ», или «Имбирную», или какую-нибудь «Калгановую особую», тридцать семь градусов, невыносимый нефтяной запах, отрава, дрянь, которая вышибает не только мозги, но и мозжечок, и тяжелой черной грязью оседает в печени и ты потом много дней чувствуешь этот осадок, и кал у тебя черный, а моча цвета кваса, но главное, что вожделенное питье в руках, и вот оно уже во рту, в горле, в желудке, дальше беспамятство, но оно переходит в бесшумный сон, и наутро опять встаешь здоровым человеком, все алкогольные химеры, сильфы, горгульи, спектры и огры остались в ночи – в тех минутах между бодрствованием и сном, когда человек наиболее беззащитен».

||||||||||

Я никогда не стремился к беспощадной борьбе с ограми и жабами, да и к пьянству отношусь весело, поэтому пафос Сергея и его своеобразное самобичевание мне смешны. Можно набрать немало других цитат о питии, и мне милее всех высказывание Екклесиаста: «Нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться».

Когда я ушел от Сергея в тот пятничный вечер, веселиться было не с чего, но выпить хотелось.

И я поступил в соответствии с воображаемой картиной, которую обрисовал Сергей в своем магнитофонном дневнике, – для данной ситуации неважно, что о существовании самого этого дневника я узнал много позже.

Выйдя из подъезда, я направился к ближайшему коммерческому киоску, где немедленно купил большую бутылку финской клюквенной водки и коробочку голландского паштета. Можно было бы, конечно, доехать до дома и откупорить бутылку там. А можно было этого и не делать.

Штука в том, что когда я приезжаю в Москву, то живу в своей старой однокомнатной квартире на улице Василисы Кожиной. Моя нынешняя жена очень редко сопровождает меня в этих поездках – как коренная ленинградка, она Москвы не выносит. Я уже говорил, что это третья жена. Первая, моя главная и несчастная любовь, умерла от рака, со второй мы развелись, и сейчас она, чудом выйдя замуж за бельгийского бизнесмена, благоденствует в Брюсселе.

Между прочим, я по сей день иной «заграницы», чем некоторые бывшие республики Советского Союза, не знаю. И то – ни в Грузии, ни в Армении, ни на Украине, во всех благословенных ранее для меня местах, я после развала Союза не был.

Когда я переехал в Петербург, многие мои приятельские связи в Москве оборвались. Трое самых близких друзей уехали и живут сейчас в трех разных городах одного государства – Израиля. Из родственников в столице осталась одна мама, но ведь не будешь пить водку с собственной матерью, женщиной строгих правил и преклонных годов. То есть для кого-нибудь, возможно, в этом проблемы нет, а у меня есть. Не так воспитан-с.

Словом, в Москве я чаще пью в одиночку. А после такого вечера, который я провел у Сергея, выпить хотелось страшно. На улице было холодно – градусов пятнадцать ниже нуля. Поэтому я не нашел ничего лучше, как вернуться в дом Сергея и подняться на его этаж. Там, на лифтовой площадке, я и высосал бутылку водки, закусывая ее паштетом и после каждого хорошего глотка выходя на балкон покурить. Там я и заснул на полу, прислонившись к батарее парового отопления. У батареи меня нашел не кто иной, как Сергей, когда он за полночь вывел на прогулку собаку.

Финская «клюковка» – хорошая водка, поэтому, несмотря на дозу, я проспал без проблем до самого утра. Меня разбудили жажда и громкие голоса.

Сначала я не понял, откуда они доносятся, как не сразу понял, где нахожусь, но довольно быстро сориентировался: я лежал в разложенном кресле в кабинете Сергея, а голоса доносились из кухни.

Конечно, я чувствовал себя как медуза, выброшенная на берег, но голова все же не болела. Как и медузе, мне хотелось одного – воды.

Тем не менее, зная, что реакция Кати на меня будет тоже медузной – я имею в виду Медузу Горгону, – я решил некоторое время, пока еще не наступила полная десикация, голос не подавать и послушать возбужденный разговор, происходивший в кухне.

- ...даже когда погиб Бондарев, – долетел до меня голос Кати. – Старый приятель, чудный мужик. Вот была трагедия так трагедия. Я себе все глаза проплакала. А ты держался молодцом. Сейчас же – словно брата потерял. Посмотри на себя, ты за сутки постарел лет на пять. Я понимаю, убийство. Но кто он тебе, этот Макарычев? Я о нем и не слышала никогда. И ты не вспоминал.

- Потому что убийство! – услышал я Сергея. – Дело не в том, что Макарычев мне девяносто пятая вода на киселе. И не в том, что я с ним всего два дня назад разговаривал. И даже не в том, что в доме самым фантастическим образом завелась книга с его посвящением. А в том, что зверское убийство!

- Да в Москве убийства пачками случаются! – Оказывается, в разговоре участвовал еще и Костик. – По каждому поводу переживать, что ли? Блин! Убили, значит, было за что.

- Замолчи! – повысил голос Сергей. – Ты вообще ничего не понимаешь. Убийство – самое страшное, что есть в природе. «За что» или «ни за что» – не разговор. Убивать нельзя НИ ЗА ЧТО!

- Скажешь тоже, блин! И подонков нельзя убивать? И казнить нельзя? Заладил – самое страшное, самое страшное… Что-то их меньше не становится, убийств то есть. Только больше с каждым днем.

- Не смей рассуждать об убийствах! – взревел Сергей. – Мал еще! Если бы книжки читал – не рассуждал бы так. А из видака только убийства и лезут. Ты, наверное, киношных смертей перевидал больше, чем я выкурил в жизни сигарет.

Тут я понял, что мне хочется не только пить. Слово «сигарет» послужило триггером. «Покурить бы!» – заныл весь организм.

- Сережа! – сиплым голосом позвал я.

На кухне что-то звякнуло, послышалось бульканье, и в дверях кабинета появился Сергей с бокалом апельсинового сока в руке.

- Продрал глаза? Ну, молодец. Пора, уже десять часов. На, выпей. Я понимаю, тебе другого хочется, но извини, нету.

- Ох, спасибо большое, – пролепетал я. – Сок, это очень кстати.

- Да уж догадываюсь. Ну, старик, ты вчера дал. И как тебя угораздило на лифтовой площадке напиться? Еще хорошо, что на нашей. И слава богу, что не на улице – замерз бы к чертовой матери!

- Кое-какое разумение имеем, – похвалил я себя.

- Ты хоть помнишь, как я тебя тащил? Тяжелый, дьявол… С меня пятнадцать потов сошло. От смеха чуть грыжа не выскочила.

- От смеха? – Я усомнился. – Что же смешного в пьяном беспамятном теле?

- А ты песню пел. Даже соседи вышли послушать.

- Пел?!! Какую еще песню?

- Старый боевой гимн собственного сочинения. Про дедушку Ленина.

- Ох, блядь! Правда, что ли?

- Не матерись, кругом женщины и дети. Конечно правда.

У дедушки Ленина в жопе

Гудит заводной вертолет.

И слышат народы Европы:

«Впегёд, коммунисты, впегёд!» –

со вкусом процитировал Сергей.

Я выдавил из себя улыбку:

- А больше ничего не творил?

- Больше ничего. Зато песню исполнил на «бис» раза четыре. Соседи были в восторге. Особенно та бабуся, что в дальней квартире живет. Она, между прочим, стоеросовая коммунистка, за Зюгу голосует, рада была бы позвонить куда следует, да некуда.

- Слушай, Сережа, – перебил я его, – у тебя сигареты есть? Курить хочется – сил нет.

- Ну, друг Синицкий, так дело не пойдет. Сначала душ, позавтракаешь, кофе выпьешь, потом сигарета. Курить с похмелья натощак – это все равно что стакан принять. Тебя опять развезет, а мне с тобой нянчиться некогда. Дела ждут.

Из передней донесся голос Кати:

- Сережа, я в магазин. Пока.

Ясно. Теперь, пока я не уйду, «Джейн Остин» домой не вернется. Нет, мы не враждуем, Катя относится ко мне очень доброжелательно, но – только к трезвому. Пьяный или похмельный друг превращается для нее в сатану – разумеется, в коренном смысле этого слова, которое означает «враг».

Когда я вышел из душа и окончательно привел себя в порядок, на кухонном столе уже был накрыт завтрак – для меня одного: Сергей с семьей поели раньше.

- А где Коля? – поинтересовался я, намазывая паштет на кусок хлеба.

- В институте, – откликнулся Костик. – Они по субботам учатся.

Под кухонным столом лежала собака – девочка-ризеншнауцер по имени Жука. Она изредка поворачивала голову в мою сторону и взрыкивала. С Жукой у меня тоже неплохие отношения, но в этой семье и собака не переносила запах спиртного.

То ли ворчание Жуки, то ли уход Кати, то ли присутствие в кухне Костика – он славный мальчик, я его люблю, и он платит мне тем же, «дядя Синицкий» для него лучший гость в доме, но иногда Костя меня почему-то раздражает, – в общем, что-то взболтало осадок в душе, и я почувствовал, как в мою телесную оболочку вселяется бес. Из всех возможных тем для беседы я выбрал – или подхватил – ту, которую ни поднимать, ни продолжать не следовало, – тему убийства. Хотя, если честно разобраться, причиной моего агрессивного состояния были вовсе не домашние Сергея и уж конечно не собака Жука. Причина бурлила в моем собственном желудке, царапалась в подвздошье, колотилась в висках, а имя ей было – похмельный синдром.

- Что это вы тут про убийства разговаривали? – начал я.

- Да вот молодой человек считает, что в убийстве ничего особенного нет, – сказал Сергей.

- Нет, папа, я так не считаю, – возразил Костик. – Я только сказал, что всяких гадов убивать надо.

- Без суда и следствия? – уточнил Сергей.

- Да хотя бы и без суда.

- А кто будет решать, гад данный человек или нет? – Я почувствовал, что Сергей накаляется.

- Кому надо, тот и решит, – пожал плечами Костик. Он взял кусок хлеба и стал аккуратно намазывать его маслом.

- Нет, ты слышал, Синицкий? Для этих нынешних необразованных ребят ничего не существует. Два с лишним тысячелетия римского права, хабеас корпус, пятая и шестая поправки в американской конституции, законы государства российского – всё псу под хвост.

- Я не знаю, что это такое твой корпус, – сказал Костик, – но гадов надо убивать. Причем безжалостно, блин.

- Блин! Опять блин! – возопил Сергей.

- Ай, да не привязывайся ты к словам, – скривил лицо Костик. – Помнишь, ты сам много раз говорил мне – волкодав прав, а людоед нет? Вот волков давить и надо.

- Во-первых, это сказал не я, а Спиридон Егоров у Солженицына. – Сергей побагровел. Видимо, эти споры велись в доме не первый раз, и Костик непроизвольно, а может, и сознательно метил отцу в уязвимое место. – Во-вторых, я тебе в сотый раз говорю, любое государство должно обладать четким и ДОКАЗАТЕЛЬНЫМ механизмом отличения людей от волков. И в-третьих, фраза Солженицына принадлежит к числу так называемых финальных аргументов. То есть таких аргументов, после которых спор заканчивается. Для меня финальный аргумент другой. Нельзя убивать людей! Знаешь, что сказал Марк Твен об убийстве? Конечно, не знаешь. Откуда тебе! Твой читательский багаж – первые двадцать страниц «Трех мушкетеров», которые ты прочитал только потому, что я стоял у тебя над душой.

- Неправда!!!

- Правда! Так вот, Марк Твен сказал: «Убивают все живые существа – из этого правила, кажется, нет исключения. Но во всем списке человек – единственное существо, которое убивает ради забавы; единственное, которое убивает по злобе; единственное, которое убивает из мести». И я повторяю в сотый раз: нельзя убивать людей. Точка.

Вот тут бес в меня вселился окончательно и начал действовать. Вместо того чтобы перевести разговор на другую тему, я решил подпить масла в огонь.

- А вот я как-то убил человека, – ляпнул я. – И ничего. Это была, конечно же, чистейшей воды ложь, сказка, фантазия. Бес тянул меня за язык, а я не противился – наступало состояние, которое я в себе очень любил, – сочинение вслух.

Сергей замер с открытым ртом. Костик недоверчиво уставился на меня.

- Правда, что ли?

- Ну конечно, правда.

Сергей закрыл рот, нервно облизал губы и спросил:

- И кого же ты убил?

- Одного малого, может, волка, может, человека, не знаю. Я разбираться не стал. – Поток фантазии неудержимо увлекал меня в пока еще не известную даль. Я уже ел пятый бутерброд, пил вторую кружку кофе, мне было не то чтобы очень хорошо, но тело тряслось уже меньше.

- Ой, расскажите, пожалуйста. – Глаза Костика горели огнем нездорового любопытства.

- Давно это было? – поинтересовался Сергей.

- А позапрошлой весной, когда я только переехал в Питер. Возвращаюсь я поздно вечером домой и иду дворами от станции метро к себе на Малый проспект. Иду в легком подпитии – честное слово, в легком, – сухоньким винцом душу оросил, не более того. Настроение хорошее, в воздусях благорастворение, жизнь кажется мармеладкой…

Я обратил внимание, что употребил оборот «честное слово». Это, между прочим, старый прием. Кода врешь, весьма необходимо вставлять мелкие правдивые детали и клясться в их истинности. Очень повышает доверие к рассказу.

- Ну вот, иду себе по асфальтовой дорожке, а навстречу – двое. Здоровые парни, лет по двадцать пять. Тоже в подпитии. Один говорит: «Здорово, дядя. Закурить дашь?» Ну, думаю, классическая схема. Есть у меня закурить или нет – им неважно, главное – прицепиться и отвалять меня за милую душу. Я быстренько огляделся по сторонам – так глазами зырк-зырк, – думаю, может, кирпич где валяется или бутылка брошенная лежит, ну оружие хоть какое-нибудь, чтобы обороняться. Какое там, темнота, ничего не видно. Правда, увидел, куда падать – вправо от дорожки, чтобы на газон повалиться, а не на асфальт. Между прочим, сигарет у меня с собой действительно не было – последнюю две минуты назад докурил. «Не держу», – говорю. «Ах, не держишь, – говорит один из парней, – ну тогда держи от меня». И очень подло бьет меня в скулу – как-то снизу, с бешеной силой, я даже не увидел, как его рука шла. Я, естественно, лечу на газон, во рту кровь, в шее что-то крякнуло, ну, думаю, перелом позвонков, каюк, потом только понял, что это отложения солей хрустели, так сказать, мануальная терапия. Парень подскочил и ногой по ребрам, второй тоже рядом суетится, пытается мне по яйцам угодить, Костик, извини, правда жизни. Я извиваюсь на земле, и вдруг моя рука нащупывает в кустиках какой-то жесткий прут. Хватаю его, съеживаюсь в эмбриональной позе, рука с прутком под животом. Тот, первый, наклоняется надо мной и спрашивает: «Ну что, добавить или теперь дашь все-таки закурить?» – «Дам», – говорю я сквозь кровь во рту. Переворачиваюсь на спину и резко выбрасываю вверх руку с прутком – это, между прочим, оказался сварочный электрод. И надо же, прут попадает ему точно в глаз и уходит глубоко, я чувствую, как он протыкает что-то мягкое, и еще кручу его рукой, словно бы ввинчиваю. Парень звука не издал – брякнулся на землю и лежит. Вообще, неприятная, надо сказать, картина, лежит человек на земле лицом вверх, а из глаза торчит штырь. Второй малый совершенно остолбенел. Глядит на друга, потом на меня, снова на друга и, кажется, ничего не понимает. «А тебя я сейчас тоже убью!» – говорю, сплевывая кровь. И лезу в задний карман брюк – то ли за кастетом, то ли за пистолетом, не знаю уж, что там принято в заднем кармане носить. Парень всхлипнул, как-то противно пискнул и дал деру. Я сел на корточки рядом с лежащим – смотрю, он не дышит. Труп. Жмурик. Ну, я и побежал домой.

- И не вызвал «скорую»? – Сергей смотрел на меня как на таракана.

- А зачем? Тот, второй, наверное, и вызвал. И «скорую», и милицию.

- И вас не арестовали? – В глазах Костика, по-моему, было восхищение.

- He-а. А кто меня найдет? Я в Питере до сих пор не прописан. Живу смирно, меня мало кто знает. Если милиция и искала убийцу, мне об этом ничего не известно.

- Жене сказал? – спросил Сергей.

- Зачем? Еще проболтается кому-нибудь.

- И никаких угрызений совести?

- А при чем здесь совесть? – Я изобразил легкое возмущение. – Они напали первыми, могли и убить. Но главное, за что? За сигарету! Вот таких уничтожать и надо! Если бы мог, я и второго убил бы. Мразь! Кстати, с точки зрения закона здесь не было преднамеренного убийства. Лишь превышение допустимых пределов обороны. Бывает…

- Вот видишь, папа? – торжествующе сказал Костик, назидательно подняв измазанный маслом нож, который по-прежнему держал в руке. Это был хороший тайваньский кухонный нож с лазерной заточкой. – Волкодав, конечно же, прав.

- Прав, говоришь? – Сергей сидел, откинув голову к стене и сомкнув веки. Лицо его было неприятного мучного цвета.

Не открывая глаз, он заговорил:

- А теперь представьте себе. Представьте оба, и ты, старый враль, и ты, доверчивый несмышленыш. Вот металлический стержень входит в мозг через глаз. Это, конечно, не так-то просто, и весь череп, и глазницы устроены так, что мозг достаточно хорошо защищен, но допустим. Человек чувствует только страшную боль в глазу, проникновения инородного тела в мозг он не ощущает, мозг вообще не чувствует боли. Зато в глазу нервных окончаний очень много. Глазное яблоко лопается, и в голове человека взрывается мина боли. Шок настолько силен, что мгновенно перехватывает дыхание – ни крикнуть, ни прошептать «Пощади!». Сердце сразу же дает сбой, грудную клетку стискивает железобетонный панцирь. Из ног словно вынули кости, они оседают, как два куля с мукой. А железный стержень сокрушает миллионы, сотни миллионов нейронов, и каждый нейрон – великое достижение природы, совершенная клетка, восхитительный биологический микропроцессор, десятимиллиардная совокупность которых дает бесценное сокровище этого мира – человеческий мозг, компьютер десятитысячного поколения, потому что не менее десяти тысяч поколений живет на Земле вид гомо сапиенс, и не менее ста тысяч поколений – род гомо, мозг, древнейшее авестийское слово «мазга», керебрум, брейн, моах, брэген, хирн, энкефалос, френ, сервель, нао, вместилище редчайшего феномена Вселенной – разума, сапиенции, которая в латыни происходила от глагола «сапио», иметь вкус, посему разум – это вкус к жизни. И вот эта жизнь уходит. Нейроны гибнут, компьютер мозга разлаживается, дает множество противоречивых указаний организму, пытается совладать с болью, поддержать сердце, убавить приток крови к одним органам и подпитать другие, но не получается, ничего не получается, мешает боль, мешает кровь, ее очень много, мозг – это в основном кровь, она разливается из разорванных сосудов и заливает еще работающие отделы, и все гаснет, гаснет, гаснет… Венец творения уходит из жизни, и на него с радостью набрасываются гнилостные бактерии. Между тем венец был совсем молодой. Он не прожил еще глупую фазу своей жизни. У каждого человека эти фазы – неразумия, глупости, набирания ума и разума – распределяются по-разному и проходят необязательно последовательно. У молодого человека, которого ты, Синицкий, якобы убил, впереди было еще лет пятьдесят жизни, может быть, разумной. И у него были мать и отец, для которых он был лучшим, друзья, для которых он был равным, возможно, жена, для которой он был избранным, и, не исключено, дети, для которых он был единственным. Ты убил не только его, но частичку человеческого во многих людях. То, что я говорю сейчас, не назидание, а просто те мысли, которые чудовищам, совершающим убийство или рассуждающим об убийстве, обычно не приходят в голову. Им вообще мало что приходит в их чудовищные головы. А то, что приходило в головы умным людям, они даже не способны осознать. Например, горькие слова Генри Миллера: «Жизнь без убийства… Эта мысль могла бы электризовать весь мир, если бы только люди были способны оставаться без сна достаточно долго, чтобы она пропитала их насквозь». Разум и убийство – несовместимы.

Сергей открыл глаза. Пифия закончила свои речи. Мне всегда казалось, что в Сергее умер проповедник. Костя сидел с ножом в руке не шевелясь.

- Ну, если ты считаешь, что я все это сочинил… – начал я, поднимаясь.

- Какая разница, блин, сочинил или не сочинил! – воскликнул Костя. – Ты очень красиво говоришь, папа, но вот смотри. Ну, это… На тебя нападает мразь, ты оставляешь ее в живых и спасаешься бегством. Ну, трусишь… А мразь потом еще сто человек убивает. Как быть?

- Еще раз говорю – категорически и императивно: нельзя убивать людей!

- Но…

- Повторяю для дураков. Нельзя. Убивать. Людей.

- Вот заладил, – в сердцах воскликнул Костик. – А в результате получается нуль!

- Почему нуль? – Сергей страшно удивился.

- Потому что «нельзя» – эн. «Убивать» – у. А «людей» -эль. В итоге – нуль. Дырка. Пустое место, блин!

Сергей с грохотом возвысился над кухонным столом. Лицо его исказила жуткая гримаса – словно у него заболели все зубы разом, а вместо таблетки анальгина он съел кусок говна.

- Я тебя сколько раз просил не употреблять этого мусорного словечка?! Дома – «блин», а на улице – наверняка «блядь». Через каждую фразу – «ну», или «ну вот», или «ну это». Мысли излагать как следует не умеешь. Речь заражена паразитами. В свои двенадцать лет ни одной книги до конца не дочитал. Я могу часами говорить на разные темы и ни разу не повторюсь, ни разу не употреблю сорного слова. Ты впервые в жизни придумал акроним, хотя, что это такое, ты не знаешь, и свел к нулю самое главное, что я пытаюсь тебе внушить. Нуль! Надо же – нуль. Это ты нуль, щенок! И фаза жизни у тебя – нулевая. А перейдет ли она в единичную – очень большой вопрос.

- Если я нуль, то ты – надутый дурак! – заорал Костик во всю глотку и, не зная, как выпустить энергию, почти не глядя, метнул нож в раскрытую дверь кухни.

Нож сверкнул в воздухе и с чавканьем вонзился в гранатовый лист.

Дверь из кухни Сергеевой квартиры выходила в небольшую прихожую, и прямо напротив проема была другая дверь – входная. Над ней, сколько я помню, всегда висела эта изящная деревянная штуковина – лист граната, искусно вырезанный из гранатового же дерева. По-моему, Сергей когда-то привез его из Армении, где водил знакомства с варпетами – народными мастерами. Работа была очень красивая.

Одни люди вешают над дверью подкову, другие – колокольчик, третьи, даже не будучи иудейского вероисповедания, прибивают к косяку мезузу – для красоты или охраны жилища. Сергей относился к гранатовому листу как к священной реликвии. На нем, разумеется, не были написаны буквы «шин», «далет», «йод», однако своя надпись все же имелась. С обратной стороны в дереве было вырезано армянское слово «бахт» – «счастье». Сергей перенял у варпетов благоговейное отношение к гранату – символу долголетия, счастья и здоровья – и верил в спасительную силу оберега.

Нож угодил точно в центр листа. Несколько секунд он торчал там, подрагивая, а потом амулет сорвался с гвоздя, упал на пол и раскололся пополам.

Сергей в ужасе уставился на обломки.

Именно в эту секунду дверь отворилась и вошла заснеженная Катя.

- Мальчики, что это у вас тут стряслось? – вопросила она, недоуменно разглядывая лежащий на паркете нож.

Позднее Сергей сказал мне, что, когда оберег с треском разлетелся на половинки, ему в ноздри самым ирреальным образом ударил знакомый отвратительный запах – скользкий и душный, отдающий псиной и мокрым песком. Запах крови.

Сергей всегда отличался повышенным интересом к запахам. Он, разумеется, не был специалистом в этой области, не был и тонким знатоком парфюмерии, то есть «Шанель № 5» мог отличить от «Дюны», а «Габриелу Сабатини» – от «Глории Вандербилт», но, вполне возможно, диапазон распознавания этим и ограничивался. Говоря о повышенном интересе Сергея, я имею в виду его умение не определять, а точно описать запахи, знание истории парфюмерного дела и поэтическое отношение к ароматам.

Когда-то Сергей написал несколько статей о запахах, и сейчас я хочу привести хотя бы один отрывок – мне почему-то кажется важным, чтобы этот текст иногда говорил голосом Сергея.

...Любопытную роль играли ароматы у некоторых племен североамериканских индейцев. С помощью запахов индейцы «фотографировали» воспоминания. Мужчина носил на поясе герметические коробочки с различными сильнопахнущими веществами. Это могло быть масло из коры каскариллы, или толуанский бальзам – камедь, доставленная из города Толу в земле чибчей, или ликвид-амбар – ароматическая смола стираксовых деревьев, да мало ли духов можно изобрести, живя в лесу! В минуты сильных переживаний индеец открывал какую-либо коробочку и вдыхал аромат. Спустя годы – при вдыхании того же запаха – в воображении вставала яркая картина давнего события. Получалось, что индеец всю жизнь хранил при себе памятные «снимки» – ровно столько, сколько коробочек умещалось на поясе…

...Это было много лет назад. Я впервые попал в большой арабский город – волшебный и пряный Каир – и второй день бродил без цели по его жарким людным улицам, стараясь больше смотреть, чем слушать, и больше слушать, чем задавать вопросы. Заблудиться я не боялся: в руках был путеводитель, который в случае надобности легко вывел бы меня из тупика.

С улицы Шампольона я свернул на улицу какого-то деятеля местного значения, пересек широкий проспект, свернул в тесный переулок, еще поворот, еще, и вдруг я оказался в одном из тех районов, которые на плане выглядят лишь частой безымянной сеткой, далеко не всегда точно вычерченной. Вокруг вздымались высокие серые, словно намеченные карандашом дома, изрядно уже обветшалые, на тротуаре сидели на низеньких скамеечках торговцы, разложив перед собой кучи алых, как сандал, фиников, желтых, как шафран, груш, темно-зеленых, как гашиш, манго, зеленых, как галаадский бальзам, съедобных кактусов и бледно-зеленых, как розовое масло, карамболей. И конечно, вездесущий хор грязноватых уличных мальчишек на все лады распевал одно лишь слово: «бакшиш». Я стоял в растерянности, не зная, что предпринять дальше.

- Не желает ли господин посмотреть один в высшей степени любопытный и столь же пристойный магазин? – раздался за спиной чей-то учтивый голос.

Я обернулся. В двух шагах стоял, изогнувшись в вежливом полупоклоне, небольшой полный человек в феске. Фиолетовая галабея на нем, вопреки привычному, вовсе не выглядела мешковатым балахоном, наоборот, казалась хорошо подогнанным, по мерке, одеянием. От человека исходил некий тонкий запах, легко, впрочем, побивавший прогорклую уличную духоту, но природа его была неясна.

- Что за магазин? – спросил я подозрительно,

- О, господин не пожалеет. Прекрасный магазин. Редкий магазин. Называется «Дворец тысячи и одной ночи».

Звучало очень соблазнительно. Я поразмыслил и согласился.

Мы прошли несколько десятков метров, и мой сопровождающий отворил неприметную дверь в облезлой стене многоэтажного дома, помедлил, пропуская меня вперед.

Я шагнул и… едва удержал равновесие, чуть не сбитый с ног тугой волной запаха, ринувшейся из проема. Запах был почти материален, он рвался наружу с настойчивостью скинувшего узы пленника, и все же пройти внутрь было нетрудно.

Во «Дворце» не оказалось Шехерезад, на что я, честно говоря, надеялся, но зато здесь было царство ароматов. На бесчисленных полках по трем стенам стояли тысячи, десятки тысяч бутылочек, баночек, кувшинчиков, флакончиков – стеклянных, глиняных алебастровых, терракотовых, фаянсовых, деревянных, фарфоровых, перламутровых. Но главенствовал здесь Запах. Он был не узником, а повелителем. Он содержал множество составляющих. Роза, жасмин, фиалка, мимоза и десятки неведомых ароматов, которые я, не будучи специалистом, не мог определить, кружились в воздухе.

Казалось, Запах мешал зрению. Здесь на самом деле вился синий дымок: курились благовонные палочки, – но Запах, только Запах дрожал туманом, застилал глаза, и я не сразу заметил во «Дворце» еще одного человека, уже в европейском строгом костюме, с непокрытой головой.

- Что прикажете? – обратился он. – Цветочные духи? Фирменные смеси? Привозные благовония?

Я молчал. Я старался разобраться в запахах и не мог. Одни ароматы легко узнавались – например, ландыш и гвоздика, – другие были непонятными и чужими, но каждый, смешиваясь с прочими, сохранял свою окраску. Здесь были запахи тяжелые и легкие, душные и веселящие, тревожные и пьянящие, мрачные и праздничные, оглушительные и тончайшие; запахи, бросающие косой взгляд, и запахи, открытые нараспашку; запахи рождения и смерти, братства и вражды, свободы и плена, радости и тоски; запахи утренние, вечерние, ночные, лунные, солнечные, звездные… лесные, полевые, тропические… речные, морские, воздушные, каменные... запахи грома и тишины, молнии и тьмы…

В ставшем сразу тесным помещении с головокружительной скоростью росло древо ароматов: его ветви, толстые и тонкие, удлинялись, сплетались, душили друг друга, тянулись ввысь, покрывались листвой и почками, бутоны лопались, распускались невиданными цветами, которые опадали и гнили на земле, а на их месте возникали новые, совсем уж не земные, чтобы тоже отцвести и исчезнуть…

- Если господину угодно, – звучал тихий голос, – он может приобрести «Нарцисс», или «Лотос», или «Лаванду». Есть «Гелиотроп», «Гардения», «Золотая акация», «Померанец», «Душистый горошек»...

Я не отвечал. Молчание мое было, видимо, истолковано как отказ, потому что торговец перешел к другим полкам и снял несколько флаконов. Нет, не флаконов… На язык просилось, может, и не с полным правом, полузабытое слово – «фиал».

- Вероятно, вас интересуют наши фирменные составы? Вот, например, «Тутанхамон». А здесь, – он потряс фиалом, – «Омар Хайям». Или, скажем, «Царица Хатассу», «Аромат Аравии», «Цветок Сахары», «Аида», «Нефертити».

Торговец перебирал бутылочки, и лицо его менялось, словно он вдыхал каждый аромат в отдельности и оценивал его в зависимости от личных пристрастий.

- О-о, «Пять секретов»! – наигранно оживился хозяин «Дворца», будто никак не ожидал найти у себя эту редкость. – Совершенно неповторимый аромат. Оцените! – Он открыл притертую пробку и поднес флакон к моему носу.

Увы, под древом благовоний уловить запах отдельного цветка было выше моих сил.

- Вижу, вижу, вы хотите чего-нибудь привозного, – «прочитал» говорливый торговец на моем лице. – Пожалуйста. Имеются перуанский бальзам, сандал, мускус, выдержанная амбра, королевская амбра, кашмирская амбра, фимиам…

- Фимиам, – наконец дал я ответ, не совсем понимая, как это фимиамом можно торговать.

Словно кто-то стер оживление с лица продавца

- Как прикажете. – Он пожал плечами и, порывшись в ящике прилавка, вытащил несколько штук палочек для возжигания – самый расхожий, как оказалось, здесь товар.

Все правильно: «инсенс» – он же фимиам, он же ладан – просто воскурение, благовонный дым, который образуется, если зажечь палочку. Я понял, что прогадал, но сработал механизм ложной гордости: отступать было нельзя.

- То, что нужно! – объявил я, жалея в душе о загадочной «кашмирской» амбре и утерянных навсегда «Пяти секретах». – Заверните.

И много дней после этого моя комната была наполнена немного душноватым, немного тяжеловесным, немного пряным, немного дурманящим запахом – кадильным ароматом курящейся палочки…

Заканчивалась эта статья так:

...Не так давно мне подарили благовонную палочку, привезенную из индийского штата Кашмир – того самого, откуда якобы происходила загадочная «кашмирская» амбра и где, разумеется, никакой амбры быть не может, потому что кашалоты в Кашмире не водятся. Почему-то волнуясь, я поднес к палочке зажигалку.

По комнате мгновенно распространился знакомый – немного тяжеловесный, немного дурманящий, немного пряный, немного душный – запах. Синий дымок фимиама поплыл к потолку.

Конечно же, я сразу вспомнил и «Дворец тысячи и одной ночи», и незримое древо с вьющимися ветвями благовоний в полутемной единственной комнате роскошного «Дворца», где на палках стояли всплывшие из сказок Гауфа фиалы. Североамериканские индейцы были глубоко правы. Ароматы – это действительно «фотографии» воспоминаний…

Макарычева убили первого февраля. (В этот же день, во на восемьдесят восемь лет раньше, были застрелены португальский король Карлос I и его сын кронпринц Луши, а Рене Декарт, Мэри Шелли, Пит Мондриан и Бастер Китон умерли своей смертью – в разные годы, конечно.) После этого целую неделю – до следующего четверга – никаких эксцессов не было. Сергей каждый день ждал звонков – из прокуратуры, из «Феникса», от родственников Владислава Пантелеевича, от неведомых покупателей «Черной книги», – но никаких тревожных событий не происходило.

Сергей, конечно, ни на секунду не поверил, что судьба отпустила его. Просто она давала необъяснимую передышку.

После субботнего происшествия он несколько дней не разговаривал с Костиком – не мог простить ему разбитого оберега. Сергей суеверно считал, что теперь удача отвернется от него. Костя тоже платил отцу молчанием – из ложно понимаемой гордости он не начинал разговора первым.

Отношения Кости с отцом давно уже не были простыми. Камнем преткновения выступали книги. Сергей не понимал, как в литературной семье, в набитой книгами квартире мог вырасти абсолютно не читающий человек, хотя, наверное, повинны в этом были он и Катя. (Надо думать, у Костика имелись свои претензии к Сергею: он, видимо, тоже не понимал, как отец мог дойти до жизни такой – проторчать на белом свете сорок пять лет и не разбираться в рок-группах, ни уха ни рыла не смыслить в металле, хард-роке, панке, рейве, гранже, рэпе, не знать исполнителей, не ориентироваться в современных фильмах, путать знаменитых артистов.) Правда, если Сергей, страдающий, как и всякий человек. рефлексией, временами корил себя, то Катя, женщина радикальная, перекладывала ответственность на школьное окружение и видеокультуру, с которой, она полагала, бороться невозможно.

Kaк-то раз Катя увидела на столе у младшего сына тетрадку, непохожую на учебную, и, не совладав с любопытством, заглянула внутрь. Это был доморощенный вопросник, составленный кем-то из Костиных друзей и пущенный по классу. Там были смешные и наивные вопросы, были серьезные, попадались похабные, однако не скабрезный тон некоторых записей поразил Катю. Один из вопросов формулировался следующим образом: «Твое отношение к книгам». Строчкой ниже недрогнувшей рукой Кости было написано всего одно слово: «Ненавижу!»

Что ни день, Катя уговаривала Костика взять какую-нибудь книгу и прочитать хотя бы страницу. Костя либо равнодушно обещал – и конечно, тут же выбрасывал обещание из головы, – либо ссылался на тренировки. Он действительно очень много занимался спортом, тратил на это почти все свободное время, – родители, понятное дело, не протестовали: по крайней мере, мальчик растет здоровым и физически развитым.

Во время рабочей недели Сергей как-то не умел найти времени для разговоров с сыном. Он приезжал домой из издательства довольно поздно, ужинал, смотрел по телевизору какую-нибудь программу новостей – девятичасовую по первому каналу или десятичасовую по четвертому, в зависимости от времени возвращения,– а потом садился к компьютеру: писал разнообразные бумаги, редактировал очередную книгу, переводил то с английского, то с французского. Переводческую работу он всегда любил и даже отдавал ей предпочтение перед прочими творческими делами. Глубокой ночью он выключал компьютер и ложился спать. В будни Сергей не позволял себе спать больше пяти-шести часов.

Костя же прибегал домой после школы, обедал, делал какие-нибудь уроки, уносился на тренировку, возвращался вечером, доделывал уроки, если хватало сил доделывать, и валился спать – как раз тогда, когда отец, передохнув, садился за домашнюю часть своей вечной работы. Утром Сергей дорожил каждой минутой сна, а Костя вставал рано и выходил из дома на обязательную пробежку, после которой ему едва хватало времени позавтракать и добраться до школы без опоздания.

На февраль Сергей напланировал себе особенно много работы – первого марта он собирался улететь в Америку на компьютерную выставку «Интермедиа», куда получил официальное приглашение, поэтому семь-восемь дней, которые он рассчитывал провести в Калифорнии, следовало компенсировать заранее.

Впрочем, спокойной, как я уже сказал, выдалась лишь первая неделя февраля.

Восьмого числа, в день рождения Жюля Верна, Сергей опять испытал фантастическое потрясение. Фантастика, вопреки памятной дате, была сугубо ненаучной.

Утром Сергей задержался дома: ему пришлось отправить несколько факсов с домашнего компьютера.

Как только модем закончил работу, раздался телефонный звонок. На часах было четверть одиннадцатого.

- Ты что это с утра пораньше на телефоне висишь? – Сергей узнал голос Эдуарда Семеновича.

- Факсы отправлял. Ты давно прозваниваешься?

- Минут двадцать. Немедленно приезжай.

- Я и так выхожу.

- Поспеши.

- Что случилось?

- На месте объясню. По-моему, наезд. Быстрее

Для российского предпринимателя нет более грозного слова, чем «наезд». Его, конечно, пугает еще словосочетание «налоговая полиция», однако наезд все же покруче. Правда, налоговая полиция – тоже наезд, только государственный.

Я, между прочим, как человек неделовой и к предпринимательству отношения, по счастью, не имеющий, о криминальном значении слова «наезд» узнал только недавно. Было даже смешно.

В Петербурге позвонил, тоскуя, один знакомый и говорит: «Не знаю, что и делать, на меня наехали». – «Машина цела?» – спрашиваю я. «Какая еще машина?» – недоумевает знакомый. Я говорю: «Ну, раз наехали, значит, помяли что-нибудь – бампер там, крыло, двери, я знаю?» – «Дурак ты, оказывается, – грубо говорит знакомый. – Ничего не помяли. Пока. Если и помнут, то меня самого. Или мой банковский счет».

Тут-то я и понял, что наезд – это вымогательство с угрозой физической расправы. Впрочем, далеко не всегда наездчики прибегают к угрозам. Часто в обмен на деньги они предлагают свои услуги. И называется это – «защита предприятия».

Сергей выбежал на улицу, где его уже минут сорок ждал неизменный Петя, и помчался в «Сван».

Гадать, кто наехал, было бессмысленно – скоро он и так все узнает, – поэтому в пути Сергей, как ни парадоксально в данной ситуации, предавался этимологическим размышлениям. Мрачно глядя перед собой, он крутил в голове слово «наезд».

«Кто сказал, что это словечко российского происхождения? Окраска действительно наша, а с точки зрения арготического применения – слово международное. Вот в Англии еще в семнадцатом веке гулял оборот «райд аут», что на русский язык переводится как «выезд» или тот же «наезд», а означает «разбой на большой дороге». Почему тогда это называли «выездом» – понятно: разбойники, естественно, промышляли на лошадях. Почему у нас привился «наезд» – тоже понятно: ЭТИ приезжают обычно на «мерседесах». А вообще в международном сленге нечестный отъем денег у предпринимателя, обман, грабеж, шантаж давно называется «рэкит». В русский язык оно вошло как «рэкет», но правильнее «рэкит», так, во всяком случае, произносится. Ильф и Петров его забавно описали в «Одноэтажной Америке». Интересно, из десяти человек хоть один скажет, почему в американском английском вымогательство стало называться «рэкитом»? Думаю, нет. Наверняка начнут лепетать какую-нибудь ерунду про ракетки. Как тогда мне Эдик ответил, когда я спросил его, знает ли он происхождение слова «рэкет». «От тенниса идет, – не задумываясь сказал Эдик. Он вообще любит отвечать с ходу, делая вид, что ответы на все мыслимые вопросы знает заранее. – Рэкет – ракетка. А деньги – как мячик в теннисе: туда-сюда, туда-сюда». Глупейший ответ. При чем здесь теннис? «Рэкет» – это по-английски шум, гам, суматоха, отсюда перенос значения на всякого рода незаконную деятельность. Элементарно. А вот ответить на вопрос, почему шум именуется «рэкетом» и какая здесь связь с ракеткой, которая на самом деле происходит от арабского «рахет» или «рахах», ладонь, – посложнее будет. На самом деле связи никакой, чистая омонимия. Слово «рэкет» – результат метатезы, перестановки звуков: было когда-то «рэттик», стало «рэкет». А «рэттик» – это от «рэттл», тарахтеть, греметь, обыкновенное звукоподражание: ра-та-тл, ра-та-тл, ра-та-тл. Погремушка, колотушка ночного сторожа, гремучая змея. Гремучка по-английски «рэттлснейк». Похоже, встреча с гремучими змеями мне сейчас и предстоит…»

Сергей ожидал увидеть в «Сване» бог знает что: разбитые компьютеры, опрокинутые стулья, поваленные столы, рассыпанные по полу бумаги, связанных, дрожащих сотрудников, сидящих у стены под дулами автоматов. Однако ничего такого он не обнаружил. В издательстве было тихо и спокойно, все сидели по местам, работали.

Эдик встретил Сергея у дверей и тут же увел в свой кабинет.

- Боюсь, что спокойная жизнь у нас кончилась, – начал он, уставив на Сергея тяжелый, немигающий взгляд. – Утром приехала целая группа.

- Сколько их было?

- Четыре человека. Совсем молоденькие, на вид – сопляки.

- Когда это было?

- Я же говорю, утром. В половине десятого, если точно. Один заявил, что хочет побеседовать с руководством, а остальные начали шнырять по комнатам. Потом все собрались здесь, в моем кабинете. Но разговаривал только один, остальные молчали.

- Угрожали?

- Нет, что ты! Очень вежливая была беседа. Мол, мы представляем фирму, которая оказывает услуги разным предприятиям. Сейчас объезжаем издательства. У вас – сразу видно – охраны никакой, решетки на окнах хилые, любой может залезть. Понимаешь, на что он намекал?

- Как не понять, – вздохнул Сергей. – А ты что ему?

- А я дураком прикинулся. Говорю, ребята, вы что, рэкетиры? Так сразу и скажите.

- Ну ты даешь! А они?

- Они даже сделали вид, что обиделись. Ну что вы, говорит их главный, – между прочим, все время на «вы», ни разу не тыкнул, – мы фирма серьезная, какие мы рэкетиры? Можем даже договор составить. О совместной деятельности. Широкого плана. Мы вас берем под защиту, а вы нам платите. В рамках договора можем оказывать разнообразные услуги. Если нужны деньги на какой-то срок под проценты – пожалуйста, готовы предоставить. Если нужно с кого-то долг получить, тоже сделаем. Без проблем. И так далее.

- И во сколько же они оценивают свои услуги?

- А вот этого они мне не сказали. Я, конечно, спросил их главного о деньгах. Нет, говорит, это мы с вами даже обсуждать не будем, я хочу с хозяином говорить.

- Так и сказал – «с хозяином»?

- Так и сказал.

- Ну и где же они?

- Минут за пятнадцать до тебя уехали. Сначала хоте ли дождаться – я им сказал, что ты скоро будешь. Посидели, я им даже кофе предложил, коль скоро такое вежливое и милое у нас собеседование. Они отказались. А потом их главный говорит – времени у нас немного, есть и другие дела, кроме разговоров с вами, передайте хозяину, что приедем завтра в одиннадцать. Я на всякий случай сказал, что ты завтра очень занят. Он проглотил. Говорит, хорошо, послезавтра. Я ему – но ведь это суббота. Он: ничего, мы и по субботам работаем, приедем в три. Я согласился.

- Значит, у нас два с половиной дня на размышления. Это хорошо. Молодец, что оттянул. На чем они были – на «Мерседесе»?

- Нет, всего лишь на «шестерке».

- Номер записали?

- Конечно, я Алене шепнул, она специально за хлебом в магазин вышла, чтобы их машину рассмотреть.

- Московский номер?

- Код – пятьдесят, значит, Подмосковье. Но я, разумеется, спросил, откуда они.

- Неужели ответили?

- Поначалу тот парень ушел от ответа. Минут через пять я опять спросил. Он говорит, фирма зарегистрирована в Лобне.

- По дороге на Дмитров, стало быть. Может, дмитровская группировка?

- Не факт.

Сергей помолчал, побарабанил пальцами по столу.

- Ну, что будем делать? – задал он провокационный вопрос: провокационный – потому что и сам уже понял, как действовать дальше. – Сдаваться? Пойдем к ним под крыло?

- Ты с ума сошел! Это ведь первый разговор такой вежливый. Дальше они покажут зубы. Коготок увяз – всей птичке хана. Если взять у них деньги – на счетчик поставят. Если продать им наших должников – дело до «мокрухи» может дойти. Просто встать под их защиту – это значит, очень скоро все дело перейдет под их контроль. И тогда ты книжку стихов Эмили Дикинсон уже не выпустишь. Вообще ничего неходового не выпустишь. Будешь гнать триллеры и порнуху, лишь бы ублажить их аппетиты. Я уж не говорю про «Черную книгу». Тогда нам вообще ее не видать как собственных барабанных перепонок.

- Ты прав, друг мой, – задумчиво сказал Сергей. – Полностью прав, как всегда. Совпадает.

- С чем совпадает?

- С тем, что я думаю. Надо от них уходить. Но как?

- Может, просто-напросто прикинуться бедными? Тем более что и прикидываться нечего – у нас с деньгами не густо. Мол, ребята, рады бы, да денег нет, хотите – проверьте в банке, счет почти пустой. Мы люди скромные, интеллигентные, деньги зарабатывать не умеем, кое-какие книжки выпускаем, с хлеба на воду перебиваемся, тем и живы.

- Такой номер не пройдет, – возразил Сергей. – Я с этой публикой лично не сталкивался, но слышал о ней много. Они на бедность не очень-то клюют. Скажут – нет денег? Тогда работайте лучше, выпускайте другие книги, зарабатывайте как следует, а мы вам поможем, деньгами, советами, подскажем, что лучше выпускать. И всё. «Сван» тихо умирает. Точнее, вывеска остается, а доброе имя очень быстро замазывается краской кича. Знаешь, сколько таких случаев уже было? Я знаю. Десятки. А может быть, сотни.

- Тогда я не представляю, как быть.

- А я представляю. Для начала пойду искать советов. Бесплатные советчики, славу богу, еще не перевелись…

Систему мелиорации Сергей сообразил, еще когда слушал Эдуарда. Первые каналы – официальные: милиция, прокуратура, управление по борьбе с организованной преступностью, везде есть хорошие знакомства. Конкретных действий он пока предпринимать не будет, послушает мнение профессионалов. Допустим, ничего утешительного они не скажут, тогда придется подключать каналы неофициальные. В общем, если Бог не выдаст, то и свинья, скорее всего, не съест…

Сергей набрал номер своего знакомого в прокуратуре, убедился, что тот на месте, и договорился о встрече во второй половине дня, после чего направился в милицию.

С ближайшим отделением милиции у «Свана» были дружественные отношения. Патрульные по ночам по нескольку раз проезжали мимо дверей издательства – посматривали, нет ли каких-нибудь неожиданностей, – участковый заходил по первому приглашению, а то и заглядывал без всякого повода выпить кружку, если выпадала минутка; сотрудники же издательств активно снабжали отделение хорошими книгами. К удивлению Сергея, милиционеры – он терпеть не мог слова «менты» – были люди читающие. Во всяком случае в этом отделении.

Начальник отделения принял Сергея сразу и внимательно выслушал. Сергей еще с порога дал ему понять, что визит неофициальный, даже конфиденциальный, и заявления он пока писать не будет. Начальнику было года тридцать два – тридцать три, красивый чернявый парень, при ходьбе он еле заметно хромал – наследие Афганистана. По мере рассказа Сергея он все больше кривил лицо, словно сосал дольку лимона.

- Ну что я могу тебе сказать, – ответил он, дослушав до конца. – Не люблю я этих вежливых рэкетиров, лучше уж откровенный бандит, с ним понятнее. Хочешь, мы их возьмем послезавтра? В элементе. Мои ребята их повяжут – те пикнуть не успеют.

- Не хочу, – сказал Сергей.

– Вот и я не хочу, – согласился начальник. – Хорошо, если в машине обнаружатся незарегистрированные стволы, тогда дело ясное. А если нет? Что мы им привесим? Да ничего. Они же выступают с вполне законным предложением – хотят заключить с вами договор, оказывать различные услуги. Это никому не возбраняется. Ну, может, машина окажется угнанной, с перебитыми номерами. А если нет?

– А если нет – вы их отпустите, и тогда дня через три по мне сделают два предупредительных выстрела. В голову.

- Могут, – кивнул начальник. – Вот тогда мы их точно возьмем! – жизнелюбиво захохотал он.

- Значит, в неофициальном порядке ничего сделать нельзя? – спросил Сергей.

- И даже в официальном. Это дело пока несерьезное. Вот если они начнут угрожать или продемонстрируют какие-нибудь силовые действия, тогда сразу давай сигнал. Ответим всей огневой мощью.

- И на том спасибо, – поблагодарил Сергей. – Значит, пока…

- Пока могу взять их под наблюдение. Вот они послезавтра появятся, мои ребята к ним пристроятся и помотаются по городу, поймут, откуда уши растут. У меня, правда, всего отделение милиции, сил немного, но если что – в город передам; там твоих гостей мгновенно вычислят.

- А чего вычислять? – сказал Сергей, поднимаясь, чтобы уходить. – Номер известен, Лобня – городишко маленький. К какой-нибудь группировке они наверняка принадлежат. Например, к дмитровской.

- Что-то я про такую не слыхал. Если Лобня, то скорее всего долгопрудненские. Хотя «Долгопа» – серьезная компания, они так работать не будут. Не их «модус операнди». Это какие-то новые «славяне».

- Все равно, мне кажется, по Лобне их нетрудно установить. Если заняться, они через два часа будут как на ладони.

- Ты не думай, что я не займусь. Конечно, займусь. А тебе совет – не дергайся. Переговори с ними. Не отказывай, но и не соглашайся. Попроси время на размышление. И сразу звони. Не сомневайся, мы тебя в обиду не дадим. Ну, пока…

Знакомого Сергея, который работал в московской прокуратуре, звали Марк Леонидович Штайнер. Я тоже немного знал его, мы несколько раз встречались. Колоритный мужчина – вылитый американский адмирал Честер Уильям Нимиц (тот самый, который от имени США подписал акт о капитуляции Японии): волевое лицо, крупный прямой нос, глубоко посаженные глаза, высокий лоб, короткие седые волосы.

Штайнер был настоящим «зубром» сыска. Он ловил преступников при Софье Власьевне, при перестройке, при демократах и будет ловить при любой власти, потому что не придумано еще такого государственного устройства, которое лишило бы одну часть общества удовольствия зарабатывать деньги, а другую часть – удовольствия эти деньги отнимать.

Сергей знал Штайнера лет двадцать. Когда-то Марк Леонидович довольно успешно писал повести на криминальные темы, а Сергей их не менее успешно рецензировал. Отношения «автор – рецензент» далеко не всегда переходят в дружбу, но здесь дружба все-таки родилась и не умерла, когда Штайнер забросил писание, а Сергей оставил рецензирование.

Марк Леонидович радушно встретил Сергея в своем кабинете, сам повесил в шкаф его куртку, предложил чая с печеньем, потом уселся за стол.

Минут семь они обменивались пустяковыми новостями и вспоминали общих знакомых, а потом Штайнер, посмотрев на часы, попросил Сергея перейти к делу – ведь не за тем же Сергей приехал, чтобы рассказать, какой ужасный роман опубликовал их общий приятель, и посетовать, что он, Штайнер, давно ничего не пишет.

Когда Сергей пересказал Марку Леонидовичу события сегодняшнего утра, тот довольно долго молчал, рисуя остро заточенным карандашом какие-то загогулины на листе бумаги.

- Ты, наверное, удивишься, – сказал он минуты две спустя. – Полагаю, ты сюда не за этим шел. Но мой тебе совет войди с этими людьми в союз.

- Что? – Сергей не поверил своим ушам.

- Поверь, я говорю это, основываясь на богатом опыте. Прищемить таких деятелей невероятно трудно. Они работают тонко и профессионально. Не обманывайся внешним видом побывавших у вас мальчиков. На место приезжают боевики, «шестерки», а боссы, как правило, далеко. Это умные, грамотные и потому весьма опасные люди. Среди них есть и профессионалы сыска, и талантливые артисты, и интеллектуалы. Ты удивился бы до глубины души, узнав, сколько докторов наук среди заправил мафии. Их внешняя деятельность – в рамках закона, а внутренняя – для закона почти недосягаема. Знаешь ли ты, что НИ ОДНО дело, связанное с профессиональным рэкетом, не было доведено до конца? Они даже в суд не попадают, эти дела.

- Ну да? – усомнился Сергей. – Только и слышишь – там взяли этих, там осудили тех.

- Милый ты мой, – покачал головой Марк Леонидович, – речь ведь не о тех, которые жарят людей утюгами или присылают отцу-коммерсанту отрезанное ухо его собственного ребенка. Этих мясников установить нетрудно, их-то и берут, и судят, и сажают, и правильно делают. Но эта мразь – низы криминального мира, дилетанты либо идиоты.

- Кого же тогда имеете в виду вы? – спросил Сергей.

- Я имею в виду ту мафию, которая реально контролирует бизнес и банки. Тех, кого взять невозможно, не зацепив при этом нормальных людей.

- Не понимаю – что значит «не зацепив нормальных людей»? – Сергей не играл в наивнячка, он действительно не понимал.

- Объясняю. К тебе пришли люди и предложили заключить с ними некий договор услуг. Так?

- Так.

- Допустим, ты для видимости соглашаешься, даже подписываешь договор, но тут же идешь к нам или в иные органы и сообщаешь о сделке. Пока все законно, мы ничего сделать не можем. До той поры, пока эти деятели не начнут вымогать крупные суммы за рамками договора. Это, конечно, произойдет, не сомневайся, но тогда придется копать не только их, но и вашу финансовую деятельность, а ты можешь поклясться что у тебя нет никаких нарушений?

- Пожалуй, нет.

- Ну вот. Ты оглянуться не успеешь, как акцент следствия будет перенесен с вымогателей на тебя, они уж об этом позаботятся, потому что можно воздействовать на следователя, можно купить судью, мало ли что можно устроить в нашей российской мутной воде. Именно поэтому организации, подписавшие такие договоры, уже никуда и никогда потом не обращаются…

- Хорошо. – Сергей решил подойти с другого конца. – А если я отказываюсь войти с ними в сделку? Что тогда? В ход идут утюги?

- Вовсе нет. – Марк Леонидович отбросил карандаш, встал из-за стола, подошел к книжному шкафу и, вытащив толстый том, показал его Сергею. На обложке было написано: «Налоговое законодательство России. Сборник материалов». – Ты в полном объеме знаешь это законодательство?

- Разумеется, нет.

- И твой бухгалтер тоже – нет. А в этой книжище, между прочим, далеко не всё. Есть дополнения к налоговым инструкциям, есть новейшие подзаконные акты, есть еще много чего. Эти же деятели, как правило, знают финансовую механику досконально. Если ты отказываешься от их «помощи», они от тебя на некоторое время отвязываются. И начинают работать. Изучают банковскую информацию – соответствующие каналы у них имеются, – следят за твоими потоками денег. Если ты прикинулся нищим и они видят, что так оно и есть, – оставляют тебя в покое до лучших времен. Но если на твой счет поступают крупные суммы и уходят крупные суммы, а без этого не обходится ни одно нормально работающее предприятие, они принимаются разнюхивать твои ошибки и просечки. Я имею в виду бухгалтерские ошибки и налоговые просечки. И в один прекрасный день у тебя в кабинете возникает интеллигентный, хорошо одетый человек с толстой папкой в руках. Он начинает показывать тебе копии разных документов и рассказывать, что ты кому недоплатил, откуда взял те или иные неоприходованные суммы, как распорядился «черным налом» в ноябре и как – в декабре. И так далее. Еще не дослушав его, ты будешь готов заплатить немаленькие деньги, чтобы эти сведения остались между вами, и на свет появится все тот же договор. Только сначала ты должен будешь оплатить проделанную этими доброхотами работу, хотя ты ее, конечно же, не заказывал.

- Вы, по-моему, недавно перечитывали Ильфа и Петрова, – съязвил Сергей. – Это точное описание взаимоотношений Бендера и Корейко.

- Зря иронизируешь. – Марк Леонидович грустно улыбнулся. – Эта схема стара как мир. Не Ильф и Петров ее придумали, и после их романа она отнюдь не приказала долго жить. Очень эффективный способ во все времена.

- Вы хотите сказать, что у меня нет выхода? – жалобно спросил Сергей.

- Я такого не говорил. – Штайнер, который до этого ходил по кабинету, снова сел на свое рабочее место. – Возможно, эти ребята больше не появятся. Возможно, они придут, вы поговорите, и они, осознав, что с вас навар невелик, уберутся восвояси. Возможно, кто-то более умный, чем я, сообщит тебе какой-нибудь надежный рецепт. Мое же мнение я сказал тебе с самого начала: войди с ними в переговоры. Возможно, удастся так определить ваши взаимоотношения, что платить придется не очень много и ты даже сможешь извлечь иа называемой защиты определенную выгоду. По крайней мере, другие «защитники» к тебе лезть не будут.

- И это все, что мне может посоветовать прокуратура? – Сергей хотел найти хоть какую-нибудь трещинку в непоколебимости Штайнера.

- Это то, что тебе может посоветовать старый друг-профессионал. Если уж говорить о прокуратуре, то она может многое. Например, врубить свящи с МВД, установить этих мальчиков и прижать их. Но пострадают, разумеется, «шестерки», а не боссы. И пострадаешь ты. Только это будет не рэкет, а обыкновенная месть. И в ход пойдут не утюги, а, возможно – автоматы. Ты все понял?

- Конечно, понял. – Сергей и впрямь узнал из беседы немало нового. – Еще один вопрос. Можно?

- Давай.

- Эти мальчики… Судя по описанию моего зама, больно уж они сопливые. Как-то не верится, что оя связаны с мудрыми всесильными боссами.

- Еще раз говорю. Внешность боевиков часто обманчива. Вообще говоря, есть всего лишь два варианта. Либо вас навестили представители серьезной группировки, и тогда, если дашь согласие, жди разговора с человеком более высокого уровня. Либо же это «волки» – молодые мафиози, претендующие на передел контролируемых сфер и оттяпывающие у стариков куски влияния. «Волков» надо бояться больше всего. Они наиболее опасны. Человеческая жизнь для них – ничто Знаешь, те, кто нажимает на спусковой крючок, делятся на три категории: одни думают, потом стреляют; другие стреляют, потом думают; третьи стреляют и не думают вовсе. Вот «волки» эти самые третьи и есть...

Уже уходя из кабинета Штайнера, Сергей вспомнил о пуле.

- Да, вот еще что, Марк Леонидович, – сказал он, выуживая пулю из кармана. – Можно установить, от какого это оружия?

- Это что, имеет отношение к наезду? – удивился Штайнер. – Судя по твоим словам, пока еще никакой пальбы не было.

- Нет, к наезду это отношения не имеет. Это, возможно, вообще ни к чему не имеет отношения. Просто мне лично… ЛИЧНО, – подчеркнул Сергей, – интересно знать, из какого оружия выпорхнула эта птичка.

- Ты что же думаешь, криминалисты – боги? – поднял брови Штайнер. – Или Вайнеров начитался? Систем оружия очень много, и точно определить принадлежность пули бывает просто невозможно. Есть, конечно, справочники, альбомы, но если пуля деформированная, как в этом случае… Хм… Хорошо хоть донце в целости, калибр можно точно установить. А что касается собственно оружия… Ладно. Попробую. Отдам нашим экспертам. Для тебя ЛИЧНО, – улыбнулся он.

Можно сказать, что только после разговора со Штайнером Сергей испытал нечто похожее на приступ страха. До этого момента он относился к проблеме наезда как к некоей математической задаче, к уравнению, решение которого обязательно найдется. Теперь же он не был уверен в существовании решения. По лестнице прокуратуры Сергей спускался в смятенном состоянии. И с нарастающей головной болью. Вдобавок ко всему в нем сидело саднящее чувство, что хороший человек и старый друг Марк Штайнер каким-то непонятным образом его предал.

На кассете «Альбенис» у Сергея есть пассаж о предательстве. Он достаточно необычен, и, мне кажется, вполне уместно инкрустировать его именно сюда.

||||||||||

«Я часто задумываюсь о слове «предательство». В большинстве европейских языков оно строится одинаково: приставка «пере-» или «пре-» и корень от глагола «дать». Английское «тризон», французское «траизон», немецкое «феррат», русское «предательство» – все это видоизменения или кальки латинского «традере», «транс» плюс «даре» – передавать. Получается, что предать – это передать что-то кому-то чужому Ответственность, любовь, дружбу, мир, спокойствие, информацию, тайну. Слово «традиция» идет от того же латинского «традере». Выходит, традиция – это предательство. Но чего? Наверное, традиция – предательство новизны.

Слово «переводчик» – очень близкое: пере-водящий, передающий. У итальянцев есть поговорка «традутто ре – традиторе», переводчик – это предатель. На самом деле, по обе стороны тире стоит практически одно и то же слово, только в разных формах.

Я не согласен с итальянцами. Хороший переводчик – это соавтор. А вот плохой переводчик – действительно предатель. Он предает смысл.

Я знаю, что многие друзья, с которыми я расстался в жизни, считают меня предателем. Для иных истончение и затем обрыв дружеских связей – непременно предательство, потому что они полагают, будто дружба должна длиться вечно. Это не так. У дружбы, как у любого живого организма, есть рождение, жизнь и смерть.

А биологическая смерть – не предательство. Предательство – желание смерти и осуществление смерти. С точки зрения этимологии, невинное слово «амортизация» имеет страшный смысл. Оно означает «умерщвление».

Я не считаю, что когда-либо предавал – то есть «амортизировал» – дружбу. Одни дружеские связи сохранились, другие потеряли валентность. Это естественно.

Но у меня есть свойство, которое действительно может оттолкнуть людей. Как только я осознаю, что стал кому-то не нужен, не интересен, утомителен, как только замечаю, что стал стеснять кому-то жизнь, я вычеркиваю себя из этой жизни. Это принципиальная разница: не кого-то вычеркиваю из своей жизни, а себя – из чьей-то. Вот чего многие люди не могут понять.

Человек не имеет права кого-либо, кроме себя самого, вычеркнуть из жизни – ни морально, ни физически. Я думаю, даже Бог, всемогущий, а потому и всевидящий, не имеет на это права.

Такое право принадлежит только природе – незрячей горничной слепой Вселенной».

Я пишу этот текст – тку это полотно, как сказал бы Сергей, – уже три дня, почти без отдыха. Я один в квартире, жена и дочь на даче, в Отрадном, они ждут меня там, но пока я не закончу, я не выеду из Петербурга.

Пора белых ночей очень помогает писать. Карандашная темнота опускается ненадолго, всего часа на два, я почти не замечаю ее, поскольку отрываюсь от бумаги редко – чтобы перекусить, или поспать два-три часа, или совершить короткую прогулку к заливу. Я словно в лихорадке. Мне кажется, я почему-то могу не успеть. Куда? К чему? Не знаю ответа. Но ощущение краткости кем-то и на что-то отпущенного срока присутствует постоянно.

На моем столе стоит стереомагнитофон «Хитачи», рядом лежат Сергеевы кассеты. Время от времени я вставляю то одну, то другую, нажимаю на клавишу и слушаю голос Свана (Сергей терпеть не мог, когда этим словом обозначали его самого, и такую вольность изредка позволяли себе только очень близкие друзья, – а вот название своего издательства очень любил). Это ужасно помогает писать и в то же время действует как-то инфекционно. Я чувствую, что два в общем-то разных стиля – стиль слов моего друга и стиль, каким обычно пишу я, постепенно сходятся, сливаются, перемешиваются, унифицируются, и поскольку я бессилен что-либо сделать с тканью Сергеевой речи, это означает только одно: я поддаюсь влиянию магнитофонных звуков, и моя рука уже принадлежит не только мне, но и отчасти тому, кто надиктовал на пленку три часа пестрого монолога.

Я только что вернулся с прогулки, даже с небольшого одиночного пикника. Купил себе флакон «Смирновской» водки, полуторалитровую бутылку «Херши», хлеба, швейцарского сыра, финского сервелата (между прочим, «сервелат» означает «мозговая колбаса», хотя в нынешних сервелатах никаких мозгов, по-моему, нет; страстишку к этимологическим поискам я тоже подцепил у Сергея), сложил все это в полиэтиленовый пакет и пошел к ковшу Галерного Фарватера, где стоит памятник подводной лодке «Народоволец».

Там, на берегу ковша, я славно провел время – выпил водочки, закусил вкусными вещами, полюбовался сандаловым небом и полынной водой (Сергей оценил бы эти сравнения). Потом поднялся, засунул фляжку с недопитой водкой в задний карман брюк и направился к дому.

Проходя мимо домика, где размещается «Музей подводной лодки “Народоволец”», я сунул пустую бутылку из-под «Херши» в урну, стоявшую около двери черного хода.

Из двери тут же – словно он давно ожидал этого – вышел крепко пьяный мужик, видно, хранитель сокровищ подлодки, мутно посмотрел на урну, на меня, снова на урну и заорал:

- Ты что, мудак, с ума сошел?

Я одеревенел и замер на месте. Я мог ожидать чего угодно, только не такой реакции. Что же я натворил?

Мужик яростно выхватил пластиковый сосуд из урны, обогнул угол дома, со страшной силой наподдал бутылку ногой, так что она улетела в ковш, вернулся и с треском захлопнул за собой дверь.

Впрочем, дверь снова мгновенно отворилась, высунулась голова мужика и, вылупив глаза, проревела:

- Еще раз такое сделаешь, пидар, – убью!

Поразительно загадочна натура пьяного русского мужика!

Прав, тысячу раз был прав Джордж Майкс, когда писал (перевод, между прочим, Сергея):

«Худший вид души – это великая славянская душа. Люди, которые страдают ею, обыкновенно очень глубокие мыслители. Такой человек может сказать, например, следующее: «Иногда мне очень весело, а иногда очень грустно. Можете объяснить почему?» (Не можете и не пытайтесь.) Или такое: «Я невероятно загадочен… Иногда мне хочется, чтобы я был не здесь, а где-нибудь еще». (Не говорите ему «Мне тоже этого хочется».) Или же: «Когда я ночью в одиночестве прыгаю с дерева на дерево, то часто думаю: жизнь так странна…»

Все это очень глубоко, и это именно душа, ничего более…»

Я вернулся домой, выпил полстакана водки и снова придвинул к себе лист бумаги.

В тот февральский день Сергей посетил еще трех человек: своего знакомого в управлении по борьбе с организованной преступностью – Максима Борисова – и двух наиболее близких людей в издательской среде – братьев Токаревых, державших собственное издательство «Конус». (Замечу в скобках: «Конус» не имел никакого отношения к книгам по математике. Название было образовано из первых слогов имен братьев – Константина и Устина. Сергей был с ними очень дружен, потому и позволял себе, будучи в хорошем настроении, иногда допытываться: а если бы старшего брата звали Анатолий или Андрей, назвали бы они свою фирму «Анус» или нет? В один прекрасный день Устин нашелся и парировал вопрос Сергея: а если бы у тебя было отчество, допустим, Родионович или Романович, ты как бы назвал свое издательство – «Сран», что ли?)

Никаких новых ключей к решению уравнения эти встречи не дали.

Максим пришел в ярость – совсем эти «волки» распоясались (для него не было сомнения, что Сергея навестили именно «волки») – и потребовал, чтобы Сергей дал ему полную информацию: когда будет следующая встреча, где, номер машины, приметы… «Один микроавтобус с ОМОНом, и от этих щенков перья полетят!» – бушевал Максим, не очень, видимо, отдавая себе отчет, что щенки с перьями бывают скорее у грифонов, а не у волков. Сергей поблагодарил Максима, от выдачи информации воздержался и сказал лишь, что если дело начнет принимать нежелательный оборот (он совершенно не представлял, что такое «нежелательный оборот» в его ситуации), то непременно выйдет на связь.

Мнения братьев Токаревых разделились. Константин был полностью солидарен с неизвестным ему Марком Штайнером, считал, что с рэкетирами надо приходить к соглашению, и приводил множество примеров типа «один вот так отказался от “крыши”, а потом у него самого крыша поехала, потому что сначала в конторе пожар приключился, а потом кто-то побывал в его квартире и переломал всю мебель и технику». Устин яростно спорил с братом, утверждал, что с бандитами ни на какие соглашения идти не следует, и приводил другие примеры, из которых следовало, что немало людей вот так поддались, «а потом в такой жопе оказались, что по сей день вылезти не могут». Между прочим, именно Устин выдвинул идею, что на силу надо ответить еще большей силой.

- Что ты имеешь в виду? – заинтересовался Сергей, почувствовав, что сквозь головную боль, сгустившуюся к вечеру, пробивается какой-то лучик света.

Они сидели в уютно и со вкусом обставленном кабинете братьев. Издательство размещалось в полуподвале жилого дома. Токаревы, вложив немалые деньги в интерьер, позаботились, чтобы здесь ничто не напоминало о бывшей жилконторе. Сергей пил уже, наверное, восьмую чашку кофе и мечтал только об одном – чтобы этот муторный, насыщенный тревожными разговорами день побыстрее закончился.

- Я имею в виду следующее, – сказал Устин. – Ты изображаешь, будто бы у «Свана» уже имеется «крыша», причем очень солидная. На разработку легенды у тебя есть еще весь завтрашний день.

- Как же я ее разработаю?

- Поговори с теми, у кого «крыша» на самом деле есть. Друзья-коммерсанты наличествуют?

- Ну, допустим.

- Вот под их диктовку сценарий и напиши. Они без «крыши» не работают.

- А если мне не поверят?

– Кто? Коммерсанты?

- Да нет, пришельцы.

- Ну, брат, это уж от твоего сочинительства зависит. Ты ведь писатель, во всяком случае в прошлом. Добейся, чтобы легенда выглядела внушительно и убедительно. Думаю, пришельцы отстанут…

Константин с мнением брата не согласился, однако и на своей точке зрения настаивать не стал.

- В сущности, вариантов действительно только два, – сказал он. – Выбирай. И да поможет тебе Бог.

Как ни странно, но и от братьев Токаревых Сергей уехал тоже с ощущением легкого предательства.

Конечно же, его никто не предавал. Напротив, все, с кем он повстречался за этот день, искренне стремились ему помочь. Ощущение горечи и неясного вероломства исходило из того, что Сергей от контактов с влиятельными друзьями подсознательно ожидал чуда, а волшебников среди этих друзей не было. Человеческая порода, вообще говоря, очень бедна волшебниками.

В ночь с восьмого на девятое февраля Сергей не спал вовсе.

В досье памятных событий, которое я веду уже много лет, девятому февраля отведено несколько страниц – они густо исписаны моим муравьиным почерком.

В этот день родились Всеволод Мейерхольд, Альбан Берг, Даниил Бернулли, самый кратковременный, девятый президент США Уильям Гаррисон (бедняга, на инаугурационной церемонии он стоял под холодным секущим дождем без пальто и шляпы, схватил воспаление легких и месяц спустя отдал Богу душу) и король Гавайских островов Камехамеха IV, но, увы, скончались Федор Достоевский, Александр Бенуа, Сергей Ильюшин и Юрий Андропов.

Вряд ли знание этих фактов помогло бы Сергею скоротать ночь, а вот информация о том, что в этот день родился также Рональд Колман, известный британский актер и дальний предок секретаря американского посольства Тайлера Колмана, могла бы хоть ненадолго отвлечь его от головной боли, но зато наверняка подтолкнула бы к каким-нибудь мрачным, мистическим размышлениям.

Мигрень изводила Сергея всю ночь. Он ложился, но лежать долго не мог – голова распадалась на дымящиеся болью части, – вскакивал, ходил быстрыми шагами по темному коридору, ходил медленными шагами по кухне, ходил мелкими шагами по кабинету, глотал таблетки, пил воду, капал себе валокордин, ложился, боль снова сбрасывала его с кровати, он выходил на балкон, стоял босыми ногами на снегу, шумно глотал ледяной воздух, потом сидел в кресле и втирал в виски вьетнамский бальзам, а боль все долбила его измученную голову, и в мозгу полураздавленно ползали мысли: как дожить до утра и с чего начать день, если дожить все-таки удастся?

До утра Сергей дожил. А день начал с того, что позвонил Банкиру.

Это был очень интересный знакомый Сергея. Когда-то они учились вместе в университете, потом пути резко разошлись, Сергей ушел в журналистику и писательство, а будущий Банкир пошел по иерархическим ступенькам министерства финансов, начав с самой нижней, но, поднявшись довольно высоко, по неизвестным Сергею причинам загремел вниз.

Когда Сергей зарегистрировал свой кооператив, Банкир уже был банкиром – возглавлял районное отделение Сбербанка, а позднее стал директором крупного коммерческого банка «Крипт».

На определенном этапе деятельности жизнь заставила Сергея налаживать связи с банковскими структурами, вот тут два бывших сокурсника и встретились вновь. Отношения между ними возродились самые дружественные. Банкир частенько помогал Сергею толковыми советами, а Сергей Банкиру – чем мог. Чем может издатель помочь человеку, которому ничего не надо, потому что и так все есть? Конечно же, книгами.

Сергей знал, что Банкир ворочает очень крупными деньгами, но никогда не прибегал к этому источнику: полагал, что дружеские узы важнее, да и советы Банкира, прекрасно разбиравшегося в финансовой механике российского бизнеса, были подчас дороже денег.

Когда «Сван» готовил «Черную книгу», Сергей раздобыл информацию и о начальных операциях «Крипта». Они пахли далеко не лучшим образом, однако Сергей после долгих колебаний выкинул эти сведения за борт. То был один из редких случаев, когда он пошел на сделку с собственной совестью.

Коллеги Сергея так ничего и не узнали. Им было известно, что глава издательства сам занимается «Криптом», и раз этот банк не вошел в «Черную книгу», значит, там все чисто. Редко, удивительно для коммерческого банка, но бывает… Для Сергея же было ясно одно: он не мог подставить Банкира. Не мог – и всё тут.

В девять утра Банкира на рабочем месте еще не было. Секретарша предложила позвонить через час. Сергей потратил этот час на то, чтобы добить в голове боль: он вышел на улицу и минут сорок бродил вокруг дома, глубоко дыша.

В десять часов ситуация повторилась: Банкир пока не появился. В одиннадцать, когда Сергей уже приехал в издательство, – все то же самое.

Такое случалось и раньше: поймать Банкира всегда было не просто. Иногда он действительно отсутствовал, иногда часами вел какие-то переговоры и был недосягаем, иногда его просто усердно оберегали секретарши.

Забыв на время об остальных делах, Сергей поудобнее устроился в рабочем кресле и придвинул телефонный аппарат. Следует отметить, что «остальными делами» в своем нынешнем состоянии он заниматься и не смог бы.

Номер «Крипта» Сергей набирал каждые пятнадцать минут. Он знал по опыту, что Банкир, даже оповещенный секретаршей о шквале звонков из «Свана», сам может и не позвонить. Только в пять вечера Сергей – злой, измаявшийся, желейный после бессонной ночи и бестолково проведенного дня – услышал в трубке голос Банкира.

- Сергей Владимирович! Дорогой! – Даже на расстоянии можно было догадаться, что Банкир расплылся в улыбке. – Как дела? Что заставило вас вспомнить о моем сиром существовании?

- Банкир! Очень нужно повидаться, – сказал Сергей. Горло его внезапно пересохло.

- Ну, сегодня день уже заканчивается, завтра, хотя и суббота, все расписано по минутам. Давай в понедельник. Одиннадцать утра, идет?

- Сегодня! – просипел Сергей. – Ты меня извини. Очень важно.

Уж в чем в чем, а в интонациях людей Банкир разбирался прекрасно.

- Сейчас пять. За сорок пять минут доедешь?

- Доеду.

- Выезжай. Жду.

Ровно без четверти шесть Сергей вошел в банк, занимавший симпатичный трехэтажный особняк в Замоскворечье. Показал автоматчикам в пятнистой форме свой «вечный» пропуск, выписанный ему когда-то Банкиром, поднялся на второй этаж и вошел в приемную.

Секретарша кисло улыбнулась Сергею – понятно, своими звонками он успел надоесть ей до смерти, – поздоровалась и кивнула в сторону кабинета Банкира: мол, проходите уж, коли так…

Вид у Банкира был искренне озабоченный.

- Что стряслось? Давай без предисловий.

Сергей изложил события, потратив на это десять минут. Закончил он идеей, поданной Устином Токаревым: ответ бандитам должен быть асимметричным.

В течение всего рассказа хозяин кабинета не проронил ни слова. Сергей выговорился и уставился на Банкира. Тот молчал долго. Очень долго. Сергей никогда в жизни не видел, чтобы Банкир так долго размышлял после услышанного. Обычно в беседе он не терял ни секунды времени и подхватывал нить мгновенно, словно собеседник ставил в конце фразы не точку, а запятую.

За время молчания Банкир выкурил две сигареты. Он вообще курил очень много, даже кожа его худого, вытянутого, изрезанного ранними морщинами лица, с мешками под глазами, имела какой-то никотиновый оттенок. Впрочем, то объяснялось не курением, а синдромом Жильбера. Судя по описанию Сергея, Банкир – я его сам никогда не видел – больше всего походил на испанского короля Филиппа ІІ.

- Мне все это очень не нравится, – наконец сказал Банкир. – И не потому, что сам факт наезда неприятен. Я в жизни сталкивался с самыми разными криминальными элементами и скажу тебе – ни от какого контакта с этим миром ничего хорошего не жду. Тебе лучше бы не знать и десятой доли того, что довелось испытать мне.

Он опять помолчал.

- Твой знакомый издатель – неглупый человек, – продолжил Банкир, закурив новую сигарету. – Единственное, что можно сделать в данной ситуации, заметь – единственное! – это устроить шоу. Все остальное – кабала, сворачивание дела или огромный риск. Впрочем шоу – тоже риск. Но не огромный. Выйди, пожалуйста из кабинета. Мне нужно кое с кем соединиться.

Сергей прошел в приемную и уселся в огромное чашеобразное, похожее на гигантский цветок глоксинии, красное кожаное кресло. Со вкусом у «Крипта» дела обстояли неважно. Кроме четырех глоксиниевых кресел, в приемной стояли низкий, но очень массивный стол со столешницей из синевато-черного лабрадора, кованая чугунная вешалка и могучий вазон из кровавого гранита, в котором росла внушительная, какого-то очень плотоядного вида кливия.

Секретарша сидела в эргономичном креслице за изящной, длинной, как огородная грядка, консолью, где произрастали оргтехнические кулыуры – монитор, клавиатура, принтер, факс, пульт телефонной связи, точечный светильник на длинном коленчатом стебле, – и читала толстую книгу в переплете «семь-бэ».

«Держу пари, это Сандра Браун или Джон Гришэм, – подумал Сергей. – С кем бы побиться об заклад? С кливией, может быть?»

- Ирочка, что это вы читаете, можно поинтересоваться? – спросил он.

- Теофиля Готье, – ответила секретарша.

Сергей прикусил язык. Кливия, хамски распялив ремневидные листья, укоризненно смотрела на него красными глазами.

Из кабинета высунулся Банкир и поманил Сергея. Тот неуклюже выпростался из кресла и чуть ли не бегом направился к двери.

- Не спеши, у нас время пока есть, – сказал Банкир, когда Сергей закрыл за собой дверь. – Слушай меня внимательно. Оценив ситуацию, я тут прозвонил кое-каким занятным персонажам, с которыми в иных обстоятельствах тебя ни за что сводить бы не стал. Через полчаса сюда приедет один человек. Это весьма серьезный джентльмен. Ты еще раз опишешь ему события, а он скажет, что нужно делать. Ситуация будет взята под контроль, и ты снова сможешь спокойно спать по ночам.

- Это что же, меня берут под «крышу»? – спросил Сергей.

- Вовсе нет. Как ты и хотел, тебе устраивают видимость «крыши».

- И во сколько мне это станет?

- Ты дурак, – мягко оказал Банкир. – Я всегда ценил тебя не как издателя, а как талантливого человека. Сколько стоит день талантливого человека? Не знаешь? А я знаю – много. Ты из-за этих мерзавцев потерял уже два дня, потеряешь еще несколько. Вот это и есть твоя плата. А теперь иди и сиди в приемной. Серьезного джентльмена, кстати, зовут Альберт.

Сергей и на самом деле ждал не более получаса. На лестнице раздались шаги, и в приемную вошел Альберт. Сергей мысленно ахнул. Ему не нужно было меня, Синицкого, чтобы определить, на кого похож этот человек. Фотографии Аль Капоне Сергей видел много раз в различных изданиях и помнил их хорошо. Альберт был вылитый Аль Капоне. Такие же густые черные брови, такие же крупные внимательные глаза, пухлые губы, полное, добродушное на вид, иронически-улыбчивое лицо, не лишенное слащавой красивости. И даже шрам был на той же щеке, что и у Аль Капоне, – на левой. Альберт выглядел лет на тридцать – именно столько было «Лицу со шрамом», когда его ребята, переодевшись полицейскими, устроили в Чикаго печально знаменитую «бойню Валентинова дня». С первой минуты встречи Сергей стал называть про себя нового знакомого «Аль Берт».

Они прошли в кабинет Банкира, и Сергей повторил свой рассказ. Аль Берт слушал его улыбаясь.

- Значит, так, – сказал он, едва Сергей закончил. – Ситуация мне ясна. Этих мальчиков мы установим. Кажется, я уже знаю, в какую школу они ходят. Разговаривать с ними вежливо. От услуг отказаться. Дать понять, что вы прикрыты. После беседы позвонить мне и пересказать подробности. Вот мой рабочий телефон, а вот – мобильный.

- Значит, я им просто говорю, что у нас есть «крыша», и – спасибо за внимание, – уточнил Сергей.

- Только не надо слова «крыша»,- поморщился Аль Берт. – Это уличные так говорят. И в детективах пишут. Скажите просто, что вы уже давно работаете с людьми.

- Как это? – не понял Сергей.

- Есть такое хорошее понятие – люди. Вот вы и должны сказать – слово в слово: «Мы уже давно работаем с людьми». Точка. Вопросы есть?

- Нет, – сказал Сергей, хотя вопросов у него теснилось в голове множество.

- Это я не вам, – снова улыбнулся Аль Берт, – это я как бы им. А у вас вопросы должны быть. Небось первый раз в такую историю попадаете?

- Первый, – пробормотал Сергей.

- Ничего, – отечески сказал ему Аль Берт, хотя был в полтора раза моложе. – Опыт нужно приобретать. Как писал Апдайк, что бы с вами ни случилось, это всего лишь новый опыт.

«Ого, – мысленно восхитился Сергей. – Ай да Аль Берт! Интересно, Аль Капоне цитировал, скажем, Стивена Крейна?»

- А если они будут настаивать, чтобы я связал их с вами, – телефон давать? – спросил Сергей.

- Ни в коем случае. Мои телефоны – вам и только вам. Пусть они лучше сами свой телефон сообщат. А уж мы с ними свяжемся.

На том разговор и закончился.

«Волки» приехали в субботу, ровно в три часа дня, всё на той же «шестерке». Как и в четверг, их было четверо.

Совсем молодые парни, лет по двадцать, в дорогих спортивных костюмах, вошли в кабинет Сергея и уселись на стулья. Сергей подумал, что костюмы наверняка «родные», а не подделки, – то есть действительно соответствовали фирмам «Адидас», «Найк», «Рибок» и «Пума». Забавно было, что все костюмы разные, словно четыре крупнейшие фирмы спортивной одежды, сговорившись о временном союзе, выбрали эту четверку для коллективной рекламы своей продукции.

- Ну что, будем знакомиться? – радушно спросил Сергей. – Меня зовут Сергей Владимирович, а вас?

Выяснилось, что гостей зовут Илья, Леша, Рома и Иван. Главным был, судя по всему, Илья.

- Вам, наверное, передали, что мы уже приезжали? – спросил он.

- Да, конечно, – сказал Сергей. – Вы что будете, чай или кофе?

Парни переглянулись.

- Мы кофе не пьем, – ответил за всех Рома.

- Могу предложить по рюмочке коньяка, – продолжал Сергей играть роль гостеприимного хозяина.

- Коньяк мы тем более не пьем, – сурово произнес Рома. – Вот если бы молока…

- Увы, молока не держим, – огорчился Сергей. – Разве что сухое, в кофе добавлять…

- Молоко полезно, – наставительно сказал Рома.

- Я полагаю, вы к нам приехали не для того, чтобы обсуждать благотворное действие молочных продуктов на человеческий организм? – Сергей позволил себе съязвить. – Чем я могу вам помочь?

- Вы – нам? – удивился Илья. – Ничем. Это мы хотим вам помочь.

И он снова перечислил услуги, которое готова оказывать их «фирма», – охрана, денежные ссуды, выколачивание долгов, растаможивание грузов и так далее, Сергей вспомнил потрясающее рекламное объявление, которое он видел недавно в московском метро: «АНДРОЛОГ-СТОМАТОЛОГ ВСЕ ВИДЫ РАБОТ». На что был способен андролог-стоматолог, Сергей даже вообразить не мог.

Судя по всему, эти ребята тоже предлагали «все виды работ».

- К сожалению, должен вас огорчить, – сказал Сергей, разводя руками. – От ваших услуг мы вынуждены отказаться. Мы уже работаем с людьми.

Парни встрепенулись. Их было четверо, и они одновременно задали четыре вопроса:

- С кем?

- Давно?

- Почему ваш зам ничего не сказал?

- Они взрослые?

- Подождите, подождите, – сказал Сергей. – Давайте по порядку. Вы спрашиваете – с кем? Я говорю – с людьми. Вы…

- Понятно, что не с козлами, – перебил его Илья. – С какими людьми?

- Этого я не уполномочен вам говорить.

- Так не играют! – вдруг возвысил голос Рома. Очевидно, какие-то правила игры в таких разговорах были, но Сергей их не знал. Он покосился на тумбу, стоявшую у сейфа. В верхнем ящике там лежал газовый пистолет. Сергей подумал, что, если события будут развиваться по «силовому варианту», он, скорее всего, даже не успеет дотянуться до тумбы. Но если даже он и выхватит пистолет – что это даст? Молодые, сильные, тренированные парни в мгновение ока обезоружат его, а потом из этого же пистолета выстрелят, например, в глаз. Или просто проломят череп рукояткой. Сергей почувствовал сильный озноб. Конечно, ему было страшно. А кому в его положении не было бы?

За дверью кабинета послышался шорох. Сергей извинился перед «гостями» и вышел. По коридору нервно ходил Эдик.

- Там, кажется, крик пошел, – сказал он. – Помощь нужна? Может, я поприсутствую?

- Да вроде пока не убивают, – пожал плечами Сергей. – Сейчас спрошу. Если они не против, я тебя позову.

Он вернулся в кабинет.

- Господа, вы не против, если к нам присоединится мой заместитель?

- С евреем мы разговаривать не будем! – заявил Илья.

- Почему же это? – обиделся Сергей.

- Не будем – и всё. Сказано! Мы с тобой говорим. Этого достаточно.

«Значит, имеем перед собой вульгарный антисемитизм, – подумал Сергей. – Тоже мне русские! Вон у Ромы явная татарская кровь, в роду Ильи без удмуртов или марийцев не обошлось, Иван на вид – типичный картвел, несмотря на русское имя. Евреи им не нравятся, понимаешь ли! И еще на “ты” перешли».

- Давайте без тыканья. Я ведь хотя и старше каждого из вас в два раза, а обращаюсь на «вы». Вы все-таки в издательстве, а не на базаре.

- Ладно, – согласился Илья, – будем на «вы». Давно с людьми работаете?

- Давно, – сказал Сергей, секунду подумав. Он не знал, как точно отвечать на этот вопрос. – Лет пять.

- Не может быть! – вырвалось у Леши. – Так долго не работают.

- Господа, – молвил Сергей, – у нас довольно старое издательство. В этом году будет восемь лет. Кое-какой опыт имеем.

- А почему еврей нам позавчера не сказал, что у вас люди есть? – спросил Илья.

- Его зовут Эдуард Семенович, – сквозь зубы поправил Сергей. – Я же не зову вас по национальностям.

- У нас национальность одна – русские, – грозно набычился Иван.

- Это у вас имена более или менее русские, – не уступил Сергей. – А национальности разные. Впрочем, мы не об этом. Эдуард Семенович ничего вам не сказал, потому что с людьми работаю я лично.

- Они взрослые? – повторил свой прежний вопрос Рома.

- Не понимаю.

- Ну, молодые или старые?

- Я бы сказал, средних лет.

- Значит, взрослые, – с сердцем сказал Илья. Видно было, что это сообщение его раздосадовало. – В общем, так. Мы сейчас возьмем их телефон и сегодня же позвоним. Может быть, столкуемся…

- Телефон я тоже не уполномочен давать, – жестко произнес Сергей. – Лучше я возьму ваш телефон и сообщу моим людям.

- Ага, – подхватил Илья, – а потом ночью меня вместе с мамой и сестрой зарежут, как гусей. Спасибо! Нет уж. Играть будем так. Мы назначаем вашим людям встречу. Мотель «Северный» знаете?

- Впервые слышу. – Сергей мотнул головой.

- Ничего, ваши люди там наверняка бывали. Завтра воскресенье, пропустим, в понедельник у нас не получится, значит – вторник. Ровно в полдень.

- А как они вас узнают? – спросил Сергей, хотя вовсе не был уверен, что Аль Берт вот так сразу, смиренно согласится на условия каких-то сопляков.

- Ничего, узнают, – ухмыльнулся Илья. – Мы их тоже, скорее всего, определим. На всякий случай, имейте в виду, мы будем на красном «Ауди».

Между Сергеем и наездниками провисла пауза. Он не знал, что еще сказать, а Илья вдруг замялся в странной нерешительности.

- Скажите, Сергей Владимирович… – наконец вымолвил он, и Сергей с некоторой даже оторопью осознал, что предводитель «гостей» впервые назвал его по имени-отчеству. – Вы действительно книжки пишете?

Этого вопроса Сергей совершенно не ожидал.

- Ну, не то чтобы пишу постоянно, но несколько книг опубликовал.

- Можете подарить?

«Эти, оказывается, тоже читатели, – поразился Сергей. – Странные времена пошли!»

- Не знаю, будет ли вам интересно. Я писал не детективы и не триллеры. Так, обыкновенные рассказы с долей фантастики…

- А вдруг мне понравится? Подарите!

Сергей порылся в нижнем ящике стола, где у него завалялось несколько экземпляров последней книги, выпущенной лет пять назад, и извлек небольшой томик со скромным названием «Озеро».

- Вот, пожалуйста.

- Нет, так не играют! Надписать надо бы.

«Опять – “так не играют”. Похоже, у этих ребят игра – главная составляющая жизни».

- Как ваша фамилия?

- Просто – Илье.

Сергей подумал несколько секунд и начертал: «Илье – предводителю команчей от пролетария умственного труда». После чего размашисто расписался.

Илья прочитал и вскинул на Сергея недоуменные глаза.

- Ничего не понимаю. Кто такие команчи?

Сергей не удержался от улыбки.

- Поверьте, здесь нет ничего обидного. Просто я очень люблю Ильфа и Петрова.

- A-а… – Видно было, что Илья ни черта не понял. – Ну ладно. Спасибо. Встали.

Это прозвучало как команда. Парни вскочили и по одному очень быстро вышли из кабинета. Когда Сергей буквально через пятнадцать секунд тоже вышел на улицу, «шестерки» у двери издательства уже не было.

- Каков итог? – спросил его из-за спины Эдик.

- Вроде хорошо поговорили, – ответил Сергей. – Дружелюбно.

- Отвязались?

- Не уверен. Впрочем, теперь исход событий будет зависеть не от нас.

- А от кого?

Сергей промолчал. Он не хотел посвящать Эдика в подробности беседы с Банкиром и рассказывать об Аль Берте, полагая, что так будет безопаснее для сотрудников издательства. Пусть уж все замыкается на него одного.

Он с тоской окинул взглядом затянутое низкими тучами небо, откуда сыпалась мелкая снежная крупа. По дну души ползали мрачные предчувствия. Сергей не знал, как оценить только что состоявшийся разговор. Что это было: успех, поражение, безнадежная отсрочка какого-то грозного приговора? Не разберешь…

Понятно было лишь одно: Илья с его людьми (опасные мальчики, которых Сергей увидел сегодня впервые в жизни) приглашали людей Аль Берта (опасных взрослых, которых он вообще никогда в глаза не видел) в мотель «Северный» вовсе не для того, чтобы распить несколько бутылок молока. Они приглашали их на «стрелку».

||||||||||

«Острее всего на свете я ненавижу киллеров и террористов, – звучит из динамиков «Хитачи» голос Сергея. – Я не хочу понимать их мотивы. Я не хочу вникать в особенности «профессии» киллеров и религиозные, идеологические или националистические побуждения террористов. Все эти особенности и побуждения для меня – за пределами разума. Эти существа нарушают основной закон – Нельзя Убивать Людей.

Я думаю, что профессиональные или идеологические убийцы – поразительно убогие люди. Они, конечно же, необразованны. (Кто-то, по-моему, Бродский, сказал, что человек, прочитавший Диккенса, никогда не станет убивать, и это верно, если, конечно, учесть, что Диккенс в данном случае – имя собирательное.) Они страшно бедны эмоциями. У них отсутствует воображение. Культура, чувства и фантазия – это важнейшие слагаемые интеллекта. Таким образом, у убийц интеллекта нет.

Они не способны вообразить, что значит для цивилизации потеря даже одного представителя рода человеческого.

Они не в состоянии оценить, что это такое – уничтожение совершенного разумного существа, на создание и формирование которого природа потратила миллионы лет, цивилизация – тысячи, род – сотни, общество – десятилетия, а семья – долгие годы.

Они не понимают, что такое мука смерти, ибо только разум способен постичь безвременность любой кончины и перед смертью издать такой мощный безмолвный вопль тоски по уходящей жизни, что содрогается вся Вселенная и разрываются связи между молекулами далеких миров, – но убийцы ни разумом, ни вселенским слухом не обладают.

Они не владеют даже той малой толикой воображения, которой достаточно, чтобы представить на месте убиваемого – себя. Или собственную мать. Отца. Жену. Сына. Дочь. Любимую женщину. Девушку. А если заставить их вообразить это, они безмерно удивятся: меня-то за что? Их-то за что?

А тех людей, которых убивают киллеры и террористы, – ЗА ЧТО?

На этот счет есть беспощадный анекдот. Двое русских балбесов идут по улице и видят еврея. «Слушай, давай набьем ему морду», – говорит один. «Давай, – соглашается второй. – Погоди, а если он нам набьет?» – «Нам?! – удивляется первый. – А нам-то за что?»

В природе НЕТ НИЧЕГО, что могло бы оправдать убийство человека. Нет и не может быть во Вселенной таких весов, на одной чаше которых – человеческая жизнь, а на другой – ЧТО-ТО.

Рэй Брэдбери дал когда-то поразительный совет родителям: «Что бы вы ни делали, не умирайте. Ваши дети никогда вам этого не простят».

Если уж снять вето с модификации сознания, то лишь с одной целью: следовало бы направленно воздействовать на сознание убийцы, чтобы на месте жертвы он видел собственную мать или дитя.

Нас учили в школе: «Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее нужно так…»

Но нам забыли внушить мысль Власа Дорошевича: «Жизнь – это сад, насаждаемый цветами, чтобы в старости было где гулять воспоминаниям».

Как можно уничтожить сад?

Я не знаю, чему учат в нынешних школах. Вряд ли – высказыванию Ральфа Эмерсона: «Жизнь – это вечность в миниатюре».

Как можно убить вечность?

И уж конечно не учат словам Модильяни, тем более что их вообще мало кто знает: «Человек – это мир, который стоит любых миров».

Английский писатель Джордж Борроу писал: «Существуют ночь и день, братец, и то и другое приятные вещи; солнце, луна и звезды, братец, все это приятные вещи; и ветер над вереском тоже. Жизнь очень приятна, братец, кому хочется умирать?»

Американский журналист Сидни Харрис говорил: «Когда я слышу, как кто-то вздыхает: “Жизнь тяжела”, – меня всегда тянет спросить: “В сравнении с чем?”»

А Сэмюэл Батлер задавал вопрос: «Стоит ли жизнь того, чтобы жить?» И сам же себе отвечал: «Это вопрос для зародыша, а не для человека».

Я же говорю: жизнь человеческая есть высшая и неотменяемая ценность цивилизации. Племя людское не достигнет счастья, пока не начнет исповедовать этот закон – поголовно и повсеместно. Полная и окончательная победа, не дай бог, коммунизма не приведет к счастью. Но и окончательная победа капитализма тоже не приведет к счастью, хотя, скорее, приблизит его.

В сущности, человечества пока еще нет на нашей планете. Цивилизация есть, а человечества нет. Цивилизация станет человечеством лишь тогда, когда единичная человеческая жизнь будет признана высшей и неоспоримой ценностью. Когда дети будут входить в сознательный возраст с этой мыслью, а старики – с нею же умирать.

Юрий Олеша в своей замечательной книге «Ни дня без строчки» восхищается Монтенем. «Он мудрец, Монтень, – пишет Олеша. – Странно читать эти тонкие рассуждения в книге, написанной в шестнадцатом веке! Впрочем, я поддаюсь здесь обманчивому впечатлению, что качество человеческого ума улучшается в прямой зависимости от увеличения календарного счета. Во-первых, этот счет увеличивается не так уж быстро – неполных пятьсот лет от Монтеня, так ли уж это много? – а во-вторых, еще в Греции и Риме были произнесены слова, умнее которых как раз в продвигающемся вдаль календаре времен, может быть, и не было сказано. Очевидно, развивается только ум, касающийся овладения материальным миром, техника, наука. Ум, касающийся овладения самим собой, не изменяется».

Это абсолютно верно. Но, идя по этому пути, мы тем более не ответим на вопрос: почему сумма гуманизма, постоянно накапливаемая человечеством, не предотвратила еще ни одного убийства? Почему классическая литература, кладезь человечности, вечно проигрывает спор со злом?

«Классическая литература всегда проигрывает, – говорил в своей лекции на литературном семинаре в Кембридже английский писатель Джордж Стайнер. – Иногда она даже способствует убийствам».

Я спросил Стайнера – пытался ли он когда-либо приблизиться к ответу на вопрос: почему? Почему гуманитарный опыт, гуманитарные науки, искусство, современная и классическая литература, прежде всего классическая литература, не спасают человечество от убийств?

«Я всю жизнь думаю над этим вопросом, – ответил Стайнер, – возвращаюсь к нему снова и снова. Мне кажется, дело в том, что классическая литература уводит человеческое воображение от реальности. Человек, который целыми днями будет размышлять о судьбе Корделии, может сойти с ума, но реальности так и не постигнет».

Я, разумеется, внутренне вскипел, но внешне ничем это не выразил. «Уводит!» Словно бы мы со Стайнером ходили в одну и ту же школу. Растениям советской культивации десятилетиями долбили, что буржуазная культура «уводит от жизни», а в результате – ни культуры, ни жизни.

Ответ Стайнера – типичная реакция ученого гуманитария, который не может допустить, будто в духовной сфере существует нечто, ему неизвестное или недоступное.

«Классическая литература уводит воображение от реальности».

Готов предложить еще пять столь же глубоких и мудрых формул, претендующих на звание Универсального Ответа. А вот больше пяти не могу – комбинаторика не позволяет.

Классическая литература уводит реальность от воображения.

Воображение уводит классическую литературу от реальности.

Воображение уводит реальность от классической литературы.

Реальность уводит классическую литературу от воображения.

Реальность уводит воображение от классической литературы.

Последняя формула, может быть, наиболее справедливая.

«А как же Бродский?» – спросил я Стайнера и напомнил про высказывание о Диккенсе, присовокупив, что вместо Диккенса можно поставить любого другого великого писателя, например Достоевского.

«Это все ерунда! – воскликнул Стайнер (между прочим, сам он действительно тонкий и умный писатель). – Полная ерунда! Безответственная ерунда! Геббельс очень поощрял издание Достоевского в Германии, блестяще знал его работы. А что толку?»

Я не знаю – что толку…

Может быть, ответ на вопрос «ПОЧЕМУ?» отчасти сокрыт в мировых религиях – самой древней и темной области гуманитарных представлений.

Ислам – наиболее жестокая религия. Достаточно какому-нибудь безграмотному, страдающему циститом и потому злобному улему объявить фатву со смертным приговором, и десятки, сотни тысяч людей будут готовы бездумно осуществить казнь, не вникая, что сотворил человек – или целый народ, – против которого направлен страшный указ. Так был приговорен к смерти Салман Рушди, вся вина которого в том, что он написал великолепную книгу. Так могут приговорить и меня, Сергея Андреенко, человека бесконечно далекого от ислама, если эти слова дойдут до очередного злобствующего аятоллы и ему не понравится, что я тут наговорил, хотя большей части моих высказываний он просто не поймет.

Христианство – тоже не лучшая религия. Невозможно сосчитать, сколько человек было убито во имя Бога за две тысячи лет.

Поразительна история ковчега Завета – не очень большого ящика из дерева ситтим, то есть акации, размером сто двадцать два на семьдесят шесть на семьдесят шесть сантиметров. Ящик был покрыт золотом, на золотой крышке возвышались два херувима с распростертыми крылами. Множество людей расстались с жизнью только потому, что взяли ковчег себе, или коснулись ковчега, или заглянули в него, а ведь там не было ничего секретного – там были вытесанные Моисеем из камня скрижали с заповедями. Там были наставления, которые в любом случае должны были распространиться по миру, как Бог завещал Моисею, а Моисей – своему народу.

И тем не менее… Вспомним: филистимляне взяли у израильтян ковчег Завета. Между прочим, взяли в честном бою. Бог им этого не простил: поразил мучительными наростами азотян, жителей Гефа и аскалонитян. Филистимляне вернули ковчег в Вефсамис. «И поразил Он жителей Вефсамиса за то, что они заглядывали в ковчег Господа, и убил из народа пятьдесят тысяч семьдесят человек». Когда вывозили ковчег из дома Аминадава, несчастный Оза, сын Аминадава, «простер руку свою к ковчегу Божию и взялся за него; ибо волы наклонили его. Но Господь прогневался на Озу, и поразил его Бог там же за дерзновение, и умер он там у ковчега Божия».

Мне больше всего жаль этого Озу – бедняга хотел поправить накренившийся ковчег, а Бог за это наказал его смертью.

Ужасна история с жителями Вефсамиса. Сколько нужно времени, чтобы пятьдесят тысяч семьдесят любопытных заглянули в ковчег, даже если они заглядывали не по одному, а, скажем, по десять человек одновременно? Около двух суток. Неужели следовало выжидать двое суток, чтобы побольше людей совершило запретное, а потом их всех порешить? И почему – запретное? Ведь не было в ковчеге ничего кроме двух скрижалей, которые положил Моисей на Хориве, когда Господь заключил завет с сынами Израилевыми, по исходе их из Египта. А на скрижалях тех были десять заповедей, шестая из которых гласила: «Не убивай».

Когда я говорю об этом с моими друзьями – православными христианами, – они вскипают.

«Ты ничего не понимаешь, агностик, – говорят они, – ковчег Завета – это святыня, никто не мог касаться ее!»

«Но там было записано: “Не убивай”», – говорю я.

«Бог убивал, а не люди. Он имеет право отбирать жизнь».

«Не уверен, – упорствую я, – но все равно там было начертано: "Не убивай"».

«Бог заповедал это людям. Он Сам вне запретов».

«Хорошо, давайте посчитаем, сколько людей было уничтожено во имя Завета с той поры, как Моисей сошел с двумя скрижалями с горы Синай, или пусть даже с того дня, когда он вторично вытесал скрижали на горе Хорив, и до того момента, когда ковчег был установлен Соломоном в Храме. Вы собьетесь со счета на первой сотне тысяч. Между тем Завет предписывал: “Не убивай”».

«Ты хочешь сказать, что Израиль – воинственный и кровожадный народ?!» – возмущаются друзья.

«Нет, – отвечаю я. – все народы были в истории воинственными и кровожадными, тут исключений нет, как нет более кровожадных или менее кровожадных народов. Но священники сынов Израилевых, которых вел Иисус Навин, носили повсюду ковчег Завета, а там было написано: "Не убивай”. Между тем все жители Иерихона были истреблены мечом, и пали двенадцать тысяч жителей Гая, и в Гаваоне было уничтожено войско пяти царей Аморрейских, причем сам Господь бросал на воинов с небес большие камни, и были пораженыт мечом Макед, Ливна и Лахис, и народ Горама, царя Газерского, и Еглон, и Хеврон, и Давир, и великое ополчение царей Асорского, Мадонского, Шимронского и прочих царей полегло при водах Меромских, а было то ополчение – многочисленный народ, который множеством равнялся песку на берегу морском, и так далее, и так далее. И все это – в сопровождении ковчега, где хранился камень с надписью: “Не убивай”».

«Сводить Библию к арифметике – это богохульство», – говорят мне мои друзья.

«Мне ведом только один род богохульства, – отвечаю я, – это убийство людей…»

Так мы порой дискутируем подолгу…

Быть может, беда христианства в том, что заповедь «Не убивай» – шестая, а не первая по счету и, стало быть, не главная…

Можно заглянуть в дохристианские времена и в нехристианские цивилизации. Картина будет та же.

Давным-давно, три, а то и четыре тысячи лет назад был в Китае такой легендарный правитель – И. Он оставил после себя кодекс – тоже десять заповедей. Чрезвычайно любопытно, что же этот кодекс возбранял. А вот что:

1. Весело отплясывать с утра и до утра во дворцах.

2. Распевать сладкие песни в чужих спальных покоях.

3. Злоупотреблять колдовством в достижении развратных целей.

4. Целью жизни своей ставить наложение рук на чужое богатство и на женскую красоту.

5. Проводить жизнь свою в похабстве и охоте.

6. Развращать нравы в смаковании разврата во время бесед.

7. Оскорблять в болтовне речения великих мудрецов.

8. Лгать во время бесед и выступлений.

9. Устранять себя и присных от пути добродетели

10. Вести себя, взявши за пример разгульную молодежь.

Поразительно: об убийстве – вообще ни слова. То есть убивать, наверное, можно, поскольку не запрещено, а вот «оскорблять в болтовне речения великих мудрецов» – ни в коем случае. И главное, пунктом номер один идет очень важный запрет: нельзя, просто хоть сукой будь, а нельзя «весело отплясывать с утра и до утра во дворцах». Культурная революция, скорее всего, берет начало именно отсюда.

Наконец, нырнем для разнообразия в Древний Египет. Среднее царство. Страшная давность – колодец четырехтысячелетней глубины. Двадцать второй-двадцать первый века до нашей эры (если быть точным – 2135-2040-е годы). Время, симметричное нашему. Ось симметрии проходит через Рождество Христово. Царь Гераклеополя, имя которого потерялось в веках, сочиняет трактат о царствовании, адресуя его своему сыну и преемнику, сохранившему в истории, по крайней мере, имя – Мерикар. Набор заповедей в трактате следующий:

1. Верши справедливость, дабы ты долго мог жить на земле.

2. Умиротворяй плачущего.

3. Не притесняй вдову.

4. Не отнимай у мужа имущество отца его.

5. Не низводи правителей с их тронов.

6. Опасайся наказывать неправедно.

7. Не убивай, ибо это не принесет тебе выгоды.

Только поэтому… Только поэтому, оказывается, не следовало убивать в Гераклеополе – невыгодно. А если бы выгоду приносило – тогда можно…

Вот представление о прогрессе морали: заповедь «не убивай» за две тысячи лет поднялась с седьмого на шестое место. И так там и осталась, зафиксированная христианством…

Я думаю, что важнейшая земная религия еще не создана. Религия – в буквальном смысле слова, а смысл этого слова такой: воссоединение.

Под важнейшей религией я имею в виду конфессию жизни человеческой».

||||||||||

Всю оставшуюся часть субботы и все воскресенье Сергей дозванивался до Аль Берта, но и по рабочему, и по мобильному телефонам никто не отвечал. В воскресенье вечером Сергей набрал домашний номер Банкира. На удивление, тот оказался дома, сам снял трубку, выслушал Сергея и успокоил его: мол, завтра Альберт будет на месте, примет информацию и отреагирует правильным образом; не волнуйся, все будет хорошо, главное – спи спокойно.

В понедельник и вправду все уладилось. Аль Берт отозвался, Сергей пересказал ему беседу с наездчика-ми, тот уточнил некоторые детали и тоже заверил Сергея, что ему не о чем беспокоиться.

- Вы туда поедете? – осторожно спросил Сергей.

Альберт усмехнулся в трубку

- В принципе, вам это знать не обязательно. Но могу сказать: мне там делать нечего. Мы этих деятелей установили, ребята нахальные и неопытные. Новенькие. Но несамостоятельные. Их вопрос насчет «взрослых» забавен и о многом говорит. «Взрослых» они побаиваются. Вот их собственные «взрослые» и проведут с ними воспитательную работу. Словом, отбой. Но если будет новая информация – звоните. Я к вашим услугам. Друзья Банкира – мои друзья. До свиданья.

Сергею показалось, что телефонная трубка повеяла на него ледяной сыростью. Ему вспомнился эпизод из его журналистской деятельности. Много-много лет назад, когда Сергей был молодым журналистом и работал в редакции одного московского ежемесячника, его коллеги решили дозвониться до Луиса Корвалана, передать ему привет от многомиллионной армии советских людей и на основании телефонного разговора сделать сенсационный репортаж. В Чили тогда был режим Пиночета, и Корвалан сидел в тюрьме. Сергей не очень-то верил в эту затею, потому что звонок в тюремную камеру представлялся ему нереальным, и в любом случае такую неординарную беседу должны были оборвать бдительные кагэбэшники.

К удивлению звонивших, справочная служба Чили быстро ответила, в какой тюрьме сидит Корвалан, и сообщила соответствующий номер. Позвонили туда. Трубку снял начальник тюрьмы лично. Он вежливо, бархатным голосом осведомился, кто звонит и откуда, слегка удивился, спросил, какая погода в Москве, а потом, витиевато извинившись, поведал, что господин Корвалан очень занят и подойти к телефону никак не может. Коллега Сергея, говоривший по-испански, был столь поражен любезным тоном тюремщика, что, не задав больше ни единого вопроса, стал прощаться. До свиданья, сказал начальник тюрьмы, если что – звоните. И заключил: «Ми каса – су каса, сеньор!» – что означало: «Мой дом – ваш дом, господин любезный!» Журналисты едва не попадали со стульев.

«Я к вашим услугам» в устах Аль Берта прозвучало сейчас для Сергея примерно так же.

Понедельник прошел спокойно. К концу дня позвонил Марк Леонидович.

- Ну как, помощь все еще нужна? – спросил он.

- Да нет, вроде справился, – ответил Сергей.

- Я так и думал, что справишься. Послушай, у меня готов ответ на твой запрос.

- Какой еще запрос? – не понял Сергей.

- Пульку не ты ли мне давал? – ехидно осведомился Марк Леонидович.

- Ах, да-да-да, – оживился Сергей. – И что же?

- Записывай. Калибр семь-шестьдесят пять…

- Разве не семь-шестьдесят два? – упавшим голосом перебил Штайнера Сергей.

- А почему он должен быть семь-шестьдесят два? – подозрительно спросил Марк Леонидович.

- Да нет, не должен быть… Просто калибр семь-шестьдесят два я знаю, а семь-шестьдесят пять – нет, – нашелся Сергей.

- Теперь будешь знать, – успокоился Штайнер. – Определить систему оружия было очень непросто, но мои эксперты – ребята дотошные. Это «зауэр» тридцатого года, редкая ныне игрушка, маленькая такая, но уважать себя заставляет. Ну что, угодил я тебе?

- Угодили. Спасибо огромное.

- Релевантная информация?

- Скорее, иррелевантная. – Сергей никоим образом не хотел проявить, насколько важно ему это сообщение. – Но в любом случае – благодарность моя безмерна.

- Ладно, чего уж там. Подбросишь при случае каких-нибудь книжек, вот и будет благодарность. Звони. Пока.

Сергей откинулся в кресле. Значат, та пуля, найденная на тряпке, была не из ТТ. «Зауэр»... Тридцатого года… Час от часу не легче. И что теперь делать с этой информацией? Не бежать же в милицию – мол, эдрасьте, там три недели назад человек застрелился, так вот он не застрелился, его убили, вот этой пулечкой, я ее носил-носил как сувенир, надоело, дай, думаю, сдам куда надо, держите, вдруг пригодится, если пистолет в заднем кармане брюк обнаружу, тоже принесу, чао…

Какая-то странная полоса пошла в жизни – сплошные загадки и криминал.

Вторник дал этой полосе новое направление. Не успел Сергей приехать в издательство, как раздался телефонный звонок. Он сам снял трубку.

- Сергей Владимирович? Это Илья. Книжка ваша мне нравится. Я ее уже дочитываю. Но звоню не поэтому. Сегодня встреча отменяется. Мы переносим ее на завтра. Передайте вашим людям – завтра, в том же месте, в то же время. Всё.

Сергей не успел произнести ни слова – в трубке уже раздавались короткие гудки. Секунд пять он сидел с раскрытым ртом, потом спохватился и стиснул зубы. Вот тебе и «спи спокойно». Вот тебе и «отбой»!

Он тут же позвонил Аль Берту. Ответил незнакомый мужской голос:

- Альберта нет. Он в Дмитрове. Будет только завтра.

Сергей набрал номер «Крипта».

- Банкир в командировке, – сказала секретарша Ира. – Вернется через два дня.

Сергей понял, что влип.

Целый день он бестолково слонялся по издательству, задавал сотрудникам какие-то нелепые вопросы, мешал работать, устроил две бессмысленные и несправедливые выволочки, бесконечно пил кофе, к вечеру снова позвонил Аль Берту и в банк, ничего нового не узнал, и реальность завтрашнего дня встала перед ним во всей своей беспощадной и свирепой простоте: на «стрелку» должен ехать он сам.

Просто потому, что больше ехать некому.

Потому что должен ведь там кто-то появиться, раз встреча назначена.

Потому что этому кому-то следует прибыть на место и сказать: извините, ребята, я понимаю, что так не играют, но с нашими людьми связи не было и они приехать не смогли, разговор переносится… Сказать: давайте переиграем…

Если, конечно, он, этот «кто-то», успеет хоть что-либо сказать…

Ночь со вторника на среду была чудовищной. Сергей опять боролся с желанием напиться, давил черную жабу, тяжело ворочавшуюся в груди, не хватало воздуха, жалобно и увесисто бухало сердце, он выходил на балкон, дышал морозным воздухом, но это не помогало, и не успокаивало, и не облегчало головной боли, которая снова принялась терзать его посреди ночи, в мозгу грохотал обвал, Сергей неожиданно вспомнил строки Исикава Такубоку: «Мне кажется, что в голове моей крутой обрыв и каждый, каждый день беззвучно осыпается земля», – и подумал, что у японского поэта голова, наверное, никогда не болела по-настоящему, потому что при адской мигрени земля в мозгу осыпается не беззвучно, а с оглушительным треском.

К утру, как это бывало почти всегда, боль отступила, сердце немного утихло, и Сергей вдруг осознал, какая сегодня дата. Было четырнадцатое февраля, Валентинов день.

Петя прибыл к одиннадцати утра, и они сразу отправились в путь. Ни Сергей, ни его водитель не представляли, где находится мотель «Северный», никогда там не были, но полагали, что найдут его без труда, надо лишь ехать по Дмитровскому шоссе и смотреть по сторонам. Разумеется, Сергей не посвятил Петю в особенности нынешней поездки. Зная пылкий нрав водителя, он был уверен, что тот постарается принять участие в любых, самых горячих действиях. Сергей же с самого начала держался только одной линии: как бы ни разворачивались события, он не имеет права подставлять кого бы то ни было кроме себя самого.

С левой стороны показалось какое-то здание подозрительно гостиничного типа. Вывески на нем, впрочем. не было. Сергей попросил Петю развернуться, однако до соответствующего дорожного знака ехали еще долго. Наконец развернулись и двинулись в обратную сторону. Не доезжая примерно полукилометра до подозрительного здания, они остановились, и Сергей попросил Петю подождать его в машине – объяснил, что здесь у него рандеву частного характера, некая конфиденциальная встреча, которая может быть и очень короткой, и непредсказуемо долгой.

Петя кивнул, понимающе улыбнулся и как-то двусмысленно подмигнул. Сергей почувствовал, что краснеет, – его водитель, яснее ясного, оценил встречу по-своему, по-мужски. Ну что ж, так даже лучше – Петя будет преданно ждать в машине, не станет высовываться, будет читать какую-нибудь фантастику и воображать шефа в разнообразных пикантных обстоятельствах. Если все обойдется, в издательстве потом пойдут неизбежные кривотолки.

Если все обойдется…

Сергей взглянул на часы. Было без четверти двенадцать. Приехали вовремя. Всего пятнадцать минут – и ситуация каким-нибудь образом да разрешится. Вот только – каким?

Он не спеша подошел к серому четырехэтажному зданию, стоявшему примерно в сотне метров от полотна дороги. Дом был явно гостиничного типа, хотя на злачный мотель, в котором мафиозные группировки решают свои проблемы, не походил ни малейшим образом. К нему, правда, вела широкая асфальтовая дорога, однако автомобильная стоянка рядом с «гостиницей» была маленькая, и не просматривалось никаких признаков гаража – ни подземного, ни какого-либо еще. Красный «Ауди» на стоянке отсутствовал. Там вообще стояла только одна машина – белый «Москвич», точно такой же, на каком приехал Сергей. Может быть, гараж расположен на задах?

Сергей заторопился. Минутная стрелка часов приближалась к двенадцати. Из подъезда «мотеля» вышел какой-то полупьяный мужик в грязном пальто и направился по дороге к шоссе.

- Скажите, это мотель «Северный»? – обратился к нему Сергей.

- Северный, северный, еби ж его в бога душу мать! – с неожиданной яростью сказал мужик, даже не посмотрев в сторону Сергея, и сплюнул себе под ноги.

Если бы Сергей не удовлетворился этим ответом, ситуация могла бы сложиться иначе. Однако он удовлетворился. Ведь мужик, пусть в странной и матерной форме, всетаки подтвердил, что это загадочное здание – мотель «Северный», значит, встреча назначена именно здесь и «Ауди» либо где-то скрывается, либо еще не подъехал.

Сергей обошел вокруг здания. Пусто. На заднем дворе размещались не гаражи, а какие-то мастерские. Все двери закрыты. Ни души.

Он вернулся к подъезду и вошел внутрь. Непонятно. И похоже на гостиницу, и не похоже. Большое обшарпанное фойе, длинный прилавок, окошко с надписью «Касса», закрытый коммерческий киоск со стандартным набором алкогольных напитков, пепси, кока-колы, шоколадок, жвачек, сигарет и презервативов, коридоры, уходящие вправо и влево… И тишина. Сергей мог поклясться, что на первом этаже здания не было ни единого человека.

Он снова вышел наружу. Закурил. Постоял, поглядывая по сторонам. Внезапно сердце у него неровно и гулко заколотилось. С шоссе свернула красная машина и медленно поехала по асфальтовой дорожке. Приглядевшись, Сергей понял, что это не «Ауди», а «Опель» и перевел дух. Машина приблизилась. В ней сидели двое – совершенно незнакомые личности. «Опель» заехал за угол дома и исчез из виду.

Сергей вторично обошел здание. «Опель» скрылся неизвестно куда, между тем «Ауди» так и не появился. На часах была уже половина первого. Сергей взмок. Он попал в какую-то абсурдно-мистическую ситуацию и не понимал, как из нее выйти. «Земляничная поляна».

Наконец он принял решение. Вышел на шоссе и стал голосовать. Несколько легковых машин пронеслось мимо – водители не обратили на Сергея ни малейшего внимания, – а вот микроавтобус «Фольксваген» притормозил. В салоне пассажиров не было.

- Вы не знаете, где здесь мотель «Северный»? – обратился Сергей к водителю, открыв дверцу с правой стороны. – Не это ли здание? – Он махнул рукой в сторону четырехэтажки.

- Да бог с тобой! – Водитель даже негодующе покрутил головой. – Это какая-то общага. А «Северный» в глубине. Можно проскочить мимо общаги и вырулить к нему с тыла, а можно проехать по шоссе, это метров триста, свернуть на перекрестке и далее по прямой. Там еще с полкилометра. Не промахнешься. Как увидишь розовое здание, похожее на парус, это «Северный» и есть. Может, подвезти?

- Нет, спасибо, у меня машина. – Сергей не хотел впутывать в мистическую историю еще и водителя микроавтобуса.

- Ну давай, дуй к своему «Северному». Пока.

И «Фольксваген» умчался.

А Сергей чуть ли не бегом припустил по обочине шоссе. Бегать он не любил, да и сердце не позволяло, лишнии вес давал себя знать. Однако сейчас он спешил так, словно опаздывал на первое в жизни любовное свидание. Он и впрямь опаздывал, причем очень сильно, время близилось к часу дня, только ожидала его, конечно же, вовсе не дама сердца.

Мотель «Северный» действительно походил на парус – розовое здание причудливой архитектуры косо вздымалось на пригорке, словно грот идущей в фордевинд гигантской яхты, корпус которой был скрыт земляной волной.

Над входом, несмотря на светлое время дня, горело неоновое слово «Северный».

Сергей, задыхаясь, взбежал по широкому пандусу, поднялся по ступенькам и вошел внутрь.

Вот теперь – без обмана. Стекло, темное дерево, полированный металл, вьющиеся растения, негромкая музыка… За стойкой – улыбающееся лицо симпатичной девушки-регистратора. Приличная, западного типа гостиница, где, наверное, можно получить неплохой номер, со вкусом пообедать в ресторане, беззаботно провести вечер и ночь. Ничего «злачного» в ней, на первый взгляд, не наблюдалось.

В фойе – ни единого знакомого лица. Сергей поднялся на второй этаж. Здесь были кафе, бар и кабинки телефонов-автоматов. Мелькнула идея позвонить Аль Берту, но Сергей ее тут же отбросил: какой сейчас в этом смысл?

В кафе и баре было достаточно людно, но парней, посетивших его в субботу, Сергей не увидел и здесь.

Конечно же, он опоздал. Конечно же, его тут никто не ждал. И конечно же, ему вообще нечего было делать в этом мотеле. Ждали не его самого, а людей, люди не приехали, значит, сделаны соответствующие выводы, в издательство опять наведаются «гости», только теперь это будет не визит вежливости, а нечто очень неприятное.

Или же все не так. Аль Берт нашел соответствующих «взрослых», переговорил с ними на том языке, который им понятен, те отыскали «маленьких», выпороли их и поставили в угол. Инцидент исчерпан. Надобность в милом разговоре посреди мотеля «Северный» – или на задах мотеля, или на широком пандусе, или на крыше, черт его знает, где здесь происходят разборки,– отпала.

Сергей вышел на улицу и постоял под козырьком мотеля, покуривая сигарету. Ему вдруг стало легко и спокойно. Встреча не состоялась; то, что следующее свидание неизбежно, не такой уж очевидный факт; есть, в конце концов, Аль Берт, который окажется в пределах досягаемости уже сегодня... В общем, жизнь продолжается...

Прежде чем вернуться к своей машине, Сергей решил обойти вокруг мотеля. На всякий случай, чтобы потом не корить себя, будто он что-то упустил.

Позади мотеля была широкая бетонная площадка – скорее всего паркинг,– с одной стороны к ней примыкал грязный забор, за которым шло какое-то строительство, а еще дальше... еще дальше... сердце, что ж ты так предательски ведешь себя?.. электрасистола... вторая... нет, ничего, прошло... только пот, пот, пот бежит по спине... Еще дальше, уткнувшись капотом в голые кусты, стоял красный «Ауди». В нем, насколько Сергей мог разглядеть, сидели люди. А вот на заметенной снегом стройплощадке было совершено пустынно, словно люди, разрыв землю еще осенью, внезапно потеряли к своей деятельности всякий интерес и решили возобновить работы только летом, когда будет тепло, зелено и легко на сердце от песни веселой.

Медленно, очень медленно, с трудом переставляя свинцовые ноги, ощущая биение сердца всем телом, Сергей брел к «Ауди». Вот сейчас будет пулеметная очередь. Обогнул забор. Давайте переиграем, а? Услышит он выстрелы или нет? Прошел краем стройплощадки. Неужели пули вонзятся прямо в лицо? В его лицо, не такое уж и красивое, но ЕГО лицо, которое он каждый день видит в зеркале. Неужели это лицо сейчас превратится в кровавую кашу? Кусты и красная машина совсем близко. Ребята, извините, ради бога, наши люди не смогли приехать, давайте переиграем… Пуля в зубы, бело-красная крошка, адская боль, сквозь нёбо, кости, мозг, и снова кость, навылет. Переиграем?.. Катя, Коля, мама, Костик, «Сван», Петя, мама, Коля, Эдик, Костик, Жука, «Сван», Костик, мама, Эдик, Катя, «Сван», Костик, Костик, Костик…

Сергей подошел к «Ауди». Все стекла в дверцах опущены.

Он заглянул в кабину и окаменел.

Люди в машине были мертвы.

Он чудом не потерял сознание и умудрился остаться на ногах.

За рулем сидел Рома с пулевым отверстием в голове.

Рядом сидел, повалившись Роме на плечо, Илья, тоже с отверстием в голове, и еще в груди.

На заднем сиденье словно бы спал Леша, лицо его было кровавой маской.

У Ивана было перерезано горло.

Очень много крови.

Запах, скользкий, тинистый, псиный запах.

Фотография воспоминания.

Сергей почувствовал, что сейчас его вывернет наизнанку, но страшным усилием воли сдержал рвоту.

Молодые, почти не жившие еще ребята, по возрасту годящиеся ему в сыновья… В своем домашнем кругу, наверное, даже симпатичные… Своими девушками, конечно же, обожаемые… Своими мамами, скорее всего, боготворимые… Четыре мальчика стали четырьмя трупами.

Кто-то очень профессионально и почти бесшумно произвел страшную работу по превращению живых людей в мертвые тела и незаметно исчез, – в мотеле об этой кровавой расправе никто не знал, иначе здесь давно бы шла громкая истеричная суета.

Взгляд Сергея упал на колени Ильи.

Там лежала книга. «Озеро». ЕГО книга. ЕГО, ПРОБИТАЯ ПУЛЕЙ, КНИГА!

Кусок свинца вошел точно в букву «О», изуродовал ее, и сейчас название читалось как «ЗЕРО».

Последней сознательной мыслью Сергея было то, что эта книга никак не должна здесь оставаться.

Дальше был бред. В бреду он взял книгу двумя пальцами и затолкал себе под куртку. В бреду, шатаясь, обошел машину и, крадучись, делая неестественно большие шаги, двинулся прочь от «Северного». В бреду, не разбирая дороги, вышел тем не менее точно к общежитию, которое поначалу принял за мотель. В бреду добрался до своей машины. Открыл дверцу и плюхнулся на сиденье.

- Что с вами, Сергей Владимирович? – Петя смотрел на него огромными, искаженными жутью глазами, словно вместо головы на плечах Сергея сидел голый череп.

- Сердце. Очень плохо, – еле ворочая языком, выдавил Сергей. – Гони в Москву. Домой.

Обморок так и не настиг его. Все дорогу в мозгу Сергея гудели набатные колокола, вызванивая одну фразу: «Резня Валентинова дня… Резня Валентинова дня… Резня Валентинова дня…»

Сергей доехал до дома, отпустил Петю, заверив перепуганного водителя, что ему уже лучше, а если опять прижмет, то непременно вызовет врача, поднялся в свою квартиру и, не раздеваясь, рухнул на постель. Ему было плохо, смертельно плохо, и не потому, что сердце давало опасные сбои, грозя инфарктом, а потому, что смерть – реальная смерть реальных людей – преследовала его, и он не понимал, за что судьба так немилостива.

Сегодня он увидел четырех мальчиков, которых смерть уже настигла, и ему начало казаться, что в этом каким-то образом виноват он сам.

Он лежал на кровати минут сорок, потом поднялся, разделся и сел к телефону. Несколько раз Сергей снимал трубку, чтобы набрать номер Аль Берта, но тут же опускал ее: трудно было представить, что он сможет спокойно говорить с индивидом, который несколько часов назад хладнокровно умертвил четырех человек. Искать связи с Банкиром было бессмысленно: если верить секретарше, он появится только завтра.

Когда Сергей понял, что уже может членораздельно разговаривать, он позвонил в издательство.

Трубку снял Эдик.

- Что с тобой стряслось? Ты живой? – заорал он. – Ты куда ездил? Петя сказал, он тебя в жизни таким белым не видел. Сердце? Ты врача вызывал?

- Тихо, тихо, – поморщился Сергей. – Я не мoгy ответить на все вопросы сразу. Давай по порядку, ладно? Я живой, это первое. Было неважно с сердцем, но уже все прошло, это второе. Врач, по-моему, не нужен, это третье. И наконец, четвертое: я ездил по нашим делам, всё в порядке. Инцидент улажен.

Сергей не мог, просто физически не мог сказать сейчас Эдуарду Семеновичу всю правду. Он скажет. Но потом. Когда-нибудь потом…

- Ты хочешь сказать, что от нас отвязались? Что к нам больше не придут?

- Эти ребята к нам больше никогда не придут, – каменным голосом произнес Сергей.

- Ну слава богу, – выдохнул Эдик.

Сергей положил трубку. Он сунул под язык две таблетки феназепама и улегся в кресло. Он не мог больше находиться на взводе. Еще немного, и организм просто взорвется. Надо поспать хотя бы два-три часа, а там видно будет, что делать дальше. Хотя бы два-три часа…

На самом деле он проспал все восемь часов – двух таблеток даже мягкого транквилизатора оказалось многовато для его нестойкой нервной системы.

Проснувшись, Сергей еще некоторое время пребывал в трансе, а когда после прохладного душа пришел в себя, то обнаружил, что жена Катя сильно встревожена.

- Что-нибудь стряслось? – спросил Сергей.

- Коли до сих пор нет дома, – ответила Катя.

- Подумаешь, – пожал плечами Сергей. – Время-то – всего одиннадцать часов. Парень взрослый, мало ли где он мог задержаться.

- Он обещал сегодня быть в восемь, – возразила Катя. – И вообще, мне как-то неспокойно…

Она не хотела говорить мужу, что встревожена была больше как раз самим Сергеем, чем их старшим сыном. Когда Катя пришла в восемь часов с работы и увидела спящего супруга, у нее по спине поползли ледяные мурашки. Сергей был совой, всегда работал по ночам, но если и отсыпался, то исключительно в утренние часы. Вечерний сон был для него вопиющей тратой времени. Если же он умудрился приехать из издательства до восьми часов и тут же лечь спать, значит… Значит, он «развязал», выпил зачем-то спиртного, и, таким образом, нормальная жизнь кончилась, снова вернулся черный ужас, с которым, Катя надеялась, было покончено давно и навсегда.

Она принюхалась. От спящего Сергея алкоголем не пахло. И все равно она не находила себе места еще три часа, пока Сергей не проснулся и не развеял ее жуткие подозрения своим рассказом о двух таблетках феназепама.

В полночь Коли еще не было. Их двадцатилетний сын жил спокойной, размеренной жизнью, неплохо учился в институте, дурных компаний не водил, спиртное употреблял редко, был домовит и в свободное время всегда что-то мастерил в квартире, устраняя мелкие бытовые неполадки. Эти занятия он предпочитал всем прочим. Если Коля и задерживался после института, то всегда звонил – предупреждал.

Сегодня звонка от него не было.

В час ночи Катя, обзвонив всех знакомых Коли, каких она знала, и не найдя его нигде, уже начала поплакивать.

Проснулся Костик. Узнав, в чем дело, он попытался приободрить мать, но утешение вышло весьма своеобразным.

- Ничего страшного, проспится где-нибудь и придет, – с напускной беспечностью сказал он, за что получил от Кати крепкий подзатыльник, страшно обиделся и удалился в свою комнату, с треском захлопнув дверь.

Сергей, не зная, что предпринять, вышел на улицу в домашней одежде и стал ходить по заснеженной дорожке взад-вперед. Минут через двадцать, выкурив пять сигарет и продрогнув до костей, он вернулся домой.

В два часа ночи сквозь стены послышалось урчание лифта. Сергей вышел на площадку. Кабина остановилась этажом или двумя ниже. Слышно было, как ее створки раздвинулись и снова закрылись. Тишина. Ни шагов, ни скрипа, ни хлопанья дверей.

Снова войдя в квартиру, Сергей ощутил, что его бьет крупная дрожь.

Мне, человеку, не имеющему взрослых детей, эти волнения не очень близки и не вполне понятны. Точнее, я понимаю их умом, а не сердцем. Москва – тяжелый город для жизни: много людей, много соблазнов, много денег, много нужды, много зависти и много злобы. Впрочем, наверное, все мегаполисы таковы – и Нью-Йорк, и Токио, и Мехико, и Стамбул.

В ночной Москве одинокий беззащитный человек легко становится жертвой, причем не обязательно «профессионального преступника», если только такое словосочетание допустимо. Его может сразить рука, которой движет пьяная злоба, наркотический кураж, ненависть нищеты, упоение властью, слепая ярость или зрячая глупость. Каждую ночь по улицам и задворкам Москвы проносятся вороненые гарпии насильственной смерти и проползают тускло поблескивающие гады увечий.

А еще пролетают машины, за рулями которых сидят люди с нарисованными глазами.

В половине третьего Сергей вспомнил поднявшийся лифт и вдруг понял, что ему надо сделать. Он вышел на лифтовую площадку, миновал дверь, ведущую на общественный балкон, открыл еще одну дверь и оказался на лестнице. Там царила грифельная темнота – как всегда, по всему лестничному колодцу не горела ни одна лампочка.

Сергей затаил дыхание и прислушался. Совсем рядом раздавалось тихое сопение. Сергей достал зажигалку, на ощупь передвинул рычажок регулировки пламени в крайнее положение и чиркнул колесиком. Вспыхнул маленький газовый факел. В углу крохотной лестничной площадки, прижавшись спиной к стене, на корточках сидел Коля. Глаза его были закрыты.

- Коля, – тихо позвал Сергей и осторожно дотронулся до сына. – Что с тобой? Ты не ранен?

- Нет, – шепотом ответил сын, не открывая глаз.

Когда Сергей наклонился поближе, до него отчетливо донесся запах спиртного. Все ясно. Коля где-то напился, добрался до дома, но, стыдясь своего состояния и зная отношение домашних, особенно матери, к алкоголю, решил то ли спать, то ли медленно трезветь на лестнице.

Сергей погасил зажигалку, сел рядом, прямо на бетонный пол, и тоже привалился к стене. Напряжение тела резко скакнуло вниз. От жалкого вида сына, от невероятного сострадания к нему, от накатившей нежности, от счастья, что Коля цел и невредим, на глаза Сергея навернулись слезы.

- Что же ты домой не шел, дурачок? – ласково спросил он. – Боялся?

- Нет, конечно. Чего бояться? Я уже почти протрезвел. Просто не мог.

- Стыдно было?

- Нет.

- Из-за матери?

- Да нет же. Из-за тебя.

- Что?! – изумился Сергей. – Но почему?

- Я думал, ты начнешь мучаться, что это я специально… что я напоминаю тебе о… старом. Ну, мщу, что ли… А у меня даже в мыслях этого не было. Случайно получилось… Я вообще не хотел пить…

И Коля вдруг тихо, скулежно, очень по-детски зарыдал.

Сергей крепко обнял его и заплакал тоже. Все нахлынуло разом – и четыре мертвых мальчика, и тревога последних дней, и лихорадка последних часов, и убитый Макарычев, и вздрагивающий, как птенец, Коля, и нынешнее отвращение к алкоголю, и жалость к себе, разлившему в прошлом по стаканам немало лет жизни, и омерзительно-жгучее электричество тех булькающих лет, проводником которого Коля, по причине юношеской обнаженности нервов, посчитал себя, и пробитая пулей книга, и нерастраченная отцовская чуткость, закупоренная в душе бесконечной работой, и осознание того, что своих детей он по-настоящему не знает и Коля с Костиком порой понимают его лучше, чем он их, и тоска по чему-то не случившемуся в жизни, что не произойдет уже никогда…

Такими – обнявшимися, подрагивающими, стылыми на холодном полу – их полчаса спустя и нашла Катя, обеспокоенная долгим отсутствием Сергея и тоже решившая обследовать лестницу.

- Расселись! – воскликнула она. – То, что вы задницы отморозите, это я еще переживу. Может быть, умом крепче станете. Но вот простатита я вам не прощу! Ну-ка вставайте! Смотри-ка, совсем заледенели.

Сергей заставил себя улыбнуться.

- И во владениях льда можно вырастить розу, – сказал он.

Я не придумал последнюю фразу. Не могу поручиться, что в реальности разговор между Катей и Сергеем был именно таким, но то, что Сергей произнес буквально эти слова – слегка измененные строки французского поэта Гильвика, – достоверно. Он вообще очень любил говорить цитатами. Нет, даже не так – не цитатами, а строчками из разнообразных литературных произведений.

Дело тут вот в чем. Подобно тому как моя память держит огромное количество ликов – с живописных полотен, фресок, гравюр, фотографий, – голова Сергея всегда вмещала невероятное число обрывков различных текстов. Так уж устроены наши мозги, кунштюк природы, решившей позабавиться над нами на свой манер. Может быть, схожие склады памяти – только у меня иконографический, а у Сергея вербальный – и обусловили некоторое родство душ, а уж это родство стало цементом дружбы, кладка которой за много лет все же не развалилась. Смею только заметить, что моя свалка человеческих лиц – вещь вполне безобидная, ибо никому не мешает, а вот литературный чулан Сергея весьма взрывоопасен.

Беседы с ним были зачастую интересны, но порой – мучительно-невыносимы, ибо Сергеем вдруг овладевал какой-то бес, и тогда он к месту и не к месту извлекал из этого чулана разнообразные сопоставления, отчего казалось, что собеседник его совершенно несамостоятелен в суждениях и категорически не способен оригинально высказываться.

Несколько раз случалось, что я обрывал разговор и хлопнув дверью, уходил из его квартиры, будучи не в силах совладать с раздражением от назойливой сверки мыслей – моих и чьих-нибудь еще, – постоянно производимой Сергеем. Повторяю: в голове Сергея сидели именно строчки – неполные фразы, куски цитат, фрагменты абзацев, выхваченные из каких-то текстов образы. Причем совершенно необязательно, чтобы он всегда помнил само произведение или хотя бы его сюжет.

Вот такая странность: канва могла вылететь из головы, а отдельные нитки основы – застревали. Спроси его, о чем роман Джона Уэйна «Зимой в горах», – не вспомнит, но тут же вытащит из необъятных закромов своего мозга крохотный обломок этого произведения: «Единственный путь установить добрые отношения с людьми – ничего у них не просить. Тогда, случается, они сами к тебе приходят».

А то охарактеризует какого-нибудь знакомого как человека с «длинным, ненужным лицом» или скажет про лысого, что «голова его блестела, как бульон», и присовокупит, конечно же, что в первом случае слова – из Гейне, а во втором – из Олеши, но, хоть пытай его, ни за что не восстановит, кого именно так описал немецкий поэт в «Путешествии по Гарцу» и в чем суть рассказа Олеши «Альдебаран».

Попробую в качестве примера воссоздать какую-нибудь нашу беседу – не из интересных, а как раз наоборот, из категории невыносимых

Однажды я пришел к Сергею в очень злом настроении – главный редактор одного московского издательства только что вернул мне пачку моих старых рассказов, заявив, что на сборник «не тянет» и «вообще – это стилистика раннего Брэдбери».

- Как стилистика может быть поводом для отказа? – орал я на Сергея, хотя тот был совершенно ни при чем. – Притом стилистика не кого-нибудь, а Брэдбери, мастера, художника, мэтра! Я всегда старался не заимствовать сюжеты, у меня достаточно оригинальные идеи, но – стилистика! Это даже не слова, а связи между словами! Слова-то ведь все мои! Я могу как автор продать свои слова, но в любом случае это МОИ слова, я их нигде не купил.

- Ах, друг мой, – с сочувствием, которое показалось мне наигранным, вздохнул Сергей. – До тебя это уже сказал Хулио Кортасар.

- Где? – не поверил я, хотя давно знал: если Сергей кого-либо цитирует, это всеща точно.

- В «Другом небе». Он там прямо так и говорит: слова «могут быть предметом продажи, но не купли, хотя это и кажется абсурдом».

- Ты удивительно бессовестный человек! – вскипел я. – К тебе приходит друг, которому в очередной раз плюнули в душу, а ты, вместо того чтобы посочувствовать, цитируешь Кортасара. Да наплевать мне на него, этого аргентинца!

- Почему же это я бессовестный человек? – не утерпел Сергей.

- Потому что ты не делаешь того, чего от тебя ожидает друг. Именно в этом бессовестность – не делать того, что нужно, тогда, когда это нужно.

- А сейчас ты слово в слово повторил слова Томаса Бекета из пьесы Ануя, – с видимым удовлетворением произнес Сергей.

Если бы я на этом разъезде перевел стрелку и направил диалог на другой путь, скандала бы не было, но я опоздал заметить опасность, а Сергея между тем уже понесло. И меня, кстати, тоже.

– Перестань сыпать цитатами! – закричал я.– Меня ты этим не удивишь, не на того напал. В конце концов, все уже сказано за историю человечества, и найти подходящую аналогию в мусоре прошлого не очень сложно, особенно если в голове такая помойка, как у тебя.

– Ты, как всегда, прав, друг мой,– ответствовал Сергей. Оборот «друг мой» он иногда произносил с особой интонацией, которую я ненавидел.– «В конце концов не скажешь ничего уже, что не было б другим раньше сказано». Это Теренций. Между прочим, второй век до нашей эры.

– Ты на редкость однообразен сегодня,– ядовито сказал я.– Ужасно утомительно слушать, как человек демонстрирует свой ум. Особенно если ума нет.

– Не «особенно», а «в особенности».

– Что? – не понял я.

- Надо говорить не «особенно», а «в особенности»,– повторил Сергей.

– Почему это?

– Потому что так у Ремарка. «Нет ничего утомительнее, чем присутствовать при том, как человек демонстрирует свой ум. В особенности если ума нет». Роман называется «Тени в раю».

– Ну ты меня совершенно заколебал! – Я уже не разговаривал, а вопил.– Прямо ходячий цитатник Мао! Совесть, совесть, совесть поимей!

– У меня совесть есть,– возразил Сергей.– А вот у тебя нет. Подумаешь, какой-то идиот-редактор наговорил ему глупостей про его рассказы. Вместо того чтобы плюнуть и забыть, мой друг Синицкий приходит ко мне и начинает писать кипятком по всем углам. Как учил нас великий Акутагава, совесть – это вид изящного искусства, и сегодня не я, а ты не владеешь этим искусством.

- Может быть, ты и прав, – согласился я, выдохнув. – Сегодня у меня совести нет. Пропала куда-то. Только нервы остались.

- Смотри-ка, попал! – искренне изумился Сергей. – Это ведь тоже из Акутагавы, из того же самого произведения, «Слова пигмея». Он там говорит о себе: «У меня нет совести. У меня есть только нервы».

- Ты чудовищный человек, – сказал я, почувствовав, что очень устал от этой перепалки. – Мне уже кажется, что это не я с тобой говорю, а ты сам сидишь в моей голове, мыслишь вместо меня и разговариваешь сам с собой. Какая-то изощренная форма телепатической шизофрении.

Сергей демонически расхохотался.

- Если бы ты сравнил меня не с шизофреником, а с божеством, то была бы еще одна почти точная цитата. У Айрис Мердок в «Черном принце» герой говорит: «Я чувствовал, что все происходящее со мной не только предначертано, но именно в то самое мгновение, когда оно происходит, мыслится некой божественной силой, которая держит меня в своих когтях».

Я окончательно взбесился.

- Ты думаешь, твоих запасов хватит на все жизненные ситуации? Думаешь, твоя ирония похвальна? Она просто смешна. Память замечательная, а ума мало. Знаешь, когда денег много, жизнь кажется дешевой. Вот и у тебя так: ирония за счет туго набитого кошелька памяти. Дешевый способ казаться умным.

- Ну ты даешь! – восхитился Сергей, причем я не понял – издевательски или нет. – Никогда бы не подумал, что ты так хорошо помнишь «Гамбургский счет» Шкловского. Это прямо оттуда: «Ирония – дешевый способ быть умным».

- И замечательно! Во всяком случае, мы с Виктором Борисовичем мыслим одинаково. Заметь, мыслим, а не надергиваем из прочитанного. Но даже если мои мысли заимствованы, главное, что они заимствованы у мудрых людей, а не у дураков. Хуже всего – подражать дуракам. Вот поэтому я тебе и не подражаю.

Сергей пропустил открытое оскорбление мимо ушей.

- Ну ты и скачешь! – воскликнул он. – Это уже из Фланнери О’Коннор. Есть у нее такое произведение, «Праздник в Партридже», там она пишет о том же. Только у нее сильнее: «Одно из основных прав человека – это право не подражать дуракам».

- Боже мой… – застонал я. Мне казалось, что я стою у сточной канавы слов и от миазмов меня вот-вот вырвет. – Это ужасно, когда один дурак рассуждает о других дураках. Правильно кто-то сказал, что дураков на свете больше, чем людей.

- Не «кто-то», а Бальтазар Шупп, знать надо, – наставительно произнес Сергей. Слово «дурак» на свой счет он категорически не принимал.

- Слушай, – взмолился я, – а ты не можешь научиться забывать? Попробуй, а? Просыпаешься как-нибудь утром, а в голове – пусто, ни одной цитаты. Ты только представь, как это здорово! Будешь читать книги как бы заново, будешь снова запоминать слова и образы, копить запас высказываний. А для окружающих годика на два, глядишь, передышка. Нет, честное слово! Нельзя так много помнить. Повредишься рассудком. Душевное здоровье – оно не от силы памяти идет, а как раз от слабости.

-Добровольной амнезии не бывает, – очень серьезно сказал Сергей. – Исключено. Мозг не так устроен. А ты, между прочим, опять цитату выдал. Из «Хвалы забывчивости» Брехта. Евгений Бертхольдович так и сказал: «Силу человеку придает слабость его памяти».

- Погоди, почему Евгений? Брехта же Бертольт звали.

- По рождению его имя – Ойген, то есть Евгений. Евгений Бертхольд Фридрих. И папу его звали Бертхольд. А потом он и сам себя Бертольтом назвал.

- Знаешь, ты не дурак, извини меня, – сказал я, собираясь уходить. От этого разговора меня уже давно трясло. – Ты просто сумасшедший. Самый настоящий клинический сумасшедший. А в дурдом тебя не берут по двум причинам. Во-первых, ты тихий, а во-вторых, всем известно, что полностью нормальных людей не существует, просто как-то привыкли верить, что они должны быть.

- И это цитата, – завороженно прошептал Сергей. – Джон Уиндем. «Поиски наугад». Ему тоже казалось, что «людей совсем нормальных нет, есть лишь распространенное убеждение, что они должны быть».

- А знаешь, что хуже всего? – сказал я, уже одевшись и берясь за ручку двери. – Хуже всего то, что ты очень плохо воспитан. Ни один индивид, обученный человечности, не стал бы так лажать своего друга. Тьфу, противно даже. Только тебя переучивать поздно. Старый уже. Так невежей и помрешь. И даже перед смертью не сознаешься, что невежа.

- Конечно, не сознаюсь, – согласился Сергей. – Я сознаюсь только в том, что это сказал не ты, а Петроний в «Сатириконе»: «Хуже всего то, что кто смолоду плохо обучен, тот до старости в том не сознается».

- После сегодняшнего разговора я словно говна наелся, – бросил я, выбегая на площадку. – Теперь целый день буду отплевываться.

- Только плюй назад, а не вперед, – посоветовал мне Сергей вдогонку. – Если вперед – толку не будет.

- Почему это? – Я даже остановился.

- «Существует порода людей, вечно опережающих собственные экскременты». Это не я сказал, а Рене Шар в «Листках Гипноса».

Я действительно плюнул – не вперед и не назад а пол, – плюнул смачно, с отхаркиванием, потом ввалися в подошедший лифт и уплыл вниз, проклиная все на свете – идиотов-редакторов, самовлюбленных друзей, Москву, зараженную цинизмом (я правильно сделал что уехал отсюда), и даже самое литературу, которая сущесгвует так давно и так расплылась, отъевшись на человеческих мыслях, что уж вовсе не осталось места для свободного слова.

Я даже в сердцах поклялся, что ноги моей больше не будет в доме Сергея, но, конечно же, это была клятва всуе, обиды моей хватило недели на две, и вскоре мы опять встретились как ни в чем не бывало.

Между прочим, с Сергеевой манерой перебирать литературные вороха меня окончательно примирил один фрагмент на кассете «Альбенис».

Я не имею ни малейшего представления, как составлялись эти звуковые записи – в течение какого срока, по какому плану, в связи с чем. Есть ли это хаотичные движения души или на магнитофонную пленку занесено будущее бессюжетное произведение, какая-нибудь новая «Золотая роза», уже замысловато сложенная и ждущая заранее намеченного часа и той строгой команды, по которой разноцветные звуки слетятся из стеклянного воздуха и усядутся на бумаге черными воробышками букв? Во всяком случае, даже зная Сергея, угадать, когда, в каком месяце, в каком году, в какой период жизни надиктован тот или иной кусок, – невозможно.

Вот эта запись.

||||||||||

«Мировая литература приводит меня в трепет хотя бы потому, что в ней таится бесконечное множество великих мыслей и точнейших наблюдений. На мой взгляд, богатство прозы, созданной за шесть тысячелетий существования письменности, – не в разнообразии сюжетов, число которых как раз конечно, а именно в гениальных фразах, любая из коих может повернуть человеческую жизнь, если только попадется нужному человеку под нужное настроение в нужное время. Увы, вот это сочетание нужностей – слова, личности, настроения и времени – как раз обычно и недостижимо.

Возьму на себя смелость сказать, что сумма мудрых мыслей, накопленных литературой, могла бы повернуть в лучшую сторону и жизнь всей цивилизации, если бы только цивилизация заставила себя эти мысли извлечь и прочитать. Однако с чтением у цивилизации пока еще дело обстоит неважно. Писать и печатать книги она научилась давно, а вот читает с большим трудом. Это обнаружил не я один. Курт Воннегут, например, тоже. Он как-то заметил:

«Главная беда печатного дела заключается, разумеется, в том, что это элитарный вид искусства.

В большинстве своем люди не очень хорошо умеют читать».

У Макса Фриша в романе «Назову себя Гантенбайн» есть довольно беспощадное высказывание. «Мне кажется, – пишет Фриш, – что всякая книга, коль скоро она не посвящена предотвращению войны, созданию лучшего общества и так далее, бессмысленна, праздна, безответственна, скучна, не заслуживает того, чтобы ее читали, неуместна».

Трудно сказать, что писатель имел в виду под оборотом «и так далее», но в целом фраза очень категорична и сводит литературу к крестовому походу, а это очень уж попахивает марксистско-ленинскими принципами, хотя Маркс и Ленин – не Филипп Кривой и Фридрих Рыжебородый, Фриш – не коммунист и крестовый поход в данном случае обозначает борьбу за гуманизм.

Я не могу быть столь жестким в определении уместности или неуместности той или иной книги. По мне книга уже небессмысленна, если в ней есть хотя бы одно неглупое умозаключение, одно свежее сравнение или хотя бы один новый парадокс. Но если ничего такого нет – тогда книгу действительно не стоило писать, печатать и распространять по белу свету. Весь ужас не умеющей читать цивилизации именно в том, что таких книг – подавляющее большинство!

Ах, какое счастье я испытал, когда встретил в книге Арнольда Каштанова «Эпидемия счастья» такие строки: «...альтернативой юмору является агрессивность. Теперь я убежден, что юмор – это канал для избыточной агрессивности. Природа вложила ее в нас для защиты от врагов. Цивилизация отучила, защищаясь, кусаться и царапаться. Мир и сдержанность – великие блага. Однако оружие наше – агрессивность – надо же где-то хранить. Оно подобно тяжелой пушке, которую ввиду возможной будущей опасности приходится таскать с собой всю жизнь по совершенно безопасным местам. Время от времени мы страдаем от ее тяжести. Юмор - это воздушные шарики, к которым мы подвешиваем тяжелую пушку».

Я совершенно не помню, о чем эта книга, да помнить, пожалуй, и не обязательно. За сорок пять лет жизни я прочитал очень много книг. Не знаю точно сколько, однако нижний предел понятен: их никак не может быть меньше пяти тысяч. В сравнении с тем, сколько книг написано всеми писателями и поэтами мира, это микроскопическая величина – горсть песка, пересыпаемого из ладони в ладонь человеком, что сидит посреди бескрайнего пляжа. Но если учесть конечность жизни и ограниченность памяти, это немало, и не беда, что множество песчинок утекает сквозь пальцы.

Однако образ веселых шариков, к которым подвешена тяжелая пушка оборонительных реакций, останется во мне навсегда...

||||||||||

Рано утром в четверг Сергей поехал в «Крипт». Он знал, что Банкир довольно часто появляется у себя в офисе в восемь утра и без помех работает два часа, остающиеся до начала рабочего дня.

Сергей не стал вызывать Петю, добрался на метро до «Новокузнецкой», побродил немного по переулкам и дворикам Кадашей и к восьми часам оказался у особняка «Крипта». Он не стал, разумеется, маячить у дверей банка, где его принялось бы изучать пытливое око телекамеры, а занял выжидательную позицию метрах в пятидесяти от входа – так, чтобы на него падал свет фонарей в кованых переплетах, горевших по всему фасаду банка.

Долго ждать не пришлось. К подъезду особняка подкатил черный «Мерседес», из него вылезли два квадратных телохранителя, поозирались по сторонам, отметили присутствие Сергея, потом вышел Банкир. Один из охранников загородил его шкафом своего тела и что-то тихо сказал. Банкир метнул в сторону Сергея подозрительный взгляд, но тут же улыбнулся и приветственно махнул рукой. Сергей подошел.

- Интересно начинаешь день, – сказал Банкир. – Подпирая стены банка тусклым февральским утром, почти еще ночью, человек твоего склада, положения и привычек выглядит очень глупо. Что случилось?

- Можешь уделить мне несколько минут?

- Пошли – Банкир мотнул головой в сторону двери.

Поднялись на второй этаж, вошли в кабинет. Хозяин включил свет, Сергей прикрыл за собой дверь.

- Рассказывай, – молвил Банкир.

Сергей в нескольких фразах рассказал.

Лицо Банкира пошло красными пятнами – на желтоватой коже они выглядели особенно патологически словно внезапно вспыхнуло рожистое воспаление.

- Черт! Черт! Черт! – Он трижды ударил кулаком по столу. – Я так и знал. Не хотел тебе говорить, но почему-то с первых минут мне стало мерещиться, что все закончится кровью. Ах, Альберт! Что же он так круто завернул!..

- Может быть, это все-таки не Альберт? – вдруг сказал Сергей, сам не понимая, почему такая мысль пришла ему в голову.

- Не Альберт? А кто же? – удивился Банкир. – Мы, по-моему, больше никого не вовлекали.

- Не знаю… – промямлил Сергей. – Мало ли какие конфликты могли быть у этих ребят.

- Сейчас я вызову сюда Альберта, и мы всё узнаем, – сказал Банкир.

- А по телефону нельзя спросить?

- Ну как же можно быть таким наивным! – пожурил Сергея Банкир. – Чтобы телефоны коммерческого банка да не прослушивались – это из области ненаучной фантастики.

Банкир мгновенно связался с Альбертом, и тот сразу пообещал приехать. Появился он, как и в прошлый раз, ровно через тридцать минут. Это время Сергей опять провел в приемной. Любительницы Теофиля Готье за консолью не было – ее рабочий день еще не начался.

Альберт стремительно вошел в приемную, приглашающе кивнул Сергею и, ни на секунду не сбавив скорости, проследовал в кабинет. Сергей втянулся за ним, словно подхваченный кильватерной струей.

В отличие от Банкира Альберт выслушал информацию о «резне Валентинова дня» совершенно невозмутимо – ни один мускул не шевельнулся на красивом холеном лице, ни капельки сочувственного тепла не прибавилось в холодных глазах цвета замороженного шоколада.

- Вы, может быть, мне и не поверите, но я к этому происшествию не имею ни малейшего отношения, – стальным голосом сказал он.

- Как? – переспросил Сергей.

- Повторяю, – сказал Альберт. – Ни малейшего отношения. Это не мы, а чужие. Моя фирма так не работает.

- Значит, вас там не было? – продолжал Сергей задавать глупые вопросы.

- До вас как-то медленно доходит, – тяжело глядя Сергею в глаза, сказал Альберт. – Меня там не было, и никого из моих людей там не было. Нам бы и в голову не пришло ехать в этот мотель. Мы умеем договариваться иначе.

- Но кто же? За что? Почему? Как это объяснить? И что мне теперь делать? – Вопросы, сдерживавшиеся со вчерашнего дня, посыпались из Сергея, как кочаны капусты из прогнившего мешка.

- Отвечаю по порядку, – отчеканил Альберт. – Не знаю. Не знаю. Догадываюсь. Никак. Вам – молчать. Никому ни слова – ни жене, ни коллегам, ни прокурору. Вас там не было, вы ничего не знаете. Найдите способ воздействовать на вашего шофера, чтобы не пикнул нигде. Книгу вашу простреленную лучше сжечь. С нами в контакт больше не вступать. Всё.

- Ты понял? – впервые с момента появления Альберта проронил слово Банкир.

Красные пятна на его лице исчезли, зато кожа приобрела какой-то синеватый оттенок.

– Понял, – ответил Сергей. – Я и так никому не сказал бы. Сам видишь – первым делом сразу к тебе…

– Сможешь разобраться? – обратился Банкир к Альберту.

- Попробую, – ответил тот.

На этом встреча и закончилась.

Сергей во всем выполнил наказы Альберта, даже с Пети взял мужскую клятву молчания и солидарности, поведав ему страшно секретную, красиво сочиненную историю о загадочной любовной связи с женой очень высокопоставленного лица, – во всем, кроме одного.

Он не сжег простреленный томик своих рассказов.

Поразмышляв, куда его можно спрятать, Сергей решил при первой возможности положить его туда же, где лежали бумажный архив «Черной книги» и дискета с копией готового текста, – в свой персональный сейф, который он абонировал в банке «Москва».

Один умный человек сказал, что страдание обладает иронией, а ирония страдания – «преддверие тайны». Этот человек был Октав Мирбо.

Вот, случилось, что и я, автор этого текста, рождаемого в горячке белых ночей, уподобившись замысловатой личности, которую пытаюсь описать, прибегнул к нарочитому цитированию. Однако цитата в данном случае вполне уместна, потому что связана с излагаемыми событиями не только текстом, но и магией чисел.

Октав Мирбо, французский писатель и критик, родился 16 февраля 1850 года, ровно за сто лет до Сергея. Умер он, по прихоти судьбы, также 16 февраля, но уже 1917 года.

В банк «Москва» Сергей смог поехать только в пятницу, и это было тоже 16 февраля. А дальше случилось то, что можно назвать и иронией страдания, и преддверием тайны (как на то посмотреть): открыв свой персональный сейф, Сергей обнаружил, что он пуст.

Там не было двух толстых папок с материалами «Черной книга». Там не было запечатанного конверта с дискетой. В ящике, предназначенном для хранения драгоценностей, вообще ничего не было, хотя всего лишь три недели назад Сергей собственными руками положил сюда то, что на данном этапе жизни было для него гораздо ценнее любых бриллиантов и изделий из драгоценных металлов.

Кто мог это сделать? И каким образом?

Сергей тупо разглядывал внутренность сейфа и ничего не мог сообразить.

Менеджер банка, приглашенный Сергеем в хранилище, страшно перепутался, но вразумительного ответа, конечно же, дать не смог. «Это ИСКЛЮЧЕНО», – бормотал менеджер, породистый красавец в идеально сшитом темном костюме и фантастически красивом галстуке, хотя вид сейфа красноречиво подтверждал банальную истину, что корнем слова «исключено» является все-таки «ключ», а не «замок».

Между тем ключ от сейфа был только у Сергея, и личный код знал только он один.

Сергей решил пока не возбуждать никаких дел в официальном порядке. Он лишь оставил у управляющего банком заявление о возмутительной пропаже, получил обещание, что будет проведено тщательное внутреннее расследование, и поспешил в свое издательство.

Петя по дороге разглагольствовал о женщинах. Сергей, в отличие от многих мужчин, сторонился разговоров на женскую тему, и Петя знал это, но сейчас, полагая, что их связывает великая тайна закрытой любви, считал себя свободным от запретов. Вообще говоря, насколько Сергей мог судить, Петя был примерным семьянином и в жене своей души не чаял, однако в молодости он слыл отчаянным «ходоком», вот эти похождения и были предметом сегодняшних воспоминаний.

Сергей слушал невпопад. Он был испуган и встревожен необыкновенно. Он смутно ощущал, что нити происшествий последних дней сплетаются, перекручиваясь, в какой-то единый клубок, и если постараться, то можно найти взаимосвязь между интересом чужих людей к «Черной книге», убийством Макарычева, резней в мотеле, пропажей из сейфа, а может быть, даже десятками других, мелких событий, разговоров, обмолвок, посторонних телефонных звонков, которые случаются ежечасно и на которые в повседневной суете, подчиненной главным – а в его случае трагическим – явлениям жизни, не обращаешь внимания. Если постараться…

Как Сергей ни напрягал воображение, а логическим путем установить эту взаимосвязь не удавалось. Клубок событий, в отличие от клубка шерсти, представлялся ему живым и шевелящимся, и из него торчали подрагивающие нервные нити, как… как смысл из слова.

Сергей в первую секунду даже не понял, откуда взялось в его голове это сравнение, но память тут же поправилась и подсказала источник. Это опять распахнулась дверца его литературного чулана, и опуда выпала фраза Мандельштама: «Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны».

В издательстве Сергей немедленно вызвал к себе Эдуарда Семеновича и рассказал о случившемся.

Эдик побелел.

- Ты понимаешь, что это исключено?! – непривычным для него высоким, звенящим голосом воскликнул он.

- Красавчик менеджер сказал мне то же самое, – ответил Сергей.

- Мы с них за это двадцать восемь шкур спустить можем!

- Конечно, можем, – согласился Сергей. – Но не будем. Если раскручивать историю, сразу же всплывет «Черная книга», а предавать ее огласке сейчас никак нельзя.

- Ты хочешь спустить все на тормозах? – ужаснулся Эдик.

- Пока – да, а дальше посмотрим, – сказал Сергей. – Пусть сначала «москвичи» проведут, как и обещали, внутреннее расследование.

Под «москвичами» в данном случае имелись в виду, разумеется, не жители города Москвы, а руководство банка.

- Слушай, Эдик, а где ты хранишь свою дискету с «Черной книгой»? – задал Сергей один из тех вопросов, которые у него созрели еще в машине, когда он вполуха внимал сладким переживаниям Пети.

- У себя в столе.

- Не в сейфе, не дома, просто в столе?

- Ну да, мне казалось, это достаточно надежно. Там валяется десятка полтора старых дискет, кто будет в них копаться?

- Давай посмотрим ее.

- Ну, Сережа, ты, видать, начал детективы перечитывать. Или даже хуже – шпионские романы из старинной «Библиотеки военных приключений». Тебе, случаем, враги народа вокруг не мерещатся?

- Давай, давай, не ерничай, доставай дискету и неси в компьютерную.

Сергей перешел в комнату, где работали наборщики и верстальщики «Свана», и подсел к первому компьютеру.

Вставили дискету. Сергей пощелкал клавишами.

Он даже не особенно удивился тому, что увидел. Внутренне Сергей стал ожидать этого с той секунды, как понял, что его сейф опустошила чья-то уверенная, профессиональная и умная рука. Дискета была абсолютно чиста.

Сергей запустил программу «undelete». Нет, никаких следов файла. Информация была невосстановима. Кто-то недавно отформатировал эту дискету.

- Ты уверен, что это та самая дискета? – спросил Сергей Эдика.

- Клянусь!

Эдик остолбенело смотрел на экран: в левой части его, в колонках нортоновского меню, не было ни единой строчки.

- Ну что? – спросил Сергей. – Будем начинать наше собственное расследование?

Эдик, не говоря ни слова, бросился к четвертому компьютеру, где тоже хранилась информация «Черной книги». Этот компьютер считался вспомогательным, и пользовались им не каждый день.

Сергей подсел рядом. За его спиной воздвигся Малыш Витек – двухметровый Виктор Петухов, компьютерный гypy «Свана», хороший программист и шеф всего наборно-верстального хозяйства издательства.

Компьютер загружался подозрительно медленно. Первое время на экране не было ничего необыкновенного, а потом возникла надпись:

«YEAR OF WAR HAS GONE. IT STILL DOES. MASS MURDER WAS RECOGNIZED BY THE WORLD COMMUNITY. NOBODY PAID ATTENTION TO OUR WARNINGS. ACCEPT MY CONGRATULATIONS! ENJOY THE WORLD’S NEW ORDER!

THE TCHECHEN, v.2.2 © Russian bear. 1995. December».

- Черт! – Малыш Витек вздрогнул всем телом. – Откуда здесь «чечен» взялся? Я же вчера эту машину проверял.

- Какой еще чечен? – заорал Эдик. – Какой чечен? К нам что – теперь чеченская мафия привязалась?

– Полегче, Эдик, – поморщился Сергей и тихо сказал: – Если мафия, то уж не чеченская. Какое чеченцам до нас дело?

Он еще раз перечитал текст на экране.

- Это вирус такой, я правильно понимаю? – обратился он к Виктору.

- Правильно, Сергей Владимирович, – с досадой сказал Малыш Витек – Зараза какая! Это «Чечен тридцать шесть ноль четыре», только слегка модифицированный. Переведите, пожалуйста, в точности, что здесь написано.

- «Прошел год войны, – начал читать Сергей. – Она все еще продолжается». Здесь ошибка в английском глаголе. «Мировое сообщество признало массовое убийство. Никто не обратил внимания на наши предупреждения. Примите мои поздравления! Возрадуйтесь новому мировому порядку!» Дальше название и номер версии. Подписано – «Русский медведь, декабрь девяносто пятого».

- Насколько я помню, в прежней версии строчка насчет предупреждений отсутствовала, – сказал Виктор. – И там говорилось о полугоде войны, здесь – год. Дата свежая – декабрь. Ох, черт! – повторил он. Это слово в устах Малыша Витька было высшим ругательством. – Вчера же проверял…

- Ты «Доктора Веба» запускал? – спросил Сергей.

- Вчера – нет, – виновато ответил Виктор.

- А когда запускал?

- Недели две назад. Так ведь никто не сует сюда дискеты без моего разрешения! – неожиданно вскипел Виктор. – Зачем же проверять каждый день?

- Я тебя не виню. Какой инкубационный период у «чечена»?

- У «тридцать шесть ноль четыре» дней десять, кажется.

- Ну все, прощай винчестер, – вздохнул Сергей.

- Не винчестер, – поправил его Малыш Витек, – а содержимое диска. «Чечен» винт не портит.

- Нам от этого не легче, – зло бросил Сергей.

- Мужики, объясните, что произошло, – взмолился Эдуард Семенович. – Я пока ничего не понял, кроме того, что кто-то обвиняет нас в затягивании чеченской войны.

- Нас – нет, но мировое сообщество – да, – сказал Сергей. – Этот вирус, так же, как и его предшественники, создан из соображений протеста. Какие-то идиоты решили, очевидно, что в войне виноваты люди, сидящие за компьютерами, и вознамерились перепортить побольше «писюков». На самом деле к Чечне это имеет такое же отношение, как к Луне. И войну, разумеется, не остановит. А вот нас зацепило крепко. Вся информация на винчестере этого компьютера уничтожена. Виктор, как считаешь, восстановить можно?

- Думаю, что нет. Этот полиморфный вирус работает очень жестоко. Если уж он запустил «троянского коня» в главную загрузочную запись, значит, всё.

- Ты все-таки попробуй, – попросил Сергей. – Вдруг получится. Нам хотя бы архивный файл восстановить. «Би-Бук» называется. Остальное – бог с ним.

- Я, конечно, постараюсь, Сергей Владимирович, но не уверен.

- А ты потом еще раз постарайся, – внес свою лепту в руководящий разговор Эдуард Семенович. – Коль уж проворонил компьютер, теперь исправляй.

- Да не воронил я ничего! – Малыш Витек разозлился не на шутку и стал даже меньше ростом: когда он нервничал или стеснялся, то каким-то образом складывался на манер телескопической антенны. – Ведь ясно – это целенаправленная диверсия. Кто-то в мое отсутствие или во всеобщее отсутствие, например, ночью, загрузил с дискеты вирус, вот он и сработал. Произошло это примерно в начале прошлой недели. Сами разбирайтесь, что за гости к вам ходят.

Сергей увел Эдуарда Семеновича в свой кабинет.

- Ты понял, что происходит? – зловеще спросил он.

- Конечно, понял, два плюс два складывать умею.

- За нас кто-то принялся основательно. Домогательства Макарычева и последующее его убийство, смысл которого я до сих пор не понимаю, – это были цветочки. Сейф ограблен. В компьютер занесли вирус. Твою дискету отформатировали. Что дальше? Где у нас сегодня Валентин?

- Дома работает.

- А Света?

- Сегодня утром звонила. У нее дочка заболела. Тоже дома сидит.

- Немедленно свяжись с ними и разузнай, в каком состоянии их дискеты.

- Неужели ты думаешь, что…

- Я думаю, что мы остались без копий «Черной книги», – сказал Сергей, как захлопнул дверь.

Узнав о событиях, Валентин немедленно помчался с собственной дискетой в «Сван». По пути заехал к Светлане и забрал ее дискету тоже. В издательстве он появился через час – запыхавшийся и встревоженный.

Сергею понадобилось меньше минуты, чтобы определить – дискеты безнадежно испорчены. Внешне он остался спокойным и рассудительным, хотя внутри у него бурлила и пузырилась вязкая мутная злоба. Кто? – в сотый раз бессмысленно спрашивал он себя. Кто учинил все это? Кто обладает столь полной информацией о «Сване» и его делах? Кто направляет очень профессиональные руки воров, хакеров и убийц? Кто готов предпринять любые – от хитроумных до кровавых – действия, лишь бы «Черная книга» перестала существовать?

- Владимирыч, – позвал его Малыш Витек, которому Сергей передал дискеты. – С этими штуками кто-то очень варварски обошелся.

- Что ты имеешь в виду?

- Насколько я понимаю, файлы никто не стирал, и дискеты не форматировались. По ним, видимо, повозили очень сильным магнитом.

- Это безнадежно? – только и спросил Сергей, хотя ответ был ему прекрасно известен.

- Абсолютно.

- Тогда на сегодня все. Объявляю день компьютерного траура, – мрачно пошутил он.

На самом деле Сергею было ой как не до шуток. Спокойно, внутренне твердил он. Взять себя в руки. Пальцам – не дрожать! Не срываться. Посуду и компьютеры не бить. Никто не должен увидеть, что в глазах у него стоят слезы.

- Эдик, я – домой, – сообщил он сухим голосом. – Что-то мне неспокойно за домашние файлы. Жди. Буду звонить. Пока.

К себе в квартиру Сергей вошел около пяти часов. Костик, ясное дело, был на тренировке. Коля – в институте. Катя только что приехала с работы и разбирала продукты, купленные по пути.

- Ты сегодня по-королевски рано, – сказала она. – Ничего не случилось? В вашем королевстве все в порядке? Или какой супостат объявил войну?

Катя любила, когда Сергей приходил раньше обычного, и в тех редких случаях, когда это происходило, всегда принималась щебетать какую-нибудь шутливую ерунду.

Сейчас она, разумеется, не понимала, насколько ее ерунда близка к истине.

- Пока спокойно, – по возможности беззаботно сказал Сергей. – Супостат еще голову не поднимает, но, кажется, пластуны таки ползут.

Его слова были уже настоящей истиной – в отличие от жены он это не только осознавал, но чувствовал всей кожей.

- А ты их веником, пластунов-то, – продолжила игру Катя. – Пластуны, они веников страсть как боятся

- Хорошо, милая, я вот только к компьютеру подсяду на минуточку, а потом будем веники вместе вязать. Мы же не фирма. Это фирма веников не вяжет, а нам можно

- Кстати, фирма и английское «фирм», то есть «твердый», – это одно и то же слово? – вдруг спросила Катя. – Фирма – значит что-то твердое, устойчивое, ведь так?

Она очень уважала страсть Сергея к этимологии и часто задавала вопросы о происхождении слов – не для того, конечно, чтобы лишний раз проверить Сергеевы знания, а чтобы действительно удовлетворить собственную любознательность и получить ответ, в точности которого Катя никогда не сомневалась.

- И так и не так, – даже не задумываясь ответил Сергей. – Английское «фирм»... кстати, вовсе не нужно обращаться к английскому языку, в русском есть слово «конфирмация» того же корня… Так вот, это «фирм» происходит от латинского «фирмус» – крепкий, прочный. «Фирма», в значении «компания», – тоже от «фирмус», но путь этого слова кружной. В английский оно пришло из испанского, где «фирма» означает «подпись», от глагола «фирмар» – «подписывать». Так что фирма как предприятие, компания – это нечто скрепленное подписями. А испанский глагол «фирмар» почти точь-в-точь повторяет латинское «фирмаре» – укреплять, упрочнять, утверждать.

Даже в спешке, даже на бегу, если речь заходила о происхождении слов, Сергей отвечал всегда очень обстоятельно, словно вопрос затрагивал его профессиональную честь. Незнание истории какого-либо распространенного слова было для него личной трагедией.

- Хорошо объяснил? – спросил он.

- Как всегда, – улыбнулась Катя.

- Ну тогда я – к компьютеру, – сказал Сергей.

Ответом был только легкий вздох. Катя очень переживала оттого, что Сергей проводит за компьютером большую часть суток. Причина переживаний была не бытовая – Катя давно смирилась с мыслью, что ее муж в домашней обстановке не самый общительный человек на свете, – а медицинская: Сергей упорно игнорировал известные всему миру факты, что длительное сидение за компьютером ни глаза, ни мозг до добра не доводит и влечет за собой целый ряд заболеваний.

Вычитав где-то, что домашние растения «оттягивают» на себя вредное излучение монитора, Катя расставила над книжными полками, возвышающимися позади рабочего места Сергея, пять горшков с кактусами и бегонией. Кактусы, вопреки описаниям, не реагировали на излучение вовсе, разве даже немного как-то усохли, а вот бегония необыкновенно пошла в рост и уже напоминала небольшую ползучую пальму. Сергей называл ее то «бамбуком», то «кротоном» – первое по дурацкому фантастическому рассказу эстонского писателя Владимира Бээкмана о бамбуке, развалившем дом и начавшем завоевывать мир, а второе – по не менее дурацкому рассказу бельгийского писателя Иоса Ванделоо о кротоне-людоеде. В мировой фантастике, вообще говоря, очень много дурацких рассказов.

Садясь за свой рабочий стол, Сергей привычно-нечаянно задел головой свесившийся лист «кротона» и привычно-отчаянно чертыхнулся. Очень скоро это зеленое чудовище нужно будет отсюда убирать – широченные пятипалые лапы бегонии уже заслоняли полки, и, чтобы достать какую-нибудь книгу или лазерный диск, приходилось каждый раз двигать туда-сюда тяжелый горшок.

Он включил компьютер. Пока машина загружалась, Сергей гнал прочь тревожные предчувствия, размышляя о пустяках: защитный экран на мониторе запылился, надо бы протереть тряпочкой, мышка последнее время не очень ладно работает, давно не чистил контакты спиртом, «доска» грязновата, по ней тоже не мешает этаналом пройтись…

Наконец на экране вспыхнула красивая картинка-заставка из набора «Майкрософт Плюс»: интерьер старинного, похоже, викторианского кабинета с массивными книжными полками, свечами, камином и портретом какого-то человека в берете над очагом. Сергей вызвал «Windows Explorer» и быстро нашел оба заветных файла. Он перевел дух. И «melody.wav», и «textl3.doc» были на месте. Никто из посторонних в его домашний компьютер не залезал и уничтожением информации не занимался. Слава богу!

Сергей хотел было уже выключить компьютер и, набрав номер «Свана», сообщить, что дома всё в порядке, но тут ему в голову пришла еще одна мысль. Он щелкнул мышкой по файлу «melody.wav», тем самым выделив его. В нижней части рамки «окна» появилась надпись: «О bytes». Сергей не поверил своим глазам. Файл существовал, но не содержал никакой информации. Этого не может быть!

Сергей вышел в «Нортон», отыскал файл в нужной директории и нажал «F3» – клавишу просмотра файлов. «Melody.wav» был чист, как совесть подлеца. Кто-то все же залез в компьютер, разобрался в его хозяйстве и произвел весьма деликатную операцию: стер содержимое бесценного архивного файла таким образом, что восстановить его теперь стало невозможно. Через несколько секунд Сергей убедился, что та же участь постигла и «textl3.doc».

Он вернулся в «Windows» и просмотрел характеристики измененных файлов. Последний раз к ним обращались пятого февраля, то есть спустя шесть суток после того дня, когда Сергей, поменяв расширения файлов, разбросал их по разным директориям и счел, что в меру надежно засекретил информацию. То, что обращался к файлам не сам Сергей, – яснее ясного. Он пока еще не сошел с ума и памяти не лишился. Но кто? Мистика…

Пятое февраля было понедельником. Значит, днем, когда он и Катя были на работе, Костик – в школе, а Коля – в институте, кто-то забрался в их квартиру, сел к компьютеру и, раскусив Сергееву хитрость, уничтожил самое ценное, что у него хранилось на жестком диске. После чего этот «кто-то» выключил компьютер и тихо удалился, не оставив следов и не унеся ничего из ценных вещей. Действительно мистика… Или очень тонкая и профессиональная работа…

Каменно сидя перед монитором и размышляя о таинственной деятельности неизвестных сил, Сергей еле вспомнил, что последнее место, где еще хранились файлы «Черной книги», был его собственный ноутбук. Он лихорадочно вскочил, вытащил маленький компьютер из черного кожаного портфельчика, воткнул кабель блока питания в сеть и нажал на кнопку включения.

Через несколько минут Сергей понял, что архивного файла с «Черной книгой» нет и на винчестере ноутбука.

Круг замкнулся.

Кольцо событий сжалось так, что перехватило дыхание.

Колодец и маятник…

Стены сжимаются, а секира раскачивается над самой грудью…

Если не считать пленок в американском посольстве, «Черная книга» перестала существовать. Неведомый и очень умелый «кто-то» добился своего: за две с половиной недели он (или это они?) повсеместно уничтожил компьютерную информацию, содержавшую самый сенсационный материал из всех, что когда-либо собирало издательство «Сван».

И убил Макарычева.

Сергей подошел к креслу, постоял немного, потом сел и закинул руки за голову, сцепив пальцы на затылке. Что-то ему мешало. Он с удивлением обнаружил, что до сих пор не снял куртку, в которой вошел в дом.

В дом…

Сергей вдруг почувствовал, как в памяти ни к селу ни к городу всплывает его собственное стихотворение, которое он написал несколько лет назад и о котором потом благополучно забыл, отправив в дальние запасники мозга.

Любимый дом, в котором мне не жить…

Здесь будет мгла свои кошмары нежить,

Сюда придут несмертие и нежить,

И в окна будет черный снег снежить.

А плесень будет этот дом учить

Старению, и скрипы будут мучить,

И призрак грома явится гремучить

Тех, кто придет хоть что-нибудь схомчить.

Тех, кто придет, уже не исцелить.

Они начнут прямой наводкой целить:

Не расстрелять – так хоть поофицерить,

Не завладеть – хотя бы поцарить.

Мой дом легко на выселки сволочь,

Когда за транспорт отвечает сволочь.

Подумав, на фундамент выльют щёлочь,

Чтобы потом быстрее истолочь…

М-да… Действительно, «быстрее истолочь»... Любопытный пошел сегодня преступник. Большую часть криминальной информации Сергей черпал из газет и телевидения, поэтому ему казалось, что мафиозная группировка – если, конечно, «Сваном» занялась мафиозная группировка, а не кто-либо еще – должна была поступать совершенно иначе. Выстрелы из автомата по нему и его машине, когда он едет на работу… Похищение и пытки, после чего он сам с дорогой душой рассказал бы, где какой файл лежит и с каким гарниром его можно кушать… Киднепинг и следом – диктовка условий с угрозой физического уничтожения похищенного ребенка… Разбой в квартире или издательстве… Наконец, взлом квартиры в отсутствие хозяев, пальба из автоматов по компьютеру, телевизорам и прочей технике, крушение мебели, вандализм, поджог книг и бумаг, пламя, дым, пепел, зола…

Нет, в нынешней ситуации был какой-то изъян. К ней примешивалось что-то интеллигентски-деликатное, глубокомысленно-книжное, театрально-изящное; был включен некий щадящий режим, который при всем при том был настолько иезуитским, что не оставлял никаких надежд на светлое пятно в конце туннеля…

Прежде чем позвонить в издательство и обрушить на голову Эдика и всех остальных тот же обух, который оглушил уже его самого, Сергей набрал номер отдела культуры американского посольства.

И узнал, что Тайлер Колман взял позавчера внеочередной отпуск и улетел домой, в Америку.

Я должен сознаться в крохотном творческом преступлении. Без посторонней помощи я ни за что не смог бы написать предыдущую главу: приемы пользования компьютером и компьютерная терминология для меня – марсианская грамота. Все эти «файлы», «расширения», «форматирования», «Нортоны», «окна», «директории», «байты», «мышки», «чеченские» и прочие «вирусы», «загрузочные записи» – не более чем словесная чепуха, кучка бирюлек, и у меня даже нет подходящего крючка, чтобы растаскивать их в правильном порядке.

Зная, что сам не справлюсь, я позвонил в Москву Вите Петухову. С Витьком мы знакомы много лет. Вполне возможно, что он классный программист, не знаю, мне по невежеству судить трудно, но главное – он неплохой литератор, из тех редких скромных любителей словесности, которые годами тихонько что-то пишут, не вылезая, не бегая с вытаращенными глазами по редакциям, не крича о своих писательских подвигах, а потом удивляют читательский мир, публикуя яркую повесть, или несколько очень хороших рассказов, или даже неплохо скроенный роман, после чего снова исчезают из поля зрения на несколько лет, плотно закрыв дверь своей литературной кельи.

За последние десять лет Витя опубликовал две или три очень необычные повести, и я уверен, что сейчас он тоже работает над чем-нибудь, что в заметном будущем поразит воображение многих людей.

Виктор – очень колоритная фигура. Это невероятно долговязый – в общепринятом, а не в изначальном смысле слова – человек, с ловкими тонкими шарнирными руками и длиннющими коленчатыми ногами. Шея у него вполне нормальная, между тем как слово «долговязый» когда-то обозначало именно «длинношеий». Внешне он более всего похож на сэра Джеймса Барри, автора всемирно известного «Питера Пэна». У него тонкое изящное лицо, красивый прямой нос, высокий лоб, рельефные надбровные дуги, запавшие, вечно затененные глаза, слегка торчащие уши и густые вислые усы.

Джеймсу Барри, когда он написал «Питера Пэна», было сорок четыре года. Виктору пока тридцать четыре, так что у него десять лет форы, и своего «Пэна» он обязательно напишет.

Работа памяти для меня – вечная загадка. Я постоянно удивляюсь, каким образом из таинственных глубин выплывает то или иное лицо, точно соответствующее внешности впервые увиденного или давно знакомого человека, а зачастую удивляю своих друзей – не точным совпадением образов, к чему они уже привыкли, а кретинскими вопросами-загадками.

Например; кто получится, если сложить Кирилла Лаврова и Олега Басилашвили и поделить пополам?Друзья ошарашенно молчат, а я отвечаю: Амедео Модильяни. Потом нахожу в книгах фотографию итальянского художника, показываю, и все соглашаются: да, действительно, это переплавленные в новое лицо Лавров и Басилашвили. А потом спрашивают: скажи, зачем тебе это нужно? Что? – не понимаю я. Зачем тебе нужно постоянно перебирать чьи-то лица? Я молчу. Я не знаю ответа на этот вопрос…

Дозвонившись до Москвы, я выяснил, что Витька нет дома, но – о счастье! – он уехал на три дня именно в Питер.

Мне известны телефоны всех наших общих знакомых, так что через пять минут я уже выяснил, у кого он остановился, а еще через пять минут разговаривал с самим Витьком.

Мы договорились, что вечером он приедет ко мне на Васильевский. Я отложил бумагу и ручку и пошел по магазинам за выпивкой и кое-какой провизией, чтобы вечер прошел в приятствии.

Витек появился у меня ровно в семь. Он стоял, слегка сложившись, в дверях, держал в руке полиэтиленовый пакет – тоже с выпивкой и закуской, – и на губах его плавала вечная, немного застенчивая улыбка.

Оценив размер пакета, я понял, что нашим печенкам в этот вечер придется весьма туго.

Мы, конечно же, очень славно посидели. Поговорили о литературе, обсудили подробности жизни наших общих знакомых, посудачили о «Сване», осторожно коснулись темы Сергея – я, разумеется, не стал рассказывать Виктору все, что мне уже было известно, – а затем я перешел к делу. Попросил Витька подробно и в деталях описать мне несколько компьютерных процедур, а также объяснить значения разнообразных марсианских слов.

Малыш Витек с удовольствием согласился – и вовремя. Еще какой-нибудь час, и мы вряд ли смогли бы что-либо объяснить другу другу, потому что в лексическом запасе обоих не осталось бы никаких слов, ни русских, ни марсианских, одни междометия: к концу подходила вторая бутылка водки, впереди же были еще две.

Витек диктовал, а я трудолюбиво записывал. Эти записи – пять страничек – сохранились, и на следующее утро, преодолевая похмельные страдания, я смог написать ту главу, которая у меня никак не шла по причине дремучего компьютерного невежества. Особенно забавна пятая страничка. Строки там идут вкривь и вкось, часть слов не разобрать, на бумаге масляные пятна и высохшие брызги чего-то зеленоватого. Моя последняя фраза такова: «Больше не могу писать, потому что этот стол подо мной совершенно пьян. Бу».

Я понятия не имею, какую фразу хотел начать этим самым «Бу». Чуть ниже шкодливой рукой Витька «косым стремительным углом» приписано: «А над городом в это время пролетали большие черные пиздюли».

Пьяное эхо тех счастливых времен, когда мы собирались компанией молодых московских непризнанных литераторов и писали шутливые матерные буриме.

Не уверен, что я очень уж грамотно обрисовал компьютерные манипуляции Сергея, но знаю наверняка: его отношение к компьютерам мне понять не дано.

||||||||||

«Я неустанно поражаюсь, насколько у меня изменились писательские привычки. Много лет я слыл религиозным фанатиком писания от руки. Я свято верил в мистическую подвластность бумаги чернильной или шариковой ручке, в возвышенную любовь сердца и стила и полагал, что иным способом создать связный, идущий от души текст категорически невозможно. Любые сочинения, даже коротенькие заметки для ежемесячника, в котором работал, я писал только ручкой, затем правил рукописные строки и только после этого перепечатывал на машинке. У меня скопились горы листов, исписанных шариковой пастой, их превосходят монбланы машинописных страниц, ибо "Есть, отстукано четыре копии!.. И этого достаточно?" – писал Галич, и все это пылится где-то на антресолях. Я никогда ничего не выбрасывал из написанного и перепечатанного, ибо гордился этой работой. Уничтожить рукопись, предать огню или праху плод той самой возвышенной любви казалось мне святотатством.

Я был готов подписаться под каждым словом Ивана Бунина, которые Катаев приводит в "Траве забвения":

"И вам не советую писать прямо на машинке. После того как вещь готова в рукописи, можете перепечатать на машинке. Но само творчество самый процесс сочинения, по-моему, заключается в некоем взаимодействии, в той таинственной связи, которая возникает между головой, рукой, пером и бумагой, что и есть собственно творчество.

Когда вы сочиняете непосредственно на пишущей машинке, то каждое выстуканное вами слово теряет индивидуальность, обезличивается, в то время как написанное вами собственноручно на бумаге, оно как бы является материяльным, зримым следом вашей мысли – ее рисунком, – оно еще не потеряло сокровенной связи с вашей душой – если хотите, с вашим организмом, – так что если это слово фальшиво само по себе, или не туда поставлено, или неуместно, бестактно, то вы это не только сейчас же ощутите внутренним чутьем, но и тотчас заметите глазами по некоторому замедлению, убыстрению и даже изменению почерка. Одним словом, ваш почерк – единственный, неповторимый, как часть вашей души, – просигнализирует вам, если что: «Не то!»".

Ныне я полон сочувствия к Ивану Алексеевичу: в его время еще не было персональных компьютеров, а если бы они были, уверен – великий писатель понял бы: предавать анафеме пишущую машинку можно, а компьютер – нельзя.

Машинка – переходный организм, ограниченный во времени жизни и возможностях, ее век очень короток, и кратковременность пребывания на планете предопределила чуждость пишущей машинки для творческого процесса, отмеченную не только Буниным, но очень многими.

Стило существует на свете несколько тысяч лет. Машинка – всего столетие, и она уже уходит в прошлое. Перед компьютером открывается вечность. Прежде всего, на компьютере не надо выстукивать – пальцы мягко касаются клавиш, и на экране столь же мягко возникает текст. Он плывет строчка за строчкой, подчиняясь совместному движению двух душ – автора и компьютера, потому что у компьютера тоже есть душа, это ум и творчество, вложенные человеком в электронное чудо, – и если две души находят между собой резонанс, если человек чувствует компьютер как продолжение себя, если для него нет секретов в клавишах и их магических сочетаниях, то нужные слова будут выпрыгивать на экран сами собой.

Другое дело, что нужность слов определяет только сам человек. А вот фальшивы они или не фальшивы, уместны или неуместны, бестактны или тактичны – под силу почувствовать и компьютеру.

Когда клавиши сопротивляются нажатию чуть туже, чем обычно, когда на экране в словах густо появляются лишние буквы или ошибки, когда приходится то и дело возвращаться к написанному, чтобы поправить текст, – это значит, компьютер чертыхается, это значит, гремлин, живущий в каждом техническом устройстве, сердито ворочается, это значит, ваша душа вошла в разлад с тем, что вы сочиняете, и еще до того, как вы сами это заметите, умница компьютер подает вам знаки: “Не то!”

Я давно уже не пишу рукой по бумаге. Либо я пишу за компьютером, либо надиктовываю текст на магнитофон, чтобы потом его перепечатать.

Впрочем, я не спешу перепечатывать. Пусть пока остается на пленке. Вот-вот должны появиться общедоступные программы, превращающие звуки русской речи в печатный текст. Когда я обзаведусь такой программой, то включу магнитофон, включу «Лину», нажму необходимые клавиши, – и пусть произнесенные когда-то мною слова сами по себе облекаются в форму компьютерной записи.

“Лина” – это имя моего компьютера.

Я купил его в Калифорнии; в том месте, которое можно считать сердцем компьютерной промышленности мира, – в Кремниевой долине (ее еще называют Силиконовой – из-за пристрастия к иностранным заимствованиям). Людям, далеким от компьютеров, она больше известна под именем “Солнечная”.

Я долго выбирал машину, объехал много магазинов и компьютерных лавок и наконец приобрел то, что хотел. Мои американские друзья настояли, чтобы я устроил праздник крещения. Мы долго перебирали разные имена, и вдруг одна знакомая произнесла что-то вроде “Самбалина”.

“Что?” – не понял я.

“Самбалина”, – повторила она.

Тут я осознал, что это “Thumbelina” – название сказки Андерсена, известной нам как “Дюймовочка”. Не знаю, кто и когда придумал сей дурацкий перевод на русский язык, впрочем, мне столь же неизвестно, как звучит имя героини по-датски. Тем не менее в английском названии никаких «дюймов» нет, “Thumbelina” – это «девочка с ноготок», очень симпатичное словечко.

“Почему же девочка с ноготок?” – спросил я свою знакомую.

“Ну как же! – эмоционально, как большинство американок, воскликнула она. – Смотри, машина не такая уж большая, в сравнении с тобой просто маленькая, а может очень многое. Она умная, работящая, исполнительная, никогда не устает. Чем не девочка с ноготок?”

Я согласился. Крещение состоялось. Компьютер торжественно нарекли “ Самбалиной”, а я потом сократил это имя до “Лины”.

Мой ноутбук носит имя “Аня”.

Вот такой парадокс. Компьютер в русском языке мужского рода, и отношусь я к этим машинам как к одухотворенным существам мужского рода, и свойственность между нами скорее братская, это не супружество и не свойство, – а имена у них женские.

Так уж сложилось. Главное, что они никакой обиды не выказывают и на свои имена отзываются.

Это очень важно, когда компьютер отзывается».

||||||||||

В понедельник с утра Сергей снова позвонил в американское посольство, пригласил к телефону русскую женщину Ольгу Заблоцкую, работавшую помощницей у Тайлера Колмана, и попросил разрешения приехать в посольство для короткого разговора.

Ольга, конечно же, согласилась, – она давно была знакома с Сергеем, знала о его дружеских связях с американскими издателями и многими авторами, деятельность «Свана» ей нравилась.

Сергей прошел в посольство через служебный вход сдал дежурному полицейскому паспорт, получил взамен пластиковую бирку, миновал еще одну дверь и оказался в маленьком фойе, где его уже поджидала Ольга.

Сергей сразу спросил ее о Колмане. Ольга была как-то странно смущена. Она сказала, что на прошлой неделе Тайлер неожиданно подал заявление о внеочередном месячном отпуске, тут же получил разрешение – видимо, были очень веские причины, – мгновенно собрался и улетел в Сан-Франциско.

- Может, случилось что-нибудь в семье? – поинтересовался Сергей.

Ольга ответила, что ей ничего об этом не известно.

- Вам нетрудно провести меня в его комнату? – вдруг попросил Сергей.

Ольга удивилась, но возражать не стала, и через минуту они были уже в кабинете Колмана.

Сергей моментально воззрился на нижнюю палку стеллажа. Пакета с пленками там не было!

- Оля, скажите, пожалуйста, вам что-нибудь известно о пакете, который лежал вот здесь? – медленно проговорил Сергей и показал рукой на стеллаж.

- О том самом, что оставляли вы?

«Значит, о пакете она знает, – подумал Сергей. – Значит, Колман, во всяком случае, рассказал ей о происхождении пакета».

- Да, о том самом.

- Тайлер не оставлял мне никаких распоряжений на ваш счет и ничего не просил передать, но я собственными глазами видела, что когда он собирался, то засунул этот пакет в большую сумку и унес с собой.

- Унес с собой? – изумился Сергей.

- Ну да, а что тут такого? – Ольга не видела в происшедшем ничего странного. – Я думала, у вас с ним есть какая-то договоренность, и в соответствии с этой договоренностью он действует. Я понятия не имею, что было в том пакете, но полагаю. ничего недозволенного, ведь так.

- Конечно, так, – подтвердил Сергей. – Там были пленки одной нашей книги. Она, по идее, будет весьма сенсационной, и для подготовки эффекта сенсации мне было важно подержать материал некоторое время здесь, вдали от любопытных глаз.

Это было весьма неуклюжее и малоправдоподобное объяснение, но ничего лучшего Сергей не придумал.

Ольга сделала вид, что приняла мотивировку за чистую монету.

- Ничем не могу вам помочь. – сказала она. – Тайлер действительно унес пакет с собой.

- Неужели он потащил его в Америку?

- Ну, на сумасшедшего Тайлер не похож, – улыбнулась Ольга. – Зачем ему в Америке ваша книга? Наверное, на время своего отсутствия он перенес ее на квартиру.

Сергей думал иначе. Он был почти уверен, что Тайлер Колман по какой-то неизвестной причине улетел в Сан-Франциско с пленками «Черной книги».

«Погоди-ка, – сказал Сергей сам себе, – Сан-Франциско… Ольга действительно произнесла “Сан-Франциско” или я это придумал?»

- Оля, извините, куда, вы сказали, улетел господин Колман?

- В Сан-Франциско.

- Вот как? Он там живет?

- Нет, дом его родителей в Сосалиго, а лететь, конечно же, до Сан-Франциско.

Кстати или некстати, но на литературных антресолях Сергеевой памяти опять произошло какое-то движение, и оттуда выпали строчки из «Портрета Дориана Грея», вообще говоря, соответствующие моменту. Сергей вспомнил слова лорда Генри: «Странное дело – как только кто-нибудь бесследно исчезает, тотчас разносится слух, что его видели в Сан-Франциско! Замечательный город, должно быть, этот Сан-Франциско, и обладает, наверное, всеми преимуществами того света!»

Сергей поблагодарил Олыу за то, что она нашла время встретиться с ним, попрощался и покинул посольство, обменяв при выходе пластиковую бирку на свой видавший виды паспорт.

Он уже понял, что типография, с которой удалось так удачно договориться, напрасно ждет заказа: «Черная книга» не будет сдана в производство в конце февраля. И еще он понял, что через десять дней обязательно помчится в Америку на выставку «Интермедиа», хотя последние две недели колебался, стоит ему там быть или нет, – уж больно непредсказуемо разворачивались события в Москве.

Дело в том, что выставка «Интермедиа» ежегодно происходила именно в Сан-Франциско. До городка Со-салито опуда – рукой подать. Рука эта длинная, металлическая, неописуемо красивая, и название ее известно всему миру: мост Золотые Ворота.

Этот день, девятнадцатое февраля, который человечество знает как день рождения Николая Коперника, нанесшего сокрушительный удар по Птолемеевой системе мира, для Сергея оказался днем двойного удара. Только что он пропустил тяжелый свинг, но посчитал, что выдержал его. Между тем впереди его ждал нокдаун.

Сергей приехал в издательство, позвонил в «Аэрофлот», подтвердил, что не сегодня завтра выкупает давно заказанный на первое марта билет до Сан-Франциско, и хотел уже было собрать совещание «внутреннего круга», чтобы рассказать о визите в посольство и исчезновении пленок, как тут его снова позвали к телефону.

Звонила секретарша управляющего банком «Москва». Она просила Сергея срочно приехать – это, мол, связано с его заявлением.

Сергей наспех оделся, впрыгнул в машину, Петя лихо газанул, и они помчались в центр Москвы.

Доехали очень быстро, умудрившись не застрять ни в одной из привычных для Москвы пробок. Сергей вошел в банк, поднялся в лифте на четвертый этаж, где размещалось руководство, и охранник сразу же провел его в кабинет управляющего.

- Мы рассмотрели ваше заявление, провели внутреннее расследование и пришли к очень любопытным выводам, – сказал управляющий после обмена приветствиями.

- Интересно, к каким же? – заволновался Сергей.

- Позвольте, я приглашу нашего менеджера.

- Да-да, конечно.

Меньше чем через минуту в кабинет вошел молодой человек. Сергей видел его впервые в жизни. Он лишь отметил, что в банке «Москва» все сотрудники носят очень хорошие костюмы и со вкусом подбирают галсгуки.

- Матвей Николаевич дежурил по хранилищу в тот день, когда было изъято содержимое вашего сейфа.

- Очень приятно, – молвил Сергей. – Значит, вы установили даже день?

- Это было нетрудно, – сказал управляющий. – Тем более что Матвей Николаевич лично видел человека, который вошел в хранилище и вышел с двумя папками.

- Потрясающе! – воскликнул Сергей. – И кто же это был?

- Это были вы, Сергей Владимирович, – злобно, но вежливо сказал Матвей Николаевич.

Таких ударов Сергей не испытывал никогда в жизни. Только в эту секунду он по-настоящему понял, что означает выражение «подкосились ноги».

- Я?! – ошалело закричал он.

- Вы, – повторил Матвей Николаевич. – Вы предъявили свой банковский пропуск и ключ, я впустил вас в хранилище, там вы, очевидно, набрали известный вам код и открыли сейф. Когда вы вышли с папками, я, как положено по инструкции, вошел в помещение хранилища и осмотрел его. Все дверцы были закрыты, сигнализация молчала. Только после этого вы смогли уйти.

Сергей ничего не понимал, кроме того, что жизнь его, с некоего неясного момента, превратилась в абсурд, сон, кошмарную книгу, которую пишет на небесах какой-то шизофреник.

- Вы уверены, что это был я? – тупо спросил он.

- А вы уверены, что это были не вы? – в тон подхватил управляющий банком. – Либо вы забираете свое заявление и мы делаем вид, что ничего не произошло, либо мы возбуждаем дело о клевете и опорочивании репутации нашего банка.

Сергей взял свое заявление, зачем-то перечитал его, потом медленно, сам не веря тому, что он это делает, разорвал лист бумаги на несколько частей, скомкал в руке и вышел из кабинета.

Из всех, стран, которые Сергей смог хоть немного узнать, разъезжая по миру по издательским и литературным делам, больше всего он любил бывать в Америке. А в Америке лучшим городом был для него Сан-Франциско. Какое-то время Сергей считал, что это вообще самый красивый город на свете, хотя прекрасно отдавал себе отчет, что «самых красивых» городов, так же как и «самых умных» людей и «самых интересных» книг, попросту не бывает.

Путешественнический опыт Сергея был достаточно велик, но, разумеется, множество стран и еще более великое множество городов он не видел вовсе, да это, наверное, никому и не дано – увидеть въяве всю нашу планету. Слава богу, что есть телевидение. Я, в отличие от Сергея, путешественник телевизионный.

Не так давно Сергей оказался впервые в Испании и побывал в Барселоне. Он с таким жаром, в таких красках описывал этот город, что я понял: в его душе у Сан-Франциско появился серьезный конкурент.

Еще несколько месяцев назад я мог бы сказать, что Сергей любит бывать в Америке, потому что он просто-напросто американофил. Ну, нравятся человеку американцы, ну, обожает он этих заокеанских живчиков, ну, восхищается так называемым американским образом жизни, что ж, дело индивидуальное, никому от этой любви ни жарко ни холодно, пусть себе…

Я, например, их «образа жизни» не знаю и не понимаю, потому как не видел, и, в сущности, мне он до лампочки, а что касается американских фильмов, так там не «образ жизни», а масс-культура, и меня ею не проведешь. Вот современная американская литература – наверное, другое дело, но я ее знаю плохо. Только прослушав одну из записей на кассете «Альбинони», я понял, что был неправ и отношение Сергея к Америке нельзя обозначить словами «любовь» или «нелюбовь», все гораздо глубже.

||||||||||

«Сегодня Эдик, мой заместитель, сказал мне в беседе: “Ну до чего же ты любишь этих своих американцев!”

Я поразился.

Неужели он, человек весьма умный, не понимает, что нельзя любить какой-то народ чохом? Неужели он и впрямь думает, что мое видение американцев можно определить как любовь?

По-моему, любить американцев, или немцев, или евреев, или русских, или кого бы то ни было – просто глупо. В каждом народе есть множество идиотов, кретинов, подонков, убийц – за что же их любить? Уважать каждую нацию можно и нужно, все нации достойны уважения, недостойных не существует просто по определению: «нация» означает «рожденные в этот мир», – но любить…

Я даже не знаю, что такое любить национальный характер, потому как, мне кажется, национальные характеры – это тоже миф, давным-давно придуманный националистами (а они во всех странах одинаково тупы), чтобы возвышать себя, никчемных, за счет героических достоинств своего народа (кстати, в смысле героики все нации на одно лицо) и рисовать образы врагов, используя придуманные недостатки народов иных.

Чудный писатель Роберт Луис Стивенсон как-то раз высказался – это было в письме Эдмунду Госсу: «Я не люблю человечество, я люблю людей». Это очень точно, почти то же самое я могу сказать о себе. Я не люблю какой-либо отдельный народ, я люблю в нем отдельных людей.

В этом смысле мне повезло с Америкой. Приезжая туда, я всегда попадаю в очень интересный, близкий мне круг. Это либо издатели, либо писатели. Главная особенность среды, в которую судьбе угодно опускать меня, перебросив через океан, – высокий профессионализм. В этом, может быть, заключается особенность Америки: она – страна профессионалов.

Хорошие издатели здесь – прекрасные профессионалы.

И плохие издатели – хорошие профессионалы.

Очень профессиональны писатели, их великое множество, кто-то сказал мне, что в Штатах среди взрослого населения каждый четвертый что-нибудь да пишет. Даже если это вранье, все равно с ума сойти можно. И, разумеется, большая часть – графоманы.

Впрочем, американские графоманы – тоже профессионалы.

А в остальном – страна как страна, богатая, сильная, энергичная. Нувориши здесь так же чванливы и глупы, как в России. Бомжи так же развязны и вонючи, как в России. Интеллектуалы так же образованны, как повсюду. Интеллигенты так же начитанны, как повсюду. Преступники так же хитроумны и дерзки, как повсюду

Вот только улыбка…

Ах, эта американская улыбка, чудный признак – нет, не характера, а здоровья нации. Я мог бы написать о ней поэму, если бы испытывал, как когда-то в юности, склонность к писанию стихов.

Как мне хочется развенчать злобный и унылый миф о приклеенности американской улыбки!

Нет, она не приклеенная, в этом вся и штука…

И не надо путать белозубые гримасы кинодив в рекламных клипах с открытой и веселой мимикой живого американца.

Было бы очень просто, если бы американская улыбка оказалась приклеенной. Вот улыбки в российских супермаркетах, открывшихся в последнее время по всей Москве, да и по всей России, наверное, тоже, улыбки продавщиц, которые еще не научились по-настоящему торговать и видеть в каждом посетителе долгожданного гостя, – они действительно приклеенные. Конечно, в тех случаях, когда вообще появляются на лицах. Иногда хочется взять такую улыбку за угол рта и отлепить, как полоску скотча, но мне тут же делается страшно: я мгновенно представляю, какой оскал может таиться за этой дугой ярко накрашенных губ, и останавливаю свой порыв.

Типичная американская улыбка – добрая, естественная и очень самостоятельная: в том смысле, что расцветает на губах встречных сама по себе. Она – следствие умной культуры нации, хорошо воспитанной отзывчивости, ощущения свободы жизни и крепко сидящей в сознании первой строки американской конституции: «Мы, народ…»

Водительница автобуса ведет машину и вовсю улыбается, беседуя с ближайшими пассажирами на вечные темы – дети, цены, погода, жизнь.

Обращаешься к прохожему, как пройти туда-то и туда-то, – он улыбается, словно приятнее вопроса в жизни не слыхал, и обстоятельно объясняет, где свернуть и где перейти улицу.

Заходишь в магазин – тебе улыбается продавец: «Чем могу помочь?»

Гуляешь по маленькому массачусетскому городку – чистому настолько, словно никакой Голландии в природе не существует, – из проезжающей мимо машины тебе приветственно машет улыбающийся водитель. Такое ощущение, будто все подряд страдают жуткими провалами памяти, путают окружающих и принимают тебя за ближайшего друга или родственника.

Идешь по дневному пустынному миллионному Сан-Хосе – любой прохожий обязательно скажет «Хай!» – «Привет!» – в смысле «Здравствуйте!». Словно в какой-нибудь старорежимной русской деревне, о ладной жизни которой так любил писать фантаст-почвенник Василий Белов. Только американский прохожий еще непременно улыбнется. Просто так. Ему приятно улыбаться.

Мне тоже приятно улыбаться в Америке. Мне кажется, в моей улыбке там пропадает проклятая вымученность, с которой я в России словно бы появился на свет, и на губы нисходит естественная доброжелательность.

Когда в Нью-Йорке на Бродвее среди бела дня здоровенный чернокожий детина попытался выхватить у меня из кармана брюк бумажник, а я ему этого не позволил, в последнюю секунду выкрутив свою единственную ценность у него из пальцев, – черный (в Америке слово «негр» считается оскорбительным) на высокой скорости помчался куда-то вбок, по-моему, по Сорок Восьмой улице, но, перебирая длинными ногами обернулся ко мне белозубым лицом и, жизнерадостно улыбаясь, прокричал: «Всё в порядке, брат!» Я поймал себя на том, что тоже УЛЫБАЮСЬ, глядя ему вслед, хотя только что едва не лишился всей долларовой наличности, которую в тот день неблагоразумно таскал с собой, а может быть, даже жизни.

Стою в Сан-Франциско на Рыночной улице – Маркет-стрит – и снимаю на видеокамеру этот поразительный город, главная особенность которого заключается в том, что за любым углом обязательно обнаружится хотя бы одно здание – небоскреб, жилая многоэтажка, офисный билдинг, особнячок или церковь, – не похожее ни на какой другой дом в мире. В кадр заглядывает роскошная мулатка в клубящемся ореоле черных волос и во весь рот улыбается: «Сэй чи-и-и-и-из!» – а потом приветственно машет ручкой. Ей хочется остаться в моей памяти улыбающейся, ей радостно, что на чужой пленке чужого человека она останется такой навсегда – счастливой и смеющейся.

Есть немало мифов об Америке, которые я ненавижу.

«Американцы – нечитающий народ». Эту байку распространяют только те, кто никогда в Америке не был и уж конечно не ездил в американском городском или междугороднем транспорте. Нет, не так. Все дело в другой байке: «Советский народ – самый читающий…» Эту сказку десятилетиями распространяли и укореняли те хриплоголосые трибуны, которые никогда не бывали ни в какой стране мира, всю жизнь лелеяли в себе легенду о русско-советской самобытности, путали культуру с грамотностью и, увидев человека с книгой, умилялись: надо же, читает, а губами не шевелит! А может быть, автором сказки был сам великий вождь и отец всех народов – ему доложили о людях, читающих в метро, вот он величественно и обобщил, попыхивая трубкой: «Советский народ – самый читающий народ в мире».

Интересно, кто-нибудь видел народ, не читающий в общественном транспорте?

Американцы читают в метро, в автобусах «Грейха-унд», в поездах «Амтрака» и «Калтрейна», в скверах и парках, на скамеечках и на траве… Во втором здании Всемирного торгового центра на Манхэттене я видел человека, читающего в лифте, и это было здорово, но не очень разумно: на сто седьмой этаж скоростной лифт там взлетает за пятьдесят восемь секунд.

Еще один миф: «В Америке очень скучно». В Америке скучно только дуракам. Впрочем, дуракам скучно везде.

«Американцы, кроме денег, ничего не знают». Эту сказку сочиняют завистливые неудачники советского произрастания, которые терпят неудачи главным образом потому, что не научены думать своей головой, и в первую очередь – думать над смыслом собственной жизни, во вторую – над смыслом слов, который они произносят, а в-третьих, над смыслом слов, которые они не понимают. Что такое – «знать деньги»? Знать деньги – это уметь работать.

Американцы действительно умеют и любят трудиться. Америка – страна, над которой стоит гул неустанной, твердой работы. Что в этом плохого? Разумеется, твердая работа превращается в твердые деньги. А твердые деньги превращаются в твердую жизнь. Все это очень просто. О таких примитивных вещах даже совестно рассуждать. Лучше подумать о других превращениях. Например, о том, как ложь о счастливой жизни превращается в пафос невознаграждаемого труда. Если такое происходит, то задыхающимся людям не остается ничего другого, как петь научно-фантастические песни. Самая гениальная из них – «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». Вот уж миф так миф! А они – про Америку…

И так далее, и так далее, и так далее. Очень много баек об Америке гуляет по России. Когда-нибудь я сяду за компьютер и напишу об этом специально…»

||||||||||

Насколько я знаю, Сергей так и не написал об Америке ничего «специального». На его кассетах есть еще два-три места, где он грозится создать некие литературные или публицистические произведения, но, видимо, дальше угроз дело не пошло. И не потому, что Сергей был ленив или неорганизован.

Главная причина заключалась в том, что к себе как к писателю он относился чересчур придирчиво: годами вынашивал замыслы, а потом их нещадно браковал; писал что-то необыкновенное и, никому не показав, убирал в дальний ящик стола; о своих старых рассказах и повестях не любил даже вспоминать, не то что разговаривать с кем-либо; тоска по совершенству была у него просто болезненной. Я в жизни не встречал человека более равнодушного к публикации собственных произведений. Уйдя с головой в издательское дело, он на время отложил себя как автора в сторону. На какое время – неведомо было никому.

Я еще дам Сергею самому высказаться на эту тему, но сделаю это несколько позднее. Сейчас меня томит его американская поездка.

Как я уже говорил ранее, мне до сих пор так и не довелось побывать за границей, тем более в Америке, и сам по себе я никогда не взялся бы писать об этой стране. Однако рассказы Сергея о его поездках всегда были столь точны и живописны, всегда столь изобиловали тонкими наблюдениями, что заклинивались в памяти слушателей прочно и надолго. Я же, со своим идеографическим устройством мозга, просто видел эти поездки в картинках, и восстановить некоторые из них не составляет для меня никакого труда.

Следует добавить, что эти картинки существовали в материальном воплощении. Сергей повсюду ездил с видеокамерой и отснял в дальних странах бесконечное множество кассет. Если мой приход к Сергею совпадал с его возвращением из очередного путешествия, он обязательно включал видеомагнитофон и пускался в долгие рассказы. Как правило, они были бесконечно интересны. Семья слушала раскрыв рты. Я, правда, держал рот закрытым, но зато глаза и уши были распахнуты настежь. Даже обида на судьбу, которая – со свойственным всякой судьбе безразличием – меня обделила странствиями, опускалась глубоко на дно сознания, темные воды зависти непроницаемо смыкались, и я легко переносился в потусторонний мир.

Так я побывал во множестве городов – Берлине, Париже, Кельне, Лондоне, Каире, Нью-Йорке, Дюссельдорфе, Гааге, Бонне, Кембридже, Вашингтоне, Принстоне, Ганновере, Варшаве, Санта-Крузе, Франкфурте, Амстердаме, Пловдиве, Белграде, Сан-Франциско, Будапеште, Александрии, Сан-Хосе, Софии, Страсбурге, Лос-Анджелесе, Барселоне, снова Сан-Франциско, Праге, Велико-Тырнове, Стратфорде-на-Эйвоне и еще раз Сан-Франциско, о котором Сергей мог говорить без конца, не повторяясь и не перебивая самого себя.

Однако последняя поездка в «город вечной весны» получилась совсем не радужной, и о ней Сергей поначалу рассказывал очень мало. События, там произошедшие, как и многие другие эпизоды, описанные здесь, мне пришлось восстанавливать особым образом, соединяя в памяти обрывки разрозненных бесед, Сергеевы монологи в Жуковке, случайные ремарки и драматические сцены, незваным участником которой я стал по прихоти судьбы и собственного злокозненного характера.

Все десять дней, что оставались до поездку в Америку, Сергей пытался логическим путем разгадать тайну опустошения банковского сейфа. И ни к какому ответу не пришел. Он решительно не мог понять, каким образом умудрился сам ограбить себя. Ведь если бы он был в глухом запое – тогда все объяснилось бы. Пришел в полуотключке в банк, забрал содержимое сейфа и перепрятал его в какое-нибудь сверхнадежное – по пьяному размышлению – место. А потом начисто забыл о содеянном. Похожие случаи в прошлой жизни Сергея случались. Но сейчас-то шла не прошлая, а настоящая жизнь, в которой давно уже не было места спиртному, и заново отыскивать это место Сергей не собирался ни в ближнем, ни в самом отдаленном будущем.

Двадцать девятого февраля Сергей пал собираться в дорогу,

О, это замечательное двадцать девятое февраля, подаренное человечеству Юлием Цезарем и астрономом Сосигеном в 45 году до нашей эры, всего за год до того, как прозвучали знаменитые слова: «И ты, Брут!» Математик легко докажет, что поскольку этот день случается лишь раз в четыре года, то на него падает гораздо меньше событий, чем на остальные дни. Это так и не так. Дальних исторических событий, конечно, нет вовсе: ведь двадцать девятому февраля всего 2041 год, и за два с небольшим тысячелетия он состоялся лишь 507 раз, однако этого оказалось вполне достаточно, чтобы и день, отличающий високосный год от невисокосного, превратился в букет памятных дат.

Двадцать девятого февраля родились великий оперный композитор Джоаккино Россини, римский папа Павел III; греческий дипломат и поэт Йоргос Сеферис – первый грек, получивший Нобелевскую премию по литературе; советский космонавт Константин Феоктистов, слетавший на первом «Восходе», и американский астронавт Джек Лоусма, пилот третьего «Скайлэба» и шаттла «Колумбия»; Карл Эрнст фон Баер, один из основателей современной эмбриологии; премьер-министр Индии Морарджи Рандчханджи Десай; американские изобретатели Джон Филип Холланд, построивший первую дееспособную подводную лодку, которая поступила на вооружение военно-морского флота США в 1898 году, и Герман Холлерит, придумавший перфокарты; а также немецкий архитектор Лео фон Кленце, построивший, в частности, Новый Эрмитаж в Санкт-Петербурге.

Двадцать девятое февраля празднуется как день святого Касьяна, а вот святого Освальда угораздило в этот редкий день погибнуть в жестокой битве. И еще двадцать девятого февраля был завершен Сент-Готардский тоннель, Пакистан стал исламской республикой, был обнаружен первый пульсар, а Хью Хеффнер открыл в Чикаго первый ночной клуб «Плейбой».

Для нашей истории существенно то, что в этот день, пакуя чемодан под открытой форточкой, Сергей подхватил жестокую простуду.

В самолете он чувствовал себя прескверно. Нос у него отказывался дышать, из глаз текло, а во время набора высоты уши заложило такими мощными пробками, что при следующем перепаде давления голова грозила взорваться с оглушительной силой, произведя небывалый по хитроумию террористический акт.

Этот полет до Сан-Франциско был устроен таким образом: восемь часов в воздухе, затем посадка в Сиэтле, час маеты в безвылазном зале ожидания, а потом еще три часа в небесах.

Первую часть пути Сергей просто не знал, куда себя девать. Таких самолетных кресел, которые позволяли бы ему уместить довольно громоздкое тело и вытянуть длинные ноги, человечество еще не придумало, и через два часа лёта в небесном лайнере любой постройки у него начинали томительно стенать колени – совокупный результат конструкционного неудобства и давней автомобильной аварии.

Книжка, взятая в полет, категорически отказывалась читаться; турбулентности, на которые Сергей давно научился не обращать внимания, сейчас выводили из себя; пережевывание стандартного аэрофлотовского обеда отвлекало от пробок в ушах, но само по себе радости не доставляло. Сергей шлялся взад-вперед по салонам, курил, не ощущая дыма, то и дело заходил в туалет, где чихал, сморкался и пробовал для разнообразия вытрясти из себя хоть капельку мочи, и еще тупо смотрел в иллюминатор, разглядывая ледяные поля в неизвестно каком море, похожие на пластины жира в застывшем непроцеженном бульоне.

Он пытался продуть нос и уши, однако на пробки это совсем не действовало, зато глаза вылезали из орбит, а содержимое головы – свалявшийся клубок нервов, давно забывший, что когда-то был мозгом, – разбухло и пыталось вылезти через единственные свободные пути: слезные каналы.

Время от времени борьба с собственным организмом стихала, и тогда Сергей пытался думать. Он размышлял о том, как лучше поделить предстоящие дни между выставкой «Интермедиа» и поисками Тайлера Колмана, но еще больше ему хотелось разобраться в событиях последних пяти недель.

Обрывки мыслей скакали, обгоняя друг друга, по сумасшедшему треку с необъяснимыми препятствиями, словно соревнуясь в фантасмагорическом стипль-чезе: «Убийство Василия – “чеченский вирус” – откуда все же на тряпке взялась пуля? – “подарок” с посвящением Макарычева – книга “Зеро” – расстрелянные рэкетиры – перерезанное горло Макарычева – испорченные дискеты – пистолет “зауэр” – “подарок” на моей книжной полке – пуля – какие-такие неизвестные гости побывали в моей квартире? – пустой сейф в банке – посвящение Макарычева на чертовых “Ритуалах смертной казни” – загубленные файлы – “Озеро” - “Зеро” – скоропостижное бегство Тайлера из Москвы – зачем он забрал с собой наши пленки? – мой номер в телефонном аппарате Василия Андреевича – калибр семь-шестъдесят-пять – Валентин хранил свою заветную дискету у себя дома - Света тоже хранила дискету у себя дома – открытое окно в квартире Василия Андреевича: могло ли такое примерещиться? – убитые мальчики – почему??? – полное уничтожение всех копий “Черной книги” – кто??? - Аль Берт причастен к резне в мотеле или нет? – кровь, очень много крови – мерещится какая-то могучая организация – могучая и необъяснимо деликатная: почему они меня не трогают? – почему??? – что за метода: тайные посещения квартир, подбрасывание вируса, ликвидация рэкетиров? – кровь – а меня не трогают – всесильные, но скромные – ходят вокруг на цыпочках – почему??? – но Макарычева зарезали, как цыпленка – а может, то убийство из другой оперы? – опера – люди гибнут за металл, Сатана там правит бал – на цыпочках, на цыпочках, кровавые следы – “Час карандашный, час ночной. По небу шел потоп чернил, и кто-то страшный за стеной безостановочно ходил” – это из моих ранних опусов – когда-то я писал стихи – кто же они такие, страшные за стеной? – кровавые цыпочки – дипломату дают месячный внеочередной отпуск посреди года, сказка – для потрошителей дискет и компьютеров не существует запертых дверей, сказка – я сам ограбил свой собственный сейф, сказка – пуля – сейф – пленки – вирус – кровь – кровавый “Ауди” – кровь – запах тины – откуда здесь запах тины?..»

Сергей почувствовал, что у него намокли усы. Он провел рукой по верхней губе и уставился на ладонь. Пальцы были липкие и красные. Странно, собственная кровь не должна пахнуть. Набрякший мозг нашел-таки выход из черепа – не через слезные протоки, а через ноздри.

Из носа Сергея обильно текла кровь. Самолет шел на снижение.

Час в аэропорту Сиэтла Сергей потратил на то, чтобы привести себя в порядок и хоть в какой-то степени уравнять давление, распиравшее голову изнутри, с ртутной тяжестью атмосферного столба.

В туалете зала ожидания было необыкновенно чисто, светло и тихо, гул самолетов сюда не долетал, пахло фиалками. Посреди сверкающих зеркал, кафеля и никелированного металла стоял потный взъерошенный человек с болезненно-красным лицом и яростно фыркал в белоснежные салфетки, после чего они теряли девственность да еще покрывались менструальными пятнами. Потом человек блаженно мочил волосы в раковине и сушил их под электрическим полотенцем. Потом исполнял нечто вроде арагонской хоты, склоняя голову вправо и влево и прыгая то на одной, то на другой ноге; сходство с купальщиком, вытрясающим воду из ушей, было весьма относительным. Потом он стоял, обессиленно привалившись к стене, и глубоко дышал: зеркала кружились вокруг него, словно после взлета очередного «Джамбо» аэропорт принимался вертеться волчком. Потом человек понял, что к нему вернулся слух: пробки не вылетели наружу, а просто рассосались, – и он с облегчением подумал, что небывалый террористический акт в самолете все же не состоится.

Оставшаяся часть пути прошла незаметно, если не считать того привычного обстоятельства, что большая часть «новых русских», летевших этим же самолетом, чтобы вкусить калифорнийских развлечений, нажралась, как скифы, и храпела немилосердно. Впрочем, скифы именно этого рейса были из какой-то особенной тьмутаракани. Они основательно потрудились в самолете: по всем салонам валялись разорванные обертки, пустые пивные банки, опорожненные бутылки, пластмассовые стаканы, огрызки фруктов и банановые корки. Некоторые кресла были изгвазданы невнятными жидкостями, и обивка их обрела алкогольную отдушку. Сергей был поражен: такого он не видел ни на одной авиалинии мира. Даже не всякий московский вокзал может похвастаться подобным бардаком. Стюардессы остервенели и перестали не только улыбаться, но и разговаривать. Тем не менее долетели…

Из терминала Сан-Франциско Сергей вышел уже почти мыслящим существом.

Какие странные штуки выделывает память – то ли моя, то ли Сергея. Я прекрасно помню, что стихов со словами «час карандашный, час ночной…» я от него не слышал, хотя эпитет «карандашный» у Сергея – из любимых. Когда-то Сергей часто читал мне свои стихотворные произведения (которые не любил и не хотел публиковать) и, как мне кажется, продолжает писать стихи и сейчас, несмотря на снисходительно-презрительное отношение к «ранним опусам».

То стихотворение, которое я запомнил наизусть и которое Сергей зачем-то исказил, бормоча во время полета (а может, болезнь исказила?), выглядело так:

Как странно: соприкосновение

с давно прошедшим воскресеньем.

Дождь незаметно моросил.

Кончался выходной.

И кто-то старый за стеной

потерянно ходил.

Как странно: разочарованье

в вещах, которым нет названья…

В слезе дождинки на стекле,

в желании весны,

в неискренности тишины,

родившейся во мгле.

Какие странные минуты

прихода ночи… Почему-то

встать лень, и лень зажечь огонь.

Куда-то делся день…

И только женская ладонь

способна снять мигрень…

Простуда держалась еще день, но потом все-таки сдалась, уступив натиску тайленола, который американцы считают средством от всех болезней. Сергей купил лекарство в аэропорту. Насчет всех болезней – вопрос спорный, однако с сопливым наводнением тайленол справляется хорошо, особенно если принимать его по две пилюли каждые три часа. Именно так Сергей и вылечился.

Приезжая в Калифорнию, Сергей всегда останавливался у своих друзей, которые уже много лет жили в Сан-Хосе. Это была скромная русская еврейская семья, одна из многих, выпихнутых из России нуждой, обидой и страхом.

Волна эмиграции, которая их подхватила, обернулась коньком-горбунком. Помыкавшись в Вене, они все-таки не поехали в Израиль, а сиганули через океан, потом через Американский континент, и Калифорния спокойно и профессионально приняла их, потому что они были спокойные и профессиональные люди и к тому же владели профессиональными языками. Мира получила работу в колледже, где стала преподавать математику, универсальный язык общения ученых, а ее муж Яков и сын Алик, классные знатоки языков программирования, со временем завоевали неплохие места в двух солидных компьютерных фирмах.

Я плохо представляю себе Миру и Алика, на видеопленке они почему-то не запечатлелись, зато Яша появляется на экране много раз, и внешность у него выдающаяся. Больше всего он похож на английского короля Эдуарда VII – такое же породистое лицо, такие же выпуклые умные глаза, высокий лоб, волосы расчесаны на прямой пробор, усы, треугольная борода. Если положить рядом их фотографии – просто близнецы-братья, хотя у одного за плечами Саксен-Кобург-Готская династия, а у другого – много поколений ростовских, а еще раньше виленских, а еще раньше варшавских евреев.

Семья королевского двойника жила в большой квартире в кондоминиуме, где все трое постепенно наладили естественный и уверенный быт, и Сергей, наведываясь к ним раз, а то и два раза в год, обретал там необыкновенный покой – чувство, давно потерянное в сумасшедшем московском ритме.

Яков, как обычно, встретил Сергея в аэропорту. Они спустились на лифте в гигантский паркинг, где Яша - тоже как обычно – довольно долго искал свою машину; он никогда не трудился запомнить номер парковочного места. Наконец машина отыскалась, они сели, и тут Сергей заволновался.

- Слушай, Яша, мне нужен телефон одного мужика в Сосалито. Давай раздобудем где-нибудь телефонную книгу.

- Подумаешь, проблема! – отмахнулся Яков. – Приедем домой – по телефону любой номер получим хочешь в Сосалито, хочешь в Атлантик-Сити.

- Мне не нужен Атлантик-Сити, – серьезно сказал Сергей. – Мне нужен номер в Сосалито. Но по телефонной справочной я его узнавать не хочу.

Яков удивленно посмотрел на него.

- Это что-то новое, старик, тайны московского двора. Может, тебя ФСБ завербовала?

Сергей выразительно постучал пальцем себе по лбу. В голове сразу же загудело.

- Как скажешь. – Яша пожал плечами. – Можно и не по телефону. Приедем – я тебе любую телефонную книгу отыщу. Если дома нет, у друзей найдем. Все, больше не дури мне голову. Едем. Если хочешь, открой окно. У нас тепло. И пристегнись – здесь тебе не Россия, порядки строгие. Если будешь курить, вот пепельница, окурки в окно не выбрасывай. Как-то не хочется пятьдесят долларов штрафа платить.

- Пятьдесят долларов?! – удивился Сергей.

- А что тут такого? Очень разумный закон. Хочешь чистоты – не сори. Хочешь сорить – раскошеливайся.

Яков заплатил при выезде за парковку, и они двинулись в путь.

Сергей осторожно водил головой, стараясь не взболтать осадок простуды в мозговом желе, и разглядывал места, уже ставшие ему знакомыми.

«Бей Эриа» – «Район Залива» – поразительная страна. Здесь отсутствуют привычные понятия «город», «пригород», «поселок», «деревня». В сущности, все пространство между Сан-Франциско и Сан-Хосе, да и сам Сан-Хосе тоже, – это один гигантский город, только гигантизма не чувствуется, а города не видно.

На протяжении многих километров – одно- и двухэтажные дома, выстроившиеся вдоль улиц или рассеянные в зеленом пространстве, кое-где – красивые поместья известных всему миру компаний; повсюду магазины, офисы, виллы, кондоминиумы, усадьбы, домики, заправочные станции; местами «даунтауны» – островки высотных зданий, которые до титула «небоскреб» все же не дотягивают; на каждом шагу что-нибудь компьютерное: лавка, лавчонка, фирма или фирмочка, салон, супермаркет…

Северная Калифорния – царство компьютеров и компьютерных аксессуаров, и обзавестись хорошим десктопом либо ноутбуком, или обновить, или собрать цифровую машину здесь так же просто, как заправить машину бензиновую.

Вся «Бей Эриа» – это легкая и тонкая сеть жилья и работы, наброшенная на зеленые холмы и долины. Природа здесь райская, а сезонов всего два – весна и лето.

Как американцы умудряются тут работать – российскому уму непостижимо.

Сергей попросил Яшу ехать не по скоростному Сто первому хайвею, а по Эль Камино Реал – «королевскому шоссе», если переводить с испанского.

Он хорошо помнил: с хайвея ничего не увидишь, кроме певучей зеленой природы и звонкого синего неба. Вообще говоря, природа и небо здесь полны такой тихой музыки, что только их, может быть, и нужно слушать глазами, но сейчас Сергею хотелось иных ритмов. Ему хотелось, чтобы мимо проносились дома, чтобы можно было стоять на светофорах, наблюдать, как по улицам идут люди, разглядывать скромные вывески и огромные щиты с названиями знакомых фирм, удивляться буйной весне, цветению сакуры и других деревьев, названий которых он не знал, останавливать взгляд на разноцветных газонах и клумбах и ловить в самшитовых кронах апельсиновых деревьев янтарные капли солнца на крупных медовых шарах.

Желанию ехать по Эль Камино Яков тоже удивился – даже папуас сообразит, что по хайвею намного быстрее, – но виду не подал. Прихоти гостя – закон.

Со Сто первого они съехали на Миллбрей-авеню, потом свернули налево и покатили по Эль Камино. Сергею очень нравилось это шоссе, потому что на нем тезис о бесконечном городе получал математическое подтверждение. Границ или каких-нибудь промежутков между городками не существовало вовсе, хотя каждый кусок этой длиннющей полосы жилья имел свое собственное городское самосознание, соответствующий статус и суверенность, выражающуюся в наличии местных властей, суда, шерифской полиции, прессы, собраний общественности, благотворительных организаций и всего прочего, чем пристало обладать настоящему сити.

Миллбрей плавно переходила в Берлингейм, следующая часть застройки уже именовалась Сан-Матео, потом название менялось на Хейуорд-Парк, далее шли: Бей-Медоуз (очень красиво: Луга Залива), Хиллздейл, Белмонт, Сан-Карлос, Редвуд-Сити (тоже красиво: Город Красного Дерева), Атертон, Менло-Парк, Пало-Альто (справа оставался Стэнфорд), Кастро (никакого отношения к Фиделю), Маунтейн-Вью (Горный Вид, только следует пояснить, что дорога идет по долине, а невысокие горы вздымаются к западу, отделяя бесконечный город от Тихого океана, поэтому название следует читать как «Вид на горы»), Саннивейл (Солнечная Долина – да-да, та самая, откуда серенада), Санта-Клара и… Нет, Саннивейл и Санта-Клара – это уже не вполне самостоятельные города, а части Большого Сан-Хосе, так что Сергей с Яковом почти приехали.

С Эль Камино они свернули на Лафайет-стрит (и вовремя – дальше «королевское шоссе» тоже меняло название, становясь сначала Аламедой, а затем улицей Санта-Клара), потом выехали на Вашинггон-стрит, которая вскоре превратилась в Баском-авеню, затем поворот на Фрутдейл, еще один поворот на Меридиан-авеню и, наконец, Вествуд-драйв, родной кондоминиум.

Район, в котором жили друзья Сергея, назывался Уиллоу-Глен, что означает «Ивовая долина». Вылезая из машины, Сергей подумал, что в этом мире многовато ложной символики и театральных совпадений. Город Сосалито, где ему обязательно надо было побывать и ради которого он, в сущности, перелетел через полмира, переводился с испанского как «Ивовая рощица».

Разумеется, были объятия и поцелуи; разумеется, было преподнесение подарков; разумеется, были традиционные вопросы: «Ну, как там в России?», «Ну, чего новенького в Калифорнии?» и «“Джет-лэг” дает себя знать?» – хотя на первый вопрос ежедневно отвечали средства массовой информации и электронная почта из Москвы, поэтому ответ был заранее известен; второй диктовался исключительно любезностью, и Сергей был бы несказанно удивлен, если бы Мира с Яшей стали обстоятельно рассказывать о событиях, произошедших за последние полгода на всем пространстве от Кресент-Сити до Чула-Висты; а что касается третьего вопроса, то он просто полагался по этикету: друзья прекрасно знали, что перелет на запад Сергей всегда переносит отлично, и лишь при путешествии в обратном направлении коварный «джет-лэг» обязательно наносит удар: пересечение на реактивном самолете («джет») одиннадцати часовых поясов («лэг») выводит организм из строя на несколько дней; а потом, разумеется, был замечательный обед, в центре которого фигурировал огромный розовый лосось, испеченный на гриле, а по краям – картофельный, крабовый, зеленый и прочие салаты, фрукты, сыры и разнообразные американские сладкие пироги, которые называют «дэниш», то есть «датские».

После кофе Сергей полчаса вяло шевелил конечностями в теплой воде голубого бассейна, изображая ожиревшего налима в стоячем омуте, после чего простудная одурь все-таки выпустила его из своих липких объятий, и он понял, что окончательно готов к осмысленным действиям.

Сосалито лежит к северу от Сан-Франциско, на другом берегу Залива, это уже территория иного округа, который носит название Марин. Соответствующей телефонной книги у Миры с Яковом не нашлось, но после интенсивного обзвона знакомых справочник все-таки обнаружился. Его держал в доме один запасливый приятель Яши, живший в пяти минутах езды. Яков слетал к нему на машине, и вскоре Сергей уже листал тонкие страницы, отыскивая фамилию Колман.

Задача осложнялась тем, что Сергей не знал имени Колмана-старшего. Тайлер, вообще говоря, жил то ли в Вашингтоне, то ли где-то поблизости от столицы, как и положено дипломатическому работнику. В Сосалито обитали его родители – люди Сергею абсолютно неизвестные. Однако Колманы – это вам не Смиты и не Джонсоны, в восьмитысячном городке их вряд ли наберется больше пригоршни.

Оказалось даже меньше – всего три Колмана проживали в Ивовой рощице. Сергей сел за телефон. В двух случаях ему внятно объяснили, что о человеке по имени Ткйлер никогда не слышали; Сергей долго извинялся, перед ним тоже почему-то извинялись, он улыбался в трубку, на том конце провода, судя по искристым обертонам, улыбались тоже, все было по-людски.

Третий номер отозвался автоответчиком. И – о чудо! – на пленке был голос самого Тайлера. Он объяснял, что появится в доме только второго марта вечером, то есть завтра, и предлагал желающим оставить сообщение после длинного сигнала.

Сергей повесил трубку. Он не хотел оставлять сообщений. Главное – номер определился и Тайлер в пределах досягаемости. Вместо длинного сигнала будет длинный завтрашний день, а вот потом кто-то кому-то действительно передаст сообщение. Сергей очень надеялся, что будет принимающей стороной.

Весь следующий день он гулял по Сан-Хосе. У него был здесь традиционный пеший маршрут.

С Вествуд-драйва Сергей выходил на Меридиан и шел на юг. (Кстати, Сергей всегда любил переводить на русский язык малую топонимику, если, конечно, названия были неотфамильные, посему этому правилу, по мере сил, буду следовать и я; Вествуд-драйв означает «проезд Западного леса».) Он проходил мимо видео-музыкального магазина, пересекал Кэридж-сквер – Каретную площадь – и постепенно приближался к пересечению с Гамильтон-авеню. На угловой торговой площади он непременно заходил в магазин «Гудвилл» («Добрая воля»), своеобразную комиссионку, где по смехотворно низким ценам продавалось всякое барахло, которое доброхотные калифорнийцы, благотворительности ради, сдавали на специальных приемных пунктах, разбросанных по всей Бей-Эриа. Среди барахла попадались вполне приличные вещи, ни разу не надеванные, и Сергей в прошлом частенько отоваривался в «Гудвилле», а в Москве привозимые им подарки пользовались большим успехом. Никаких угрызений по поводу второсортности покупок Сергей не испытывал: издательское дело не позволяло шиковать, бюджет зарубежных поездок он всегда устанавливал скромный и давно привык к экономии.

В этот раз он ничего не стал покупать в «Гудвилле» и двинулся на запад по Гамильтон. На пересечении этой улицы с Баском-авеню была еще одна торговая площадь – американцы называют их моллами.

Здесь в пунктире посещений имелись две обязательные точки – книжный магазин «Барнз энд Ноубл» и «Эггхед шоп», компьютерный магазин для «яйцеголовых». Сергей долго разглядывал новинки сидиромного дела, прикидывал, какие справочные и профессиональные диски купит себе и какие игры – Костику, но бросаться к кассе тоже не стал: в Бей-Эриа компьютерные магазины на каждом шагу, успеется. Тем более что самый крупный компьютерный супермаркет в округе располагался неподалеку – все на той же Гамильтон-авеню.

«Фрайз электроник» – это райский сад компьютеров и всякой прочей электронной техники. Сергей провел здесь не менее двух часов, обстоятельно изучая все стенды и мысленно делая мучительную селекцию: что ему действительно нужно для работы и усовершенствования компьютера, а что – блажь, пусть даже и очень хочется.

После «Фрайза» он вернулся на перекресток, прошел немного на север по Баском-авеню, постоял на мосту через речушку Лос-Гатос, что означает в переводе с испанского «Кошки», смешное название для реки, а затем двинулся на северо-восток по Юго-Западной магистрали, которая выводила его почти к началу маршрута, улице Фрутдейл (Фруктовый дол), где на перекрестке располагались огромная автостоянка – «парк-энд-райд лот» – и еще один молл с несколькими мелкими магазинами и двумя крупными супермаркетами – «Кей-Мартом» подороже и «Мак-Фругалзом» подешевле, - куда Сергей любил заглядывать просто из симпатии к американскому торговому делу.

Однако сейчас он свернул с магистрали вправо, не доходя до Фрутдейл, – прошел по дугообразной Де-Роуз-уэй и далее строго на восток по улице Маккинли, где на маленькой вилле местного садовода Сергей в предыдущие приезды неизменно покупал замечательно вкусные персики, впрочем, на сей раз было только начало марта и персики еще не созрели. Большое поле возле виллы поросло высокими желтыми цветами, которые Сергей называл дроком, но, конечно же, это был не дрок.

На углу Меридиан Сергей по традиции сделал остановку в полюбившемся ему фруктово-овощном магазине, отметил невероятно низкие для этого времени года цены на спаржу и грибы – что касается апельсинов, то они здесь всегда дешевы, пять фунтов за доллар, – купил гроздь фантастически крупного винограда без косточек и, отщипывая ягоды размером с пинг-понговый мячик, направился по Меридиан на юг. Снова пересек по мостику Лос-Гатос, и вот уже влево уходит Вествуд-драйв, осталось только перейти через улицу. Кольцо замкнулось. Впрочем, это было не кольцо, а прямоугольный треугольник с отсеченными острыми углами, то есть попросту Пентагон.

Вечером Сергей позвонил в Сосалито.

- Алло, – раздался в трубке знакомый голос, и это был не автоответчик.

- Добрый вечер, – вежливо произнес Сергей, изображая, что не узнал говорившего. – Могу ли я услышать господина Колмана?

– Уже слышите, – сказал Тайлер. – Кто это?

- Говорит Сергей Андреенко. Добрый вечер еще раз, Тайлер, рад вас слышать.

В трубке застыла тишина.

- Значит, вы и сюда добрались, – наконец сказал Тайлер, не ответив на приветствие.

Это было вопиющее нарушение всех правил вежливости, тем более американских, когда люди в начале разговора произносят «Хау ар ю?» – что дословно переводится «Как вы?», а на деле означает «Как жизнь?»,– совершенно не задумываясь, что эта фраза означает, и ожидая в ответ только одно слово: «Файн!», то есть «Прекрасно!».

- Честно говоря, я приехал не специально к вам, а на выставку “Интермедиа».– Сергей сделал вид, что немного обиделся.

– Могу я попросить вас об одолжении? – вдруг спросил Тайлер.

– Да, конечно,– оторопело сказал Сергей.

– Оставьте меня, пожалуйста, в покое, вашу мать. Навсегда. На – вашу мать! – всегда. Пожалуйста.

(Я не придумал слова Тайлера. Как-то раз в Жуковке мы беседовали с Сергеем об употреблении мата в русском и английском языках, и в качестве примера вежливой американской матерщины он привел пассаж из очень неприятного телефонного разговора, который у него состоялся в Калифорнии. Насколько я запомнил, Тайлер сказал буквально следующее: «Please, leave me fucking alone. Forever. For – fucking – ever. Please».)

Сказать, что Сергей был сражен,– значит чудовищно смягчить ситуацию. На него словно вылили ушат помоев, а потом еще самим ушатом шарахнули по голове. То, что проговорил в трубку Колман – дипломат Тайлер Колман, – совершенно не укладывалось в рамки даже очень тяжелого разговора между двумя людьми, связанными не столько отдаленным приятным знакомством, сколько формальными, каком-то смысле даже межгосударственными отношениями.

- Тайлер, ради бога, извините меня,– забормотал Сергей. – Я ничего не понимаю. Мне кажется, я перед вами ни в чем не провинился. Да, я попросил вас подержать у себя пленки нашей книги, что, конечно же, выходит за пределы протокола. Однако ничего противозаконного в том не было. Желая забрать пленки, я звоню в посольство и узнаю, что вы в отпуске. А сотрудники отдела говорят, что оставленный мною пакет из вашего кабинета исчез и…

- Я не желаю об этом говорить, – резко перебил Сергея Колман.

- Но я же ничего от вас не требую, – продолжал настаивать Сергей. – Просто хочу забрать пленки и навсегда забыть об этом инциденте.

- Знаете что, – сказал Тайлер, – мне не хочется сейчас ничего объяснять. Это весьма тяжело. Ваши пленки… Угрозы… Вы понимаете, что я впервые в жизни солгал начальству?! – вдруг визгливо закричал он. – Я – и солгал начальству! Придумал этот дурацкий отпуск, нашел драматическую семейную причину и убедил посла! Вы это понимаете или нет? В посольстве полно работы, а я здесь! Как вы думаете, с чего все началось?

- Я по-прежнему ничего не понимаю!!! – тоже повысил голос Сергей. – Какие угрозы? Почему надо было лгать? При чем здесь пленки?

Колман помолчал секунд десять.

- Вот что, господин Андрей-енко, – наконец сказал он. Колман всегда испытывал затруднения с фамилией Сергея и предпочитал обращаться к нему по имени. Однако сейчас Тайлеру понадобилось словечко «господин». – У меня есть адрес вашей электронной почты, и сегодня же вечером я пошлю вам письмо. Из него вы всё узнаете.

- Какая-то мистика, – прошептал Сергей. – Поверьте, господин Колман, я буду рад получить от вас электронное послание, но это случится только в Москве, так уж устроена моя электронная почта, между тем я здесь, мы довольно близко друг от друга, почему бы нам не встретиться и не поговорить? Поверьте, я никогда не желал вам ничего, кроме успехов и благополучия.

- До моих успехов вам, слава богу, не дотянуться, а вот благополучие вы мне испортили основательно Теперь это уже зло-получие.

- Я чувствую себя полным дураком, – признался Сергей. – Вы говорите загадками, причем очень печальными загадками, а я не имею к ним даже ключа.

- Про ключ я вам уже сказал. Вы оставили его на хранение в моем кабинете в Москве, – сказал Тайлер.

- Умоляю вас. – У Сергея перехватило горло, и он уже сипел, а не шептал. – Давайте встретимся. Очень вас прошу. Ненадолго. Мы поговорим, и я обещаю больше вас не беспокоить. Никогда.

Снова повисло молчание.

- Хо-ро-шо, – медленно сказал Тайлер. (К сожалению, в переводе замедленность произношения теряется; на самом деле Колман протянул следующее: «оу-у-у'ке-е-е-й».) – Послезавтра. Четвертого марта. В Сосалито. Вы знаете, где это?

- Да, конечно, – мгновенно откликнулся Сергей. -Я там бывал.

«Четвертое – это день открытия “Интермедиа”, – подумал он. – Я как раз буду в Сан-Франциско. Добираться совсем близко».

- Ресторан «Чарт-хауз» на Бриджуэй. Вы его быстро найдете. Восемь вечера. Вас это устроит?

- Более чем! – воскликнул Сергей и добавил: – Единственная просьба – если пленки у вас с собой, захватите их, пожалуйста.

Тайлер ответил не сразу.

- У меня нет пленок, – деревянным голосом сказал он. – Ни здесь, ни в Москве.

- Где же они? – Сергей затаил дыхание.

- Нигде. Я их уничтожил. Все остальное при встрече.

И Колман повесил трубку.

Я много раз слушал кассеты Сергея, и вот что меня всегда удивляло: в его речи совершенно отсутствуют случайные паузы, физически неизбежные, когда человек размышляет вслух и подбирает точные слова. Сергей наговаривал свои тексты ровным мягким голосом, с хорошей дикцией, словно читал закадровый текст к несуществующему фильму о собственной жизни, при этом запинок и заминок не было вовсе: создавалось впечатление, что он сложил слова заранее, мысленно записал на мысленной же бумаге и носил в себе этот объемистый текст – три часа непрерывного звучания, чуть ли не девяносто страниц машинописи, – пока не представилась возможность излить его в микрофон.

Очень много места на кассетах занимают размышления о литературном ремесле, книгах и о том, что я назвал бы писательским самосознанием.

Порой эти размышлении принимают весьма парадоксальный характер. Мое к ним отношение тоже парадоксальное: я не могу согласиться со многими высказываниями и в то же время не могу не признать их справедливость.

||||||||||

«Я видел очень много литературных семинаров, несколько были созданы при моем участии, двумя я даже руководил.

На Западе литературные мастерские, семинары и курсы – целая индустрии. Одни люди охотно платят, потому что наивно считают, будто писательству можно научиться, другие проливают щедрые золотые дожди, потому что наивно думают, будто литературу движет меценатство, третьи честно отрабатывают получаемые деньги, потому что наивно верят, будто могут писательству научить, четвертые – их больше всего – кормятся вокруг этого стола, потому что знают: наивность очень щедра, а ее эксплуатация ненаказуема.

Система благотворительного обучения и повышения всевозможных квалификаций в этом мире – гигантская всепланетная кормежка. Причем не столько дня тех, кого обучают и кому повышают квалификацию, сколько для тех, кто участвует в процессе.

Если бы я стал обладателем большого состояния, то учредил бы всемирный неписательский фонд и платил бы людям, алчущим литературной славы, пожизненные пенсии, лишь бы они не касались бумаги.

Настоящие писатели от этого не перевелись бы.

Мне давно хочется написать некое сочинение, где речь бы шла о поощрении неписательства. Это может оказаться забавным. Люди собираются на антилитературные семинары, вкусно пьют и едят, обсуждают романы и стихи, которые они никогда не напишут, а потом дают торжественное обещание не писать до конца жизни – и получают за это хорошие деньги. Другим неписателям и непоэтам выплачивают гранты, стипендии и субсидии, самым твердым из них, скрепившим клятву собственной кровью, присуждают антинобелевские премии по литературе. Тем, которые продолжают писать, не платят гонораров и предлагают издавать книги за собственный счет. И получается, что в писателях и поэтах остаются только те люди, которым очень нужно сказать своим ближним что-то невероятно важное или необыкновенно прекрасное, иначе они не смогут жить дальше.

Я сказал: «Написать сочинение»? Да, я так сказал. Ну что же, значит, мне тоже следует занять очередь на нелитературный семинар. Нельзя плодить барахло.

Я не знаю, сколько писателей и поэтов живет сейчас на нашей планете. Наверное, никто уже не сможет численно измерить потоп книг, излившийся на Землю за всю историю цивилизации. Зато можно прикинуть количество книг, имеющих хождение в мире.

В Америке издается пятьдесят-шестьдесят тысяч новинок в год, в Германии – больше семидесяти тысяч, в Китае – около ста тысяч. В России за год выходит из печати примерно тридцать тысяч книг, это и новинки, и переиздания.

Допустим, на планете появляется ежегодно миллион книжных новинок – это, мне думается, сильно заниженная цифра, – и пусть половина из них – художественная литература. На самом деле соотношение несколько иное, но для грубой оценки годится и это.

Конечно же, существуют еще издания прошлых лет, которые тоже обращаются в мире, их невероятно много. В Соединенных Штатах книжный рынок – он самый большой в нашей части Вселенной – оценивается в два с половиной миллиона наименований.

Вообразим, что мировой книжный рынок... ну, скажем, в четыре раза больше. Я все время занижаю цифры и намеренно оставляю в стороне бибяиотеки, говоря только о тех книгах, которые находятся в печати и циркулируют в торговле. Раз я уже принял, что художественная литература дает половину общего книгооборота, пусть так и будет, не стану менять пропорцию

Итак, пять миллионов книг. Разумеется, существуют переводы с одних языков на другие, издания одних и тех же книг разными издательствами и прочие перехлесты. Сокращу в два раза. Что получается? А получается то, что каждый год мировой книгооборог художественной литературы увеличивается на одну пятую.

Конечно, не следует забывать про естественную убыль: старые книги постоянно выпадают из обращения, поэтому мировое художественно-литературное хозяйство удваивается не каждые пять лет, а, скажем, каждые шесть или даже семь.

Что это меняет? Ровным счетом ничего. Под чертой любых книжно-арифметических действий все равно останется тот прискорбный факт, что никому из живущих на планете не дано ни прочитать, ни оценить, ни даже услышать о подавляющем большинстве существующих в природе книг.

Вообразим, что нашелся некий «идиот савант», который каждый день своей мучительной жизни прочитывает по три четырехсотстраничные книги, то есть пробегает страницу прозы или поэзии за полминуты – не важно, усваивает он что-нибудь или нет, – и трудится таким образом по десять часов сутки, не зная праздников и выходных.

Начав читать, предположим, с пяти лет, на девяносто седьмом году жизни – если, конечно, к этому време ни у него не лопнут глаза – он обнаружит, что осилил не более ста тысяч книг, то есть меньше трехмесячной нормы новинок прозы и поэзии, производимых издательствами мира. Или одну тридцатую годового оборота художественной литературы. Или одну пятую годового количества новинок. И можно сказать так: даже если нашему несчастному «саванту» неизвестные «работодатели» будут подсовывать только свежие книги, он не сможет проглотить и пятисотой доли тех новых изданий, которые появятся на свете за всю его трудолюбивую и бессмысленную жизнь.

Какой же из всего этого следует вывод?

Выводов много. Все они сугубо личные, то есть я их сформулировал сам для себя и навязывать кому-либо не имею права. Вот, например, первые шесть.

Жалко тратить время на чтение барахла. Его прочитают без тебя.

Жалко тратить силы на писание барахла. Его напишут без тебя.

Жалко тратить жизнь на издание барахла. Его издадут без тебя.

Читать надо только хорошие книги.

Писать надо – как играть на скрипке: с кошачьей головой во рту.

Выпускать из души на бумагу можно лишь то, что, оставшись внутри, переполнит душу и разорвет ее.

Дикси».

||||||||||

Следующий день Сергей провел в Сан-Франциско. Он подумал, что выставка «Интермедиа» и непредсказуемые результаты разговора с Тайлером могут не оставить ему времени на город, а побродить по Сан-Франциско очень хотелось.

На душе было страшно тяжело. Если Тайлер не соврал, то почему он уничтожил пленки «Черной книги»? А если соврал, то по какой причине? Впрочем, вряд ли Колман соврал – зачем ему такая ложь? Почему он… Нет, даже не так: что заставило его уничтожить пленки? Или, может быть… кто-то заставил? Он упомянул про какие-то угрозы…

Сергей встал рано утром, чтобы попасть на поезд, проходящий через станцию Тамьен в семь ноль три. Он пришел на автобусную остановку Фрутдейл-Баском в полседьмого, дабы сесть на двадцать пятый автобус в шесть тридцать семь, и, только прождав двадцать минут, с досадой вспомнил, что сегодня воскресенье, а значит, действует расписание выходного дня. Таким образом, на поезд, который Сергей наметил себе, он безнадежно опоздал.

Без десяти семь пришел автобус, а еще через пятнадцать минут Сергей уже шел пешеходным тоннелем к станции Тамьен.

Двух наказаний за одно преступление не бывает, тем более если это преступление – элементарная забывчивость. Сергей не опоздал на поезд семь ноль три хотя бы по той причине, что по воскресеньям таких поездов нет, и первый поезд отравлялся на Сан-Франциско в семь двадцать три. Таким образом, у Сергея даже осталось время, чтобы выкурить сигарету на платформе.

И снова побежали, теперь уже в обратном направлении, штрихи трассирующего города. Сергей, даже будучи в подавленном настроении, не мог удержаться от литературных ассоциаций мысленного перевода на русский язык тех названий, смысл которых был ему понятен: Колледж Парк (переводить не нужно, с названием все ясно, интересно другое: с этого, когда-то крохотного, полустанка увезли связанного могучего Бэка, героя джек-лондоновского «Зова предков») – Санта-Клара (святая Клара, покровительница телевидения; между прочим, здесь, «в большом доме, в солнечной долине Санта-Клара», Бэк, сын огромного сенбернара и шотландской овчарки, четыре года вел жизнь «пресыщенного аристократа») – Саннивейл – Маунтейн-Вью – Кастро – Стэнфорд (вообще, само слово означает «каменный брод», но и городок, и университет названы по фамилии учредителей университета – Леланда и Джейн Стэнфордов, которые основали учебное заведение в память о сыне, Леланде-младшем, умершем в пятнадцатилетием возрасте от тифа) – Пало-Альто (Высокое дерево) – Менло-Парк – Атертон – Редвуд-Сити – Сан-Карлос (святой Карл, имеется в виду реформатор Карло Борромео) – Белмонт (Красивая гора) – Хиллздейл (Горная долина) – Бей-Медоуз – Хейуорд-Парк (с этимологической точки зрения «хейуорд» – это пространство, огороженное живой изгородью) – Сан-Матео (святой Матвей, покровитель банкиров и бухгалтеров) – Берлингейм (видимо, измененное Берлингем, что в переводе со староанглийского означает «поместье Берла», а личное имя Берл имеет отношение к слову «ячмень») – Миллбрей (странное сочетание древних слов «мельница» и простор») – Сан-Бруно (святой Бруно, основатель ордена картезианцев)...

Между прочим, сам Сан-Франциско назван в честь святого Франциска Ассизского, что вовсе не очевидно: святых Францисков было несколько. Например, святой Франциск Сальский считается покровителем писателей и журналистов, а святой Франциск Ксавьер – покровителем Востока и миссионеров.

И еще: никогда не называйте Сан-Франциско Фриско – это дурной тон. Когда-то окрестные жители да и сами горожане именовали его просто и уважительно – Сити, что означает Город. На это имя Сан-Франциско откликается и сейчас, хотя очень многие, экономя звуки, зовут его по ининциалам: Эс-Эф.

Двухэтажный поезд «Калтрейна» жизнерадостно бежал к Городу, и настроение Сергея, устроившегося в мягком кресле на втором этаже, постепенно поднималось. Этому способствовали не только ласковое солнце и мягкая природа, но и веселый нрав машиниста, который постоянно беседовал с пассажирами по громкоговорящей связи, вел своеобразный конферанс представления, которое можно было назвать «Виды Солнечной долины».

«Дорогие дамы и господа, следующая остановка - Сан-Хосе Диридон, Сан-Хосе Ди-ри-дон. Все слышали? Ди-ри-дон. – Название каждой остановки машинист повторял два или даже три раза, чтобы все услышали и никто, не дай бог, не пропустил станции назначения. – Прекрасные возможности для пересадки. Остановки автобусов: двадцать второго, шестьдесят третьего, шестьдесят четвертого, шестьдесят пятого, шестьдесят восьмого и сто восьмидесятого экспресса. Ди-ри-дон!»

По звуку голоса, по тому, как машинист зазывальчески растягивал слова, легко можно было догадаться, что ему хорошо этим весенним утром, он рад жизни, своей работе и пассажирам и желает всем счастья и только счастья. Улыбка у него была, вне всякого сомнения, шире ушей.

«Саннивейл. Все слышали? Саннннни-ве-е-ейл. Сан-ни-вейл! Помните? Чаттануга чу-чу… Долина солнца. Санннннни-ве-е-ейл!»

«Стадион Стэнфорд. Ста-а-ди-и-онннн Стэнннннфорд. Рукой подать до знаменитого университета. С башни Гувера открывается отличный вид на окрестности. Художественная галерея, сад Родена, великолепные библиотеки. Стэнннн-форд. Стадион Стэн-форд».

Между Сан-Бруно и Южным Сан-Франциско поезд замедлил ход. Состав еще не успел остановиться, как в динамиках снова зазвучал голос веселого машиниста.

«Дорогие леди и джентльмены! Извините меня, пожалуйста, ради всех святых, что-то у нас пошло не так. Впереди красный. Это весьма неожиданно. Обычно мы идем здесь на зеленый. Может, что-нибудь случилось? Будьте спокойны, прошу вас. Все уладится. Все обязательно уладится. Ого, там еще три светофора впереди, и все красные. Ну что же, подождем. Как дадут зеленый – снова поедем. Помчимся с нашей крейсерской скоростью шестьдесят миль в час. О, зажегся зеленый. Я же вам говорил – всё хорошо. Едем, едем, едем. Извините, пожалуйста, за небольшую задержку. Мы обязательно наверстаем потерянное время. Огромное спасибо за ваше долготерпение!»

Сергей пришел в отменное расположение духа. Предстоящая встреча с Тайлером ушла глубоко-глубоко в темный, карандашный подвал сознания.

Несмотря на двухминутную задержку, поезд остановился на конечной станции Четвертая-Таунсенд (то есть угол улиц Четвертой и Таунсенд) точно по расписанию – в восемь пятьдесят восемь.

Сергей вышел на Четвертую улицу. Впереди лежало пространство: прекрасный город Сан-Франциско. И еще впереди лежало время: целый свободный день.

Все утро Сергей бродил по знакомым и незнакомым улицам. Четвертая вывела его к центральной Маркет-стрит, он обошел Юнион-сквер (Союзную площадь), потом направился к Морскому вокзалу, прогулялся по набережной, далее, возвращаясь к центру, свернул на Буш-стрит, прошел сквозь Финансовый район, взял резко вправо и по волнистой фант-авеню (в этой части города все улицы волнистые, потому что Сан-Франциско лежит в основном на холмах), миновав китайские кварталы Чайнатауна, выбрался на Коламбус-авеню.

Эта улица привела Сергея к Вашингтон-сквер, несколько дальше он свернул на запад и по Ломбард-стрит добрел до Русского холма. Та часть Ломбард-стрит, которая лежит на склоне холма, называется Крукидест-стрит, Самая Кривая улица. Серпантин делает восемь резких поворотов, поднимаясь по уклону в сорок градусов,

У Сергея еще хватило сил подняться по этому меандру на Русский холм, а вот там ноги стали подгибаться, и до Коннери – Консервного завода – он доехал на знаменитом сан-францисском кабельном трамвайчике, вызывающем всеобщую любовь уже тем, что бесстрашио бегает по самым крутым улицам.

От Кэннери совсем близко до Рыбацкой верфи, а там – раздолье ресторанов, ресторанчиков и открытых кафе, где можно вкусно поесть крабов, устриц и прочие морские дары. Сергей решил пообедать крабами.

На Сорок пятом пирсе он сам выбрал здоровенное клешнястое чудовище, продавец вьетнамской внешности тут же сварил его. Сергей взял майонез, зелень, мягкую булку, большую бутыль кока-колы и устроился за столиком, откуда открывался прекрасный вид на залив Сан-Франциско и остров Алькатрас, а вот мост Золотые Ворота виден не был.

Большого краба вполне достаточно, чтобы досыта накормить взрослого человека. Сергей наелся и долго еще сидел на пирсе, блуждая взором по глади залива, разглядывая легко и легкомысленно одетых людей, невероятные толпы которых высыпали на набережную по отучаю воскресенья, и слушая клубок музыки, в который сплетались мелодии, доносившиеся с площади Рыбацкой верфи и из нескольких ресторанов сразу.

Время давно перевалило за полдень. Пора было возвращаться. Но Сергей все-таки выполнил намеченную заранее программу: дошел до прославленного Тридцать девятого пирса, набитого публикой, аттракционами, ресторанами и магазинами, послушал ленивые крики перекормленных морских львов, прогулялся по Эмбаркадеро, посмотрел на башню Койт на Телеграфном холме и только потом по Бей-стрит вернулся к конечной остановке городского трамвайчика. Впрочем, это была не та линия, по которой он приехал к Кэннери, а другая – Пауэлл-Мейсон.

Трамвай провез его мимо Ноб-Хилла, где когда-то располагался дворец Форрестов – это если кто читал «Маленькую хозяйку Большого дома», – и доставил на станцию Пауалл-стрит. Сергей пересек Маркет-стрит, свернул на Пятую улицу, а уж дальше оставалось только идти прямо, никуда не сворачивая, и вот уже знакомая Таунсенд-стрит (когда-то окраина, потому и «Таун’з Энд» – «Конец города»), а левее, на противоположной стороне, – станция «Калтрейна». На четырехчасовой поезд он не успел, следующий отходил только в шесть вечера.

Ближайший час Сергей занял тем, что прошел по Таунсенд до Эмбаркадеро – эта набережная огибает с южной стороны весь большой город, – полюбовался гигантским Бей-бридж, «мостом Залива», подивился тому обстоятельству, что Тридцать восьмой пирс – вот он, рядом, Таунсенд просто упирается в него, а знаменитый Тридцать девятый, где Сергей был два часа назад, – рядом с Рыбацкой верфью, до него по Эмбаркадеро не менее четырех километров, а может, и все пять, – далее направился по Браннан-сгрит и сделал остановку в Южном парке, где посидел на скамейке минут двадцать.

Всё. Можно возвращаться к вокзалу, садиться в поезд и двигаться в сторону Сан-Хосе. Если он успеет на автобус, отходящий от станции Тамьен в семь сорок три, а по идее должен успеть, то в начале девятого будет уже дома, то есть у Миры с Яшей.

В дорогу Сергей запасся большой порцией кофе в пластиковом стакане с крышкой. Теперь он занял место на первом этаже вагона и глазел в окно, посасывая горячий кофе через трубочку.

Ноги приятно гудели, немного клонило в сон.

Едва поезд отъехал от станции, в вагон вошел и стал двигаться, щелкая компостером, по проходу пожилой кондуктор – объемистый усатый дядька в тугой форме и фуражке с серебряными буквами на околыше, гласившими, что это именно «КОНДУКТОР», а не какой-нибудь дворник.

Он остановился возле Сергея, пробил его билет, потом наклонился и, добродушно улыбаясь в усы, спросил:

- Что, устали?

- Устал, – признался Сергей. Неожиданная участливость его тронула.

- Приезжий?

- Приезжий.

- Многое успели повидать в Сан-Франциско?

- Многое, но еще больше осталось,

- Не переживайте, увидите в другой раз.

- Может, больше такого случая и не представится.

- Тогда запомните одно простое правило, – сказал кондуктор. – Непройденных путей не существует.

Он приложил пальцы к фуражке, опять усато улыбнулся и пошел по вагону дальше.

Сергей даже рот разинул. Как это понимать? «Paths untrodden do not exist». Что же, получается, что все пути уже пройдены? Да нет, конечно, вдруг осенило Сергея, мудрец кондуктор имел в виду совсем другое: не следует жалеть о тех путях, которые не прошел, надо просто принять как данность, что их не существует в природе.

Чего только не встречается на белом свете. Вот, пожалуйста, философская школа кондукторов…

Сергей несколько раз повторил в голове услышанную фразу с разными мысленными интонациями и понял, что она действительно может служить жизненным девизом.

Непройденных путей не существует. Позади всего лишь один путь, он уже пройден, и никаких других не было. Зато впереди бесчисленное множество дорог, выбирай любую, но если выбрал какую-нибудь одну, все остальные проваливаются в небытие.

Как просто… И как удивительно услышать эту нехитрую житейскую мудрость от человека в фуражке с серебряными буквами.

День заканчивался очень хорошо. И прошел он тоже хорошо. Это был пройденный день. Он никогда уже не провалится в небытие.

Сергей твердо знал, что это был самый мирный и спокойный день за последние два месяца. Кто знает, подумал он, может, и за предстоящие два тоже…

Вечером, за ужином, Сергей рассказал Мире и Якову о своей прогулке по Сан-Франциско, сообщил им, что весь завтрашний день проведет на «Интермедиа» в Центре Москони, а потом вскользь упомянул, что после выставки поедет в Сан-Хосе не сразу, потому что у него встреча в Сосалито.

- Это как же ты туда доберешься? – подозрительно спросил Яша,

Поскольку Сергей уже мысленно решил предстоящую транспортную проблему, то честно ответил:

- Очень просто. Возьму в «рент-э-кар» машину.

Яков с Мирой ахнули и дуэтом воскликнули:

- Ты с ума сошел!!!

Они прекрасно знали о взаимоотношениях Сергея с автомобилями.

– Старик, – прочувствованно сказал Яша, – ты ведь можешь ездить только по абсолютно пустому соляному озеру, и то если в коробке передач заблокированы все скорости, кроме первой.

Сергей вспыхнул:

- Не делайте из меня идиота. Я вожу машину вполне прилично. Другое дело, что не люблю этого занятия, но поездке в Сосалито это никак не может помешать.

- Мирочка, ты слышишь? – обратился Яша к жене. – Он хочет ехать на рентованной машине по Голден-Гейт. Причем в темноте.

- Может, ему лучше нанять катер? – задумчиво сказала Мира.

- Тогда уж подводную лодку, – подхватил Яков.

- Пешком – и то быстрее будет, – подал голос из соседней комнаты Алик.

- Сколько миль от Сан-Франциско до Сосалито? – спросил Яков и сам же ответил: – По-моему, около восьми. Значит, шестнадцать миль туда и обратно. Двадцать шесть километров. Шесть часов хода. Пожалуй, и впрямь быстрее получится.

Они беседовали, словно Сергея в комнате не было.

Сергей взорвался.

– Совершенно дурацкие шутки! – заорал он. – Начнем с того, что Голден-Гейт ночью освещен, не в кромешной же тьме там люди ездят. Машину я вожу, международные права у меня есть, по Калифорнии уже катался – на вашей старой «Тойоте», между прочим. Какие проблемы?

Увы, проблемы были, и Сергей это прекрасно знал. Он действительно выучился водить машину, сдал на права, но… автомобиль терпеть не мог и активно ездить на нем не стал. Любопытно, что Катя с Колей тоже не проявили к машине особого интереса, а Костика никто и не спрашивал. «Москвич» три года простоял в гараже, после чего Сергей его продал.

Когда Сергея спрашивали, почему же он все-таки не подружился с автомобилем, как пристало современному мужчине, он неизменно отшучивался, рассказывая корякскую сказку, которую считал самым гениальным произведением фольклора: «Летел гусь. Видит – внизу человек сидит. Спустился гусь на землю и сел рядом. Долго смотрел гусь на человека, ничего в нем не понял и полетел дальше…»

«Вот и я так же, – завершал Сергей рассказ, – долго смотрел на автомобиль, ничего в нем не понял и полетел дальше. Пешком».

Конечно, поездка в Сосалито на арендованной машине была рискованным предприятием, но Сергей ничего лучше не придумал. Он понимал, что загадочное поведение Тайлера рано или поздно получит объяснение, и опасался, что объяснение это будет, скорее всего, криминальным. Сергей не мог выдумать иной причины, по которой дипломат стал бы уничтожать пленки не принадлежавшей ему книги. А раз криминал – значит, что-то тусклое сгущается в воздухе, кто-то темный вьется вокруг, и лучше ехать самому, а такси не брать, – негоже оставлять лишние следы, свидетельствующие о его контактах с Тайлером.

Впрочем, возможно, все дело было в начитанности: десятки сыщиков из сотен детективных романов подняли в голове Сергея настоящий гвалт, борясь за право руководить его действиями, и совокупные их усилия вполне могли породить химер.

- Значит, решим дело так, Сережа, – сказал Яков. – В Сосалито тебя отвезу я.

- Вот еще, – фыркнул Сергей, – будто у тебя других дел нет. Я же не знаю, сколько времени у меня займет беседа. Получается, мы будем в ресторане закусывать, а ты – по набережной гулять?

- Ну, положим, я мог бы и в соседнем ресторане посидеть, если на то пошло, – возразил Яков. – Но суть в том, что как раз дела у меня есть, только не в Сосалито, а в Сан-Франциско. Я давно хотел побывать у одного приятеля, он живет в Норт-Бич – это такой симпатичный итальянский райончик, – да все как-то откладывал. Не вижу причин, почему бы не навестить его завтра. Я подъеду к Центру Москони, подхвачу тебя и доставлю в Сосалито. Потом вернусь в Сан-Франциско и буду у приятеля, а тебе оставлю его телефон. Ты закончишь переговоры, позвонишь мне, и через двадцать – двадцать пять минут я в Сосалито. Ты садишься в машину, и мы возвращаемся в Сан-Хосе. Идет?

Сергей некоторое время продолжал отнекиваться, а потом все же согласился. Этот вариант ему очень понравился. Помимо простоты и удобства, он заключал в себе еще одну важную составляющую, а именно: самого Якова. Сергей любил ездить с Яшей по Калифорнии – его друг много знал и, ведя машину, много рассказывал.

На следующее утро Сергей опять сел на поезд, доехал до Сан-Франциско, и Четвертая улица привела его прямо к Центру Москони. Сергей бывал здесь раньше. Низкое плоское здание походило на вход в гигантский бункер. Впрочем, это и был бункер – роскошное, умно организованное подземелье с необъятным залом для выставок, множеством подсобных помещений и отличным рестораном. Здесь постоянно проходили какие-нибудь конгрессы, симпозиумы и торговые шоу.

Выставка «Интермедиа» устраивалась в Центре Москони не первый год, и раз от разу она становилась все грандиознее. Это был замечательный компьютерный фестиваль – демонстрация последних достижений компьютерной техники, новейшего софтвера и прорывов в области лазерно-дисковых технологий.

Сергей зарегистрировался, получил значок участника, сумку с программой, бюваром и массой рекламных объявлений, дождался открытия дверей в демонстрационный зал и отправился в путешествие по стендам.

На таких выставках он мог без устали бродить с утра до вечера, с открытия до закрытия, совершая по восемь-десять обходов в день. Его занимало все – новые си-ди-ромы, программы, дисководы, мониторы, мышки, звуковые платы, системы лазерной записи и, конечно же, то, во что он влюбился давно и навсегда, – сумасшедшие возможности мультимедиа и виртуальной реальности.

Каждый раз Сергей набирал огромное количество рекламных материалов, знакомился с производителями и дистрибьюторами программ, подписывался на специализированные журналы, участвовал в лотереях и розыгрышах призов, которые почему-то никогда не выигрывал.

Посетив несколько лет назад две-три такие выставки в разных странах мира, Сергей попал во множество рассылочных списков, и теперь почта в Москве плодоносила круглый год: не проходило недели, чтобы Сергей не вынимал из ящика приглашения на новые семинары-конгрессы-конференции-симпозиумы по компьютерному делу, и если бы он был миллионером, то, скорее всего, просто кочевал бы из одного выставочного зала в другой, из Лондона в Канны, из Парижа в Лос-Анджелес, даже не заглядывая домой. Однако Сергей не был миллионером, он был издателем невысокого достатка, поэтому пачки приглашений выбрасывал в мусоропровод, а исключение теперь делал только для «Интермедиа», хотя и одна такая поездка в год обходилась очень недешево.

Его издательство не собиралось переключаться на электронные книги или производить мультимедийные диски, и, по большому счету, он был здесь не потенциальным партнером или клиентом, а лишь профессиональным любопытствующим, но зато в Москве это любопытство оборачивалось прекрасно оборудованным компьютерным цехом «Свана», четко работающими лицензионными издательскими программами, среди которых не было, разумеется, ни одной пиратской, и отличной слаженностью наборно-верстально-дизайнерского хозяйства.

Наконец, Сергею было просто чертовски интересно на «Интермедиа» – здесь он превращался в ребенка, попавшего в гигантский игрушечный супермаркет, вот только рядом не было большого и доброго папы, которого он мог бы постоянно дергать за рукав, монотонно канюча: «Купи, па, ну купи, па, купи…»

Когда Сергей приезжал на выставки прошлых лет, он каждый вечер притаскивал к Мире и Якову пуды рекламных материалов и пачки демонстрационных пакетов, а потом трудолюбиво сортировал глянцевые сокровища, отчетливо понимая, что для дела в Москве пригодится не более сотой, может быть, даже тысячной части этого изобилия. Если бы Сергей задумал привезти домой все то, что он набирал на выставке, самолет вряд ли поднялся бы в воздух.

В этот день он ограничился лишь несколькими новыми журналами и десятком демонстрационных дискет – собирательский азарт не разгорелся в его душе. Все мысли занимала предстоящая встреча с Тайлером. Ничего, выставка будет работать еще три дня, он наверстает… Тем не менее Сергей успел изучить немало стендов, познакомился с менеджерами, обменялся с ними визитными карточками, пообещал зайти снова и поговорить более обстоятельно.

В семь вечера к Центру Москони подрулил серый «Додж», за рулем которого сидел Яков. Сергей уже ждал его, прогуливаясь по тротуару.

По Третьей улице они выехали на Маркет-стрит, с нее свернули на Пауэлл, потом влево по Бродвею – в каждом уважающем себя американском городе должен быть Бродвей, – еще один поворот на Ван-Несс-авеню и еще один – на Честнат-стрит, Каштановую улицу, а затем, оставив справа дугу и купол Дворца изящных искусств с его Эксплораториумом, потрясающим игровым музеем, где детям не возбраняется трогать и включать любые экспонаты, демонстрирующие научные и технические достижения, – а слева парк Президио, по Дойл-драйв вылетели к въезду на мост Золотые Ворота, Толл-Плаза, площади, на которой собирают «толл» – проездную плату.

Кстати, если едешь в северном направлении, из Сан-Франциско, платить не нужно; мзда взимается, лишь когда с моста въезжаешь в город.

По красавцу-мосту они ехали медленно, насколько позволяли скоростные ограничения, – на этой узкой стреле, подвешенной между небом и морем, душу охватывает необыкновенно торжественное чувство, будто тебя удостоили неземной чести и вот-вот раздастся пение ангелов. Корабли и яхты вдали, в заливе, не воспринимаются творениями рук человеческих, они кажутся неряшливыми щепками, брошенными шкодливой рукой в безукоризненный сине-зеленый простор.

Выражения «домчались», «вылетели» не очень точно передают темп передвижения Сергея с Яковом по городу: они то и дело застревали в пробках, поэтому вся дорога заняла почти час.

Когда «Додж» остановился в Сосалито у ресторана «Чарт-хауз», часы показывали без пяти восемь. Яков оставил Сергею телефонный номер своего приятеля, попросил звонить без церемоний в любое время, как только закончится беседа, и унесся в сторону моста.

Прежде чем войти в ресторан, Сергей минуты две стоял на набережной и оглядывал окрестности.

Отсюда открывался волшебный вид на залив. Уже стемнело, и на противоположном берегу должна была переливаться огнями груда самоцветов – Сан-Франциско. Однако сияние еле просматривалось – поднимался вечерний туман, частый гость залива.

Набережная Сосалито запала Сергею в душу, еще когда он попал сюда впервые, четыре года назад. Набережная любого маленького приморского города выглядит как театральная декорация: когда весь город состоит из фасада, жителям неизбежно хочется, чтобы этот фасад смотрелся максимально привлекательно.

Морской фасад Сосалито напоминает декорацию кукольного театра. По вечерам городок выглядит просто магически. Кукольные домики несколькими уступами поднимаются по склону холма, во всех – широкие окна с такими чистыми и прозрачными стеклами, что кажется, будто местный градоначальник выпустил сумасшедший указ: мыть окна каждый час. Впрочем, мойщиков нигде не видно. Занавески, как правило, распахнуты – на взгляд человека, испорченного цивилизацией, это донельзя удивительно: неужели детям природы, живущим в Ивовой рощице, нечего скрывать?

Окна излучают чистый свет всевозможных оттенков – лимонный, розовый, оранжевый, зеленый, голубой, сиреневый, клубничный – в зависимости от цвета абажура. В этих светоносных аквариумах бесшумно плавают вертикальные двурукие рыбки. Кое-где симпатичные рыбки сидят за обеденными столами или в креслах под картинами, эстампами и гравюрами, изображая из себя легочных моллюсков. За стеклами не очень много растений, но зато снаружи большинство аквариумов искусно задрапированы вечнозеленой вьющейся тканью. В некоторых домиках не видно никакого движения жизни. Может быть, их обитатели давным-давно уплыли отсюда – в поисках более теплых, а то и более прохладных вод, но, уходя, они оставили включенным свет. Видимо, такой здесь закон: все окна должны гореть, все абажуры должны быть разного цвета, все занавески – аккуратно раздернуты.

Сергей вплыл в ресторан – еще один сияющий аквариум под вывеской «Chart House» – и сразу обежал глазами зал. Тайлера нигде не было. Милая девушка восточного вида с длинным шлейфом черных волос – эдакая китайская вуалехвостка – приблизилась к Сергею (что сделала? – правильно, улыбнулась), поприветствовала его и повела к свободному столику. Сергей спросил ее, не резервировал ли места в ресторане человек по имени Тайлер Колман. Та справилась у метрдотеля и ответила – нет, такого заказа не поступало. Предупредив девушку, что скоро к нему присоединится еще один патрон (в английском языке посетители ресторанов именуются не безлико – клиентами, а уважительно – патронами, то есть «хозяевами» или даже «покровителями»), Сергей углубился в изучение меню.

Подумав немного, он решил заказать устрицы «Рокефеллер» и «прайм рибз», «первостатейные говяжьи ребрышки», – и то и другое было местной кулинарной достопримечательностью, – а потом, на десерт, «мад пай» – «грязевой пирог». Сергей много слышал об этом пироге, знал, что так называется особое мороженое, которое только в Северной Калифорнии и готовят по-настоящему, но никогда его не только не пробовал, но и не видел.

Спустя пятнадцать минут Тайлера еще не было. Сидеть без еды и дальше показалось Сергею неприличным. Он прошел к прилавку «шведского стола» и набрал на большую тарелку понемногу от разных салатов. Такой здесь был порядок: горячее заказываешь, а холодными закусками распоряжаешься сам. Разумеется, официантка потом все скрупулезно посчитает.

Вообще говоря, если бы Сергей захотел попробовать каждый салат, ему пришел бы конец. «Чарт-хауз» славится своей кухней далеко за пределами Cосалито – и не в последнюю очередь слава сия строится на фруктовых и овощных салатах. «Шведский стол» этого ресторана на самом деле представляет собой стол салатов: их здесь никогда не бывает меньше шестидесяти.

Спустя пятнадцать минут Тайлер по-прежнему не появился. Сергею принесли устрицы, шесть штук, как он и заказывал. Раковины были огромные, размером с десертную тарелку. Сергей взял одну в руки и едва не выронил – так это было горячо. Снизу створка была шероховатой, с какими-то наростами,– Сергею даже показалось, что он прикоснулся не к раковине моллюска, просидевшего всю жизнь на одном месте, а к днищу старого кораблика, многие месяцы бороздившего океан без захода в порты, – сверху же ее покрывала исходившая паром шуба из каких-то ароматных трав, даже после готовки не потерявших сочной зеленой окраски.

Пахли устрицы совершенно головокружительно, а когда Сергей попробовал их – никогда прежде он не ел ничего, что хотя бы приблизительно походило на содержимое раковин по нежности, сочности и деликатности вкуса, и Сергей сразу понял, что если жизнь его случайным образом не оборвется, устрицы «Рокефеллер» будут сниться ему долгие годы.

Порция оказалась очень большой – Сергей не предполагал, что шестью устрицами можно так хорошо насытиться. Он отменил ребрышки и в ожидании десерта снова уставился на дверь ресторана. Прошел уже час после назначенного Колманом времени. Тайлер и не думал появляться.

«Обманул или что-то помешало? – подумал Сергей. – Обманывать таким образом – просто глупо. А если приключилась какая-нибудь неожиданность, мог бы и позвонить в ресторан. Впрочем, я не гордый. Пойду позвоню сам».

Сергей прошел к автомату и набрал номер Колмана. После нескольких гудков включился автоответчик.

«Здравствуйте, – раздался женский голос, – это Норма Колман. По неотложным причинам в данный момент никто не может подойти к телефону. Оставьте, пожалуйста, сообщение. Спасибо».

Сергей промолчал и повесил трубку. «Что там могло произойти? Ерунда какая-то получается. Выходит, я приехал в Сосалито просто поужинать. Делать мне больше нечего».

Он вернулся к столику, и девушка-рыбка тут же приплыла с «грязевым пирогом» в руках. Это был огромный кусок торта из мороженого бледно-палевого цвета, облитый шоколадным соусом. Судя по размерам куска, сам торт был величиной с автомобильное колесо. При изрядной доле испорченного воображения потеки шоколада могли действительно сойти за грязь.

«Пирог» оказался отменно вкусным – впрочем, Сергей уже понял, что в «Чарт-хаузе» невкусно не готовят, – но все же его было так много, что Сергей доедал мороженое, подбирая «грязь» десертной ложечкой, с немалым трудом.

Половина десятого вечера. Ужин позади. Сергей медленно пьет кофе. Тайлера нет как не было.

Сергей тяжело поднимается и снова идет к телефонному автомату.

- Алло. Это Норма Колман.

Живой голос. Сергей понятия не имеет, кем эта женщина приходится Тайлеру – матерью, женой, сестрой? Голос тихий и шелестящий, словно ветер шевелит листьями.

- Здравствуйте. Могу ли я переговорить с Тайлером Колманом?

- К несчастью, нет. Тай в больнице. У нас такое несчастье. Сегодня днем его сбила машина.

- Что??? Как??? Как это произошло?

- Очень страшно. Посреди бела дня. На пустой улице. Машина скрылась.

- Он сильно пострадал?

- Сильно. Но угрозы для жизни нет. Ему только очень больно, моему мальчику. Он весь в гипсе. Простите меня, я не спросила сразу. Кто это говорит?

- Сергей Андреенко.

- Тот, который из Москвы?

- Да, тот самый.

Молчание.

- Больше я вам ничего не могу сказать.

Это уже другой тон голоса. Шуршание песка на холодном ветру.

- Где он лежит? Могу ли я его повидать?

- Нет. Нет. Не сейчас. Может быть, позже. Позвоните завтра, хорошо?

- Хорошо.

В Сергеевом голосе тоже пересыпается песок. Шуршащее эхо.

- До свиданья…

- До свиданья…

Эхо скрипучего песка.

И кто-то страшный за стеной безостановочно ходил…

Что происходит? Что? Что? Что?

Сергей бросил взгляд за окно ресторана. Только сейчас он осознал, что не видно не только огней Сан-Франциско на противоположном берегу, но и самого залива.

В черной ночи гигантской карандашной тушей колыхался туман. Отсветы веселых аквариумов лежали на его мутной косматой шкуре неровными блеклыми пятнами – наверное, так же на черной промокательной бумаге расплываются цветные кляксы флюоресцентных чернил.

Сергей позвонил по номеру, который ему оставил Яков, услышал его голос и сообщил, что уже свободен.

- Ужин прошел хорошо? – осведомился Яша.

- Вполне, – солгал Сергей. – Хорошая еда, интересная беседа…

Ему казалось совершенно недопустимым, едва ли не преступным втягивать Якова в эти перипетии.

- Тогда я выезжаю, – сказал Яша.

- Это не опасно? – спросил Сергей. – Очень сильный туман.

- Не впервые, – усмехнулся Яков. – Ты знаешь, американцы забавный народ. Они хорошо освещают не только дороги, но и мосты.

«Додж» Якова материализовался перед «Чарт-хаузом» в половине одиннадцатого. За последние сорок минут Сергей выпил пять чашек кофе. Сердце тяжко бухало в груди, на лбу выступили крупные капли пота.

- Поехали, – с облегчением произнес он, вваливаясь в машину. – Хорошо, если к полуночи доберемся до дома.

- Что-то ты неважно выглядишь, Сережа, – сказал Яша. – Неприятности?

- Нет, что ты. По-моему, просто переел. И перепил кофе.

- А где твой приятель?

- О, приятель давно ушел. Он же здешний, что ему в ресторане ошиваться, если ужин съеден, разговор закончен, а счет оплачен?

- Ну ладно, едем. – Яков плавно тронул с места. Подозрительное выражение с его лица не исчезло.

Мост Золотые Ворота в тумане являл собой фантастическое зрелище. Свет фар, фонари и яркие прожектора, укрепленные на мосту, выхватывали стальные тросы, вертикально встававшие справа и слева. Вокруг клубились космы тумана. Не было ни моря, ни неба, ни берега – лишь туман, полотно дороги и тросы. Казалось, машина идет по облаку, подвешенному к невидимой небесной тверди стальными нитями.

Сергей вспомнил моностих «Мост» американского поэта Чарлза Резникоффа и понял, что написать его можно было, только увидев Золотые Ворота в ночном тумане:

«Стальной скелет облака».

Редкие машины двигались медленно, не обгоняя друг друга: спешить в таких условиях мог бы только сумасшедший.

Сзади послышался нарастающий шум. Какая-то машина взяла левее и пошла на обгон. «Додж» Якова в это время был уже примерно на середине моста.

- Видал? – мотнул головой Яша. – Абсолютные идиоты. Держу пари, это не американцы. Явно кто-то из России. Хотя что делать российским балбесам ночью на Голден-Гейт?

- Один такой балбес рядом с тобой, – сказал Сергей. – Мне-то ведь дело нашлось…

- Tы, слава богу, не за рулем.

Чужая машина поравнялась с «Доджем» и начала его обходить. Это был «Форд» с затемненными боковыми стеклами.

И тут произошло нечто настолько неожиданное, что Сергей с Яковом даже не успели испугаться.

Задняя дверца соседней машины приоткрылась, и оттуда прогремели два выстрела.

Послышался звон стекла.

«Форд» прибавил газу и исчез в тумане впереди.

Яков резко взял вправо, прижался к пешеходной дорожке, отгороженной от проезжей части высоким барьером, и встал. Сергей некоторое время сидел не шелохнувшись. И тот и другой были в испарине.

Потом оба как по команде повернулись.

В стекле левой задней дверцы были два маленьких отверстия в густой паутине трещин.

Стекло правой задней дверцы разлетелось вдребезги.

Я не знаю, о чем говорили Сергей и Яков в машине тем вечером, и не знаю продолжения этой беседы, состоявшегося ночью в квартире на Вествуд-драйв, куда они доехали без дальнейших приключений, – беседы, в которой активное участие приняла, конечно же, Мира. Рассказывая мне впоследствии перипетии всей этой истории, Сергей обошел полным молчанием события его последней ночи в Сан-Хосе. Я понял лишь одно: он всерьез поссорился со своими друзьями.

Видимо, они посчитали, что Сергей вовлечен в какую-то криминальную деятельность и сознательно поставил жизнь Якова под угрозу, а Сергей полагал, что не вправе выдавать тайну, принадлежавшую не ему одному, и рассказывать о «Черной книге», о кровавых событиях в Москве и о том, кто был тот таинственный незнакомец, с которым он якобы встречался в Сосалито.

Вечернее происшествие ошеломило Сергея не меньше, чем Якова, разница заключалась лишь в том, что он понятия не имел, кому понадобилось палить по их машине на мосту Золотые Ворота, а Яша считал, что Сергей знает, но умалчивает и таким образом совершает подлость, ибо делает его, Миру и Алика совершенно уязвимыми и незащищенными перед неведомыми боевиками русской мафии в Сан-Франциско.

Возможно, Сергей всю ночь пытался доказать, что это не так, но ему не поверили. Он был твердо уверен, что выстрелы по машине – нечто вроде предупреждения: не пытайся встречаться с Колманом, веди себя тихо, не рыпайся, – если бы их с Яковом хотели убить, то сделали бы это чисто и профессионально. А то – на пустынном мосту, в тумане, поздно вечером, на малой скорости, и всего два выстрела по задней части салона, притом что было отчетливо видно: там никто не сидит.

Конечно, эти размышления не убавили стресса. Сергей в очередной раз убедился, что вокруг него на цыпочках ходят незримые страшные тени, причем Восточное или Западное полушарие планеты – для этих теней не принципиально, но главное, что ходят вокруг него одного, Яков с Мирой здесь абсолютно ни при чем и могут не опасаться за свое будущее.

Нет, видимо, они и слушать его не хотели. Кажется, весь мир уже уверовал в беспощадность и бессмысленную жестокость русской мафии.

На цыпочках, на цыпочках, кровавые следы…

Рано утром, когда Мира и Яков еще спали после шумной ночи, проведенной в слезах и упреках, Сергей, который вовсе не ложился спать, собрал свои вещи, оставил на столике в конверте пятьсот долларов в возмещение ущерба и покинул уютную квартиру в Уиллоу-Глен – как ему казалось, навсегда. Он понуро доплелся до автобусной остановки, доехал до станции Тамьен сел на поезд и отбыл в Сан-Франциско.

Ему было понятно, куда направиться дальше: в скромном отеле «Кинг Джорджз» – гостинице Короля Георга - Сергей уже останавливался раньше, а располагался этот отель всего в трех минутах ходьбы от Центра Москони.

Сергей не был уверен, что у него хватит жизнелюбия ходить на выставку, но оставить такую возможность все же следовало, да и в любом случае надо было где-то жить четыре дня до самолета – обратный билет был только на девятое марта.

Комната в гостинице нашлась. Сергей оплатил ее вперед, сильно убавив свою уже совсем скромную наличность, и поднялся на второй этаж, чтобы разместиться в номере. Первым делом он принял душ, затем вскипятил воду в электрическом чайнике, полагающемся по обстановке, высыпал в чашку пакетик растворимого кофе, закурил…

Предупреждения там или не предупреждения, выстрелы или не выстрелы, а позвонить Норме Тайлер он обязан. Пока это единственная понятная ниточка, торчащая из клубка калифорнийских событий.

Госпожа Тайлер сняла трубку сразу, словно ждала этого звонка.

- Алло. Доброе утро. Говорит Сергей Андреенко. Я звонил вам вчера.

- Да. Как вы?

Ох, эта англосаксонская манера здороваться вопросом.

- Всё хорошо, спасибо. Я хочу узнать о состоянии Тайлера.

- Я только что вернулась из больницы. Он в порядке. Серьезных опасений нет.

Все тот же шелестящий голос.

- Где он лежит? Могу ли я навестить его? – Сергей слово в слово повторил вчерашние вопросы.

- Господин Андрей-ен-коу, я ждала вашего звонка. Я должна передать вам, что услышала от Тая. Он мне сказал буквально следующее: если позвонит этот русский, сообщи ему, что я не хочу видеть его до конца своих дней. Извините, это его слова. И еще он сказал, что в заявлении, которое он сделал для полиции, ваша фамилия не фигурирует. Но если вы будете добиваться встречи или требовать ответа на свои вопросы, он вынужден будет передать вашу судьбу в их руки. Я не знаю, какую роль вы играете в этих событиях. Я вообще ничего не знаю о вас. Я не могу судить о человеке только по голосу, хотя голос у вас милый и вежливый. Я мама Тайлера, он у меня единственный сын, я сделаю все, о чем он попросит. Умоляю вас, не звоните больше и не пытайтесь его разыскать. До свиданья.

Тихий шелест сменился короткими гудками.

Ниточка оборвалась.

Нет, это была не нитка, а резиновый жгут, и, лопнув, он плетью хлестнул по лицу. Щека, к которой Сергей прижимал трубку, горела, как от ожога.

Кажется, он и сам скоро начнет верить, что он не жертва, а сообщник преступников.

Сейчас я перепишу на бумагу еще один текст с кассеты «Альбинони», а почему мне это понадобилось, станет ясно несколько позднее.

||||||||||

«Незримые нити пересекают все поле мировой литературы. Это связи между произведениями. Бывает, один автор прямо цитирует другого; случается, писатели используют афоризмы или фрагменты чужих текстов в качестве эпиграфов. Порой писатели прибегают к скрытому цитированию – чаще всего это происходит тогда, когда автор уверен, что цитируемое произведение – например Библия – непременно будет узнано.

Большое количество романов, повестей, рассказов имеют заимствованные названия. Автор берет словосочетание или строчку из известного произведения иного писателя и использует ее в качестве названия, причем чаще всего источник не указывается: автор предполагает, что его должны знать все грамотные люди, и уж конечно эти грамотные люди соотнесут содержание одного произведения со смыслом другого, подарившего более позднему собрату название. Кроме того, давать сноску к названию произведения – совсем уж дурной тон.

Так, Айтматов назвал свой роман “И дольше века длится день”, использовав строчку Пастернака.

И Катаев позаимствовал у Пастернака название - “Уже написан Вертер”.

А Владимир Дудинцев написал роман “Не хлебом единым”. Писатель, конечно, знал, что он заимствует и откуда, а советские цензоры – вряд ли, иначе этот роман ни за что не пропустили бы, ибо слова «не хлебом единым» взяты из Второзакония, а полностью фраза читается так: “Не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа, живет человек”.

Еще интереснее – с названиями зарубежных произведений и переводами этих произведений.

Вот роман Фолкнера “Шум и ярость”. Кто подарил название? Любой западный человек скажет – Шекспир, слова взяты из известнейшего монолога Макбета: “Жизнь – всего лишь бродячая тень, бедный актер, который важничает и дергается на сцене в отведенный ему час, а затем пропадает навсегда. Это повесть, рассказанная идиотом, полная шума и ярости и не означающая ничего”.

Российскому читателю сделать этот вывод намного труднее, потому что соответствующее место в классическом переводе Корнеева звучит иначе: “Жизнь – это только тень. Комедиант, паясничавший полчаса на сцене и тут же позабытый: это повесть, которую пересказал дурак: в ней много слов и страсти, нет лишь смысла”.

Не буду говорить о неточностях перевода, важно главное: “шума и ярости” в нем нет, а значит, русский перевод названия фолкнеровского романа не связан с Шекспиром, и русский читатель, в отличие от английского или американского, начиная читать роман, не ведает, что Фолкнер самим названием подсказывает ему: сейчас будет “повесть, рассказанная идиотом”.

Кстати, сам Шекспир тоже заимствовал названия: “Мера за меру” – это из евангелий. У Матфея, например: “...какою мерою мерите, такою и вам будут мерить”.

Томас Вулф назвал свой роман “Взгляни на дом свой, Ангел”. Это дословная цитата из элегии “Лисидас” Джона Мильтона.

Джон Стейнбек назвал свой роман “Гроздья гнева”. Это прямая отсылка к Откровению Святого Иоанна Богослова: “И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия”.

Рей Брэдбери назвал свой роман “Что-то страшное грядет”. Это опять-таки “Макбет”, четвертое действие, слова второй ведьмы: “Закололо в пальцах – вот: что-то страшное грядет”, и снова связь сокрыта от русского читателя, потому что в классическом переводе ведьма говорит иное: “У меня заныли кости. Значит, жди дурного гостя”.

И так далее.

В сущности, эти вещи лежат на поверхности: достаточно знать английский язык и читать английскую и американскую литературу в оригинале, как связи проявляются, высвечиваются, невидимые нити становятся зримыми и путеводными.

Но есть секреты, закопанные намного глубже.

Чем дальше во времени отстоит от нас автор, тем труднее понять, как воспринимали его произведения современники, разобрать, что именно он хотел сказать людям своего времени, ведь наивно думать, будто тот же Шекспир обращался напрямую к нам, жителям будущего, отделенного от него пятью веками. А понять восприятие современников невозможно, если не знаешь особенностей культуры, быта и, таким образом, мышления людей, живших невообразимо далеко, на другой планете – допустим, в Англии начала семнадцатого века.

Вот тот же “Макбет”, произведение, к которому я обращаюсь снова и снова. Действие четвертое, сцена первая. Авторская ремарка: “Появляются призраки: восемь королей, в руке у последнего зеркало”.

Откуда зеркало? У Шекспира нет зеркала, у него написано буквально следующее: “Проходят восемь королей, последний со стеклом в руке”. Если бы Шекспир хотел сказать “зеркало”, он бы так и сделал: слова “миррор” и “лукинг-гласс” уже существовали. Но он употребляет “глас”, то есть стекло.

Дело в том, что стекло и было зеркалом, только это зеркало сильно отличалось от того, что понимаем под зеркалом мы. Последний король нес кусок полированного венецианского мутного неровного стекла.

Почему мутного? Потому что прозрачные стекла научились делать позже. Почему венецианского? Потому что центром стеклянного производства была тогда Венеция, британские мастера научились делать стекло ближе к концу семнадцатого века, лет через шестьдесят после кончины Шекспира. Почему неровного? Потому что делать ровные стекла, раскатывать их научились тоже позже – опять-таки в конце семнадцатого века, причем во Франции. Почему полированного? Во-первых, потому что нанесение на стекло амальгамы – сплава олова и ртути – было тогда секретным и очень дорогим процессом, а напылять серебро еще никто не умел, это техническое достижение принадлежит девятнадцатому веку; во-вторых, потому что полированное стекло было самым доступным из зеркал: подкладывать под стекло серебряную фольгу люди уже умели, и такие зеркала существовали, но тоже были очень дороги, и вряд ли актеры таскали их по сцене во время представлений. Проще было выносить кусок стекла, в котором мало что отражалось, но на это никто не обращал внимания: достаточно, что про отражение говорит сам Макбет.

А кстати, зачем вообще королю-призраку стекло? Да по той причине, что в театре сидел настоящий король – Яков I (со свитой, разумеется). Ну, может быть, не каждый день сидел – у него и других королевских дел хватало, – но часто: любил Яков I театральные действия и театр “Глобус” привечал. Стекло-зеркало в первую очередь (и лишь во вторую, третью и прочие очереди – для остальных зрителей) предназначалось для него, сидящего по правилам того времени в ближайшем к действию ряду: смотри, король, это ты здесь отражаешься, и в нашей пьесе, в главном ее герое, тоже ты отражаешься, – смотри и думай, какая она, королевская судьба… Кто бы мог подумать, читая и смотря “Макбет” сегодня, что это – сатира? И что “Глобус”, по сути, гражданский театр?

Массу интересного можно извлечь, если заинтересоваться одной только авторской ремаркой о “зеркале” в руке короля-призрака.

С зеркалами теперь более или менее понятно, а вообще – насколько мы представляем себе быт, нравы и, скажем, развлечения того времени?

Вдаваться в подробности очень долго. Меня сейчас интересуют только “шум и ярость”. Раз я издаю роман с таким названием, то обязан разобраться, какие нити, помимо назывательной, тянутся от Шекспира к Фолкнеру, а от Фолкнера – к нам, читателям.

Интересно, кто из нынешних читателей понимает, почему Шекспир изрек устами Макбета именно эти слова – “шум и ярость”? Знают ли они, нынешние читатели, что в елизаветинской Англии травля медведей и быков собирала не меньше зрителей, чем театральные представления? Это был спорт того времени, причем спорт популярнейший. Он имел свои названия: “беарбейтинг”, травля медведя, “буллбейтинг”, травля быка.

Существовали специальные арены, посредине стоял столб, к нему цепями приковывали медведя или быка. Ражий мужик брал в руки кнут и что было силы сёк животное, спускал на него собак, чтобы те драли обезумевшее неразумное существо “до первой крови” или же просто разрывали на части. Такие арены были устроены по всей Англии, их называли «медвежьими садами».

Зрители размещались вокруг, делали ставки, визжали, ликовали, веселые были времена.

Для этого “спорта” специально выводили собак – мы их знаем как бульдогов, “бычьих собак”, и питбулей, “ямных быков”. “Бычьих” – вовсе не потому, что они походила на быков, а потому, что их выпускали на быков и медведей. “Ямных” же – по той причине, что арены были углублены в землю и напоминали ямы.

Существовал даже титул “Повелитель медведя”, его даровала лично королева.

А то был еще такой спорт – погоня за быком. Публика – мужчины, женщины, юноши, девушки – гнала быка, доводила его до исступления оглушительным шумом, а потом забивала до смерти. Хорошее, вдумчивое развлечение. А в сущности, чему удивляться? До кинематографа еще далеко, до телевидения тем более, Арнольд Шварценеггер и Сильвестр Сталлоне родятся только через три с половиной века, надо же иметь какую-то замену “Терминатору” и “Рэмбо”. По идее, не мы должны укорять елизаветинцев, а они – нас: их забавы сводились к убиению бессловесных тварей, развлечения двадцатого века – сплошные убийства людей…

Один “медвежий сад” располагался рядом с “Глобусом”, где шли пьесы Шекспира. А нередко травля устраивалась в самом театре: скажем, утром – “Виндзорские насмешницы”, вечером – лупят медведя. Или утром – медведь, вечером – “Сон в летнюю ночь”. Шум толпы, ярость медведя… Ярость толпы, шум медведя… Шум толпы… Тихая ярость Гамлета… Шум толпы… Кровавая ярость Макбета…

“Шум и ярость” Фолкнера – это ярость затравленного зверя и шум улюлюкающей толпы…»

||||||||||

Последующие дни Сергей провел почти вслепую, словно туман, сквозь который они с Яковом ехали по Голден-Гейт, так и не рассеялся, только переместился с залива на город.

Сергей бродил по выставке, не видя ни стендов, ни людей, ни окружавших его чудес техники. Шлялся по Городу, не обращая внимания на архитектуру и не отличая один район от другого, хотя в Сан-Франциско это практически невозможно, настолько разительно не похожи, скажем, веселый Хейт-Эшбери на строгий и помпезный Гражданский центр, а старомодные Тихоокеанские высоты – на небоскребный Финансовый район.

Еще в Москве, несколько месяцев назад, перечитывая зачем-то «Вокруг света в восемьдесят дней», Сергей обратил внимание на описание Сан-Франциско. Тогда он подумал, что когда-нибудь попробует посмотреть на нынешний Город глазами Жюля Верна.

Вот что увидели в 1872 году Филеас Фогг и Паспарту;

«...Сан-Франциско имел вид большого торгового города. Высокая башня городской ратуши, на которой стояли часовые, возвышалась над всеми улицами и проспектами, пересекавшимися под прямым углом; между ними здесь и там виднелись зеленевшие скверы, а дальше находился китайский город, казалось, перенесенный сюда в игрушечной шкатулке прямо из небесной империи… Некоторые улицы – и среди них Монттомери-стрит, соответствующая по значению лондонской Риджент-стрит, Итальянскому бульвару в Париже и нью-йоркскому Бродвею, – изобиловали великолепными магазинами, в витринах которых были выставлены товары, присланные со всех концов света».

Сейчас, разумеется, башня ратуши не возвышалась над всеми улицами – это с успехом делали небоскреб Американского банка и пирамида Трансамерики, а китайский город не выглядел игрушечной шкатулкой – его отличали от соседних кварталов разве что вывески с иероглифами и китайские фонарики.

Сергей побывал и на Монттомери-стрит, но краски девятнадцатого века не имели ничего общего с сегодняшним состоянием этой улицы, которая выглядела достаточно заурядно, да и акценты сместились: то, что было средоточием жизни сто двадцать пять лет назад, потеряло свое значение, либо же средоточие расползлось по всему Городу, равномерно распределив краски между другими главными улицами Сан-Франциско, а товары со всего света – между всеми бесчисленными магазинами знаменитого Города.

Сергей впал в какое-то механическое состояние: ходил по Городу – механически, обедал в ресторанчиках - механически, смотрел телевизор в номере – механически. Он постоянно думал о невидимых тенях, преследовавших его и приносивших беду всем, с кем он был связан, и не мог найти способ сделать эти тени осязаемыми.

Помимо прочего, ему было просто очень страшно, но он изо всех сил старался гнать от себя подступавший ужас.

И еще ему было смертельно жалко «Черную книгу». Он понимал, что все трагические события последних месяцев вызваны ею, что он сам навлек на себя и своих коллег мафиозных богинь мщения, задумав два года назад эту книгу и сделав все, чтобы она стала реальностью, но Сергей раньше и представить не мог, что криминальные эринии возьмутся за дело с такой изощренной энергией и примутся сеять боль и смерть, не вдаваясь в подробности, кто виновен, а кто нет. Причем это было мщение как бы авансом – книга еще не вышла и теперь, со всей очевидностью, не выйдет уже никогда, а кары уже отмерялись щедрой рукой.

В какой-то момент мысль о щедрости возмездия пронзила его, и он принялся бешено названивать в Москву, тратя последние деньги, – не дай бог, там случилось что-нибудь еще, пока он бессмысленно прохлаждается в Калифорнии. Нет, в Москве все было спокойно – и дома, и в издательстве. Коллеги жили в нормальном ритме, из типографии пришел сигнал очередной книги – нового перевода «Шума и ярости» Фолкнера. Семья с нетерпением ждала его возвращения, предвкушая захватывающие рассказы и необыкновенные заморские подарки.

Какие там рассказы! О выстрелах в тумане, что ли? И какие еще подарки! Хватило бы денег дотянуть до Москвы…

Когда Сергей позвонил в издательство (в Сан-Франциско была полночь, а в Москве одиннадцать утра), трубку снял Эдуард Семенович. Сергей и ему не сказал ни о Колмане, сбитом машиной, ни об инциденте на мосту, лишь дал понять, что пленки потеряны безвозвратно. Эдик отреагировал на известие долгим молчанием, а потом – крепким словцом.

Что тут еще можно было сказать?..

Сообщение о «Шуме и ярости» порадовало Сергея. Все-таки издательство живет. Все-таки книги выходят. Может быть, надо просто пережить нынешний период, немного затаиться, дабы эринии убедились, что акты мщения подействовали, а потом, собравшись с новыми силами, повторить попытку?..

Сергею очень хотелось, чтобы «Черная книга денег» вышла. Правда о грязном и кровавом периоде первоначального накопления капитала в посткоммунистической России должна увидеть свет – ему казалось это чрезвычайно важным.

Всю жизнь, сколько я его знаю, Сергей был неисправимым идеалистом…

«“Шум и ярость”, – думал он. – Очень удачная книга для нынешнего этапа. Особенно в смысле названия. Тем более если вспомнить, откуда оно, это название. Жизнь – это рассказ идиота, полный шума и ярости и не означающий ничего. Слова Макбета. Беззвучный шум вокруг “Черной книги”... Ярость, которую мне даже не на кого направить…»

До последнего дня в гостинице Сергей с тоской и смятением ждал визита полиции. Однако власти так и не проявили к нему интереса. Тайлер выполнил обещание, которое – по не вполне понятным причинам – сам же на себя взял, и оставил Сергея в тени.

Девятого марта Сергей отправился в Москву. Тринадцать часов лёта он занимался главным образом тем, что корил себя за эту поездку. Выставка «Интермедиа» прошла для него стороной, от Тайлера ничего не узнал, только подставил человека под удар, дружбу Миры и Якова потерял.

Пленки «Черной книги» уничтожены, и теперь их уже не вернешь. Что ты делал в этой Америке, друг Сергей? Потратил впустую две тысячи долларов? Мог бы найти этим деньгам лучшее применение…

Все там же, в воздухе, над просторами Северного Ледовитого океана, он пришел к очень непростому для себя выводу. В сущности, эта мысль уже посещала его и раньше, но была настолько чудовищна, что одно ее приближение вызывало сильнейшую головную боль и лихорадку сердца.

Сейчас она вошла в сознание уверенно и нагло, собираясь остаться надолго. Сергей окончательно понял, что объяснить некоторые произошедшие в Москве события – и, вероятно, пролить свет на калифорнийские злоключения – можно лишь при одном условии, а именно: если допустить, что к пропаже файлов, утечке информации, подделке ключей и прочим гадостям причастен кто-то из домашних.

Но кто?

Домашних у Сергея было всего четверо – жена, два сына да собака Жука.

Катя? Абсолютно нелепо.

Костик? Нелепо и дико. Тогда уж надо подозревать и Жуку.

Неужели Коля? Молчаливый, уравновешенный тихоня Коля, о котором никогда нельзя сказать с уверенностью, где он обретается – то ли на занятиях, то ли в библиотеке, то ли у друзей, то ли в институтской охране, где он зарабатывает свои вроде бы скромные деньги, найдя способ обойти инструкцию, строжайшим образом запрещающую использовать студентов на этом поприще?

Неужели Коля?

Неужели малоденежье настолько задавило парня, что мафия купила его с потрохами?

Неужели он смог пойти против отца?

Неужели Сергей это ЗАСЛУЖИЛ?!!

Когда «Ил» подлетал к Москве, Сергей снова услышал в своей голове свист – предвестник головной боли. Он так и не смог заснуть в кресле за все тринадцать часов. Сергей понимал, что его биологические часы разрегулировались и на ближайшие несколько суток плохое самочувствие гарантировано.

Самолет снижался – свист в голове нарастал. Самолет сел – свист не утих. Пока Сергей проходил паспортный контроль и таможню, свист держался на одной ноте, но едва Сергей сел в поджидавшую его машину, нота взмыла вверх и стала такой громкой, что он начал посматривать на Петю – не слышит ли тот свиста.

Разумеется, Петя не слышал. Он расспрашивал Сергея о поездке, а тот отвечал невпопад и слушал звук в своей голове. Ему было страшно. Ему казалось, что еще чуть-чуть, и у него что-нибудь обязательно порвется в мозгу.

Дома, выдерживая радостный натиск жены и детей, обедая, рассказывая милую ерунду о далекой Калифорнии, он еле дождался того мгновения, когда уже можно было сесть к компьютеру, не вызвав обиды у семьи.

Сергей включил машину и запустил программу электронной почты.

Во время его отсутствия пришло несколько писем, и одно – действительно от Колмана. Тайлер сдержал и это обещание.

Вот примерное содержание его электронного письма:

Уважаемый господин Андреенко!

Я очень сожалею, что дал себя втянуть в историю с вашими пленками. Я полагал, что немного знаю Россию, но действительность опрокинула мои представления. Я никогда не думал, что зависимость от русской мафии может быть столь суровой.

Вскоре после того, как вы оставили у меня эти злополучные пленки, мне позвонил неизвестный и порекомендовал, чтобы я их уничтожил. Я, естественно, отказался. Неизвестный пообещал, что я об этом пожалею.

Может быть, моя главная ошибка заключалась в том, что я не сообщил вам сразу же об этом звонке и не вернул пленки.

Жалеть я начал очень быстро. Первой подверглась нападению моя машина – ее варварски изуродовали. На следующий день в моей квартире произошел пожар. Заметьте, это квартира дипломатического корпуса, и туда забраться очень нелегко. Пожар удалось погасить, но много ценных вещей погибло. Как вы знаете, я весьма молод и семьей еще не обзавелся, так что у меня нет ни жены, ни детей, на которых преступники могли бы оказать давление. Неизвестный позвонил еще раз и уже приказал, чтобы я уничтожил пленки. Мне было сказано, что демонстрация силы и возможностей тех людей, которых представляет этот неизвестный, уже состоялась, и на очереди – мои родители в Сосалито, жизни которых грозит серьезная опасность, об этом позаботятся партнеры в Калифорнии. Были выдвинуты следующие требования: 1) уничтожить пленки; 2) не сообщать вам ничего и не искать с вами контакта; 3) не пытаться обращаться к властям или использовать дипломатические каналы; 4) исчезнуть из Москвы на некоторое время.

Сознаюсь: я испугался. Да, я, американский дипломат, испытал настоящий страх. Я солгал начальству, что моя мать находится при смерти, добился согласия на внеочередной отпуск и срочно вылетел в Сан-Франциско. Мне все время казалось, что если я не доберусь до родителей, с ними обязательно что-нибудь случится. Таким образом, я взял на душу сразу два греха: придумал матери несуществующую смертельную болезнь и обманул начальство. Бог мне этого не простит. Уничтожение пленок я не считаю за грех: это, скорее, искупление греха - для меня и кара – для вас, за то, что вы необдуманно втянули меня в игру, для которой более точного названия, чем «русская рулетка», я подобрать не могу.

Я не знаю, зачем вам понадобился именно я. Мне неведомо, какую роль вы сами исполняете во всей этой истории, – возможно, вы жертва, так же как и я, но, возможно, вы часть какого-то дьявольского представления, режиссеры и зрители которого не вполне понятны и вам самому. Я не знаю, зачем вам вообще понадобилось создавать эту зловещую «Черную книгу». В Америке множество состояний было сделано мафиозными, мошенническими или кровавыми методами, и, может быть, мудрость в том, чтобы не смотреть в прошлое обвинительными глазами. Думаю, если бы у нас в Америке кто-нибудь попытался сделать такую же книгу, с ним обошлись бы не менее жестко, чем с вами. И уж, во всяком случае, этот «кто-нибудь» вряд ли стал бы вовлекать в свою деятельность сотрудника российского посольства.

Я очень надеюсь, что наша встреча в «Чарт-хаузе» будет последней. Единственное, что могу вам сказать по существу телефонных звонков, которыми меня «обрабатывали» в Москве, – это то, что звонивший был весьма молодым человеком. Судя по голосу, это юноша, которому не исполнилось еще и двадцати лет. Я и раньше слышал, что российская мафия, в отличие от американской, очень молода. Кстати, этот тинейджер говорил с характерным придыханием, слегка растягивая гласные звуки; тембр голоса – тенор в нижнем регистре. Не знаю, нужна вам эта информация или нет.

Мне очень хотелось бы верить, что с уничтожением пленок вся история закончилась. Однако ваше появление в Калифорнии меня очень насторожило. Боюсь, что какое-нибудь неприятное продолжение еще последует.

Да поможет вам Бог!

Тайлер Колман

Читая это послание, Сергей испытал просто хинную горечь. Особенно его поразили три обстоятельства: то, что Тайлер увидел дурное предзнаменование в появлении Сергея в Калифорнии; то, что предчувствие не обмануло американца; и то, как он описал голос неизвестного, звонившего ему в Москве.

«Юноша, которому не исполнилось еще и двадцати лет… Говорил с характерным придыханием, слегка растягивая гласные звуки… тенор в нижнем регистре…»

Невероятно похоже на Николая. Если бы Сергея попросили охарактеризовать манеру речи его старшего сына, он подобрал бы именно эти слова.

Возможно, Сергей накрутил какой-то совсем уж книжной или даже киношной детективщины вокруг событий своей жизни.

Но что если Коля действительно замешан? Вдруг именно он звонил Колману? Он или кто-то из его дружков-сверстников, прельщенных, подобно ему, деньгами и ослепительной удалью криминальной деятельности?

Неужели прав был Курт Воннегут, когда высказал такую жуткую мысль: «Сомневаюсь, что когда-либо существовало общество, в котором не оказалось бы сильных и молодых людей, страстно желающих поэкспериментировать с человекоубийством, при условии, что за этим не последуют какие-нибудь очень уж страшные наказания».

«Боже, в каком мире мы живем! – мысленно вопил Сергей, перечитывая текст на экране компьютера. - Чтобы отец стал подозревать сына в преступлении против себя! И ведь эта мысль, как бы противоестественна она ни была, уже не вызывает тошнотворного протеста! Она даже кажется вполне логичным ключом к загадкам. Но если придуманное мною – правда, то когда же порвалась отцовско-сыновья пуповина, связывающая нас? Когда я перебрал – или недобрал? – меру ответственности за детей? Почему я стал думать об ответственности? Как это у Юлиана Семенова? В «Бомбе для председателя» стареющий Штирлиц-Исаев размышляет: «Мы за них отвечаем. Но кто освободил их от ответственности за нас? Или возраст сейчас стал адекватен разуму?» Нет, Штирлиц, конечно же, не прав. Возраст не адекватен разуму. Возраст адекватен вине…»

В голове Сергея давно уже стоял ровный громкий свист, словно там построили аэропорт и на летном поле тяжелые реактивные самолеты постоянно прогревали двигатели.

Сергей прибыл домой вечером десятого марта: тринадцать часов лёта от Сан-Франциско до Москвы с посадкой в Сиэтле плюс одиннадцать часовых поясов дают сутки разницы между временем отлета и временем приземления.

Десятое марта было воскресенье. В понедельник Сергею следовало быть в издательстве. Несмотря на нехватку сна и запутанность биологического ритма, он очень плохо спал ночь и утром поехал в «Сван» совершенно разбитым. Свист в голове никак не желал утихать.

Первым, кого Сергей увидел в издательстве, был Эдик, и первое, что сделал Эдик, поприветствовав шефа, – зазвал Сергея в редакционную комнату, где пока еще никого из сотрудников не было.

- Ты помнишь Эллу Абрамян? – спросил Эдик, словно Сергей никуда не улетал и они расстались только в пятницу. Впрочем, это была его обычная манера – он любил демонстрировать титаническую невозмутимость.

- Нет, не помню. – Такое начало Сергея удивило. – Да погоди ты с Абрамянами, – запоздало возмутился он. – Покажи сигнал «Шума и ярости», событие как-никак.

- Потом, потом, – отмахнулся Эдик. – Ты на самом деле не помнишь Эллу?

- Что-то такое смутное брезжит в памяти, если напрягусь – вспомню.

- Не напрягайся. Элла Абрамян шесть лет назад работала в «Меркурии» под началом Макарычева.

Сергей насторожился:

-И что?

- Я случайно встретил ее в пятницу. Ты небось и забыл в своих заграницах, что есть такой праздник – Восьмое марта?

- Точно, забыл! – воскликнул Сергей. – Я даже домой не позвонил в этот день и Катю не поздравил, а она мне вчера ни слова в укор не сказала.

- Ничего, бывает, – покровительственно сказал Эдик. – Я вообще этот день имени Клары Цеткин терпеть не могу. Но дело не в празднике, а в том, что наши друзья, братишки Токаревы, устроили по случаю Восьмого марта сабантуй и пригласили меня. Я пошел, хотя дел было по горло. Вот там мы с Эллой и вспомнили былое. Она, кстати, сейчас работает в одном весьма богатом рекламном агентстве.

- Не тяни резину, выкладывай быстрее, что она тебе порассказала. Вряд ли вы с ней проливали слезы по былому величию «Меркурия» или пили во славу Иоанна Божьего.

- Какого еще Иоанна Божьего?

- Знать надо. Восьмое марта – не только день имени Клары Цеткин, но и день святого Иоанна Божьего, покровителя болезных, больниц, а также книгопродавцев и печатников, то есть отчасти это и наш покровитель тоже. В Ирландии он считается еще покровителем алкоголиков, что для части нашего коллектива не менее важно.

- Если бы у меня голова хоть вполовину была забита таким мусором, как у тебя, – проворчал Эдик, – я бы зарабатывал бешеные деньги. Даже если по цене утильсырья продавать – все равно миллионером станешь. Ты же сидишь на навозной куче, набитой жемчугом, а разгребать ее тебе лень. Ладно, хватит упражняться в эрудированности. Элла мне сообщила кое-какие подробности деятельности «Феникса», последнего детища убиенного Макарычева.

- И что? – опять спросил Сергей.

-А то, что «Феникс» последнее время был тесно связан с «Нестором».

- Ничего не понимаю, – разозлился Сергей. – Какой еще Нестор? Как говаривал Швейк, я знал четверых – летописца, он же автор «Повести временных лет», царя Пилоса, Сашу Нестора, был такой русский писатель пятнадцатого века, про взятие Царьграда писал, и Нестора Махно.

- Опять мусоровозка заработала, – тоже разозлился Эдик. – «Нестор» – это издательство, владельцем которого был твой покойный сосед Василий Андреевич.

Сергей вслепую поискал рукой стул и сел, не сводя глаз с Эдика. Он был, мягко сказать, ошарашен.

- Ты хочешь сказать, что Макарычев и Василий действовали заодно?

- Я ничего не хочу сказать, – резко ответил Эдик.– Передаю только то, что узнал от Эллы. Можно лишь гадать. Коль скоро Макарычев интересовался «Черной книгой», то не исключено, что за ним стоял твой сосед. Или они интересовались вместе, только на переговоры выдвинулся Макарычев, а уж кого они представляли… «Нестор» – маленькое издательство, созданное, скорее, для отвода глаз. Василий Андреевич, как я выяснил у одного своего знакомого, занимался очень крутой коммерцией, а вот ребята, которые стояли за ним, точнее, плавали за его спиной, те действительно акулы. Наверняка о них что-то было в «Черной книге», что-то такое, что мы никогда не связывали ни с каким «Нестором»; видимо, они и позаботились и о файлах, и о пленках, и о сейфе в банке.

«Ну вот, – подумал Сергей, – что-то стало вырисовываться. Но все равно механика этого дела мне совершенно непонятна. Хорошо бы разобраться до конца. И при этом, конечно, желательно уцелеть».

Разумеется, прилетев домой из Калифорнии, Сергей не задал своему сыну Коле ни единого вопроса. Он просто не знал, о чем спрашивать, не был способен построить вопросы так, чтобы ответы либо подтвердили его подозрения (и при этом не насторожили Николая), либо развеяли их (и при этом не нанесли смертельной обиды).

Ни на второй, ни на третий день Сергей не пришел к какому-либо решению, а в среду у него созрел самый что ни на есть примитивный и весьма мерзопакостный план. Он отважился устроить за собственным сыном элементарную слежку.

Конечно, замысел был низкий, что и говорить, но слишком уж подлой была ситуация с самого начала, слишком кровавый оборот приняли события, слишком сильный удар был нанесен по тому, что Сергей называл своим Делом, поэтому моральная стоимость затеи отошла для него на задний план.

В четверг он не поехал в издательство – решил выждать несколько часов дома, потом отправиться к институту, в котором учился Коля, занять неприметную позицию недалеко от входа, дождаться, когда окончатся занятия и Николай выйдет на улицу, а затем следовать за ним не сводя глаз – может, наружное наблюдение к чему-нибудь да приведет.

Часов в одиннадцать Сергей был готов к выходу из дома. На всякий случай он оделся присутственно: строгий костюм, рубашка, галстук. Если со слежкой ничего не получится – поедет на работу.

Перед уходом он решил выйти на лоджию покурить. В доме давно был заведен безникотиновый режим, хотя смолили сигареты, кроме Костика, все – и сам Сергей, и Катя, и Коля, причем Коля, кажется, больше всех. Для курения существовали два места – лоджия и лифтовая площадка.

Середина марта выдалась достаточно теплой. Снег еще лежал, но всем было ясно, что весна уже пришла. Сергей снял с двери лоджии полоски липкой ленты, которая создавала зимой дополнительное утепление, отворил дверь и шагнул из кабинета наружу. Лоджия у них была открытая, поэтому на полу было довольно много ноздреватого грифельного снега. Поскольку Сергей вышел в домашних тапочках, он выбрал место посуше, облокотился на перила и зажег сигарету.

Так он стоял минут пять, вдыхая попеременно дым «Мальборо» и холодный мартовский воздух. Сигарета уже почти догорела, когда внизу, на тротуаре, показалась знакомая фигурка. Сергей вгляделся. Действительно, это был Коля. Он возвращался домой, неся в руке какой-то синий тючок.

«Вот оно, значит, что, – с разгорающимся азартом подумал Сергей. – Мы на работе, считается, что Коля в институте, а он заявляется домой. Оч-чень интересно!»

Мысль затаиться пришла в голову сразу. Сергей оглядел лоджию. Следов на снегу он не оставил. На письменном столе в комнате, считавшейся Сергеевым кабинетом, лежали скомканные полоски оконной ленты. Сергей быстро прошел в кабинет, запихал полоски в карман брюк, вытащил в прихожей из стенного шкафа куртку, надел ее, скинул тапки, всунул ноги в туфли, подхватил сумку, с которой ездил на работу, и вернулся на лоджию, тщательно прикрыв за собой дверь.

Квартира Сергея была устроена таким образом, что на лоджию выходили окна и кабинета, и кухни Форточки и там и там были открыты. Сергей подошел к окну кухни и уселся со стороны лоджии прямо под ним, в мокрый снег, вытянув ноги вдоль стены. Теперь из кухни его не было видно. Из кабинета, впрочем, тоже. Чтобы засечь «шпиона», следовало выйти на лоджию и бросить взгляд направо.

Сергей очень надеялся, что Коле не придет в голову бредовая мысль пройти на лоджию через его кабинет. В конце концов, если ему тоже захочется покурить, у Николая есть своя комната и своя лоджия, на которой он обычно и предавался этому занятию.

Щелкнул замок. В квартиру вошел Коля. Сергей прижался к стене под окном и принял полулежачее положение, упершись локтем в пол. Брюки его уже намокли, трусы тоже, теперь отсыревал рукав куртки, было очень холодно и неуютно. Сергей подумал, что если пролежит в этой позе, скажем, минут сорок, ангина и отморожение нижнего этажа ему обеспечены. Ну что же, значит, к свисту в голове добавятся хрип в горле и треск в яйцах. Куда теперь деваться?

Коля походил по квартире, заглянул зачем-то в кабинет отца – слышно было, как скрипнула дверь, – вошел в кухню и начал набирать номер на телефоне.

- Алло! – услышал Сергей голос сына. – Мне Каландадзе.

Коля говорил сухо, отрывисто, и все равно его голос подходил под описание Колмана – юношеский, с придыханием, гласные слегка растягивает, тенорок, на котором лежит тень баритона.

«Занятно, – подумал Сергей, – один из партнеров, значит, грузин».

- Привет! – сказал Коля. – Сегодня как обычно. «Сокол». Двадцать один ноль-ноль. Изменений нет? Хорошо. Как – где? Я же сказал – как обычно. У киоска. Ну всё. Пока.

Он повесил трубку.

«На «Соколе» два выхода. Интересно, который из них? И какой именно киоск? Их там тьма. Ладно, может быть, повезет…»

Коля ушел в свою комнату и оставался там довольно долго. Сергей, напрягая слух, разбирал: вот хлопнула дверца шкафа, заскрипела тахта, опять дверца шкафа, заныли пружины – Коля зачем-то откинул тахту, затем отпустил ее. Прошло еще минут пять. У Сергея от холода стало сводить ноги. Хорошие английские брюки вымокли полностью, от пояса до отворотов.

С хрустом распахнулась дверь на соседней лоджии. Видимо, Коля тоже вышел покурить. Сергея бросило в жар. Если сыну придет в голову перегнуться через перила и бросить взгляд на соседнюю лоджию, отделенную от него глухой бетонной стенкой, он увидит поразительное зрелище: мокрого отца, лежащего на полу в позе римского патриция за обедом. Кошмар!

Впрочем, обошлось. Коля докурил, щелчком отбросил окурок и вернулся в свою комнату. Еще через пять минут хлопнула дверь квартиры. Совсем ушел или вот-вот вернется, обнаружив, что забыл нечто важное?

Сергей неловко поднялся, прислушался. Все тихо. Очень осторожно он наклонился над перилами и посмотрел вниз. Минуту спустя из подъезда вышел Коля. Он тащил здоровенную, битком набитую синюю сумку – из тех, которые в сложенном состоянии занимают немного места, но, будучи развернуты, способны вместить двухкамерный холодильник. Сергей мог поклясться, что такого саквояжа в домашнем хозяйстве не было. Видимо, Коля у кого-то его позаимствовал. Интересно, что он туда напихал? Сергей дрожал от собачьего холода и нервного напряжения. Хорошо, что у сына нет привычки задирать голову и обозревать балкон собственной квартиры.

Вся сцена заняла чуть больше получаса. Без четверти одиннадцать. Надо срочно скидывать мокрые куртку и костюм, принимать горячий душ и переодеваться в сухое. Может быть, простуда еще и не прилипнет. Потом – в издательство. А вечером – на «Сокол». Забавно, что «Сван» располагался в десяти минутах ходьбы от этой станции метро.

Без четверти девять Сергей сошел с троллейбуса у павильона станции «Сокол». Уже давно стемнело, но Ленинградский проспект был ярко озарен, а возле выходов из метро к свету фонарей примешивались огни многочисленных палаток и киосков. Народу там суетилось множество. Сергей с самого начала не был уверен, что разглядит сына в этой толчее, тем более что он не знал, возле какого выхода назначена встреча.

Сергей приехал со стороны центра, поэтому и ждать он стал возле павильона, обозначенного внутри станции как «Выход к ул. Усиевича». Возле павильона – это не совсем точно. Сергей занял позицию ближе к проезжей части, рядом с твердо поставленным на прикол торговым фургоном, на котором было написано «Черкизовский мясоперерабатывающий завод». Здесь он мог оставаться незамеченным, между тем оба выхода из метро – ближайший и тот, что располагался на противоположной стороне проспекта, – хорошо просматривались.

Минутная стрелка электронных часов над проспектом застыла на цифре 12. Ровно девять. За Колей водилась сугубая пунктуальность, значит, сейчас он должен возникнуть у одного из выходов. Сергей начал вертеть головой, посматривая то на один выход, то на другой. И Коля возник. Сергей даже удивился, как легко он смог различить сына в броуновском движении толпы, хотя тот вышел из метро все-таки не здесь, а на противоположной стороне проспекта. Помогла большая синяя сумка, которую Коля нес в руке.

Людей с сумками и чемоданами возле любой станции метро видимо-невидимо, но сын нес уж очень большой баул. Что он туда, гранатометы понасовал, что ли? Николай огляделся по сторонам, кого-то увидел и быстрым шагом, по-утиному кренясь набок, двинулся в сторону «Гастронома».

Сергей ринулся к павильону метро. Подземный переход здесь был довольно длинный. Сергей сбежал по плавной дуге лестницы и, лавируя среди пассажиров, помчался на другую сторону улицы. Уже внизу он вспомнил, что здесь нет прямого перехода, надо было пройти турникеты. Пластмассовых жетончиков у него не водилось – Сергей очень редко ездил на метро, – а покупать в кассе не было времени.

Ни на секунду не замедлив бег, Сергей сообразил, как поступить. Он выхватил из кармана куртки пластиковый пропуск в банк «Крипт» со своей цветной фотографией, махнул им перед носом у толстенной контролерши, сидевшей в стеклянной будке, и помчался дальше Контролерша опешила – такую наглость можно ждать от молодняка, но никак не от солидного мужчины с внешностью думского депутата (это было ее собственное сравнение, изображений писателя Бальзака она в жизни не видела), – однако никаких действий предпринимать не стала.

А Сергей был уже далеко. Бегать он не любил – очень быстро возникала одышка, – тем не менее на шаг не переходил: его толкала вперед досада, что он не угадал из какого павильона метро выйдет Коля, и теперь наверняка упустит его. Грузное тело Сергея несколько раз натыкалось на встречных людей, кто-то едва не упал, отлетев в сторону, однако скандал не разгорелся – все крики, ругань, зародыши драк остались позади.

Сергей одолел несколько маршей ступенек, ведущих вверх, и, хватаясь рукой за грудь, снова выбежал на улицу. Разумеется, Николая нигде не было видно. Сергей помчался в сторону магазина, который раньше назывался «Весна», а теперь именовался просто «Супермаркет», пронесся мимо «Гастронома», яркой красножелтой вывески «Булочная-кондитерская “Майский чай”» и остановился только возле «Универсального магазина» на углу Алабяна. Сердце выскакивало изо рта, ноги подгибались, свист в голове стоял такой, что мешал не только мыслям, но и координации движений.

Николая нигде не было. Сергей – тот еще сыщик – упустил его. С животом (но не с мозгами) Ниро Вульфа изображать из себя Арчи Гудвина очень трудно.

Еще минут сорок Сергей шлялся между улицей Алабяна и станцией метро. Выходил к церкви Всех Святых, возвращался на проспект – безрезультатно. Коля со своими гранатометами как сквозь землю провалился.

Дыхание давно пришло в норму, сердце перестало трепыхаться, только вот настроение совсем упало – ниже некуда. Сергей решил прогуляться к «Свану» – так, от нечего делать. Посмотреть на окна, подергать за ручку двери – надежно ли запер дверь тот, кто уходил последним. Обычно этим последним был Малыш Витек.

«Сван» размещался в большом жилом доме и занимал комнаты на двух этажах. У издательства был отдельный вход со двора, на двери висела табличка «Издательство “Сван”». Никаких сторожей не существовало в природе. За свою историю «Сван» пережил и взломы, и битье стекол, и бессмысленные акты вандализма. После каждого такого инцидента учреждалось ночное дежурство сотрудников, но, когда жизнь входила в норму и очередное происшествие удалялось в глубь прошлого, дежурства как-то сами собой прекращались – до нового случая. Вся надежда была на сигнализацию, решетки на окнах и ночные объезды милицейского патруля.

Сейчас в «Сване» никто не дежурил, хотя еще неделю назад здесь царил режим повышенной бдительности. После окончательной утраты «Черной книга» Сергей отменил ночные вахты.

Он прошел темной подворотней и оказался во дворе, освещенном несколькими фонарями и светом многочисленных окон. Сергей не успел сделать и десятка шагов по направлению к «Свану» (вот, не удержался и написал: «по направлению к Свану», давно хотелось, уж очень велик соблазн), как открывшаяся картина приморозила его к обледеневшей дорожке. На первом этаже издательства горел свет.

Сергей точно знал, что там никого не должно быть. Малыша Витька сегодня пригласили на какую-то пьянку – то ли по случаю дня рождения Альберта Эйнштейна, то ли по поводу смерти Карла Маркса, четырнадцатое марта, такой уж день, – и он покинул «Сван» не позже семи. Сейчас было уже десять минут одиннадцатого.

Сергей осторожно двинулся к двери издательства. Когда до входа оставалось метров пятьдесят, свет погас. Еще более странно. Неужели сейчас кто-то будет выходить? Сергей свернул вправо и прижался к стене. Прошло еще минут пять. Дверь так и не открылась. Очень медленно, очень тихо Сергей подкрался ко входу, нашарил в кармане связку, бесшумно вставил ключ в нижний замок и попытался повернуть его. Ого, на нижний не заперто. Столь же бесшумно Сергей попробовал открыть верхний замок. Открыл. Если тот, кто находится сейчас в издательстве, запер дверь изнутри еще и на массивную задвижку, все эти меры бессмысленны, – тогда тяжелую металлическую дверь можно взять только фугасом.

Нет, о задвижке гость не позаботился. Сергей потянул на себя дверь и мысленно поблагодарил издательского завхоза, который регулярно смазывал все петли. Дверь не скрипнула и не пискнула. Сергей плотно закрыл за собой массивную створку, и вот теперь уже задвижка беззвучно вошла в паз.

Он прислушался. Из редакторской доносился какой-то невнятный шум. В кромешной темноте Сергей, придерживаясь за стену, поднялся по лестнице на второй этаж. Он ступал чрезвычайно мягко и даже получал какое-то извращенное, ничуть не оправданное обстановкой удовольствие от того, что может вот так тихо нести свое грузное тело, пробираясь на ощупь. Арчи Годвин мог бы ему даже позавидовать.

Единственный звук, который выдавал Сергея, был свист в его собственной голове, но, к счастью, дальше черепной коробки этот звук не распространялся.

Сергей зашел в свой кабинет, обогнул, не видя, стул, стоявший между дверью и столом, и тихонечко выдвинул верхний ящик тумбы, размещавшейся возле сейфа. Как я уже говорил, там у него лежал газовый пистолет. Незарегистрированный. Сергей никогда не носил его с собой и, честно говоря, ни разу так и не воспользовался, но иметь под рукой в издательстве оружие представлялось ему делом обязательным.

Он постоял, прислушиваясь к себе. Ему казалось, что он поразительно спокоен и хладнокровен, однако сердце опять колотилось так, что биение крови в висках походило на работу двух маленьких поршней.

В кармане куртки Сергей нащупал валидол, выколупнул таблетку и сунул под язык. Сейчас, сейчас, минута-две, и станет полегче. Он подождал, пока таблетка рассосется полностью, чтобы не чмокать там, внизу.

С пистолетом в левой руке Сергей стал медленно спускаться на первый этаж. У двери редакторской комнаты привалился к стене, тихо вдыхая и выдыхая воздух. Затем, подражая персонажам бесчисленных полицейских фильмов, сильным ударом ноги распахнул дверь и впрыгнул внутрь. Левую руку с пистолетом он выставил перед собой, а правой ударил по стене справа, точно угодив в выключатель.

Вспыхнул свет.

За последние минуты Сергей прокрутил в голове тысячи картин, которые могли распахнуться перед ним в редакторской. Он предполагал грабителей, компьютерных воров, фашистов, расписывающих стены свастикой, конкурентов, похищающих рукописи, носителей компьютерных вирусов… В лучшем, самом лучшем случае – Малыша Витька, который нажрался в гостях так, что не смог добраться до дома и на автопилоте, на бреющем, на исходе горючего дотянул до родного издательства. Но того, что Сергей увидел, он не ожидал никак. Даже его изощренное литературное воображение не подсказало такого поворота событий.

На кожаном редакторском диване, видавшем разные виды, было постелено одеяло. Сергей узнал его – это было одеяло его сына Коли. Поверх одеяла перекрученной змеей лежала простыня. В дальнем углу дивана кособочилась смятая подушка – и ее узнал Сергей. Подушка тоже была Колина. А между подушкой, диванной спинкой и простынной змеей лежал окаменевший комок из двух переплетенных обнаженных тел. Верхнее тело было его сыном Колей. Нижнее – совершенно не знакомой Сергею девушкой. Оба повернули головы в его сторону.

На Сергея смотрели четыре очень больших, невероятно перепуганных глаза. Казалось, яркий свет просто припечатал ошалевших детей к дивану. Конечно же, для Сергея это были просто дети. Несчастные дети, не нашедшие еще в окружающем пространстве подходящего места для своей повзрослевшей любви. Кожа обоих была покрыта крупными, с рисовое зерно, пупырышками.

Девушка пронзительно завизжала и стала выкарабкиваться из-под Коли. Она была очень хрупкая и черненькая, с короткой черной прической и большим черным косматым треугольником в низу живота. Маленькие груди с крупными темно-коричневыми сосками словно бы втянулись в тело, став двумя еле выпуклыми, мелко дрожавшими бугорками. Можно было подумать, что у этого трогательного существа вообще нет грудей, есть лишь два круглых пятна, оставленных медицинскими банками.

Девушка продолжала визжать и натягивать на себя простынную змею, которая не желала раскручиваться и елозила по телу, не прикрывая ничего. Худенькие бедра были в мокрых пятнах.

В Коле будто бы растворились все кости. Теперь он полулежал на диване изломанной ватной куклой и бессмысленно, блуждающими глазами глядел на отца. У Сергея мелькнула мысль, что он совсем не знает тела собственного сына, ведь дома он такой стеснительный, всегда в джинсах и рубашке, или пижаме, или замотанный в большое махровое полотенце после ванны. Он не знал, что у Николая довольно широкая, хотя и очень костлявая грудь, поросшая жестким рыжеватым волосом, а детородный орган таких размеров, что немало взрослых мужиков искренне позавидовали бы ему.

Бедные, бедные дети…

Гранатометы оказались постельными принадлежностями, тайком вынесенными из дома.

Тайный сговор оказался тайной птичьей любовью, лишенной крова.

Бандит Каландадзе оказался юной грузинкой, скорее всего лаборанткой или аспиранткой института, в котором учился Николай, недаром он звонил по служебному телефону и просил ее подозвать.

Тайны проникновения в издательство не существовало вовсе – Коля, мастер на все руки, наверняка сам выточил ключи, использовав в качестве образца отцовскую связку.

Свист в голове Сергея снова достиг высоты реактивной ноты.

Ему было пронзительно жалко этих детей, он испытал невероятно острое чувство тоскливой любви, нежного стыда и горькой радости. Из глаз его потекли совершенно неожиданные слезы. Сергей лихорадочно искал милые, добрые слова, единственно верные в этой ситуации, но слова застряли в груди, их перебивал разбойничий свист, издаваемый мозгом, и тут произошло нечто абсолютно невероятное, противоестественное, настолько парадоксальное, что над объяснением этого сломал бы голову не один психолог.

Сергей дико расхохотался.

Он был поражен этим не меньше детей, но справиться с собой не мог. Согнувшись пополам и размахивая пистолетом, он корчился от сумасшедшего ржания, в котором были и разрядка от нечеловеческого напряжения последних месяцев, и вакхическое торжество жизни, и издевательство над самим собой, построившим на тухлом песке домыслов гигантское здание подозрений, и гомерический гогот над микроскопичностью всяких там «черных книг денег» по сравнению с сияющими высотами обыкновенного человеческою счастья, и истерика от того, что еще секунда, и он выпалил бы в собственного сына и его любимую из газового пистолета, и панический смех над нелепостью препятствий, которые мы сами выстраиваем на собственной дороге в будущее.

Коля и Лианочка – зверский бандит Каландадзе носил очень красивое имя Лиана, которое весьма распространено в Грузии, но на самом деле заимствовано из греческого, где оно означает «солнце», – испугались так, как не пугались никогда в жизни. Эти долгие секунды смеха были гораздо страшнее того первого мига, когда в комнату ворвался большой грузный человек с выпученными глазами и нацелил на них пистолет.

Лиана давно перестала кричать. Коля уже не напоминал ватную куклу, а напряженно сидел на диване, готовый в любую секунду предпринять активные действия – например, надавать отцу по щекам или, наоборот, обнять, усадить, принести воды.

Он не сделал ни того, ни другого, потому что, внезапно прекратив смеяться, Сергей заговорил.

Это была странная, медленная и мучительная речь. Странная – по смыслу, а мучительная – потому что, как Сергей обнаружил, ему было очень трудно проталкивать слова сквозь вой ураганного ветра в голове.

- Ко-ля, – сказал он, – ты замерз-нешь – трид-цатое июня – но здесь оч-чень холодно – а снаруж-жи жарко – там много людей – флаги – плака-ты – день Карла Марк-са – я говорю какую-то ерун-ду – это правда – но ведь холодно – нет, не так – я хочу с вами по-си-деть – трудно сто-ять – в голо-ве все оч-чень четко – прос-то забыл нес-коль-ко слов – я не знаю – я не знаю вас, деточ-ка – вы милая деточ-ка – и краси-вая – сегод-ня такой год – празд-ник – я толь-ко не пом-ню числа – кажет-ся, второе фев-ра-ля…

Коля уже стоял возле отца и, держа его за руки, с ужасом вглядывался в ставшие вдруг чужими глаза, отчаянно нащупывавшие некий неизвестный смысл.

Он ничего не понимал. Лиана, завернувшаяся в одеяло, сидела уже почему-то на полу. Ее лицо искажала судорога, нижняя губа была закушена.

Сергей наконец нашел чудные, проникновенные, волшебные слова, которые должны были моментально успокоить сына и его миниатюрную подругу. Вот только проталкивать их по-прежнему было тяжело.

- Не надо боять-ся ви-ру-сов, – говорил он, – люди от них не бо-ле-ют – только эти… – вы пони-маете – как их… – писто-леты – нет, писто-леты тоже не бо-ле-ют – я не бу-ду стрелять – вот я кладу пис-то-лет на стол…

На самом деле Сергей и не думал положить пистолет на стол, он водил стволом по стене, рисуя замысловатые фигуры.

- Вот фор-му-ла – нет, не так – формула другая – эм-це-квад-рат – Эйн-штейн – ведь понят-но? – сегод-ня праздник – двад-цать вто-рое марта – рав-но-ден-ствие – вот его формула – Сан плюс Фран-цис-ко – а здесь устрицы Ро-ке-фел-лер – вам понят-но? – нет, не так – холодно – в ию-не и так мно-го людей – на «Со-коле» – в пере-ходе…

Коля осторожно вынул из руки отца пистолет, засунул под диван и рывком бросился к телефону. Ужас этих минут был непереносим. Он сейчас позвонит маме, скажет, что отцу плохо, а уж она сделает все как надо.

То было единственно правильное решение.

Ни Коля, ни Лиана еще не поняли, что это удар. Наверное, они и не могли понять. До сих пор ни разу в жизни они не видели, как у человека развивается удар.

Но Коля уже звонил по телефону. А еще через минуту Катя, сообразив, что к чему, вызвала «скорую». А еще через пять минут сама неслась на такси в район станции «Сокол».

Сергея действительно поразил удар. На медицинском языке это называется инсульт. А проще – излияние крови в мозг.

Какая-то ниточка в голове Сергея все-таки лопнула.

Владимир Набоков когда-то написал: «.. человеку, чтобы счастливо существовать, нужно хоть час в день, хоть десять минут существовать машинально».

Сергею, чтобы вообще продолжить жизненный путь, пришлось существовать машинально почти месяц.

К счастью, инсульт был не обширный. Но к еще большему счастью, круг знакомых Сергея оказался достаточно широк и влиятелен, и он попал в такое место, куда не всякий смертный может даже заглянуть. Это место именуется Центральной клинической больницей, которая раньше, при коммунистах, называлась больницей всесильного и могущественного Четвертого главного управления.

Если «четвертое», то где первые три? А если управление, то – чего? В социалистические времена простой человек даже не задумывался над такими вопросами. Ему было ясно: больница «Четвертой управы» – «кремлёвка», пациентами ее могут быть только высшие бонзы, и уж там-то вылечат от чего угодно: хочешь, от запоя, хочешь, от цирроза, хочешь, от старости, а если очень нужно – то и от смерти.

Сейчас «Четвертой управы» уже не существует, а заоблачная больница осталась. Разумеется, она помещается не за облаками, а за заборами – на Рублевском шоссе. Попасть в нее, как и раньше, не легче, чем протолкнуть верблюда сквозь игольное ушко.

Вот, употребил штамп, такой затертый, что дальше некуда. От того, что он библейского происхождения, его затертостъ не уменьшается. Между тем это не просто штамп, а древнейшая лингвистическая ошибка, и лишь святость пословицы, ее привычность, узаконенная многими веками невдумчивого употребления, спасают афоризм от корректировки.

Я не сам это придумал. Источник – все тот же: Сергеевы кассеты.

||||||||||

«“Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие”, – кому из христиан неизвестно это выражение из Евангелия от Матфея, повторенное слово в слово в Евангелиях от Марка и от Луки? “Поистине, те, которые считали ложью Наши знамения и превозносились над ними, не откроются им врата неба, и не войдут они в рай, пока не войдет верблюд в игольное ухо”, – кому из мусульман не знакомы эти слова из седьмой суры Корана?

Наверное, каждый человек христианской и мусульманской ойкумен на нашей планете хоть раз в жизни да употребил эту пословицу, даже если это неверующий христианин, никогда не читавший Библии, или плохой мусульманин, никогда не открывавший Корана.

Между тем изначально никакого верблюда не было. Существовало греческое слово “камилос” – “корабельный канат “, оно очень походило на греческое же слово "камелос”. порожденное древнееврейским “гамаль” и обозначавшее “верблюд". Те, кто курят “Кэмел”. наверное, и не знают, что употребляют греческо-еврейское словечко.

Когда-то, в невообразимой давности веков, произошла путаница. Если учесть, что в еврейском и арабском языках гласные не пишутся – они обозначаются значками под или над буквами, а зачастую не обозначаются вовсе, то ошибка человека, который подставил вместо одного слова другое, отличающееся от первого лишь огласовкой, понятна и простительна. Возможно, “канат” сменился на “верблюда” еще до евангелистов, при переводе каких-то текстов с древнееврейского на греческий, возможно, сами евангелисты употребили древнюю поговорку на свой лад, придав ей более величественный и, как им казалось, более поэтический смысл, – сейчас это понять трудно, да и надо ли?

Меня интересует другое: некритичность человеческого мышления в отношении традиции. Была в древности внятная и наглядная поговорка: “Сделать то-то и то-то – труднее, чем попасть канатом в игольное ушко”. Ясно и ребенку, и старику. Потом канат превратился в верблюда. Стало совершенно бестолково: зачем это верблюду лезть в ушко? – но зато возвышенно и мудро, и эту мудрость освятила традиция. И миллионы людей на протяжении веков учено подпирают лбы пальцами и глубокомысленно произносят: о да, как говорили древние, это все равно что верблюду пройти сквозь игольное ушко! А древние ничего такого не говорили.

Мудрость, вообще говоря, часто строится на бессмыслице.

Могу добавить в скобках, что в канате, на котором строилась древняя пословица, верблюд все-таки незримо присутствует. Возможно, изначально имелся в виду не совсем уж канат, а толстое вервие из верблюжьей шерсти. Есть ведь еще и арабское слово “камл” – ворс, и производное от него – “камлах”, ворсистая ткань, давшее английскому языку слово “камлит”, а русскому и французскому – “камлот”, что означает плотную шерстяную ткань. И плюс ко всему существует “камилавка” – церковный головной убор, – вот в нем уж точно “сидит” верблюд: правильнее было бы писать “камелавка”, ибо слово прямо заимствовано из греческого, где оно читалось “камелаука”, с долгим “е”, и имело значение “из верблюжьего волоса, для предохранения от солнечного зноя”. Может быть, именно в камилавке все и соединилось: верблюд, волос, ткань, ворс… Но это уже так, к слову…

И вышесказанное вовсе не означает, что все курящие “Кэмел” должны носить камилавки, а любители камелий – цветка, тоже имеющего отношение к верблюдам, ибо он назван по фамилии иезуитского миссионера Камеллуса, иначе “Верблюдуса”, завезшего это растение в Европу с Дальнего Востока в начале восемнадцатого века, – почитать Гамаля Абделя Насера.

Я уже говорил ранее, что традиция – во всяком случае, с точки зрения этимологии – родственница предательства. Филологическая традиция в этом смысле не отличается от любой другой. Люди – существа несовершенные, они часто допускают ошибки, традиция же эти ошибки заботливо укореняет. Таким образом, первоначальный смысл того или иного слова – выражения – фразы – образа – изменяется, а измена – это предательство и есть.

Всем известна сказка о Золушке. Меня с детства мучила загадка: почему все-таки туфельки – хрустальные? Они ведь жесткие, очень неудобно ходить, да и мозоли в два счета можно натереть, и ногу поранить, если, не ровен час, Золушка оступится и туфельку сломает. Только недавно я узнал: не было никаких хрустальных туфелек!

Когда Шарль Перро обрабатывал эту сказку, он действительно употребил слово “верр”, то есть “стеклянный, хрустальный” – видимо, позаимствовав привлекательную деталь из какого-то раннего источника, но еще раньше-то было не “верр”, а “вэр”, что со средневекового французского переводится как “меховой”; слово это сейчас сохранилось только в геральдической терминологии и означает “беличий мех”. Все сразу становится на свои места: туфельки были не хрустальные, а меховые, наверное, очень красивые и удобные, но… традиция предпочла сохранить ошибку.

Среди укоренившихся этимологических ошибок есть забавные нелепости, смешные анахронизмы, вопиющие глупости, трагические вольности, обидные заблуждения, раздражающие подмены.

Конечно, раздражение – вещь субъективная: то, что раздражает одних, может казаться бесподобным взлетом мысли – другим.

Меня, например, раздражает слово “автобус” – идиотический пример того, как суффикс получил права имени существительного и превратился в транспортное средство.

Все началось с того, что в 1662 году в Париже появились вагоны, запряженные лошадьми, которые стали перевозить пассажиров. К тому, чтобы родился новый – демократический – вид городского транспорта, приложил руку знаменитый математик Блез Паскаль.

Над станцией, откуда отправлялись экипажи, висела надпись “Омнибус”, что в переводе с латыни означает “Всем”: “омнис” – “все”, а “бус” – суффикс множественного числа дательного падежа. Слово “Всем” грело душу не только потому, что уничтожало сословные различия, но и потому, что провозглашало халяву: на первых порах "омнибусное" обслуживание в Париже было бесплатным. Разумеется, сами вагоны тоже стали называться "омнибусами".

А когда двести тридцать три года спустя компания "Бенц" выпустила на пятнадцатикилометровую линию в Северном Рейне первый рейсовый самодвижущийся омнибус с двигателем внутреннего сгорания (пять лошадиных сил, шесть-восемь пассажиров), над названием произвели очень простую операцию: “омни” отрезали, а на ее место пришили “авто” – первую часть слова “автомобиль”. Если учесть, что “авто” – тоже не самостоятельная единица, а первая часть сложного слова, обозначающая “само-“, то в результате получился чудовищный гибрид из греческого полуслова и латинского суффикса. Если точно перевести на русский язык, то выйдет нечто щемяще-жалкое: “само-ем” – слово-уродец, без слез смотреть нельзя.

Между прочим, “ребус” – близкий родственник “автобуса”. “Бус” здесь – тоже суффикс, только творительного падежа. В буквальном переводе с латыни слово “ребус” означает “вещами”: то есть нечто, зашифрованное предметами, – и взято из фразы “нон вербис сед ребус”, “не словами, а вещами”. Если “бус” – суффикс, то что же такое “ре”? Это лишенное последней буквы слово “рес” – “вещь”. Таким образом, “ребус” – родной брат “республики”, которая не что иное как “рес публика”, то есть “общественная вещь”, не более, но и не менее.

Наконец, пример обидного искажения.

Была в восемнадцатом веке в Лондоне больница, которая именовалась госпиталем святой Марии Бетлихемской, или просто Бетлихемом. Сейчас бы ее назвали “психушкой” – там содержались душевнобольные. Развлечений в те времена, как мы знаем, было не так уж много, ни тебе кинотеатров, ни видеосалонов, поэтому дурдом играл роль еще и зрелищного заведения. Сумасшедшие сидели в клетках, а публика ходила в госпиталь святой Марии как в зоопарк. Разряженные дамы и господа ходили между клетками и веселились от души – тыкали в экспонаты палками, швыряли в них камнями и всякими горящими предметами. Душевнобольные выли, бесновались, корчились, орали благим матом, публика хохотала до упаду; развеселые были времена и нравы. Бедлам да и только.

Слово “бедлам” – и есть видоизмененное “Бетлихем”. А “Бетлихем” – это название, которое по-русски – в силу греко-славянской традиции – произносится как “Вифлеем”. Кто же не знает Вифлеема – это город, где родился Иисус Христос. Вот и получается, что, восклицая “бедлам!” в смысле “хаос”, “сумятица”, “сумасшедший дом”, мы выговариваем священное название, имеющее к тому же глубокий смысл: в переводе с древнееврейского “Бет Лехем” – это “Дом Хлеба” или, иначе, “хлеб насущный”.

Когда-нибудь я напишу большую книгу о словах…»

||||||||||

Честно говоря, я привел весь этот пассаж ради последней строчки. Судьба едва не распорядилась так, что все замыслы Сергея остались бы неосуществленными. Большой книги о словах он мог не написать вовсе. Даже микроинсульт порой приводит к необратимым последствиям. У Сергея же был не микроинсульт, а вполне серьезный удар. Однако он выкарабкался.

В тот злополучный вечер очень своевременно приехала по звонку Николая Катя. Очень быстро приехала по вызову Кати «скорая». Очень быстро сориентировались по просьбе Кати Банкир и еще несколько человек, которые договорились с «кремлёвкой», поместили туда Сергея да еще частично оплатили лечение и содержание – у самого Сергея на это не хватило бы никаких денег.

Первую неделю Сергей был растением. Вторую – рыбой. Третью – разумным животным. В конце четвертой недели он вышел из больницы человеком. Память не пострадала. Можно было считать, что функции мозга пришли в норму.

Теперь Сергею требовался покой. Врачи настаивали на санатории, но Сергей предпочел «имение» братьев Токаревых.

Издательство «Конус» отличалось от многих других издательств России не только тем, что выпускало вполне приличные книги, но и тем, что обладало собственным поместьем. Какими-то правдами, а может, и неправдами братьям удалось арендовать – для собственного отдыха и отдыха своих сотрудников – бывшую партийную дачу в подмосковной Жуковке.

Некогда здесь был целый дачный «объект» – поселок для высших партийных функционеров, обнесенный забором и охраняемый так, как не снилось иным ракетно-ядерным базам. Функционеров вычистили, но «объект» остался, а забор перекрасили. Сохранилась и охрана, может быть, только поубавилась в количестве. Кто там теперь отдыхает, я не знаю, очевидно, тоже высшие партийные функционеры, только партия у них другая – не Коммунистическая, а Партия денег.

Вот уж ирония судьбы: Сергей, человек, замысливший, сделавший и едва не выпустивший «Черную книгу денег», от «Черной книги» в конечном счете пострадавший, восстанавливался после инсульта на даче, именно на «черные деньги» и выстроенной.

Братья Токаревы, относившиеся к Сергею с большой симпатией, очень настаивали, чтобы он приходил в себя после удара именно у них. Катя подумала и согласилась. А Сергею и думать не пришлось – всё решили без него.

Вот как получилось, что целый месяц – с середины апреля до середины мая – он провел в Жуковке. Там была кухарка, которая готовила еду. Приходящая уборщица следила за порядком. Катя и дети через день навещали Сергея, привозили фрукты и свежие овощи, соки и компоты. Катя же делала необходимые уколы – соответствующий опыт у нее имелся.

Сергей дышал свежим весенним воздухом, гулял и набирался сил. Читать ему пока не разрешали, но он все равно читал – тайком. Он бы, конечно, и на компьютере тайком работал, если бы на даче таковой имелся. Однако компьютера в «имении» не было – братья Токаревы его предусмотрительно вывезли.

Моя собственная жизнь сложилась так, что большую часть этого месяца я провел в Москве, ибо добился в одном столичном издательстве серьезного заказа на редактирование гигантской кипы переводной детективной муры.

Работу требовалось делать в предельно сжатые сроки и сдавать порционно, то есть приносить в издательство очередные пакеты отредактированной – а на самом деле переписанной – макулатуры не реже двух раз в неделю, посему я засел в Москве на своей старой квартире и работал как сумасшедший. Даже выпивать совсем перестал.

С девяти утра и до пяти вечера, как в какой-нибудь проклятой государственной конторе, я сидел над халтурой, а потом устраивал себе отдых – шлялся по Москве или же навещал Сергея. От моей улицы имени народной героини двенадцатого года Василисы Кожиной до деревни Жуковка был всего час езды. Вернувшись домой около десяти, я вновь садился за работу и еще часа четыре занимался превращением зубодробительной полуграмотной ахинеи в удобочитаемый малохудожественный текст. Платили за такое редактирование очень даже неплохо.

За этот месяц я побывал у Сергея раз десять. Мы с ним гуляли по лесу, сидели в шезлонгах возле дачи или в креслах внутри, пили чай: я – крепчайший, Сергей – слабоокрашенную водичку; ели каждый свое: Сергей – фрукты, я – что-нибудь мучное и сладкое.

Мало-помалу Сергей рассказал мне бо́льшую часть того, что с ним произошло за последние месяцы. Я слушал и запоминал. Мне тогда и в голову не приходило заносить все это на бумагу. Для того чтобы из его рассказов и моих наблюдений родилось более или менее связное повествование, потребовались новые события, продолжившие эту историю.

И продолжение не заставило себя ждать.

Когда ураганный свист ветра в голове Сергея стих и слова можно было спокойно произносить, а не проталкивать сквозь вату и не выкрикивать на летном поле аэродрома, где взлетали все самолеты сразу, когда мысли вновь обрели связность, а даты и события – упорядоченность, он вернулся к рассуждениям о загадках собственной жизни.

В стране происходили бурные события. Приближались президентские выборы, и казалось, люди в России только об этом и говорят, все остальное отошло на второй план. На экранах телевизоров разыгрывался бесконечный гиньоль, немало паяцев стремилось в президенты, и каждый обещал спокойствие, порядок и золотые горы. По телевидению выступали глупые и потому очень опасные дураки, их сменяли умные, а потому еще более опасные дураки; пыхтя и напрягая красные бородавчатые лица, придвигали новую коммунистическую эру люди не умные и не глупые, а вообще никакие и потому опасные вдвойне, и наконец, существующая власть отчаянно пыталась сохранить самое себя, потея в перелицованных одеждах демократии и выдвигая вперед простоватого, но хитрого и опытного человека, о котором народ поговаривал едва ли не словами мужиков из сказки Салтыкова-Щедрина: «Хоть и глупый у нас помещик, а разум ему дан большой».

Если вынести за скобки очень непростые издательские дела в целом и «Черную книгу» в частности, то свою жизнь последних лет Сергей определял как сносную, разумея под сносностью ожидание будущего – «ту неопределенность, ту неизвестность, слагаемые которой – надежда и страх». Это сказал Макс Фриш.

Надежда и страх…

То же самое писал Лукиан восемнадцать столетий назад: «...человеческая жизнь находится во власти двух величайших государей – надежды и страха – и… тот, кто сумеет по мере надобности действовать через того и другого, очень скоро разбогатеет».

Сергей не верил, что когда-нибудь по-настоящему разбогатеет. Его надежда была на сохранение нынешней системы власти: если кривоколенное движение вперед все-таки продолжится, то он и дальше будет заниматься изданием книг, стараясь извлечь из этого и материальную пользу, и моральное приятствие.

Страх связывался с возвращением коммунизма. Но и здесь у Сергея долгое время была полная ясность: если к власти приходят красные, он поднимает на крыло семью и улетает куда глаза глядят – в Израиль, где есть дальние родственники и друзья, в Америку, где есть друзья и коллеги, в Германию, где есть коллеги и партнеры, в Новую Зеландию, где нет ни родственников, ни друзей, ни коллег, ни даже знакомых, но зато и коммунизм не предвидится в ближайшие две тысячи лет. Будет заниматься чем угодно: мыть полы, тарелки в ресторанах, автомобили на станциях обслуживания переводить, преподавать русский язык, если кому-то еще нужно учить его, издавать книги, если кому-то еще нужно их читать, стоять на углу с бумажным стаканом в руке и канючить: «Че-е-е-йндж, мистер», – лишь бы не возвращаться в пучину ужасов социалистической экономики, приоритетного распределения товаров и благ, идеологического диктата и ежедневного тоталитарного унижения души.

Однако сейчас, после всех безжалостных событий января, февраля и марта, обрушившихся на Сергея, эта простенькая система выбора, основанная на двоичном коде – «да», «нет», – терпела крах.

Если к бедам последнего времени причастен кто-то из домашних, то как можно «поднимать семью на крыло»? Как можно вообще строить какие-либо совместные планы – отъезд за рубеж, отпуск в Таганроге, ремонт квартиры, круиз по Средиземному морю, поход в парк Горького, переделка дачи, – если в семье враг, или шпион, или даже просто доносчик? И что такое сейчас его семья? И кто он – этот враг-доносчик-шпион?

Сергей уже никого не мог исключить из подозреваемых – даже Колю, который провинился пока лишь в амурном использовании помещений отцовского издательства и заглаживал вину своеобразно – приезжал в Жуковку исключительно с Лианой; даже Костика с его вечными тренировками неизвестно где – год назад он поменял спортклуб, выбор был его собственный, и что это за клуб, Сергей не знал, он вполне удовлетворялся тем, что плата была не очень высока; даже Катю, с которой он прожил двадцать лет и которая действительно любила его все эти двадцать лет, но притом постоянно испытывала такую жгучую ревность, что от супруги можно было ждать любых демонстраций этого ненавидимого Сергеем чувства.

В понедельник тринадцатого мая Сергей вернулся из Жуковки домой. Возможно, дальнейшие злоключения произошли из-за того, что это было именно тринадцатое число.

Катя приготовила потрясающий обед – крабовый салат, суп-пюре из спаржи с грибами, террин из лосося и форели, нежная телятина под соусом «шампань», любимый сыр Сергея – «пон-левек», дыня со взбитыми сливками, бисквитный торт с клубничным суфле, замечательный десерт с мороженым «печеная Аляска»... Все это стоило бешеных денег.

За столом нас было пятеро – Сергей, Катя, Николай, который по поводу счастливого возвращения излеченного отца с удовольствием не пошел в институт, Лиана – судя по всему, за два месяца, что Сергей лечился от инсульта, она стала своим человеком в доме – и я.

Не было Костика – почему-то он не счел выздоровление отца достаточным основанием для пребывания дома и плановую тренировку не пропустил.

Это был тот самый день, когда я, не совладав с пьяным соблазном, стащил в кабинете Сергея три кассеты и вскоре потихоньку ушел, не дождавшись десерта.

Семейство закончило обед в пять часов – Кости по-прежнему не было.

В девять вечера Коля поехал провожать Лиану. Костя еще не вернулся.

Он не появился и в десять, и в одиннадцать. Катя была вне себя от ужаса и страшных предчувствий, но старалась вида не подавать. Она боялась одновременно за Костика, с которым, по ее мнению, непременно что-то случилось, и за Сергея: его голова могла не выдержать худых вестей. Второй инсульт сразу после первого – это почти неизбежный конец.

Сергей тоже старался держать себя в руках, однако мозг руками не удержишь: там опять начало ворочаться что-то тяжелое.

В полночь дверь отворилась. Это вернулся Коля. От Костика – никаких известий. За весь вечер телефон не издал ни единого звонка.

Он зазвонил лишь в половине первого. Неизвестный мужской голос попросил Сергея.

- Алло! – закричал Сергей, прижимая пальцы левой руки к виску – от этого простого приема шевеление в мозгу приостанавливалось. – Алло!

- Сергей Владимирович? – уточнил вежливый баритон.

- Да, это я! Кто говорит?! – продолжал кричать Сергей.

- Говорите, пожалуйста, потише, – сказал баритон, – вас прекрасно слышу. Я хочу побеседовать с вами о вашем младшем сыне.

- Где он? Что с ним? Он жив? – Сергей уже держал трубку плечом и упирался в виски пальцами обеих рук.

- Жив и даже, можно сказать, здоров. Он в любую минуту может быть доставлен домой, но сначала нам с вами нужно решить одну маленькую проблему. Доставка вам обойдется в пятнадцать тысяч долларов.

- Что?!! – взревел Сергей. – Киднепинг?

- Говорите, пожалуйста, по-русски, – все столь же вежливо попросил баритон. – Если вы имеете в виду похищение с целью выкупа, то попали в самую точку. Ваш сын находится у нас, и его освобождение стоит некоторых денег. Все очень просто.

- У меня нет таких денег. – Сергей неожиданно стих. – Вы, наверное, не знаете, я был тяжело болен, и лечение обошлось в крупную сумму. Вы ошиблись адресом. Вы украли сына не у того человека и требуете денег тоже не у того человека.

- Ай, бросьте, Сергей Владимирович, – мягко пожурил баритон, – всё мы о вас знаем, даже больше, чем вы сами знаете о себе. О ваших стесненных обстоятельствах мы тоже осведомлены, поэтому речь идет об очень скромной сумме. В иных условиях возвращение сына могло бы стоить и сто тысяч долларов, а я назвал пятнадцать. Не прибедняйтесь. Сын – вещь, строго говоря, бесценная. Соберете у друзей. Продадите что-нибудь. Компьютер у вас хороший, даже не один. Побойтесь Бога, Сергей Владимирович! О чем вы говорите?!

Сергею даже показалось, что он ослышался. Это они ЕМУ говорят «побойтесь Бога»? Это похитители должны бояться Бога, а не он.

- А если я не найду денег? – спросил Сергей.

- Серге-е-ей Владимирович, – укоризненно протянул баритон, – вы же умный человек, зачем задавать идиотский вопрос, на который я должен давать очень неприятный, может быть, даже трагический ответ?

- Если Константин с вами, я хочу его услышать, – сказал Сергей.

- Это пожалуйста, – согласился баритон. – Он, правда, не совсем рядом, но сейчас его приведут.

Прошло секунд двадцать.

- Папа, это я, – услышал Сергей в трубке дрожащий голос сына.

- Костя! Костя! Ты как? Ты в порядке? Тебя не били? – снова закричал Сергей. Краем глаза он увидел, что белая, как изморозь, Катя, стоявшая рядом, до крови прокусила кулак. По предплечью к локтю побежала струйка крови.

- Нет, папа, не били. Пока не трогают, – сказал Костик.

Сергею показалось, что в голосе сына застыли слезы.

- Дай ИМ трубку! – заорал он страшным голосом, но тут же поперхнулся, закашлялся, и в голове стрельнула боль.

- Слушаю вас, Сергей Владимирович, – сказал баритон.

- К-когда и к-куда я д-д-должен доставить д-д-деньги? – заикаясь, спросил Сергей.

- Ох, да не волнуйтесь вы так, – заботливо сказал баритон, – еще новый инсульт схватите. Так быстро нельзя – в первый-то вечер после возвращения домой. Будьте уверены: ваш сын в полном порядке. Послезавтра вечером, точнее завтра, потому что сейчас уже вторник, я вам позвоню и объясню, как передать деньги. Думаю, двух суток вам хватит. Это время ваш сын побудет у нас – обстановка, правда, не самая комфортабельная, но ведь он у вас спортивный мальчик, а спортсмены обожают спартанские условия. До свиданья.

Из разговора явствовало, что похитители действительно кое-что знают о Сергее – им известно про инсульт, известно, что дома он появился только сегодня; они имеют представление даже о его компьютерах. Впрочем, если цель этих гангстеров – не деньги, а вывод его, Сергея, из строя, то они почти достигли ее. В голове опять начал свистеть ветер.

Сергей слово в слово передал беседу Кате. Вот тут с ней приключилась настоящая истерика, и об этом лучше умолчать. Вообще, истерики – чисто женское дело, у мужчин даже органа нет, который бы их производил. «Хистера» – по-гречески «матка», а «хистерикос» – значит «страдающая маточным заболеванием». Древние греки считали, что только женщины подвержены нервическим расстройствам, потому как причиной их служит женский детородный орган; последующие цивилизации поверили этому объяснению и приняли в свои языки слово «истерика».

Разумеется, эллины ошибались. Истерика может гнездиться где угодно, даже в телефонных трубках, которые Древняя Греция, впрочем, не позаботилась изобрести. А вот похищения детей с целью выкупа практиковались и в Элладе. Это весьма старинное ремесло.

Задача спасения Костика на время оттеснила всякие прочие соображения, но все же весь следующий день, бегая в поисках денег, Сергей ощущал присутствие на заднем плане сознания еще одной мысли, не менее мучительной: как можно прожить с человеком двадцать лет и так и не узнать его?

Может, все дело было в том, что голова Сергея после инсульта работала еще не как следует, но факт остается фактом: он теперь полностью уверился, что агентом серых, карандашных сил в его доме была его собственная жена.

Конечно, первое дело – вызволение Костика. Но когда это произойдет, наступит пора найти ответы на несколько черных вопросов: 1) зачем ей это все понадобилось? 2) кто втянул Катю в преступную деятельность? 3) какова мера подлости женской души? 4) что будет потом, когда ее боссы удовлетворятся и сполна вознаградят за все содеянное? Может, она собирается бросить дом и детей и рвануть с каким-нибудь «крестным отцом» на Багамы? Или перебраться в Европу и открыть там, допустим, русский ресторан (уж в чем в чем, а в кухне Катя знала толк)? Или она все-таки не хочет бросать мужа, но жаждет полностью подчинить его себе, принудить к отказу от смертоносного рабочего режима и каторжной деятельности, не приносящей нормальных денег, переселиться на виллу в Подмосковье и жить рэкетом?

Бедная, бедная Сергеева голова, как много там стало тесниться чепухи!.. Видимо, какие-то связи все же еще не восстановились, какие-то мыслительные пути и эмоциональные каналы все еще не пропускали в прежнем объеме потоки информации и чувств. Иначе Сергей заметил бы, что Катя не просто сражена похищением сына, а раздавлена, что дрожь, которая била ее всю ночь и все утро, не просто нервическое потрясение, а яростная борьба организма за дальнейшее существование, потому что сознание цеплялось за надежду и страстно верило, что все обойдется, тело же, надломленное страшным фактом, отказывалось жить. У Кати немела левая сторона груди, под левую лопатку вонзались иглы, начались сильнейшие боли в животе, там, внутри, что-то надорвалось, и в моче появилась кровь. Попросту говоря, Катя думала, что умирает, но держалась из последних сил, зная, что без нее пропадут все – и Сергей, и Коля, и Костик, который, конечно же, вернется домой, должен вернуться, пусть искалеченный, но вернется, и тогда она будет нужна ему больше, чем когда бы то ни было.

А Сергей после этой жуткой ночи почему-то даже не смотрел в ее сторону и с утра уехал собирать деньги.

Неприкосновенный запас издательства «Сван» в данный исторический период составлял всего две тысячи долларов. Сергей рассказал о похищении Костика «внутреннему кругу», и, разумеется, все согласились, что эти деньги необходимо использовать, а уж потом как-нибудь Сергей их возместит. Коллеги насобирали из личных резервов еще три тысячи долларов, обзвон близких и дальних приятелей принес пять тысяч. Оставалось найти последние пять.

Почему-то так получилось, что мне Сергей позвонил не сразу после ночного телефонного разговора с похитителем, а лишь во второй половине следующего дня, вторника, когда две трети суммы были уже собраны и он вернулся домой. Я, конечно, стал орать на него, что о таких делах друзьям сообщают в первую очередь, что я мог бы примчаться к нему еще ночью и что, конечно же, мы поедем выручать Костика вместе. А потом добавил:

- Это тот редчайший случай, Сережа, когда мне, человеку очень небогатому, вполне по силам ссудить тебя деньгами. Помнишь, я рассказывал тебе, что моя теща продает земельный участок под Питером? Так вот, как раз недавно она его благополучно толкнула и теперь просто сидит на куче денег. У нас с ней, как ты знаешь, не самые лучшие отношения, но ради такого дела она мне пять тысяч баксов выдаст. Если я сегодня ночью отчалю в Питер, а завтра утром сяду на дневной поезд, то к вечеру буду в Москве с деньгами. При условии, конечно, что по дороге меня не ограбят.

Сергей стал долго и сумбурно рассыпаться в благодарностях, но я прервал его:

- Хватит бубнить! Вот Костик домой вернется, тогда и скажешь свое «спасибо». Но если ты еще два часа будешь рассуждать о признательности, я не успею купить билет, и все сорвется.

- Дорогу оплачиваю я! – выкрикнул Сергей.

- Да оплачивай, кто тебе мешает, – согласился я, – только потом. А сейчас я мчусь в железнодорожную кассу.

По чести говоря, я был чрезвычайно рад помочь Сергею. Костика я очень любил, и весть о его похищении подействовала на меня как отрава. Меня мутило от мысли, что кто-то смог выдернуть мальчика из привычной жизни, как из грядки, и потребовать немалый выкуп от отца, только что перенесшего тяжелую болезнь. Мутило меня еще и от вчерашнего. Пьяный кураж растаял, и было стыдно за украденные кассеты.

Словом, билет я купил, потом вернулся домой, чтобы собраться, затем вел с женой и тещей по телефону долгие переговоры, которые, конечно же, увенчались успехом, и в одиннадцать часов вечера уже был на Ленинградском вокзале.

О том, как Сергей провел этот же вечер, я узнал значительно позже.

Это было, конечно, запоздалое решение, но лучше поздно, чем… чем грузины. (Каламбур, который принципиально невозможно перевести с русского на какой-нибудь другой язык, в том числе и грузинский.) Решение заключалось в том, что Сергей вознамерился разыскать спортклуб, в котором занимался его сын.

Как я уже говорил, этот клуб Костик нашел сам, очень хвалил его, пропадал там четыре дня в неделю, а иногда удирал на тренировки в субботу или воскресенье, но чрезвычайно ревностно оберегал сие заведение от контактов с родителями. Поскольку в семье детям была предоставлена полная свобода и они вольны были заниматься чем угодно, лишь бы это не мешало учебе и не переходило за границы морали, то Сергей с Катей, в общем-то, никогда и не настаивали на знакомстве с тренерами или присутствии на тренировках.

Костик соблюдал режим, приходил домой всегда вовремя – то есть не к определенному часу, а тогда, когда сам же и обещал прийти, – так что жаловаться было не на что. Если уж говорить о физическом развитии, то прогресс был виден невооруженным глазом: у Костика налились мускулы, раздалась грудная клетка, появилась точная координация и бережливость движений. В сущности, можно было только радоваться…

Сергей с Катей даже не знали, где располагался этот спортклуб, было лишь известно, что до него недалеко, но надо ехать двумя троллейбусами, поэтому Костику исправно выдавались деньги на транспорт. Клуб, по словам Костика, назывался «Факел». Правда, как-то раз Сергей случайно услышал телефонный разговор Костика с одним приятелем, и там прозвучало название «Факел-пять». Сергей подивился: неужели хороших, звучных названий так мало, что приходится столь нещадно эксплуатировать затертое «факел»? Ему пришло в голову, что, если бы любители пламенных слов лучше знали этимологию, они были бы осторожнее в выборе названий: «факел» – это от латинского «факула», что означает «лучинушка», собственно «факел» на латыни будет «факс».

Итак, Сергей решил отыскать этот спортклуб и наведаться туда. В новейшей телефонной книге Москвы никакой «Факел-5» среди спортклубов не числился. Справочная телефонной сети тоже не знала его номера. Недолго думая, Сергей позвонил сначала в Комитет по спорту, а затем в Национальный фонд спорта. И в той, и в другой организации долго переспрашивали, сообщали номера телефонов, по которым следует позвонить – мол, там-то наверняка дадут точную информацию, – но в итоге никакого «Факела-5» не нашлось. Это было очень странно.

Сергей поразмыслил и набрал известный ему номер управления по борьбе с организованной преступностью, где работал Максим Борисов. Нет, Сергей вовсе не хотел вовлекать органы в поиски сына – жизнь Костика была превыше всего, а какой была бы реакция похитителей на розыскные действия милиции, лучше даже не предполагать. Просто Максим работал на Петровке, им там доступны все телефонные номера, и пусть «Факел-5» не числится ни в одном телефонном справочнике, для оперативника найти его адрес – дело трех минут.

Было пять часов вечера. Борисов оказался на работе.

- Привет, Сергей! – обрадовался Максим. - Ты уже дома? – Он знал про инсульт. – Как тыква – работает? Ну хорошо. Береги ее. Что ко мне привело? Опять рэкетиры наехали?

- Нет, упаси господь, – ответил Сергей, – все спокойно. Я к тебе по мелочи. Есть такой спортивный клуб, «Факел-пять», не могу найти нигде ни адреса, ни телефонного номера. Для вас же, рыцарей камуфляжки и а-кэ-эма, вся телефонная сеть – открытая книга. Помоги с телефончиком, а?

Как ни удивительно, но Максим молчал секунд десять.

- Повтори, пожалуйста, что ты сказал, – вдруг произнес он.

Сергей повторил и добавил:

- Я что, тебя чем-нибудь обидел?

- Зачем тебе «Факел-пять»? – ответил Максим вопросом на вопрос.

Сергей еще раз удивился. Выходит, Максим что-то знает об этом «Факеле», он даже не попросил ничего уточнить.

- Да понимаешь, мой Костик там занимается, пропадает в спортклубе целыми днями, учеба страдает. – Про учебу Сергей, честно говоря, присочинил. – А сообщить адрес наотрез отказывается. Говорит, мол, это мое личное дело, спорт мне нужен, я там на хорошем счету, а учебу налажу, слово даю. Только вот слово он что-то не держит. Учителя жалуются. Короче, я хочу повстречаться с тренерами, единственная проблема – адрес этого «Факела», я никак не могу его найти.

- Адрес я тебе дам, – медленно проговорил Максим, – записывай: Большая Переяславская, семнадцать, строение три.

Сергей записал. Большая Переяславская улица была ему хорошо знакома – там находилась Четвертая типография, с которой он часто имел дело.

- А кроме адреса, – продолжил Максим, – дам еще совет: забирай своего Константина оттуда как можно скорее.

- Не понял! – изумился Сергей.

- И вот еще что, – продолжил Максим, как бы не расслышав Сергея. – Будь там повнимательнее, в том «Факеле». Если тебе в спортклубе что-то не понравится, сразу звони мне.

- Это что же, бандиты?

- Как тебе сказать… – запнулся Максим. – Не то чтобы бандиты… Будь они бандитами, мы бы с ними давно разобрались… Темное пока дело. В общем, это… это плохая организация.

Сергей не поверил своим ушам. Не «криминальная», не «преступная», не «бандитская», не «мафиозная» – просто «плохая организация».

Только тот, кто хоть иногда общается с операми высокого разряда, поймет, насколько несуразно звучит это словосочетание в устах сотрудника управления по борьбе с организованной преступностью.

Сергей хотел уже попрощаться с Максимом и повесить трубку, как вдруг тот воскликнул:

- Сергей Владимирыч, погоди! Вот еще какая мысль. Мы не могли бы с тобой повстречаться? Давай так: побываешь в «Факеле» – и ко мне. Мне кажется, это важно.

- Нет, сегодня вряд ли смогу, – сказал Сергей. – Я пока не в форме, трудновато мне разъезжать. А ты можешь сказать, в чем дело?

- По телефону не хотелось бы… Разве что в двух словах. Видишь ли, поразительное совпадение. Еще полгода назад об этом «Факеле» никто не знал, я имею в виду органы. Появляется определенная информация, мы начинаем присматриваться, разработку ведет мой отдел, пока ничего конкретного, так, мелочи, но весьма симптоматические, и вдруг звонишь ты – именно ты, совершенно далекий от всего этого человек, словно бы из другого мира – и называешь как раз два этих слова: «Факел-пять». Тут впору поверить в мистику. Завтра сможешь приехать?

- Давай лучше в самом конце недели, в пятницу, я пока что-то в себе не уверен.

На самом деле Сергей был не уверен не в себе, а в том, удастся ли завтра вызволить Костика. Вдруг похитители выдвинут какие-нибудь новые требования? Вдруг пятнадцать тысяч долларов – это лишь начало вымогательства?

ВДРУГ ОН БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ УВИДИТ КОСТИКА?!!

В который раз за этот день к горлу подкатил вязкий мокрый комок. Сергей подумал, что если сейчас разрыдается, то не сможет придумать ничего правдоподобного и ему придется все рассказать Максиму, вот тогда Борисов вцепится в него мертвой хваткой и вынет душу. Освобождение Костика это нисколько не приблизит.

- Хорошо, в пятницу семнадцатого я тебя жду, – согласился Максим. – Так… что у меня в пятницу? Утром я буду далеко, днем сложно, а вот после шестнадцати… Семнадцать ноль-ноль, устроит?

- Вполне. Семнадцатого в семнадцать – это даже красиво.

- Тогда до пятницы.

Ни Сергей, ни Максим не обладали даром предвидения, поэтому не могли знать, что их встреча состоится не в пятницу, а на сутки раньше, совершенно при других обстоятельствах, и встреча эта будет последней.

Если придерживаться точной топографии, то дом семнадцать, строение три по Большой Переяславской стоял не на самой улице, а в просторном дворе углового дома номер семнадцать и представлял собой очень аккуратный одноэтажный розовый особнячок, обнесенный глухой бетонной оградой в полтора человеческих роста. Он обладал изящными пропорциями и походил одновременно и на большой киоск, и на скромную виллу, и на маленький дворец, что, в сущности, неудивительно, ибо слово «киоск» – это немного измененное турецкое «кёск», «вилла», а в турецкий оно пришло из персидского, где «кушк» означает «дворец».

По правде говоря, из-за ограды особнячок совсем не был виден, и Сергей разглядел его в щель между створками ворот – очень внушительных ворот из листового проката, выходящих тоже на Переяславскую улицу, но уже Среднюю. Никакой вывески, никакой надписи говорящей, что это спортклуб, к тому же «Факел-5», не существовало. Слева от ворот под бетонным козырьком имелась железная дверь с глазком, рядом – пластмассовая коробка интеркома, утопленная в стене, над дверью на металлическом кронштейне была укреплена телекамера, нефтяной глаз которой подозрительно разглядывал Сергея.

Все это было очень странно. Сергей даже подумал, что Максим Борисов ошибся и дал ему неверный адрес. Меньше всего на свете особнячок походил на спортивный клуб. Где тренировочные залы? Где раздевалки с душевыми? Ничего такого просто физически не могло быть в пределах особняка. Если здесь и способны были готовить молодежь к какому-нибудь виду спорта, то исключительно к шагу на месте.

За дверью послышались голоса. Сергей отошел метров на пятнадцать и встал возле ограды.

Дверь отворилась. На улицу вышли четверо подростков, лет по четырнадцать-пятнадцать. Они были в спортивных костюмах и кроссовках. Мальчишки стрельнули глазами в сторону Сергея, один из них что-то шепнул остальным, и все заразительно расхохотались. Смеясь и дерзко поглядывая на Сергея, они прошествовали мимо него, вышли на Большую Переяславку и направились в сторону Рижской эстакады.

Сергей снова подошел к двери и нажал на кнопку интеркома.

- Слушаю вас, – раздался в переговорном устройстве молодой голос.

- Это спортивный клуб «Факел-пять»? – спросил Сергей.

- Спортивный клуб, да, – ответили ему, порядок слов был странноватый.

- Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из тренеров.

- Пожалуйста.

Щелкнул электронный замок, Сергей нажал на ручку, дверь легко поддалась, и он оказался во дворике.

Увиденное там поразило его – словно из Москвы он опять перенесся в Калифорнию. Большую часть дворика занимали хорошо ухоженные газоны, и там росли две яблони, которые уже начали покрываться цветами. Сергей подумал, что для Калифорнии более типичны были бы апельсиновые деревья. От ворот к дому шла асфальтовая дорожка, а слева от особнячка располагался паркинг, где стояли два «Мерседеса» – цвета «мокрый асфальт» и темно-зеленый – и «Джип Чероки». Окна особняка – их насчитывалось всего четыре, по два слева и справа от входа – были из поляризованного стекла и потому казались грифельно-черными зеркалами. Вокруг двери шла мраморная отделка, площадка перед дверью и ступеньки тоже были выложены из мраморных плит, а сама дверь представляла собой сложное произведение столярного искусства, с ярко блестящей латунной окантовкой и латунной же массивной ручкой.

Едва Сергей ступил на мрамор, как дверь открылась, и на пороге показался охранник – плотный человек лет тридцати в свободном черном костюме.

- Сюда, – сказал он, словно Сергею было из чего выбирать; на самом деле у особняка был всего лишь один вход, во всяком случае, с фасада.

Сергей вошел в небольшой холл с мягкими кожаными креслами и зелеными вьющимися растениями. Слева и справа были закрытые двери, а прямо напротив входа открывался затемненный коридор. Конец его не просматривался, и Сергей подумал, что особнячок, возможно, не такой уж и маленький – это был параллелепипед, выходящий на Среднюю Переяславскую улицу своей узкой гранью.

В коридоре была открыта только одна дверь – первая справа, туда охранник и ввел Сергея.

Небольшой, залитый ярким светом кабинет без окон, два кресла, стеллажи с книгами, журналами и несколькими спортивными кубками, на стенах какие-то грамоты в рамочках, несколько черно-белых фотографий – улыбающиеся белозубые плоские лица парней с короткими толстыми шеями, скорее всего, боксеров, потому что две фотографии изображали боксерские бои. На большом черном столе размещались компьютер и два телефона, а за столом сидел мужчина в, несомненно, дорогом темно-сером костюме и темно-красном галстуке с золотой искрой.

На вид мужчине было лег сорок. Кого-то он очень сильно напоминал Сергею, кто-то из дальних знакомых обладал таким же точеным породистым лицом с резкими носогубными складками, сильно скошенными бровями и прямым носом. Сергей напрягся и вспомнил – мужчина походил на писателя Михаила Веллера, книгу которого он когда-то издал. Прямой рот с тонкими губами и прищуренный взгляд только дополняли близость двух лиц.

- Здравствуйте, – сказал Сергей, – меня зовут Сергей Владимирович Андреенко. – Он замолчал, потому что не мог сообразить, в каком тоне продолжить разговор – наступательно-агрессивном или спокойно-просительном.

- Здравствуйте, – в тон ему ответил мужчина, – меня зовут Тимур Анатольевич Марков. Я старший менеджер этого клуба. Присаживайтесь, пожалуйста.

Он улыбнулся. Несмотря на колючий прищур, улыбка у Тимура Анатольевича Маркова была хорошая.

Сергей сел в кресло.

- Судя по фамилии, вы отец Кости Андреенко, не так ли? – спросил старший менеджер.

- Совершенно верно, – ответил Сергей. – Собственно, из-за него я сюда и пришел.

- Он заболел? – спросил Тимур Анатольевич.

- Почему вы так решили?

- Ни вчера, ни сегодня Костя не был на тренировках. Обычно без уважительных причин он не пропускает занятий. А раз вы пришли, значит, хотите мне что-то сообщить.

У Сергея в голове бешено завертелись мысли. В странном «Факеле-5» об исчезновении Костика не знают, и это вполне естественно – откуда бы им знать? Но что, в сущности, Сергей хотел здесь найти? Он уже и сам не мог бы ответить на этот вопрос.

До сих пор Сергей предполагал, что какие-то люди перехватили Костика на пути от спортклуба до дома; вполне возможно, что приятели по клубу, с которыми он возвращался после тренировки, могли что-то видеть; теперь же выясняется, что вчера, в день похищения, Кости на тренировке не было. Эта ниточка никуда не вела. При всем при этом ощущение опасности, возникшее во время разговора с Максимом Борисовым два часа назад, теперь резко усилилось. «Плохая организация», – сказал Максим. Пока не известно, плохая она или хорошая, но вот то, что организация эта в высшей степени странная, очевидный факт.

Сергей вдруг понял, что ни в коем случае не станет рассказывать здесь о похищении Костика. Надо было срочно что-то выдумывать.

- Вы извините мое удивление, – сказал Сергей. Извиняться ему было не за что, просто он хотел потянуть время. – Я ведь у вас впервые. Никогда в жизни не видел такого спортклуба. Я всегда полагал, что в спортивных клубах должны быть залы, там кто-то чем-то занимается, слышатся звуки – беготня, шлепки по мячу, выкрики и все такое прочее. А у вас здесь тихо, безлюдно, просто курортное агентство в мертвый сезон. Да и залам просто негде разместиться.

- Курортное агентство? – воскликнул Тимур Анатольевич. – Это надо же! – Он даже покрутил головой. – Вот уж никогда не подумал бы, что нас можно сравнить с курортом. А насчет мертвого сезона… Что же, интересная мысль. Дело в том, Сергей Владимирович, что это здание – всего лишь офис. У нас несколько залов, два размещаются поблизости, еще два довольно далеко. Кто сказал, что спортивный клуб должен концентрироваться в каком-то одном месте?

- И в каком зале занимается Костя? – поинтересовался Сергей.

- Отсюда пять минут пешком.

- А чем он там занимается, можно спросить?

- Вы и этого не знаете? – удивился Тимур Анатольевич. – Странные нынче пошли отцы.

Сергей покраснел:

- Видите ли, Костя как-то не любит распространяться о своих спортивных достижениях, я сам не знаю почему.

- Ах, Костя, Костя, – укоризненно, но в то же время с каким-то необъяснимым удовлетворением сказал Тимур Анатольевич. – Весьма одержанный мальчик, как и полагается хорошему спортсмену. То есть до настоящего спортсмена еще далеко, но перспективы очень хорошие. Он занимается преимущественно кикбоксингом.

- Как? – оторопел Сергей.

- Не как, а чем, – нахмурился старший менеджер Марков. – Я сказал – кикбоксингом. Это для вас что-то предосудительное? Между прочим, прекрасный вид спорта. У Кости есть свой кумир – Чак Норрис, он старается во всем ему подражать, в том числе и сдержанностью. Вы, похоже, даже этого не знаете. Как же так, Сергей Владимирович? Впрочем, что это я? Вы, наверное, пришли, чтобы в чем-то обвинить наш спортклуб, а я переношу на вас огонь критики. Простите, пожалуйста.

«Сдержанность, – подумал Сергей, – вот за это можно зацепиться».

- Что вы, что вы, – сказал он. – Я и не думаю обижаться. И я пришел вовсе не обвинять, а, скорее, обратиться за помощью.

- Я весь внимание. – Тимур Анатольевич даже встал и вышел из-за стола.

- Мне кажется, – задумчиво начал Сергей, – что сдержанность Кости, или то, что вы называете сдержанностью, перешла определенные границы. Вот вы говорите, что он пропустил несколько тренировок. Между тем нам с женой он говорит, что пропадает именно в спортклубе. Приходит домой поздно, очень усталый, уроки делать не успевает, отметки стали хуже. Если он не в спортклубе, то где проводит время? Может быть, какая-нибудь дурная компания? Просто не знаю, что и думать…

- Очень хорошо, что вы пришли и все мне рассказали, – заявил Тимур Анатольевич. – Я обязательно разберусь с этой ситуацией. Понимаете ли, мы ведь не только тренеры, но и в большой степени воспитатели. Нам важно, чтобы из наших воспитанников получались сильные, целеустремленные личности. И, разумеется, школу запускать ни в коем случае нельзя. Как только Костя появится, я обязательно проведу с ним беседу. Будьте уверены, дурной компании мы не допустим. Но и вы, как отец, должны быть… ну, повнимательнее, что ли.

- Большое вам спасибо, – с чувством сказал Сергей. - Я обязательно учту все, о чем вы мне сегодня говорили.

- Если что – заходите, – предложил Тимур Анатольевич. – Где мы располагаемся, вы теперь знаете.

- Обязательно, – с еще большим чувством сказал Сергей.

Он пожал старшему менеджеру руку и направился к двери.

- Да, вот еще что. – Сергей остановился и обернулся к Тимуру Анатольевичу. – Скажите, метать нож Костя не у вас ли в спортклубе научился?

- Метать нож? – изумился Марков. – С чего вы это взяли?

- Мне как-то пришлось удостовериться, совершенно случайно, что Костя очень умело метает ножи. Вот сейчас я вдруг и подумал, что…

- Нет, Сергей Владимирович, метание ножей – не по нашей части, – твердо сказал Тимур Анатольевич. – Это скорее всего самодеятельность. Знаете, мальчишки такими вещами часто увлекаются. И, честно говоря, я в этом ничего плохого не вижу. Бывают случаи, когда умение метать нож может очень пригодиться.

- Знаете, я прожил на свете сорок пять лет и как-то без этого обошелся, – улыбнулся Сергей.

- Я вам очень завидую, – в свою очередь улыбнулся Тимур Анатольевич, только на этот раз его улыбка соединилась-таки с колючим прищуром глаз, и в лице старшего менеджера мелькнуло что-то волчье.

Сергей почувствовал легкий озноб.

Я сошел с поезда на Ленинградском вокзале в Москве пятнадцатого мая в восемнадцать двадцать пять.

Поездка была для меня довольно нервной, потому что во внутреннем кармане пиджака лежал конверт с пятью тысячами долларов. Как известно, я человек небогатый и такую сумму имел при себе впервые в жизни. Мне все время мерещились фантомы – люди в масках, которые врываются в купе и стреляют мне в голову; проводник, который подсыпает в чай тетродоксин; попутчик, который вынимает из портфеля обмотанную тряпкой монтировку и бьет меня ею по голове… Фантазия у меня не то чтобы очень богатая, но разнообразная.

Страхи были глупые, я доехал благополучно и в половине седьмого уже стоял на Комсомольской площади, ловя такси. Мне казалось очень важным попасть к Сергею как можно быстрее и передать ему деньги.

Около меня остановилось не меньше десяти частников, но, будучи человеком подозрительным, я от них поочередно отмахнулся и дождался такси. В скобках замечу, что такси сейчас тоже как бы частные, поэтому особой разницы нет. Однако береженого Бог бережет – я все-таки предпочел «официальную» машину с большим желтым пластиковым гребнем на крыше.

- Калибровская улица, – назвал я таксисту место назначения.

- Пятьдесят тысяч, – безмятежно ответствовал он.

- Побойся Бога, мастер, – сказал я. – Это ведь совсем близко, не доезжая до Останкино.

- Я же сказал: пятьдесят тысяч, – повторил таксист.

- Ладно, едем, – согласился я, проклиная в душе московское жлобство.

Естественно, я предпочел самый короткий маршрут, тем более что он был мне хорошо известен: с Комсомольской площади на Каланчевку, далее по Большой Переяславской, нырок мимо церкви Знамения под Рижскую эстакаду, выезд на проспект Мира, за Крестовским мостом разворот, затем направо по Мурманскому проезду, еще раз направо на улицу Годовикова и резко налево на Калибровскую, где стоит двенадцатиэтажная башня – дом Сергея.

Мы уже доехали почти до конца Большой Переяславской, как вдруг на левой стороне улицы я увидел трех человек, которые быстрым шагом шли в сторону Комсомольской площади. В центре шагал… Костик!

- Стой! – заорал я таксисту.

Он недоуменно посмотрел на меня.

- Извини, мастер. Сбавь ход, пожалуйста, и прижмись к тротуару. Я тут увидел кое-кого. Подождешь несколько минут?

Таксист пожал плечами и кивнул. Плавно перестроившись, он затормозил у правой обочины, возле института ВНИИАЛМАЗ. Я выскочил из машины.

- Минута – тысяча, – бросил мне вслед таксист

К сожалению, счетчики давно исчезли из таксомоторов как в Москве, так и в Петербурге. При бурной инфляции они действительно бессмысленны, а когда инфляция стихает, никто не знает, надолго ли, поэтому технические средства стабильной экономики пока не для нас.

Троица удалялась по противоположной стороне улицы. Я перебежал дорогу и пошел следом. Мне хорошо запомнились лица двух мужчин – толстого и тонкого, – шедших рядом с Костиком. Тонкий совершенно замечательным образом походил на немецкого генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля. Толстого, как ни парадоксально, можно было счесть двойником… Сергея Андреенко. Нет, конечно, это был не Сергей, но рост, грузность фигуры, бальзаковский тип лица, длинные волосы, усы – все соответствовало. Возраст и того, и другого я бы определил как сорок – сорок пять.

Я был поражен двумя обстоятельствами. Первое, конечно, – сам Костик. Ведь он похищен и, по идее, должен находиться в каком-нибудь потном подвале или на занюханной, обшарпанной квартире под охраной квадратнолицых амбалов. Вместо этого Костик спокойно разгуливает по улицам в сопровождении двух очень взрослых мужиков, которых, судя по всему, хорошо знает и с которыми чувствует себя спокойно. Все трое оживлены и на ходу деловито перебрасываются репликами.

Второе – совпадение, поразительное, невероятное совпадение, которое более пристало кинематографу, а не реальной жизни. Чтобы в десятимиллионной Москве в случайное время (часы показывали без четверти семь) в случайном месте (в моей биографии Большая Переяславка по посещаемости вполне может стоять на втором месте после Японии) пересеклись два не просто знакомых человека, но два человека, заключенных в тесное пространство жестких связей – похищение, деньги, старая дружба, петербургская теща, – в этом было что-то такое, что я назвал бы графоманией судьбы.

Я следовал за троицей на расстоянии примерно пятидесяти метров. Уверен, что Костя меня не видел. Позади осталось такси, в котором мне следовало срочно добраться до Сергея, и там, в машине, тикал незримый счетчик.

Троица дошла до угла, свернула на Среднюю Переяславскую, пересекла улицу, проследовала к бетонному забору, окружаншому одноэтажное розовое здание, отворила дверь рядом с массивными железными воротами и вошла внутрь.

Я задумался. Связь между Костиком, похитителями и этими двумя мужчинами была мне совершенно неясна. Понятно лишь, что версию о киднепинге следовало поставить под сомнение. Здесь не кидиепинг, а что-то другое. Но что?

Дежурить возле железных ворот было совершенно глупо – все трое мог ли оставаться в этом особнячке до вечера. Мне же требовалось мчаться к Сергею, отдать ему деньги, которые уже давно жгли карман, и рассказать об этой поразительной встрече. Возможно, мы приедем сюда вместе, а может, и милицию пригласим.

Я бегом вернулся к такси, и мы понеслись дальше.

В четверть восьмого я подъехал к дому Сергея, расплатился с рвачом-таксистом и поднялся на двенадцатый этаж. Велика же была моя досада, когда я обнаружил, что ни Сергея, ни Кати нет дома. В квартире был один Коля. Со старшим сыном Сергея у меня довольно сложные отношения – он меня недолюбливает, считает вралем, и, когда я, увлекшись каким-либо рассказом, действительно слегка приукрашиваю действительность, Коля всегда считает своим долгом уличить меня в фантазии и установить истину. Порой я просто свирепею от этого.

Сейчас на симпатии и антипатии Николая мне было решительно наплевать. Я долго выяснял у него, где родители, и наконец понял, что они срочно уехали к Катиной маме. Оказывается, два часа назад Катя в каком-то истерическом безрассудстве проговорилась матери по телефону, что Костик вторую ночь не появляется дома. Старушка испытала сильнейший шок и, как показалось Кате, лишилась чувств прямо у телефона.

Катина мама, пожилая и больная женщина, жила одна. На все уговоры Сергея и Кати переселиться к ним она отвечала отказом, будучи не в силах расстаться с квартирой, в которой счастливо прожила с Катиным отцом долгие годы и откуда проводила в последний путь мужа, умершего несколько лет назад.

Естественно, Катя в слезах бросилась через полгорода к матери, а Сергей взялся ее сопровождать. Коля не имел ни малейшего представления, когда родители могут вернуться.

Минут пять я сидел в кабинете Сергея, кусая ногти и размышляя, что делать дальше. Я разрывался между желанием дождаться Сергея и стремлением вернуться к таинственному розовому особнячку. Наконец я принял решение. Отдал конверт с долларами Коле, наказал передать отцу, как только он вернется, и добавил, что у меня для Сергея есть очень важная информация. Я либо скоро вернусь, либо позвоню.

Выскочив из дома, я добежал до Новомосковской улицы, поймал там машину – теперь мне было все равно, частник это или такси, – и снова поехал к розовому особнячку. Я высадился на Втором Крестовском проезде, возле церкви Знамения, и оставшуюся часть пути проделал пешком.

На Большой Переяславской улице я нашел удобный наблюдательный пункт – угол дома девятнадцать, стоявшего наискосок от розового особняка. Там густо росли деревья, под ними можно было оставаться незамеченным. В сотне метров, на другой стороне Большой Переяславской, было несколько телефонных будок. Если я что-нибудь увижу, сразу же буду звонить Сергею. Прислонившись к стволу тополя, я посмотрел на часы: было ровно девять. За бетонным забором не ощущалось никакого движения жизни.

Как раз в девять часов вечера Сергей вернулся домой. У Катиной мамы случился сильнейший гипертонический криз. Приехавшая по вызову Кати бригада «скорой помощи» сняла кардиограмму, сделала необходимые уколы, но госпитализацию сочла нецелесообразной. Катя чуть с ума не сошла от раздвоения личности: она никак не могла оставить мать одну, и в то же время ей следовало быть дома, чтобы встретить Костика. Сергей насилу уговорил ее никуда не рваться, побыть при матери, а сам срочно вернулся домой – ждать звонка от похитителей. Естественно, Коля тут же передал ему мой конверт с долларами.

Дальнейшее можно изложить хронометрически. (В телеграфном стиле изложения есть определенная гротесковость, но в последующих событиях столько непонятного и болезненного, что доля остраненносги может послужить неплохим лекарством.)

21:30. Сергей сидит в кресле, уставившись на телефон. Я стою под деревьями, уставившись на железные ворота в бетонной ограде.

21:35. В квартире Сергея раздается звонок. Знакомый баритон спрашивает, готовы ли деньги. Сергей отвечает, что готовы. Баритон предлагает Сергею спуститься на первый этаж, положить сверток с деньгами в собственный почтовый ящик, запереть его и возвращаться в квартиру. За ящиком не следить, из лоджии не выглядывать, в милицию не обращаться. Тогда в одиннадцать часов Костя появится дома. Сергей соглашается.

21:40. Я стою под деревьями. Мне страшно хочется курить, но шестое чувство подсказывает, что лучше не привлекать ничьего внимания красным огоньком сигареты.

21:45. Сергей оставляет сверток с долларами в почтовом ящике и поднимается наверх. Теперь ему остается только ждать одиннадцати часов. Он садится за кухонный стол, скрещивает перед собою руки и опускает на них голову. Коля бесцельно слоняется по квартире.

21:50. Кто-то, кого мы никогда не увидим, изымает сверток из почтового ящика. Я по-прежнему подпираю ствол тополя. В этот час улица почти пуста. Среднюю Переяславскую иногда пересекают редкие прохожие. По-моему, меня никто не замечает. Я очень хочу позвонить Сергею, однако седьмое чувство удерживает меня.

22:00. К Большой Переяславке от Шереметьевской улицы движется «Мерседес» цвета «мокрый асфальт», но этого я пока еще не знаю. Уже час я разглядываю железные ворота и железную дверь в ограде напротив. Я не знаю, чего жду на этом пустынном углу. Правда, восьмое чувство подсказывает, что я непременно стану свидетелем важных событий. Очень скоро я сильно пожалею о многочисленности своих чувств. Лучше бы у меня их было пять, как у всех нормальных людей.

22:10. На Средней Переяславской, на той же стороне улицы, на которой дежурю я, останавливается темный «Мерседес». Из него выходит человек, которого я во мраке не могу разглядеть, – эти чертовы Переяславские весьма плохо освещены. Человек пересекает улицу, открывает железную дверь и скрывается за ней. Я удаляюсь в глубь угловой рощицы, подхожу к самой стене дома девятнадцать и все-таки закуриваю – нет сил терпеть.

22:28. Снова открывается железная дверь. Я вижу двух мужчин и рядом с ними мальчика. Я вовсе не уверен, что мужчины – те самые Роммель и Бальзак, которых я видел почти четыре часа назад, но мальчик – точно Костя, могу в этом поклясться. Они переходят через улицу, останавливаются около «мерса» и о чем-то тихо говорят. От меня до них – метров сорок. Я изо всех сил напрягаю слух. Черт, не слышно. Вроде бы доносится слово «завтра». И еще слово «работа»... Потом какое-то буквосочетание – вроде «эм-пэ». Или «эм-бэ»? Или «амбе»? Нет, такого слова в русском языке нет. А вдруг я ничего не слышу и звуки возникают в моем воображении? И тут я совершенно явственно разбираю очень странное слово. Оно настолько необычно, что я не могу ошибиться. Это слово «Нулёныш»...

22:30. Один из мужчин садится за руль, рядом усаживается Костик, и «мерс» уезжает. Второй мужчина опять переходит через улицу, подходит к бетонной ограде и скрывается за железной дверью.

22:33. Я направляюсь к телефонному автомату, чтобы позвонить Сергею. Для этого мне нужно пересечь Большую Переяславскую, миновать ярко освещенный участок возле учреждения под названием «2 район водопроводной сети» и подойти к многоэтажному жилому дому. Там, под вывеской «Обмен валюты», и стоят телефонные будки.

22:36. Я открываю дверь будки, захожу внутрь, набираю номер Сергея. Занято. Как я потом узнаю, именно в это время Сергей разговаривал с Катей. Телефонный аппарат проглатывает мой жетон.

22:40. Я захожу в соседнюю будку. Вновь набираю номер Сергея. По-прежнему занято. Если Катя начинает говорить по телефону, ее довольно трудно остановить. Второй жетон тоже остается в недрах автомата. Видимо, здесь все аппараты настроены на отъем денег у трудящихся. Я выхожу из будки и закуриваю сигарету.

22:50. Пробую дозвониться еще раз, этот жетон у меня – последний. Свободно. Сергей отзывается мгновенно. «Алло, кто это?» – «Сережа, это Синицкий». – «Ох, огромное тебе спасибо за деньги!» – «Да погоди ты со спасибами. Костик вернулся?» – «Только что, вошел минуту назад». – «Он твой разговор слышит?» – «Странный вопрос. Думаю, что нет». – «Сергей, слушай меня внимательно. Сегодня днем, едучи к тебе на такси, я увидел Костика. Он шел по улице с какими-то двумя мужиками». – «Боже мой! И ты до сих пор молчал?!» – «Тебя не было дома, и вообще долго объяснять». – «Где ты их видел?» – «На Большой Переяславке». – «Где?!!» – «На Переяславке». – «Возле розового особняка?» – «Точно. А ты откуда знаешь?» – «Как они выглядели?» – «Один – натуральный Роммель, а второй очень похож на тебя». - «На меня?» – «Ну да, такой типичный Бальзак». – «Если бы я еще знал, каким был из себя Роммель». – «Ну, тогда скажу по-другому. Ты Мишу Веллера помнишь?» - «Что, это был Веллер? То есть я хочу сказать…» – «Нет, не Веллер, просто Веллер и Роммель похожи как близнецы». – «Ни хрена себе!!! Так, ты откуда звонишь?» – «Погоди. А самое главное то, что двадцать пять минут назад Костя вышел из этого особняка и уехал с каким-то мужиком на «мерсе». Совершенно ясно теперь, что домой». – «Синицкий, милый, ты где сейчас? Откуда звонишь?» – «Да погоди ты. И знаешь, как тот мужик назвал Костика?» – «Как?»

Я не смог ответить на этот свой собственный вопрос. Kто-то распахнул дверь будки и нанес мне страшный, тяжелый, безжалостный удар по голове. Я не успел обернуться. Даже мельком не увидел лица нападавшего. Дикая боль пронзила голову, и во Вселенной выключили свет.

Сергей положил трубку и посмотрел на Костика. Его младший сын стоял в кухне, прислонившись спиной к двери. Лицо его было бумажного цвета, губы чуть-чуть подрагивали.

- Садись, – предложил Сергей.

Костик сел.

Сергей помолчал, собирая слова.

- Значит, это был спектакль? – наконец спросил он.

Ответом была тишина.

- Скажи, зачем он понадобился?

Молчание.

- Тебе так сильно были нужны деньги? И в таком количестве?

- Какие еще деньги? – выдавил из себя Костик.

- Ну как же, тебя похитили, потребовали деньги, я их нашел, отдал, и вот ты дома. А теперь выясняется, что ты все это время был в своем «Факеле», хотя твой старший менеджер, этот, как его, Марков, мне ни слова о твоем местонахождении не сказал. Он очень проникновенно сыграл роль заботливого наставника, даже обещал помочь в твоем воспитании.

- Меня действительно похитили. И даже немного били.

- Не свисти. Бить тебя еще будут. И сделаю это я.

- Тогда бей.

- Не сейчас.

Раздался телефонный звонок. Это была Катя. Cергей успокоил ее, сказал, что Костя дома, все нормально, она смело может оставаться у матери до утра. Катя попросила, чтобы Сергей дал трубку Костику.

Сергей не стал слушать, как и о чем Костя разговаривает с матерью, он дал сыну знак, чтобы тот потом снова передал трубку ему, и вышел через кабинет на лоджию. Пока жена ахала, охала, мурлыкала и ворковала, разговаривая с сыном, Сергей успел выкурить сигарету. Потом он снова подошел к телефону.

- Слушай, Катя, тут такое дело. Звонил Синицкий, сообщил очень важные вещи, я потом тебе все расскажу, но разговор как-то странно оборвался. У меня очень неспокойно на душе. Я думаю, сейчас накормлю детей, отправлю их спать, а сам поеду к Синицкому.

- Ты что, спятил? – возмутилась Катя. – Одиннадцать часов уже.

- Поверь, это очень важно.

- А по телефону никак нельзя выяснить?

- Я должен ехать.

- И ты посмеешь оставить детей ночью одних? После всего, что произошло?

- С ними ничего не случится. С ними ничего и не может случиться. Когда я завтра расскажу тебе кое-какие подробности, ты все поймешь.

- Я еду домой! – закричала Катя.

- Хорошо, – спокойно сказал Сергей. – Если твоей маме стало лучше и ты можешь от нее отлучиться, приезжай домой.

- Маме не стало лучше. Ты просто вынуждаешь меня бросить ее. Не знаю, что и делать… Если я все-таки поеду, ты меня дождешься?

- Не знаю. Не уверен…

Сергей разогрел ужин. В полном молчании все трое съели по куску курицы с вареной картошкой, выпили чая. Коля ушел к себе в комнату, а Костю Сергей попытался еще раз вызвать на разговор.

- Объясни мне, что это за странная организация – «Факел-пять».

- Ничего странного в ней нет, – на этот раз Костик соизволил ответить. – Обыкновенный спортклуб. Только это… очень хороший, одним словом.

- Спортклуб без залов? Спортклуб с «мерседесами» и яблонями во дворике?

- Я же говорю – хороший спортклуб.

- Спортклуб, который похищает с целью выкупа собственных спортсменов?

- Меня похитил не «Факел».

- А кто?!! – заорал Сергей. – Кто выманивал у меня деньги? Кто рылся в моих компьютерных файлах? Кто уничтожил ценную книгу моего издательства? Кто изображал меня в банке, пользуясь внешним сходством? Кто терроризировал работника американского посольства? Кто стрелял по моей машине в Америке? Кто убил рэкетиров? Кто зарезал Макарычева? Кто? Кто? Кто?

Сергей кричал и одновременно ощущал, что с глаз его как бы спадает пелена. Какие-то связи между событиями проявлялись, нащупывались, не все пока было в своем истинном свете, однако некая картина рисовалась уже, еще немного, и мозаика сложится, те кусочки головоломки, которые до сей поры никак не хотели вставать на свободные места, занимали нужное положение… Единственный, кто, по мнению Сергея, выпадал из этой картины, был его сын, нежный мальчик с картины Пинтуриккьо, домашний подросток, которого Сергей считал самым безобидным человеком на свете, ломкое создание в переходном возрасте, ребенок, который по-прежнему, как и десять лет назад, очень любит мягкие игрушки и для которого еще совсем недавно главными кумирами были черепашки ниндзя. Неужели крэнки и шредеры оказались сильнее мудрого крыса Сплинтера и все-таки заволокли черной грязью сознание славных воинов, носящих имена прекрасных художников Возрождения? Нет, не может быть, НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

- Не кричи так, – попросил Костя. – Я не знаю, о чем ты говоришь.

- Чего-то ты, может, и не знаешь, а что-то, мне кажется, тебе хорошо известно. В общем, так… Завтра мы с тобой вместе едем к одному моему хорошему знакомому в прокуратуру. Пока для неофициального разговора…

- Завтра я иду в школу, – объявил Костя. – Я и так три дня пропустил.

- Ага, значит, ТРИ дня! – отчего-то восторжествовал Сергей, – А я думал, всего два. Я-то, наивный, думал, тебя похитили в понедельник после школы. Оказывается, не ПОСЛЕ, а ДО.

- Ну. два дня, – поправился Костя. – Все равно я завтра иду в школу.

- Ни в какую школу ты не пойдешь. Мы поедем в прокуратуру, а потом навестим твой клуб «Факел», да не одни, а в компании очень любопытных людей.

- Да? – поднял глаза Костя.

- Именно так! – заключил Сергей.

- А теперь слушай сюда. – Костя вдруг повысил голос. – Ни в прокуратуру, ни на Петровку, ни в эту… ФБР ты завтра не пойдешь. И в «Факеле» твоей ноги больше никогда не будет. Это мой клуб, и я там занимаюсь тем, что для меня важнее всего на свете. Для тебя его не существует. Я сказал! Завтра я иду в школу, а потом на тренировку. И не смей больше вмешиваться в мою жизнь!

- Это Я вмешиваюсь в твою жизнь? – завизжал Сергей. – Это ТЫ с твоими менеджерами вмешиваешься в мою! Не допущу! Да и что это такое – твоя жизнь? Ты пока еще ребенок, живешь с родителями, которые тебя кормят и поят. Ты еще ни одного рубля в жизни не заработал.

- А если заработал? – выкрикнул Костик.

- Чем заработал? – ехидно спросил Сергей. – Своим кикбоксингом, что ли? Что-то я не видел на улице афиш с твоей фамилией.

Костя хотел что-то выпалить, но сдержался.

- Ага! Сказать-то тебе и нечего. Вот когда вырастешь, когда хоть чему-нибудь научишься, когда станешь зарабатывать деньги, и не вымогательством их у собственного отца, и даже не кикбоксингом, а каким-нибудь умным и честным ремеслом, тогда и будет твоя жизнь. Короче, так. Если ты не поедешь со мной, я поеду в прокуратуру один.

- Не поедешь! – Костя тоже перешел на визг.

Бедная собака Жука, перепугавшись, прибежала из другой комнаты и стала бешено лаять.

- Почему это??? – перекричал Сергей Жуку.

- Да потому что ты НУЛЬ! Был нулем, есть нуль, нулем и останешься. Книжки, понимаешь ли, он издает. Да кому они нужны, твои книжки? Много ты на них заработал? Россия катится к чертям, крутом одни подонки, а он, видишь ли, изда-а-атель…

Разом все замолчали – Костя, Сергей и даже Жука. Воздух в комнате отвердел и превратился в прозрачный ледяной брус звенящей тишины.

Сергею стало очень холодно, очень студено, очень морозно, хотя за окном был теплый майский вечер. У него даже застучали зубы. Только сейчас он понял, что его голова опять не в порядке: кто-то с тупой методичностью принялся загонять в мозг ледяные иглы. Нельзя так сильно поддаваться эмоциям. Надо взять себя в руки.

- Да, я НУЛЬ, – согласился Сергей. – Ты щенок, сопляк и говно, а я НУЛЬ. Я, может быть, немногого достиг в жизни, может быть, больше уже ничего и не достигну, я не умею зарабатывать деньги, я не очень хорошо обеспечиваю собственную семью, но я НУЛЬ и горжусь этим. Потому что НУЛЬ, как ты сам когда-то придумал, означает Нельзя Убивать Людей. Это моя религия. Если человек за свою жизнь ничего не сделал, но придумал такую религию, значит, он прожил жизнь не зря.

- А я считаю – зря! – закричал Костя. – Потому что убивать людей можно и нужно! Подонков убивать нужно! Всякую нечисть убивать нужно! Тех, кто задумал убить сто, или двести, или миллион человек, тоже нужно убивать, потому что иначе убьют они. Люди убивают друг друга всю историю, это не остановить, убийство у человека в крови, и правильно, и хорошо, и поделом, потому что люди в основном мразь, грязь, толпа, растения, амебы, тупые вонючие машины по переработке колбасы в дерьмо, никакие это не совершенства, а блядские отродья…

Может быть, потому, что это была очень связная речь, без всяких «ну», «как это», «вот» и прочего мусора, а может, потому, что это было чревовещание и слова произносил не Костя, а кто-то другой, кого сейчас в комнате не было, но Сергей совершенно забыл, что перед ним его собственный сын, мальчик, которому идет всего лишь тринадцатый год. Он тяжело поднялся со ступа и, перегнувшись через стол, врезал Косте в челюсть со всей силой, на которую был способен.

Сергей никак не ожидал, что промахнется. Инерция удара была столь велика, что он сам перевалился через стол и грохнулся сначала на пустой стул, а потом на пол, больно ударившись головой и правым плечом. Посыпались тарелки и чашки. Стул жалобно треснул и перекосился – у него вылетели из пазов распорки. Лежа на полу, Сергей с удивлением воззрился на место, тде только что сидел Костя. Его там не было. Костя, целый и невредимый, спокойно стоял в двух метрах от Сергея – в проеме кухонной двери.

- Если будешь махать кулаками, можешь сильно повредиться, – нравоучительно сказал он отцу. – Я ложусь спать. О прокуратуре забудь.

Настенные электронные часы, висевшие в кухне, разразились мелодичным переливом. Полночь. Наступил четверг, шестнадцатое мая.

Ровно сто семьдесят пять лет назад в этот день родился великий математик Пафнутий Львович Чебышёв, открытия которого столь многочисленны, что имеют отношение к самым разным сферам жизни, в том числе к вещам, о которых идет речь в этом рассказе.

Я не знаю, когда я пришел в себя. Может быть, в полночь, может быть, позже. Мне как-то не пришло в голову посмотреть на часы. Мне вообще мало что могло прийти в голову, потому что головы как таковой у меня не было – ее заменял полый шар, наполненный зверской болью и гулким нестихающим эхом одного слова, которое выкрикивал кто-то громоподобный и могу щественный, наверное, Бог: «Конец!.. Конец!.. Конец!..»

Впрочем, раз я все-таки очнулся, то конец, видимо, откладывался. Волосы у меня были в крови, и пальцы в крови, и вся правая сторона лица в крови, и воротник рубашки, и лацканы пиджака. Цепляясь за стены телефонной конуры, за шнур свисавшей трубки, за воздух, я поднялся и некоторое время стоял, шатаясь, – не мог сообразить, где я и что со мной произошло.

Наконец, память вернулась. Первое чувство, которое я испытал, была дикая злоба на человечество: надо же, окровавленный мужчина валяется в телефонной будке неизвестно сколько времени, мимо наверняка проходили люди, и ни одна сволочь не поинтересовалась, что с ним, не попыталась вызвать врача.

Слово «врач» тоже некоторое время летало в черепе ударяясь о стенки, но я его прогнал. Мне показалось, что я смогу справиться и сам.

Дальше я сделал следующее. Поплелся в сторону Рижского вокзала и в первом же ночном коммерческом киоске купил большую пластиковую бутылку минеральной воды. Встревоженный продавец задавал какие-то вопросы, но я отмахнулся от него. Отойдя от киоска метров на пятьдесят, я снял пиджак, рубашку, бросил их на асфальт, стянул майку, намочил ее минеральной водой и, преодолевая боль, стал осторожно промокать волосы и стирать кровь с лица. Мне очень хотелось верить, что череп не проломлен, просто сильно рассечена кожа на голове. Так оно впоследствии и оказалось.

Не знаю, насколько преобразили меня эти косметические процедуры, но жить стало немного легче. Я надел рубашку и пиджак и стал голосовать. Один тип на «Москвиче» не испугался моего вида и согласился довезти до дома. Взял он с меня сто тысяч, объяснив это ночным тарифом и «платой за страх». Видимо, милосердие он воспринимал как род коммерческой деятельности.

Вот такой у меня получился праздник – мой личный День автомобильного транспорта. На такси и частников я потратил в тот вечер и в ту ночь двести тысяч рублей, то есть около сорока долларов, деньги для меня очень немаленькие.

Войдя в квартиру, я долго поливал голову теплой водой – с волос текли розовые струйки, – а потом как мог обмотал свою бедную черепушку бинтом, прямо поверх мокрых волос. Санитар из меня, конечно, аховый, но я думал, что до утра как-нибудь дотяну, а уж там можно будет наведаться в травматологический пункт.

Только теперь мне стало интересно, который час.

Оказалось – два пополудни. Я не знал, что с двенадцати до часу до меня бешено дозванивался Сергей. Вообще вся история с Костиком как-то отодвинулась на задний план. А на переднем плане было очень простое соображение: выжить.

Голова по-прежнему раскалывалась. Мне показалось, что поднялась температура. Я выпил две таблетки анальгина и две – аспирина. Подождал минут пятнадцать. Облегчение не наступало. Тогда я выволок в коридор табуретку, встал на нее, борясь с головокружением, и заглянул на антресоли. Там у меня должен был лежать неприкосновенный запас – две бутылки водки. НЗ оказался на месте. Я откупорил одну бутылку, налил стакан и залпом выпил. Вот тогда мне стало действительно лучше.

К часу ночи Сергей окончательно понял, что Синицкий, то есть я, попал в беду. Телефон на моей квартире не отзывался. Сергей попытался позвонить моей матери – я иногда ночую у нее, когда приезжаю в Москву. Он знал, что моя матушка на ночь всегда выключает телефон и если трубку все же кто-то снимет, это может быть только один человек – я. Я трубку не снял.

И тогда Сергей сделал то, что и пообещал своей жене Кате. Он поехал ко мне.

В начале второго ночи Сергей вышел из подъезда и направился по Калибровской улице к Звездному бульвару. Не пройдя и ста метров, он услышал за спиной гудение мотора – его нагоняла какая-то машина. «Чем черт не шутит,– подумал Сергей,– может, остановиться?» И поднял руку.

Черт в ту ночь шутил особенно удачно. Машина остановилась. У Сергея даже не спросили, куда ему надобно ехать. Чья-то рука услужливо распахнула заднюю дверцу. В иных обстоятельствах Сергей никогда бы не сел ночью в иномарку, где, кроме водителя, есть еще и пассажиры. Это вообще одно из первых правил безопасности в ночной Москве: не доверяй иномаркам, добропорядочные граждане после полуночи спят либо подрабатывают извозом на «москвичах» и «жигулях», а не раскатывают в «тойотах» и «мерседесах». Однако после бешеного разговора с Костиком, после моего, странно оборвавшегося, телефонного звонка чувство самосохранения у Сергея притупилось. Он сел в машину. И тут же захотел выскочить наружу, но не успел – на нем уже защелкнулся ремень безопасности, плотно сковав руки.

За рулем «Мерседеса» сидел двойник Эрвина Роммеля, он же двойник Михаила Веллера, он же Тимур Анатольевич Марков, в миру – старший менеджер классного спортивного клуба «Факел-5».

На заднем сиденье, рядом с Сергеем, помещался человек, которого тот в полумраке мог бы принять за себя самого – такая же грузная фигура, такой же тип прически, длинные темные волосы, легкая курносость, полные щеки, вислые усы. Бальзак.

«Наверное, меня сейчас убьют», – подумал Сергей и удивился, что эта мысль пришла как бы извне, не вызвав особого содрогания.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович, – ласково сказал Роммель. – Зря вы это. Не следовало вам ехать к Синицкому. Совсем не следовало.

Эта история близится к завершению. Мне кажется, я должен еще раз обратиться к записям Сергея. Порой меня начинает грызть тот зверь, которого люди часто именуют совестью: какое право я имею вставлять куски чужого магнитофонного текста в свое собственное повествование, если обрел эти записи воровским путем?

С точки зрения авторского права – прямое нарушение закона. С точки зрения этики – аморальное деяние. Однако есть еще одна точка зрения – то, что Сергей называл своей религией. НУЛЬ. Пожалуй, это единственная парадигма, в рамках которой совершаемое мною находит некоторое оправдание.

||||||||||

«Я постоянно думаю: неужели способность к убийству действительно закодирована в человеческих генах? В родословной вида “гомо сапиенс" поколений “гомо" намного больше, чем поколений “сапиенс". Неужели миллионолетия зверя сильнее тысячелетий человека? Видимо, сильнее.

Причем тот зверь, который сидит в человеке, гораздо хуже зверя звериного.

Высшим животным каннибализм не свойствен.

Человек на протяжении всей истории поедал себе подобных, мотивируя это либо традицией, либо модой, либо экстремальными обстоятельствами.

Неужели культура настолько бессильна?

Получается, что так.

Можно опускаться из нашего времени в глубь истории, можно подниматься из пучин времен к нынешним годам, – направление движения не даст никакого представления о прогрессе или регрессе человеческих наклонностей.

Горы трупов, возвышающиеся вдоль дороги, по которой движется земная цивилизация, невозможно даже вообразить. Сколько человек погибло в войнах – сотни миллионов? Миллиарды? В сталинском ГУЛАГе и гитлеровских концлагерях загублены десятки миллионов; святая инквизиция отправила на тот свет не менее шести миллионов человек; Пол Пот, Мао Цзэ-дун, Ленин, Чингисхан – “послужной список" каждого из этих диктаторов насчитывает миллионы человеческих жизней. Французская революция унесла сотни тысяч…

История массовых убийств подчинена закону больших чисел, доказанному Чебышевым. Но есть еще последовательности малых чисел. История “немассовых" убийств не менее чудовищна и отвратительна.

Восьмидесятые годы двадцатого века. Тихий учитель Андрей Чикатило убил больше пятидесяти человек – женщин, девочек и мальчиков.

Вторая половина семидесятых. Индиец Кампатимар Шанкарийя убил за дна года около семидесяти человек.

Семидесятые годы. Серийный убийца Педро Лопес зверски умертвил более трехсот девочек в возрасте от восьми до двенадцати лет в Эквадоре, Колумбии и Перу.

Март 1968 года. Американские солдаты убили более трехсот человек во вьетнамской деревне Сонгми – преимущественно детей, женщин и стариков.

Тридцатые годы. Немец Бруно Людке убил восемьдесят пять женщин.

Девяностые годы прошлого века. Американец Германн Маджетт умертвил более ста пятидесяти женщин.

Восьмидесятые-девяностые годы девятнадцатого века. Английская медсестра Джейн Топлин отравила не менее семидесяти пациентов.

1789-1794 годы, Французская революция… Нантский адвокат и революционер Жан-Батист Карьер считал гильотину слишком медленным и неэффективным средством расправы с нереволюционерами. Он сажал своих жертв на баржи, которые буксировались на стремнину Луары и там затапливались. Супругов и любовников раздевали донага и привязывали лицом к лицу. Помощники Карьера стояли по берегам с топорами в руках – на тот случай, если кто выплывет. В воде было столько разлагающихся трупов, что пришлось запретить ловить рыбу. Карьер также обнаружил, что гильотина плохо управляется с детьми: лезвие рассекало головы детишек пополам, потому что их шейки были слишком малы и трудно было точно направить нож. Один палач потерял сознание и умер от разрыва сердца, обезглавив четырех маленьких сестренок. Тогда Карьер приказал согнать на поле пятьсот детей, перестрелять их и забить дубинками.

Жан Поль Марат поднял парижскую чернь на штурм тюрем, которые следовало “очистить” от контрреволюционеров. Появилась новая мода: парижские женщины прикалывали к своим юбкам забавные украшения – отрезанные уши. За шесть дней половина заключенных в тюрьмах была перебита.

1568 год. Испанский король Филипп II вынес смертный приговор целой стране: он объявил, что все население Нидерландов – около трех миллионов – еретики и, таким образом, подлежат смертной казни. Палачи Филиппа старались вовсю, но с задачей не справились, хотя рвения было хоть отбавляй: только за Страстную неделю герцог Альба умертвил 800 человек. Его любимый метод казни был следующий: жертве затыкали рот железным кляпом с отверстием, сквозь которое вытаскивали язык. Затем язык прижигали каленым железом, он распухал, и втянуть его назад было невозможно. Потом жертву сжигали заживо.

Пятнадцатый век. В средневековом Китае были разработаны самые утонченные и самые отвратительные методы смертной казни. Например, одна казнь вершилась так. Палачу вручали накрытую куском ткани корзину, в которой лежал набор ножей, и на каждом было написано название какой-либо части тела. Палач не глядя брал нож и отрезал или вырезал ту часть тела, название которой было написано на инструменте. Обезумевшие от горя родственники осужденных зачастую подкупали палача, чтобы он как можно быстрее извлек из корзины нож с надписью “сердце”.

Существовал и другой метод – “линг-чу”, “смерть от тысячи порезов”. Здесь уже палача было невозможно подкупить. На приговоренного к смерти надевали особую кольчугу со множеством винтов. Палач подкручивал какой-нибудь винт, часть кожи начинала выпирать сквозь кольчужное отверстие, и экзекутор острым ножом отрезал эту часть. Потом подкручивал другой винт. И так далее. Живого человека кромсали как шаурму. Казнь длилась много-много часов…

Первый век нашей эры. Нерон не просто распинал христиан – палачи обмазывали их смолой и поджигали. Пылающие распятия, установленные вдоль дороги, в вечернее время служили освещением для римлян, спешивших на зрелище. Этим зрелищем было терзание христиан дикими львами.

Распятие вообще было очень распространенным методом казни на Ближнем Востоке. Однако медленная смерть на кресте от удушья не удовлетворяла зрителей, и они добавляли к аттракциону всякую отсебятину: переламывали жертвам ноги, забрасывали их камнями, сдирали кожу. Римские палачи, между прочим, развлекались тем, что прибивали осужденных в самых разных позах, самая любимая была – вверх ногами.

Медики Древнего Рима в качестве средства от эпилепсии предписывали человеческую кровь. Эпилептики болтались вокруг выходов с арен, чтобы хлебнуть крови убитых гладиаторов, которых выволакивали наружу.

Это было случайное углубление в кровавую историю «немассовых» убийств – случайное потому, что факты выхватывались без всякого разбора, я говорил то, что подсказывала мне собственная память. Если засесть за исторические книги, “последовательность малых чисел” будет бесконечно длинной и куда более кошмарной.

Теперь попробую всплыть из глубины веков.

206 год до нашей эры. Великий голод в Китае. Вымерла чуть ли не половина страны; многие выжили только потому, что питались человечиной. Голод закончился, а вкус к человеческому мясу остался. В девятом и начале десятого столетий уже нашей эры – страной правила тогда династия Тан – китайский закон не возражал против каннибализма, и человечина открыто продавалась на уличных рынках.

1201 год. Великий голод в Египте. Тогда люди тоже спасались тем, что убивали и ели детей. Младенцев похищали, а затем продавали уже сваренными или зажаренными. Кладбищенские воры ели сами и продавали желающим трупы, выкопанные из могил. Поначалу власти пытались бороться с этой манией и каннибалов сжигали на кострах, однако постепенно египтяне сжились с людоедством. В высших слоях общества поедание детей стало даже модой. Как-то раз стражники нагрянули на кухню одного высокородного семейства и обнаружили там большой чан, где в травках и специях мариновались десять детских головок.

Средние века. Верным средством от проказы считалось купание в собачьей крови. Если собак под рукой не оказывалось, годилась и кровь двухлетних младенцев. Речь идет не о евреях и христианских младенцах. Речь идет о христианах и любых младенцах: рецепт не делал разницы между крещеным и некрещеным дитятей.

Кровь человеческая служила не только лекарством, но и косметическим средством.

Семнадцатый век. Венгерская лесбиянка графиня Эржебет де Батори в целях ухода за своей замечательной кожей принимала ванны из теплой крови девственниц. Ради купаний пришлось умертвить более шестисот пятидесяти девушек Куда там графу Дракуле!..

1812 год. Наполеон отступает из России. Его спасающиеся бегством воины, а также голодающие русские крестьяне едят мертвых французских солдат.

1842 год. Заканчивается первая англо-афганская война. Британская армия отступает от Кабула. Английские солдаты тоже едят тела своих павших товарищей.

1895 год. Некоторым племенам, жившим в дельте Нигера, показалось, что работники местного отделения британской “Компании Нигер”, размещавшегося в деревне Акасса, слишком много о себе понимают. Отделение компании окружило более тысячи местных жителей под предводительством короля Коко. Сотрудников компании перебили и съели.

Начало двадцатого века. Одного китайского чиновника направили в Гуанси-Чжуанский район, чтобы он там разобрался с неплательщиками налогов. Бедняга не успел – злостные неплательщики разобрались с ним самим: налоговый инспектор был сварен и съеден.

Вторая мировая война. Японские офицеры-самураи, разрубив военнопленного одним ударом от плеча, вырывали дымящуюся печень и кушали ее. К недопоставкам продовольствия в действующую армию это не имело никакого отношения. Офицеры действовали согласно старинному самурайскому обычаю “кимотори”: поедание печени врага издревле разумелось доблестью. Впрочем, нет нужды выделять именно японцев. Похожий обычай – разумеется, под другими названиями – известен также у китайцев, корейцев, кхмеров, таев, вьетнамцев…

1971 год. Калифорнийские полицейские задержали одного водителя за мелкое дорожное нарушение. Во время дачи показаний нарушитель неожиданно “раскололся”: он признался, что на днях съел работника социальной службы. Нет, он не умирал с голоду, это была попытка доказать самому себе, что человек должен быть выше предрассудков. Так сказать, “человек – это звучит гордо” на новый лад.

Что это – история рода человеческого или история вырода?

Скорее, вырода…

И конца-краю этому нет. И на этих бескрайних кровавых просторах совершенно затерялась душа человеческая. С умом у людей дело обстоит неплохо, да еще с каким умом – изощренным, деятельным, изобретательным. А вот душу в человека так и не удалось вдохнуть. Господи Боже, чем же ты занимался столько тысячелетий? Прав был Джон Стейнбек: “Насущной потребностью ума без души непременно станет зло”.

Либо человечество убьет, сожрет, замучит, сожжет само себя, либо поймет наконец: существует лишь одна религия – религия жизни человеческой.

Нельзя Убивать Людей.

Этот тезис не обсуждается.

Он не подлежит оспариванию.

Никому не дано взвешивать: таких-то людей можно убивать, а таких-то – нет.

Нельзя убивать русским, американцам, чеченцам, сербам, хорватам, иранцам, евреям, палестинцам, либерийцам, колумбийцам и всем прочим нациям, как бы хорошо они о себе ни думали; нельзя убивать мужчинам и женщинам; нельзя убивать старикам и детям. Никому.

Сначала – главный принцип: убивать людей нельзя!

Потом – все остальное».

||||||||||

Мне кажется, я понимаю, почему Сергей оставил эти тексты на магнитофонных пленках и не стал переносить на бумагу. В напечатанном виде они смотрятся весьма наивно и примитивно. Жалкие ламентации интеллигента – или даже псевдоинтеллигента, – который боится смерти, который страшно напуган кровавым безумием мира, которому нечего противопоставить этому безумию, и поэтому ему не остается ничего другого, кроме как стенать и взывать к воображаемой аудитории.

Беда в том, что аудитория эта и впрямь существует только в воображении. Кто будет слушать Сергея в реальной жизни? Горстка таких же, как он сам, рафинированных чистоплюев. Они будут соглашаться, кивать, аплодировать, может быть, даже записываться в ряды аколитов новой религии, может быть, даже нести в массы новое евангелие, только массам этого не нужно. Это не нужно чеченцу, семью которого «зачистили» федералы. Это не нужно русской матери, у сына которой чеченские боевики вспороли живот и размотали кишки. Это не нужно семье мелкого азербайджанского торговца, которого случайно застрелили омоновцы во время проверки документов. Это не нужно отцу-профессору, сына которого, ставшего рэкетиром, прикончили на «стрелке». Это не нужно никому. НУЛЬ как религию люди в большинстве своем просто не поймут. И не примут.

Потому что убийство неискоренимо. И месть за убийство тоже неискоренима. И ненависть, злоба, зависть, агрессивность, самоутверждение за счет других, попрание слабых, упоение властью – это неискоренимо также.

Все то, с чем жил человек тысячи лет своей истории, не истребить никогда и никому. Черт знает в какой дали времен зародилась сознательная идея убийства, она очень древнего происхождения, «и это все, – как писал Вальтер, – что вообще можно знать о происхождении вещей, каковы бы они ни были».

Бесчеловечность человека – увы, норма. Коммунист-христианин серийный убийца Андрей Чикатило не более ненормален, чем коммунист-нехрисгианин массовый убийца Иосиф Сталин, или фашист-христианин Муссолини – первый диктатор двадцатого века, объявивший пытки официальной государственной политикой и накачивавший своих пленников касторовым маслом, чтобы «ОЧИСТИТЬ ОТ ВОЛИ К ЖИЗНИ», – или нефашист-христианин Христофор Колумб, который скармливал собакам тела убитых индейцев, а тем аборигенам, которые не могли снабдить великого первооткрывателя достаточным количеством золота, отрубал руки, или некоммунист и нехристь римский император Домициан, который пытал подданных, прижигая им пылающим факелом гениталии.

Но почему я все время спорю с Сергеем? Почему его истовый клич «Нельзя Убивать Людей!» не дает мне покоя ни днем ни ночью?..

- ...Я проклинаю тот день, когда мой Костя нашел ваш чертов спортклуб, – сказал Сергей.

- А вы думаете, это он его нашел? – спросил Тимур Анатольевич. – Уверяю вас, Сергей Владимирович, вы заблуждаетесь. Константина нашли мы, только сделали это так, чтобы он подумал, будто инициатива за ним. Он очень способный юноша, ваш сын. Толковый, целеустремленный, восприимчивый, послушный. У него великолепные задатки, а вы всё заставляете его книжки читать. Книжки, между прочим, дело десятое.

- Он не юноша, а мальчик, – сказал Сергей, уцепившись за одно, причем не самое главное, слово из услышанного.

- Пусть мальчик, – согласился Тимур Анатольевич.

- И много мальчиков вы таким образом нашли? – поинтересовался Сергей.

- О, Сергей Владимирович, а вот это уже за рамками допустимого, – покачал головой старший менеджер. – Вы слишком много хотите знать. Это вообще ваша главная беда – слишком много знаете и хотите знать еще больше. Любопытство, между прочим, порок, особенно такое, которое приводит ко всяким «черным книгам».

- Значит, уничтожение «Черной книги» – ваших рук дело?

- Не только моих, Сергей Владимирович, не только моих. Я в одиночку не справился бы. Коллеги поработали. Один из них сидит рядом с вами.

- Это который в банке меня изображал? Похож, ничего не скажешь. Но ведь там и карточка моя должна была быть, и шифр, и подпись.

- Опять пытаетесь понять больше, чем вам положено. – Тон Тимура Анатольевича с каждой фразой становился все холоднее; теперь это была прохлада стального клинка. – У нас есть свои секреты.

- А в Калифорнии у вас филиал, что ли? – продолжал свое Сергей, не обращая внимания на ледяную интонацию. – Американский спортклуб под названием «Торч-сикс»?

- На вашем месте я вообще не стал бы иронизировать, уважаемый Сергей Владимирович, – чугунным голосом сказал Тимур Анатольевич. – Вы, очевидно, не осознаете, в какой тяжелейшей ситуации оказались. Что касается Калифорнии, то зачем же нам нужен, как вы выражаетесь, «спортклуб» в этом дальнем краю? У нас есть там просто друзья. И они вас по-дружески предупредили. А вы не вняли предупреждениям. Нас вздумали разыскивать. Господину Борисову зачем-то про нас сказали. К Синицкому вот сейчас вздумали ехать. Не надо, Сергей Владимирович, уймитесь. Синицкий, между прочим, уже пострадал – исключительно из-за вас пострадал, неугомонный вы человек.

- Как пострадал? – воскликнул Сергей. – Что вы с ним сделали?

- Ничего страшного. Немного убавили его любопытство, которым он заразился, очевидно, от вас.

Сергей замолчал. Этот вежливый, но в то же время как бы начиненный тротилом разговор в темной машине на пустынной ночной улице пугал его невероятно; душа Сергея в буквальном смысле была в пятках, может быть, даже в подметках, тем не менее он пытался сделать все возможное, чтобы не показать, насколько ему страшно.

Сергей понимал, что перед ним не обыкновенная мафия, но какая-то очень серьезная, квалифицированная, организованная сила, а вот почему эта сила с ним цацкается, он до сих пор терялся в догадках.

- Ну что же, – произнес Сергей, – наверное, сейчас вы будете убавлять мое собственное любопытство. Или даже вовсе уничтожите его. Вместе со мной.

- Это мы могли бы сделать очень давно, – неожиданно весело сказал Тимур Анатольевич. – Участь дурака Макарычева, который полез нам поперек дороги, вы могли разделить практически одновременно с ним.

- Сосед мой, Василий Андреевич, тоже полез поперек дороги?

Тимур Анатольевич промолчал.

- Значит, вы подслушивали мои телефонные разговоры? – задал Сергей новый вопрос. – И залезали в мою квартиру?

- Вот еще, «подслушивали», «залезали», какие-то бабские слова вы произносите, Сергей Владимирович, – поморщился «Роммель». – Не подслушивали, а контролировали ваши связи. Вы же не технический человек, дорогой господин Андреенко, когда-то научную фантастику писали, а сами в науке и технике – полнейший профан. Вы даже не представляете, насколько просто – при современных средствах-то – подключиться к телефонному разговору. Плевое дело! И в квартиры нам залезать не к лицу. В квартиры мы не залезаем, а входим. Все те же технические средства. Этого вы тоже не представляете – что можно без особого труда открыть практически любой замок. Дело времени.

На простой замок уходит меньше минуты, на секретный – минуты три, на суперсекретный – минут семь-восемь. Это всё гитики. Наука умеет их оч-чень много.

- Почему же вы все-таки меня пощадили? – Сергей уже не играл в «опасные» и «неопасные» вопросы. Он решил, пока его любознательность еще терпят, задавать любые. Странное милосердие его противников – нет, не противников, а настоящих врагов – занимало его сейчас почему-то больше всего.

- А за это вы должны благодарить своего сына, – весьма охотно откликнулся Тимур Анатольевич. – Вы на него только и делаете, что рычите, а между тем Костя – ваш ангел-хранитель. Очень неправильно было бы убрать отца такого одаренного мальчика. Тогда пришлось расстаться бы и с ним, а нам этого очень не хочется. Есть люди, которые становятся профессионалами уже с детства. Под профессионализмом я понимаю – как, надеюсь, и вы – не сумму знаний и опыта, а готовность к восприятию профессиональной методологии. В этом смысле ваш сын не знает себе равных. Таких, как он, единицы на тысячи, на десятки тысяч. Тем более в столь нежном возрасте.

Для Сергея разговор о профессионализме двенадцатилетнего мальчика звучал совершенно дико. Может быть, потому, что профессионализм он всегда оценивал только с возрастных позиций.

- Зачем же тогда весь этот спектакль с похищением и выкупом? Неужели вам мои деньги понадобились? Какие-то пятнадцать тысяч долларов. Для вас это, наверное, сущий пустяк, мелочь на карманные расходы. Не понимаю. Устроили дешевый водевиль с переодеванием…

- Во-первых, не вам считать наши деньги, дражайший Сергей Владимирович. – Голос Тимура Анатольевича обладал удивительным свойством менять металлические характеристики, это была настоящая металлофизическая лаборатория. Раньше там лязгала сталь, гремел чугун, теперь зазвенела бронза. Впрочем, имени старшего менеджера это очень даже соответствовало: «Тимур, темир» в переводе с тюркского означает «железо». – У нас для этого есть специальные люди, их называют бухгалтерами, то есть «держателями книг». Вам ли, с вашей любовью к этимологии, не знать этого? А во-вторых… Есть несколько вариантов ответа. Вариант «А». Похитили Костю не мы, а другие, мы его только отбили, а деньги собираемся вам отдать – за вычетом той суммы, в которую нам обошлась операция. Вариант «Б». Похитили Костю мы, но устроили этот, по вашему выражению, водевиль не из-за денег, они действительно смехотворны, здесь вы правы, а с целью сделать вам очередное предупреждение – может быть, последнее, – смысл которого очень прост: ложитесь на дно и не рыпайтесь, лечитесь от инсульта, инфаркта, насморка, несварения желудка, только не занимайтесь больше вещами, которыми книжному издательству заниматься не пристало, не делайте больше глупостей. Вариант «В». Обряд инициации. Допустим, это тест – не для вас, конечно, а для Кости: пройдет его – хорошо, не пройдет – тогда на следующий уровень не прыгнет. Вариант «Г». У нас временные финансовые трудности, и мы решили вот таким водевильным способом собрать определенную сумму. Пятнадцать тысяч баксов у вас, двадцать у Пупкина, тридцать пять у Рабиновича… Просить взаймы нам унизительно, а поиграть в «казаки-разбойники» – одно удовольствие. Видите, как много вариантов? – Старший менеджер засмеялся никелированным смехом. – Выбирайте любой.

Из всех вариантов самым чудовищным Сергею показался третий. Если эти «спортсмены» предательство по отношению к отцу называют «обрядом инициации», значит, это не люди уже – таких людей изгнали бы из любого общества, хоть цивилизованного, хоть самого примитивного, – а какие-то инопланетяне. Или новое поколение коммунистов. Тест на «Павлика Морозова». Лихо придумано! Тест… От латинского «тестум» – глиняный горшок, чаша для испытания. О горькая чаша моя!..

Сергей еще не знал, насколько пророческим будет это мысленное восклицание.

- Послушайте, Тимур Анатольевич, давайте закончим наш в высшей степени содержательный разговор, – с дрожью в голосе сказал Сергей. – Я не знаю, что вы хотите со мной сделать. Ради бога, делайте что угодно, только быстрее. Еще несколько минут, и у меня случится второй инсульт, он вырвет у вас из рук инициативу, и вам будет крайне неприятно.

Тимур Анатольевич пожал плечами, как-то вяло махнул рукой, отвернулся и стал смотреть в окно на пустую улицу.

В углу заднего сиденья зашевелился «Бальзак». До сих пор он не проронил ни слова. И не сделал ни единого движения.

- Раскрой пасть, сука! – вдруг рявкнул он.

Сергей вздрогнул. Потная ладонь схватила его за нижнюю челюсть, оттянула вниз, и он со смертельным ужасом ощутил, что ему в рот полилась отвратительная, обжигающая, резко пахнущая, очень знакомо пахнущая жидкость.

Сергея накачивали водкой.

Он забился, завертел головой, тогда «Бальзак», отпустив его челюсть, схватил за волосы и резко дернул назад. Сергею стало очень больно, голова запрокинулась, дыхание перехватило, весь рот заполнился водкой, и, чтобы не захлебнуться, он начал делать глоток за глотком.

«Сволочи! Какие же сволочи! – колотились в голове мысли. – Они всё знают. Знают о моем былом алкоголизме. Знают, что я окончательно завязал. Знают даже то, чего не знает никто, – что я нелеченый: мои друзья даже дети, даже Катя – все полагают, будто меня в свое время «зашили», а я их обманул, не стал «зашиваться», ушел от алкоголизма на бреющем полете воли. Этим сволочам известно, что алкоголь для меня не смертелен – в том смысле, что я не умру от шока, и они меня не убивают – если бы хотели убить, сделали бы это уже раз сто, – а лишь выводят из строя, причем надолго. Они знают, что главное условие моего сознательного существования – ни грамма спиртного. Знают, что водка для меня страшнее смерти. Знают, что я сразу же войду в пике и когда выйду – неизвестно, может быть, никогда. Знают, что это сломает меня, вышибет из колеи, из русла, из привычной жизни. Знают, что Катя может этого не выдержать. Лучше бы убили. Лучше бы убили! Лучше бы убили!!!»

Сергей еще раз попытался вырваться, но получил такой удар в живот, что, задыхаясь, чисто рефлекторно вынужден был глотать, глотать, глотать…

Его лицо было в водке, очень сильно жгло глаза, и воротник рубашки был в водке, и пиджак был в водке, а губительная жидкость все лилась и лилась. Голову Сергея окружало густое облако спиртовой вони. Резкий тавотный запах свойствен всякой плохой водке, а сейчас Сергею казалось, что его с головы до ног вываляли в блетворной смеси мазута и сивушного масла.

Мутнеющим сознанием он еще надеялся на спасительную рвоту. Но рвоты не было, не возникало даже позывов. Организм, вспомнив старую привязанность, благодарно принимал спиртное.

Тимур Анатольевич равнодушно смотрел в окно.

Водка была, конечно, не «Смирновская» и не «Абсолют». В Сергея влипали какую-то несусветную коксохимическую мерзость, «сучок», продукт подпольного розлива, гадюшный сидр, причем очень крепкий, не сорок градусов и не сорок пять, а все шестьдесят.

Турецкий султан Сулейман I Великолепный излечивал пьяниц, вливая им в глотки расплавленный свинец. Сейчас Сергея почти таким же способом излечивали от трезвости.

«Бальзак» остановился, лишь когда в Сергее сидело не меньше литра обжигающей внутренности дряни. Только после этого Тимур Анатольевич включил мотор.

...Сергей очнулся около какого-то забора на какой-то улице в какое-то время ночи под каким-то мелким дождиком. «Очнулся» – в данном случае условный глагол. Сергей смутно осознавал себя в пространстве, не владел телом и мыслями и вообще был чрезвычайно пьян. Его голову вскрыли, залили туда цементный раствор оглушительной боли, а потом крышку захлопнули. Теперь цемент отвердел.

Вяло ощупав и оглядев себя, Сергей понял, что рубашка, брюки и туфли на нем остались, а вот пиджак с бумажником исчез, часы тоже. Вряд ли пиджак и часы захватил с собой обходительный Тимур Анатольевич, скорее всего, Сергея просто обчистили. Он потыкал рукой в брючный карман, наконец попал и определил, что ключи от квартиры на месте.

Упираясь ладонями в забор, Сергей медленно встал и некоторое время стоял качаясь. Надо было куда-то двигаться. Но куда? Он понятия не имел, где находится, даже район Москвы не мог определить.

Он долго брел, перебирая руками, вдоль забора и спустя пять минут, которые показались ему пятью часами, уперся в стену дома. С трудом задрав непослушную, тяжеленную, сцементированную голову, Сергей прочитал табличку: «2-й Смоленский переулок». Ага, значит, он в районе метро «Смоленская». Это уже кое-что. Где-то здесь живет Малыш Витек, но адреса его Сергей не помнил. От метро «Смоленская» можно с пересадками доехать куда угодно, хоть до дома, но если по прямой, без пересадок, то ближайшая знакомая точка – метро «Филевский парк», а там совсем рядом – улица народной героини и серийной убийцы французских солдат Василисы Кожиной, где живет Синицкий.

Синицкий. Я же должен попасть к Синицкому. каменно подумал Сергей. Я к нему ехал, а мне помешали. Мне даже запретили ехать к Синицкому, но я все равно поеду. Я должен у него кое-что узнать. Как же я поеду, если я пьян и у меня нет денег? Жетон стоит полторы тысячи, а у меня нет ни рубля. Лучше всего сейчас было бы выпить чего-нибудь, однако на водку денег тоже нет. И вообще – который час? Метро еще работает? Нет, почему «еще»? В начале второго я только вышел из дома, а метро закрывается в час. Тогда поставим вопрос так: метро уже работает?

По карандашному цвету пасмурного неба Сергей заключил, что рассвет уже наступил и станция метро, наверное, должна вот-вот открыться.

В этом он оказался прав. Метро «Смоленская» открывается в пять тридцать пять. До дверей станции Сергей доплелся в пять тридцать шесть и стал первым пассажиром этого дня. Его целеустремленный вид в сочетании с пьяной решимостью настолько ошеломили контролершу, еще не стряхнувшую с себя сон, что она пропустила Сергея без жетона и даже без звука.

Пьяный Сергей первым сел в первый поезд. Машинист, к счастью, оказался совершенно трезв и довез Сергея до «Филевского парка» без всяких приключений.

В четверть седьмого утра в мою дверь кто-то позвонил. Это было настолько дико, что я свалился с кровати и мгновенно протрезвел, хотя заснул всего два часа назад. прикончив бутылку водки. Ко мне НИКТО И НИКОГДА не звонит в четверть седьмого утра. В это время могут прийти только с обыском или арестом, но искать у меня нечего, а арестовывать, по-моему, не за что.

Я открыл дверь. В прихожую ввалился Сергей. От изумления я едва не грохнулся на пол. Даже невинный эскимос, который за всю свою невинную жизнь не пил ничего крепче ворвани, и тот догадался бы, что Сергей сильно пьян.

- Сережа, ты что, охуел?!! – только и смог спросить я.

- Слушай, Синицкий, у тебя выпить что-нибудь есть?

Вот это был вопросик! Всем вопросам вопрос. Единственный человек в мире, от которого я никак не ожидал такое услышать, был именно Сергей Андреенко. По-моему, он даже не заметил, что у меня голова обмотана окровавленным бинтом.

Полчаса я уговаривал его прийти в себя, залезть под холодный душ, выпить горячего крепкого кофе, умолял одуматься, вспомнить, что он в глухой завязке, и заставить себя зубами вцепиться в этот узелок, дабы он не развязывался дальше… Сергей был невменяем. Он требовал, просил, приказывал, угрожал, и я сдался – налил-таки ему полстакана, открыв вторую бутылку водки из своего НЗ. Потом налил полстакана и себе. Надо сказать, что водка магическим образом помогла Сергею – он прекратил шататься и стал довольно связно размышлять и говорить. Очередная доза благотворно подействовала и на меня: я окончательно пришел в себя от шока, вызванного появлением Сергея, даже рана на голове затаилась – боль свернулась клубочком и стихла.

- Ты знаешь, – сказал Сергей, – сегодня ночью, когда я полз, пьяный, по стеночке, я думал, что уже умер.

И все бормотал одно четырехстишие. Оно как-то само собой образовалось в памяти. «Мне кажется, давно мы греки, умерли, Давно живем, как призраки несчастные, И сон свой принимаем за действительность. А может быть, мы живы, только жизнь мертва?» Бормотал и злился, никак не мог вспомнить, чье оно. Вот сейчас глотнул водочки и вспомнил – это Паллад, стихотворение «К грекам».

Я совершенно обалдел. Даже в этом состоянии литературная камера хранения в голове Сергея работала исправно.

Он ушел в паутинную комнату, а потом в веяльную и довольно долго, минут пятнадцать, плескал там водой. (Паутинной комнатой – с подачи Сергея – я издавна называю туалет, потому что «туалеттой» когда-то во Франции именовали маленькую тонкую тканевую салфетку для косметических надобностей, а также столик, за которым занимались косметикой, а потом уже слово закрепилось и за помещением для этих надобностей, «туаль» же – это паутина; веяльная – разумеется, ванная, ибо «ваннус» на латыни – не что иное, как веялка.) Видимо, мои уговоры в какой-то части подействовали – увы, не в той части, чтобы перестать пить водку, а в той части, что надо себя как-то отрезвить.

Именно в это время раздался телефонный звонок. Меня уже трудно было чем-то удивить в то утро, я снял трубку и узнал встревоженный голос Кати. Она спрашивала, у меня ли Сергей. Я мгновенно сообразил, что выдавать Сережу никак нельзя, включил, насколько мог, трезвую интонацию и успокоил Катю: да, Сергей у меня, сейчас он в туалете, мы беседуем, у нас очень серьезный разговор, скоро закончим, и он поедет домой; нет, все нормально, голос хриплый, потому что ночь не спали, дела непростые, но кое-какие решения есть, все будет нормально; да, я понимаю, ему на работу, мне тоже весь день трудиться, что поделаешь, инода выпадают и бессонные ночи, конечно, в наши немолодые годы тяжеловато, однако справимся; нет, опасности – никакой, с похитителями все улажено, Костю больше никто трогать не будет; от Сергея привет, вечером тебе все расскажет, пока…

Сам не знаю почему, но, когда Сергей вернулся из ванной, я не сообщил ему о разговоре с Катей. Он слышал, что я беседовал по телефону, однако ему и в голову не пришло поинтересоваться, какой идиот может мне звонить без десяти семь утра. Сергея сейчас заботило совсем другое. Едва войдя в кухню, он выразительно посмотрел на початую бутылку водки. Мы выпили еще по сто граммов.

Это было поразительное застолье. На крохотной кухне малогабаритной квартиры сидели два полупьяных человека – ограбленный издатель и оглоушенный редактор, – переваривали водку, закусывали ее вьетнамским печеньем, отыскавшимся в серванте, невпопад пересказывали друг другу перипетии прошедшей ночи и строили сногсшибательные планы противодействия международной мафии.

Впрочем, была в нашем разговоре и полезная составляющая: подробно и многословно пересказывая Сергею, как я замечательно провел вечер, я постарался не забыть ни одной детали и вспомнил все слова, которые удалось разобрать в тихой беседе между Костиком и незнакомым мужчиной, когда они стояли возле «Мерседеса».

Слова эти были: «завтра», «работа» и невнятное буквосочетание – то ли «эм-пэ», то ли «эм-бэ». И еще отчетливое слово «Нулёныш».

- Что?! – вдруг заорал Сергей. – Ты сказал «Нулёныш»? Нулёныш?!! Суки поганые! Это же они Костика моего так зовут, не иначе.

Совершенно неожиданно он разрыдался.

- Мой Костик – Нулёныш! Постой, значит, они знают, что он меня Нулем зовет? Ну, не меня… Это он сам так сократил. НУЛЬ – значит, «Нельзя Убивать Людей»

- Да знаю я, что такое НУЛЬ, ебитская сила! – взмахнул я рукой. – Тот разговор при мне был. Это когда Костик ножом в деревяшку захуячил.

Каждый раз, когда я матерился, Сергей морщился, но не протестовал. Он знает: если я пьян, то не могу не материться. Сейчас он пропустил матерщину мимо ушей и слово «деревяшка» тоже пропустил, хотя в других обстоятельствах непременно поправил бы, что это не деревяшка, а гранатовый лист, дорогой сердцу амулет.

- А сегодня он и меня Нулем обозвал, – плакал Сергей. – То есть не сегодня, а вчера уже. Нуль, говорит, нулем был, нулем и останешься. Значит, они там, в этом «Факеле», обо мне говорят. Издеваются. Вышучивают. На разные лады склоняют. И сына моего Нулёнышем прозвали. Но он, говнюк, сам виноват, нечего им было про меня рассказывать. Нашел кому…

Внезапно слезы на щеках Сергея высохли. Словно температура его головы разом подскочила градусов на сто.

- Как ты сказал? – прошептал Сергей. – Эм-бэ?

- Что – «эм-бэ»?

- Ну, тот мужик у машины что сказал – «эм-бэ»?

- Я не разобрал, то ли «эм-пэ», то ли «эм-бэ», а может, и вообще «амба».

- Эм-бэ! – убежденно сказал Сергей.

Видимо, водка замкнула какие-то контакты в его голове, и то, до чего в трезвом состоянии он ни за что не додумался бы, сейчас вспыхнуло ярким светом.

- Эм-бэ! – повторил Сергей. – Знаешь, что это такое?

- Ну, допустим, Мировое Блядство, – предположил я.

- Дурак, – сказал Сергей. – Это Максим Борисов.

- Не знаю никакого Максима Борисова, – замотал я головой.

- А я знаю! – проревел Сергей. – Это мужик из МУРа, который меня насчет «Факела» предупреждал. Мол, «плохая организация». Теперь я и сам знаю, что плохая. Ты сказал – «работа»? Может, они работу против Максима задумали?

- Да брось ты! – Я замахал руками. – Даже если они очень плохие, как ты говоришь, даже если это мафия мирового класса, не будут они руку на МУР поднимать. Что они, идиоты, что ли? Это же все менты поднимутся, всю Москву, всю Россию, даже всю Калифорнию перекопают, а их найдут. Это меня, никому не известного редакторишку, можно кастетом по голове бить. Или утюгом. Или кайлом. Хуй его знает, чем они меня долбанули, может быть, рессорой от своего «Мерседеса». Кому я нужен? Если я окочурюсь – ни одна сука не будет докапываться, кто бил, да чем, да за что. А мента высокого полета трогать не будут.

- Эти – будут, – с непонятным мне убеждением сказал Сергей. – Я теперь точно знаю. Эти – будут.

Я разлил по стаканам остатки водки, и мы выпили.

- А знаешь, где Максим живет? – жарким шепотом спросил Сергей.

- Бля буду, не знаю, – честно ответил я. – Я вообще ничего не знаю. Вот я где живу – в Москве или в Питере? Тоже не знаю. – Водка брала свое, и я погружался в пьяную зыбь. – И где ты живешь – не знаю. Где вообще люди живут? А нигде они не живут. Вообще людей не осталось. Одни волки. А волки живут в логовах, у них адресов нет…

- Живет он недалеко от Курского вокзала, – продолжал Сергей все тем же горячим шепотом; меня он вовсе не слушал, впрочем, я его тоже. – Я у него бывал раза два. Гороховский, дом восемь.

- Не знаю никакого Борисова и знать не хочу, – бормотал я.

- Слушай, Синицкий, проснись, – вдруг громко сказал Сергей. – У тебя деньги есть?

- Есть, – с готовностью ответил я. – Водки больше нет ни хера, а деньги есть. Тысяч триста еще осталось. Что, сбегать? А не много будет? Тебе же пить нельзя, говно ты такое, а вот нажрался, как свинья.

- Дай мне сто тысяч, – попросил Сергей, – ну пожалуйста, очень нужно. Меня ведь обчистили, бумажник увели, со всеми потрохами.

- Опять пить будешь? – Я погрозил ему пальцем.

- Нет, пить не буду, а до дому доберусь. Себя в порядок приведу. Я тебе отдам, сегодня же отдам.

- Конечно, отдашь, куда ты денешься? – сказал я. - Бери. Мне сто тысяч не жалко. Если уж я тебе пять тысяч баксов привез, то сто тысяч деревянных – плюнуть и растереть.

- Спасибо тебе, старик. – Сергей опять пустил пьяную слезу.

Я отдал ему деньги и, по-моему, сразу же заснул. А когда проснулся, Сергея, конечно же, и след простыл. И вообще, время было шесть часов вечера.

Сергей явился домой в девять утра. Он довольно твердо держался на ногах, однако пьяный угар продолжался. Тимур с «Бальзаком» очень умело выпустили фигурального джинна из совсем не фигуральной бутылки.

В руке Сергей держал пластиковый пакет, а в пакете были две фляги «Смирновской» водки.

Если не считать Жуки, квартира была пуста. Сергей заглянул во все комнаты, кухню, ванную и туалет, окончательно удостоверился в этом, прошел в свой кабинет и плюхнулся в кресло.

Надо было собрать мысли, а мысли расползались, да еще в груди вовсю ворочалась распухшая черная жаба и зудела свое: «Надо еще выпить, надо выпить, выпить…»

Сергей не знал, что Катя примчалась домой все-таки не ночью, а в шесть утра, долго обнимала и целовала Костика, потом приготовила завтрак, накормила обоих сыновей, битый час уговаривала Костю не ходить сегодня в школу, не уговорила, позвонила Синицкому, узнала, что Сергей цел и невредим, и только после этого уехала на работу. Если я раньше этого не сообщал! то можно упомянуть и здесь: Катя работала в режимном государственном проектном институте, к прогулам там относились очень плохо.

Чтобы мысли не очень скакали, Сергей открыл флягу «Смирновской» и хлебнул немного прямо из горлышка. По пищеводу прошла волна огня. Черная жаба, удовлетворенно рыгнув, на время успокоилась. Зато разволновалась Жука. Учуяв запах ненавистного спиртного, собака устроила невероятный лай. Сергей попытался усмирить ее, однако Жука увертывалась и не давала хозяину приблизиться. В конце концов она сама удалилась в детскую и залегла там. Время от времени до Сергея доносилось ее грозное взрыкивание.

Сергей вернулся в кресло. Ухватив одну мысль, он стал усиленно ее обмозговывать. Эта мысль была связана с убийством соседа – уже весьма далеким фактом биографии, который тем не менее не давал покоя Сергею вот уже четыре месяца.

Сергей попытался вообразить: вот он снова начал пить, опять скандалы с Катей, опять заначивание денег на спиртное, тайные проносы алкоголя в дом, прятание бутылок, перепрятывание их Катей и сыновьями, «кошки-мышки», слезы жены, страдания мальчиков, ликование Сергея, если клад удается обнаружить… Итак, старая игра на новый лад: если все Катины тайники ему известны, а все его «секреты» ею обнаружены, – какое такое место придумает Катя (или любой из сыновей) для перепрятывания бутылки, чтобы Сергей заглянул туда в самую последнюю очередь или не заглянул вовсе?

Минут десять Сергей размышлял на эту тему, прилаживая друг к другу обрывки разных мыслей, и понял, что такое место есть: это верхний, вечно запертый ящик его собственного стола. Когда-то, во времена пьянства, в этом ящике, ключ от которого был только у Сергея, он хранил дежурную бутылку водки. Когда черная жаба начинала бесчинствовать, а никакого другого спиртного не оставалось – это бывало обыкновенно по ночам,– Сергей прокрадывался в кабинет, тихонько открывал ящик и прикладывался. Иногда его ловила на этом Катя, она бушевала, Сергей в ответ тоже бушевал, тем не менее «экстерриториальность» ящика ему всегда удавалось сохранять. Проходило несколько дней, и он опять закладывал в письменный стол дежурную бутылку. Пять лет назад когда Сергей окончательно завязал он торжественно заявил что этого ящика больше не существует запер его а ключ выбросил так ящик и оставался запертым все эти годы

Сергей вылез из кресла, порылся в кладовке, отыскал там самую внушительную стамеску, взял молоток и подошел к столу. После нескольких ударов молотком по стамеске замок дрогнул, и Сергей, ничуть не сожалея об изуродованной полировке, выдвинул ящик.

Там лежало именно то, что он искал. Именно то, что подсказало ему пьяное сознание, раскрепощенное «Смирновской». На дне ящика, завернутый в кусок замши, покоился пистолет. Это был «зауэр» – со всей очевидностью, тридцатого года. Сергея удивило, какой он маленький – настоящая игрушка. На стволе было выбито: «J.P. SAUER SOHN. SUHL», потом шла фигурка человека с ружьем и еще одна надпись: «CAL 7.65». Калибр значился и на рукоятке: «САL. 7,65». И еще на рукоятке была накладка с двумя переплетенными буквами «S».

Сергей перенес находку в кухню и бережно положил на стол.

Он отвинтил колпачок «Смирновской» и опять хлебнул из горла. Организм уже освоился с новым режимом, Сергею не нужен был стакан, не требовалась закуска, в груди был пожар, черная жаба занялась синим пламенем, но это ее не убивало, она только радовалась, и задача Сергея заключалась лишь в том, чтобы регулярно подливать горючее.

Распаленное сознание бесновалось. Сергею всюду мерещились химеры, но пьяная изощренность с немыслимым хитроумием отбирала только те из них, которые могли иметь отношение к реальной действительности.

Сергей включил компьютер. Он не смог бы сейчас печатать – после адской ночи и очень больших доз алкоголя пальцы тряслись немилосердно, – но Сергей и не собирался ничего писать. Он включил «Нортон Коммандер» и начал слезящимися глазами просматривать директории. Ничего подозрительного. Тогда он открыл «Опции панели» и увидел, что кто-то снял комментарий с окошка «Показ скрытых файлов». Сергей проставил комментарий и еще раз просмотрел содержание дисков.

Очень быстро он обнаружил, что на диске Б существовала «чужая» директория, которая до сих пор оставалась скрытой. И это была не просто директория, а пакет электронной почты. Какой-то интервент – Сергей уже точно знал, кто это, – пользовался на его компьютере электронной почтой, причем имел собственный адрес, отличный от адреса хозяина компьютера. Сергей даже не стал интересоваться, какое буквенное обозначение имеет этот адрес. Он включил программу и просмотрел последнее сообщение, полученное «интервентом». Там была всего одна строка, причем еще никем не читанная, о чем свидетельствовала метка слева: «Цель: Гороховский, 8. Время “Т”».

Как просто! Пользоваться компьютером отца для оперативной связи с боссами. Ну конечно, телефон-то менее надежен.

И как примитивно! Навесить на директорию атрибут скрытости. Неужели Костик наивно верил, что отец никогда не наткнется на закамуфлированный программный пакет? Вообще говоря, наивности здесь мало. Есть точный расчет: Сергею в трезвом состоянии никогда в голову не пришло бы перебирать все директории и искать нечто тайное.

Ну что же. Теперь оставалось ждать.

Десять утра. Костя должен прийти после школы между часом и двумя.

Сергей сделал основательный глоток «Смирновской» и устроился в кресле. Початая бутылка, в которой осталось уже немного, покоилась в кармане домашней куртки. Пакет со второй бутылкой Сергей пристроил между креслом и стеной.

Конечно же, он заснул. А проснулся от бешеного лая Жуки. Собака всегда устраивала концерт, когда кто-то из домашних выходил из лифта – своих Жука учуивала сквозь стены.

Сердце Сергея страшно заколотилось – и от того, что он резко пробудился, и от алкоголя, встрепенувшегося в крови, и от предстоящей встречи с Костиком. По всему телу – от лица до ног – разом выступил пот.

Сергей выхватил из кармана фляжку, отвинтил колпачок и допил остатки водки. Фляжку он опустил за спинку кресла. После чего вышел в прихожую и сам открыл дверь.

На пороге стоял Костя. Глаза его медленно расширились.

- Папа, ты что – начал пить? – с расстановкой, неуверенно произнес он.

- Идем, – сказал Сергей и направился на кухню.

Костя вошел следом. Он сразу же увидел пистолет, лежавший на столе.

Сергей сходил в кабинет и принес вторую фляжку «Смирновской». Тяжело сел на один из кухонных стульев,

- Папа, умоляю тебя, не пей! – Лицо Костика жутко искривилось. За последние часы Сергей столько передумал о собственном сыне, что едва ли не уверовал в его суперменство. Он полагал, что Костя уже не способен на слезы. – УМОЛЯЮ ТЕБЯ, НЕ ПЕЙ!

- Цыть! – рявкнул Сергей. – Садись.

Костик сел.

- А теперь скажи мне – ты действительно киллер?

- Киллеры – наемники, – с презрением сказал Костя. – А я боец.

- Ах, ты бое-е-ец, – протянул Сергей. – Я-то думал – кто же это у меня сын? Думал-думал, ничего не придумал. А он, оказывается, боец.

Не сводя глаз с Кости, Сергей свинтил колпачок со второй бутылки и залпом выпил половину.

Костя тоже не отрывал от отца взгляда. Лицо его приобрело землистый оттенок, в глазах была страшная тоска.

Сергей подождал, когда водка в очередной раз ударит в голову, а потом… Потом его сознание куда-то провалилось.

Он уже не понимал, то ли он действительно разговаривает с Костиком, то ли беседует сам с собой, то ли ведет с Костей мысленный диалог, то ли внимательно слушает рассказ сына, который одновременно и сидит за столом напротив него, и все еще находится в школе, и уходит на какую-то бессмысленную тренировку, уже ушел, нет, все еще сидит, или только что вернулся, или вообще никуда не уходил со вчерашнего вече ра, и очень непонятное время дня, вроде бы только что было утро, а почему-то горит свет, как вечером, и включен телевизор, и там показывают Костю, он важно рассказывает что-то о бойцах невидимого фронта и демонстрирует приемы кикбоксинга, оказывается, это очень интересный бой, его ведут сидя на стуле, зажав голову руками и монотонно раскачиваясь…

Это был поразительнейший разговор отца с сыном, о котором совершенно нельзя сказать с определенностью, происходил ли он на самом деле или нет, а если происходил, то в чьей голове…

«Костя, скажи, ты убил Василия Андреевича?» -«Я». – «За что?» – «Такое было задание». – «За что?» – «Он очень сильно копал под тебя. Точнее, под “Черную книгу”. Он готовил против тебя акцию». – «И ты хладнокровно убил его?» – «Хладнокровны только лягушки. Я пришел к нему после школы, сказав, что забыл ключи и не могу попасть в дом, даже несколько раз звонил с его телефона, набирал наш номер, конечно, дома никого не было, потом я пальчики стер. Он был сильно пьян и сначала разговор шел ни о чем, потом он начал ругать тебя, даже грозиться, что с тобой расправится, он был подлый и неумный человек, он вытащил откуда-то ТТ и стал размахивать им в воздухе. Потом сел на кухне за стол, положил рядом пистолет, приказал мне встать возле сгола и рассказать все, что я знаю о «Черной книге», где хранится архив и так далее. Я вытащил из-под куртки «зауэр», он был засунут за ремень сзади, и выстрелил этому гаду в голову. Потом взял его ТТ, произвел выстрел в форточку, чтобы пистолет был стреляный, стер пальчики и вложил ему в руку. Дверь квартиры уже была заперта на задвижку. Я открыл окно в комнате и сиганул на общественную лоджию». – «А пуля? Откуда взялась на тряпке пуля?» - «Это по моей дурости. Пуля пробила ему голову, отрикошетила от стены и упала на пол. Я подобрал ее и унес – мне казалось, милиция обязательно опознает, что это пуля не от ТТ». – «А потом?» – «А потом мне подумалось, что следователь может вернуться – ему захочется все-таки найти пулю, и если он не найдет, у него возникнут подозрения. Ночью, когда ходил в туалет, я на секунду выскочил на лестничную площадку, босиком, ты ничего не слышал, но времени у меня не было, какие-то мгновения, не то что раньше, когда я просто вошел в комнату и закрыл окно, и никто в суете не заметил, а ночью ты бродил туда-сюда, мама бродила, Коля шлялся повсюду, и я просто вбросил пулю в кухню той квартиры, но прицельно, я не хотел, чтобы раздалось звяканье, и попал точно на тряпку Повторяю, это было глупостью, следователь, как потом стало ясно, и не думал искать пулю, а вот подозрения зародились, только не в следователе, а в тебе». – «Макарычева тоже убил ты?» – «Не я, другой, но я был неподалеку, это было парное задание». – «Он тоже подбирался к “Черной книге”?» – «Он действовал заодно с Василием. Когда Василия убрали, Макарычев стал сильно нервничать, но все равно очень хотел заполучить “Черную книгу” раньше всех. Той ночью, ну, если бы его не убрали, он и его люди планировали устроить погром в “Сване”. Это чтобы ты был посговорчивее. Люди Макарычева давно следили за тобой. Знали все твои привычки». – «А при чем здесь почта? Почему его убили при выходе с почты?» – «В газетной заметке была ошибка. Он шел не с почты, а на почту. Хотел отправить тебе книгу бандеролью. Психологическое воздействие. Школа Остапа Бендера». – «Зачем же ты сыграл ту же роль, подсунув эту книгу мне?» – «Я ее не подсовывал. Это еще одна моя глупость. Книгу передали мне. Я хотел ее спрятать и не нашел удобного места. Мне казалось, среди твоего обилия книг она затеряется. Я просто не предполагал, что ты знаешь все эти тысячи томов в твоем кабинете наперечет. Думал, как раз на виду эта книга затеряется. Школа Шерлока Холмса. Прием не сработал». – «Кто расправился с ребятами в мотеле “Северном”?» – «Группа». – «Ты участвовал?» – «Да». – «Кто звонил Тайлеру Колману?» – «Не я». – «Одно время я думал, что звонил наш Коля». – «Коля? Глупейшее предположение. Коля – святоша. Ему никогда не быть бойцом. Да ему никто и не предложит». – «Кто проникал в квартиры и издательство и портил файлы?» – «Разные люди». – «А ты?» – «Я только разобрался с файлами в твоих домашних компьютерах». – «Каким образом? Я думал, что удачно их замаскировал». – «Вовсе нет. Это было сделано очень примитивно. Я отсортировал файлы по датам и сразу увидел, какие из них созданы в один и тот же день, сразу после твоей встречи с Макарычевым, тридцатого января. Нетрудно было догадаться, что они содержат информацию о “Черной книге”». – «Почему вам так мешала “Черная книга”?» – «Не только нам. Там содержались данные на очень большое количество групп». – «Ты хочешь сказать, преступных группировок?» – «Я сказал – групп. Эти группы все хотели заполучить книгу. Точнее, ликвидировать ее. Наша группа выполняла, так сказать, сумму заданий. Ты даже вообразить не можешь, из каких сфер эта сумма заданий исходила». – «Почему же не прикончили меня? Это было бы проще всего. Без меня книга не вышла бы». – «Потому что ты мой отец». – «Потому что я отец киллера?» – «Потому что ты отец бойца». – «Кто поставил на мой компьютер вторую электронную почту?» – «Я сам поставил». – «Как понимать последнее задание, которое ты получил?» – «Никак не понимать. Ни о каком последнем задании я не знаю. И вообще – это не твое дело». – «Нет, мое дело. Ты мой сын». – «Твое дело – перестать пить. Ты угробишь маму. И еще твое дело – угомониться. Ты получил достаточно предупреждений. Хватит. Не суйся в то, чего ты не понимаешь». – «Ты мой сын. Я скорее убью тебя, чем позволю тебе убивать других! Нельзя Убивать Людей!» – «Слышал уже. Надоело. Убить меня? Это даже не смешно. Тоже мне Тарас Бульба! Куда тебе! Ты и мух-то убиваешь с содроганием». – «Не смей так говорить об отце! Еще раз говорю: ты мой сын, и я не позволю…» – «Я боец. Ты никак не поймешь, что это означает. Наверное, тебе это просто не дано. Поэтому успокойся и прекращай пить. Для тебя главное – это». – «Между прочим, меня своротил с трезвости твой Тимур Анатольевич. Сегодня ночью он вместе со вторым, который на меня похож, влили в мою глотку не меньше литра какого-то пойла. Теперь мне не остановиться. Вот этого уже тебе не понять – что такое зависимость и с чем ее едят, точнее, пьют. И дай бог, чтобы ты не понял этого никогда». -«Тимур Анатольевич?!!» – «Именно он». – «Не верю! Не верю! Не верю!!!»

Когда Сергей очнулся, в квартире опять никого не было. Кроме Жуки. Костя исчез. Пистолет со стола тоже исчез. Сергей подошел к компьютеру. Снова включил программу «чужой» электронной почты. Программа завелась, но в ее меню все письма – и последнее, и предыдущие – были стерты.

Странно, что Костя не унес флягу с остатками «Смирновской». Фляга по-прежнему булькала в кармане куртки. Там оставалось не менее половины.

Сергей посмотрел на часы. Ого! Пять! Вот-вот придет Катя. Нет, она ни в коем случае не должна увидеть его в этом состоянии. Он извлек из-за кресла пустую бутылку, отнес ее в мусоропровод, быстро переоделся в «присутственный» костюм, затолкал флягу во внутренний карман, извлек из ящика комода деньги, пересчитал, переложил к себе несколько тысячных бумажек, остальные сунул на место и выскочил из дома.

У него оставалось три часа.

За это время нужно постараться не нажраться до скотского состояния и что-то поесть. Только сейчас Сергей почувствовал голод, и немудрено: кроме вьетнамского печенья утром, за весь день во рту – ни крошки, одна водка. Странно, что сейчас он не чувствовал себя пьяным. На плечах была страшная тяжесть, в желудке пустота, в груди сильное жжение, зато голова обрела подозрительную прозрачность. Его тело перестроилось и стало готовым к новому метаболизму – алкогольному.

А он-то, дурачок, считал, что с этим покончено навсегда… До чего же примитивно: «Бальзак» влил в него пойло, незримая рука нажала на спусковой крючок, и вот он уже не человек, а раб – подлый раб подлой страсти, с которой мозг разумного взрослого человека не справляется, потому что животное, проснувшееся в груди, сильнее.

Сергей дошел до метро «Алексеевская», по пути два раза приложившись к фляжке, купил в киоске еще одну бутылку и сел за столик открытого кафе на площади перед станцией метро. Передохнув – всю дорогу он проделал довольно быстрым шагом и при этом нисколько не шатался, – он подошел к стойке, взял две порции немецких сосисок и снова устроился за столиком.

Через несколько минут он увидел, как из метро вышла Катя и двинулась по направлению к дому. Она не увидела Сергея, да и не могла увидеть – Кате просто в голову не могло прийти, что ее муж, опять взявшийся за алкоголь, сидит в уличном кафе, она даже голову не повернула в эту сторону.

Сергей отхлебнул водки и вернулся к мыслям о Костике.

Интересно, сколько таких ребят насчитывает «группа» Тимура Маркова? Там, конечно, немало взрослых, но Сергея интересовали именно мальчишки. Бедные мальчишки, не взявшие в толк еще ни одной человеческой ценности, не научившиеся чувствовать, думать и переживать, обойденные своими домашними – по причине ли занятости родителей, озабоченных деланием денег, или по причине элементарного равнодушия, или потому, что им, этим мальчишкам, очень нравятся мужественные киногерои, а других героев они вовсе не знают, – и вот уже находятся взрослые дяди, которые говорят: да, вы тоже герои, мы сделаем из вас героев, вы будете спортивными, и целеустремленными, и сильными, и безжалостными к врагам, и будете подчинены высшей справедливости, не беда, что вы пока не знаете, что справедливо, а что нет, эту небольшую проблему мы за вас решим, но вот вам задание – это проверка на мужество, а вот еще задание – это проверка на силу, и еще задание – проверка на безжалостность, смотрите-ка, ребята, у вас получается, а кровь… – ну, кровь – это не беда, и смерть тоже не беда, вы правы, в кино все немного ненастоящее, но и жизнь тоже немного ненастоящая, она будет настоящей потом, когда вы станете профессионалами и сами станете решать, что справедливо, а что нет, пока же давайте так: вы будете называться «бойцами», а мы – «старшими менеджерами», это красивые слова, и игра тоже красивая, это ведь игра, примерно как в черепашек-ниндзя, только намного интереснее, потому что в ваших руках власть, сейчас это маленькая власть, а завтра власть может стать очень большой…

Мальчики Савонаролы, подумал Сергей, вот что это такое. У кого это было про мальчиков Савонаролы? Ах да, у Юрия Олеши. «Савонарола организовал себе помощь из детей, – писал он в книге «Ни дня без строчки». – Отряды маленьких доносчиков, конфискаторов, уничтожателей ценностей. Потом, когда горит костер, в котором, между прочим, погибают и картины Боттичелли, дети и старики пляшут вокруг». Сейчас времена покруче, поэтому и нынешние Савонаролы тоже покруче: они делают из мальчиков не доносчиков и конфискаторов, а профессиональных убийц.

Но почему же в эту мельницу должен был попасть мой сын?

Мой Костя, мой маленький Костя, нежный мальчик, нежный мальчик-профессионал, которому я почему-то ничего не дал, и он взял у других…

Сергей посмотрел на часы. Наверное, он задремал за столиком кафе. Уже начало восьмого. Пора спешить.

С трудом, но я вспомнил, что Сергей говорил мне об инициалах «эм-бэ». Вспомнил и адрес: Гороховский переулок, дом восемь. Я подумал, что Сергей непременно пойдет туда – спасать кого-то, кого, может быть, и не надо спасать, кто, возможно, и не нуждается в спасении; восстанавливать неизвестно кем утраченную справедливость, бороться за свою никому не нужную религию или еще по какой моральной надобности. Я не знал, когда он там окажется, но что-то подсказывало: если я хочу уберечь пьяного человека от глупости или опасности – нужно спешить. Я вспомнил, что в травмопункт так сегодня и не попал. Ну, значит, это вовсе и не нужно.

Я снял с головы бинты, даже не почувствовав боли, и осторожно потрогал пальцами рану. Корка давно засохла. Если сейчас аккуратно, очень аккуратно расчесать волосы, вообще ничего не будет видно. На мне, кстати, всегда заживает как на собаке.

Очень хотелось есть. В холодильнике нашлось немного сыра и паштета, в хлебнице – полбатона белого.

Черт, когда я в Москве, никогда не слежу за едой в собственной квартире. Я сделал несколько бутербродов – пока жевал их, вскипятил в электрочайнике воды, всыпал в глиняную кружку несколько ложек растворимого кофе и сахара – получилось очень крепко и сладко, как раз то, что нужно.

Теперь нужно понять, где находится этот самый Гороховский. Я разложил на столе, прямо поверх крошек, карту Москвы и стал изучать окрестности Курского вокзала. Ага, вот и Гороховский – с кольца на Карла Маркса, не знаю, как сейчас эта улица называется, всё переименовали, черти, а потом направо.

И я отправился в путь.

Судьбе было угодно распорядиться так, что мы все сошлись в Гороховском переулке в одно и то же время – в восемь вечера. Но если Максим Борисов шел домой к восьми, потому что его ждали гости и это было условлено заранее, за несколько дней до четверга, а Сергей шел к восьми, потому что разгадал примитивный код, вычитанный в компьютере: время «Т» – это и есть восемь часов, поскольку «Т» – двадцатая буква латинского алфавита, иначе двадцать ноль-ноль, – то я оказался там к восьми совершенно случайно, просто такое мое еврейское счастье.

Я подходил со стороны улицы Карла Маркса – ее действительно переименовали, сейчас она называется Старой Басманной. Сергей уже какое-то время был там: он подошел со стороны улицы Казакова. Что касается Максима Борисова, то он приехал домой, как обычно, на собственной «шестерке».

Максим поставил машину на парковочную стоянку, запер дверцы и направился к подъезду. В это время я как раз сворачивал с улицы во двор дома, вертя головой по сторонам – выискивал Сергея.

Дальше вое произошло очень быстро. Думаю, что вся сцена заняла не больше минуты. Из-за деревьев к Максиму метнулась тонкая высокая фигурка.

Немедленно раздался крик – скорее, пьяный рев, а не крик – «Костя, не смей!» – и наперерез фигурке бросился кто-то высокий и грузный. Это был, конечно же, Сергей. Я не мог его разглядеть ранее, потому что он скрывался за дальним от меня углом дома.

Раздался выстрел. Вскрик. Еще выстрел. Стон. Дикий вопль: «Папа! Папочка! Не-е-е-ет!» И еще один выстрел. Удивленное матерное восклицание. Какие-то слова. И еще выстрел. И еще один. Высокая вибрирующая нота: «А-a-a-a-a-a-a-a!» И звериное рычание...

Мне стало необыкновенно страшно, я хотел было броситься бежать, но на земле лежали… я не поверил своим глазам… лежали три фигуры, а Костя стоял, полусогнувшись, над одной из них и зажимал правую руку между коленями. Откуда взялся четвертый человек? И почему он тоже лежит?

Очень медленно, на трясущихся ногах я приблизился к Косте. Он стоял в изломанной позе и дикими белыми глазами смотрел на лежавшего человека. Это был Сергей.

Когда Сергей увидел, что к Максиму Борисову бежит высокая фигурка, он сразу же узнал Костю. «Не смей!» – завопил он и бросился наперерез. В голове играла водочная удаль, ему казалось, что он очень ловкий и быстрый, вот сейчас он подбежит к Костику и вышибет из его руки пистолет. Но Костя не стал дожидаться, когда пьяный отец – а он, конечно же, сразу узнал отца, – добежит до него своей шаткой походкой. Костя вскинул руку с пистолетом, целясь в Максима Борисова, и нажал спусковой крючок. Чего он не ожидал – это того, что отец прыгнет. А Сергей действительно прыгнул, откуда взялись силы, неизвестно, он понял, что не успевает, и всю энергию тела вложил в прыжок.

И тут в него вошла пуля из «зауэра».

Она ударила в грудь и словно остановила тело в полете – такая маленькая пуля, такое большое тело, – Сергей почувствовал очень сильную боль, ему на миг показалось, что вот, наконец-то большая черная жаба убита, а в следующую секунду понял, что убит он, что тот самый кусочек свинца все-таки ворвался в его плоть, разорвал мышцы, ткани, нервные волокна, раздробил кости и пресек дыхание; Сергей хотел вдохнуть глубже, но не мог, это было невыносимо больно, и воздух куда-то уходил, и опять этот тяжелый, скользкий, стелющийся запах, отдающий псиной и мокрым песком, «фотография воспоминания», и к нему примешивалась мазутно-сивушная вонь, и стало очень страшно: неужели моя жизнь, в которой было так много хорошего и интересного, и веселые и молодые мать с отцом, и как я тонул, трехлетний, в Москве-реке и мать меня выхватила из воды, и первый раз в цирке, и залитый солнцем «Артек», и школьный театр, и первая любовь, и вторая любовь, и третья любовь, и дети, такие замечательные дети, и Катя, чудная Катя, и университет, и стройотряды, и как я играл на гитаре, без особого слуха, но мне нравилось, и все слушали, и тысячи прочитанных книг, и сотни изданных мною книг, и десятки написанных песен, и сотни напечатанных статей, и десятки неопубликованных повестей и рассказов, и множество друзей, как же много было у меня друзей, и было много денег, и было безденежье, и все города, в которых я побывал, и все города, в которых я не побывал, и Жука, самая добрая и прекрасная собака в мире, и потерянный Костик, и потерянный Коля, и потерянное мое издательство, и потерянное мое поколение, потому что все поколения в какой-то степени потерянные, это Хемингуэй, и бедная-бедная-бедная Катя, и мама, что за волшебное, потрясающее слово – мама, какие громы гремят, кто это все стреляет и стреляет, без остановки, что их тут – целая армия, что ли, неужели моей жизни больше нет, и почему так тепло между ног, о боже, ведь я обмочился, как стыдно, обоссался, такой взрослый дядя, ай-ай-ай, и как страшно-страшно-страшно, чертова водка, проклятая водка, сколько же ее было выпито, и все из-за нее, и все наперекосяк из-за нее, даже прыгнуть не сумел, что это меня ударило в спину, Господи Всесвятый, это же еще одна пуля, в спину, откуда, кто, я уже ничего не чувствую, даже боли нет, ох как страшно, ног нет, нет ног, только что было тепло и мокро, а сейчас ничего нет, что это меня опять бьет, и как сильно бьет, как больно лицу, это асфальт, я лежу, нет, я умираю, и надо мной Костик, милый-милый-милый Костик, несчастный ты мой боец, я тебя так ничему и не научил, но ты пойми, боец, пойми, мальчик мой, нельзя убивать людей, никак нельзя, никогда нельзя убивать людей…

Костя сразу понял, что означал второй выстрел: в десяти метрах стоял неизвестно откуда взявшийся Тимур Анатольевич и целился-таки из своего «глока» в Максима Борисова, ах ты черт, не предусмотрел, это же страховочный вариант, но почему вдруг страховочный, ведь Тимур никогда не участвует в операциях, да еще с «глоком» «точка-сорок-пять»? Может, он вовсе не по душу Борисова? Душа «эм-бэ» на мне. За кем же он тогда пришел, ангел смерти? За отцом? А откуда он знал, что отец будет здесь? Подстроил? О, Тимур умеет подстраивать. И та странная «цель» в компьютере… Впервые в жизни он переслал мне прямое задание по Сети. А может, не мне? Ведь мы всё уяснили еще вчера, и время, и адрес. Тогда в расчете на отца? На то, что он, выстроив цепочку рассуждений, все-таки залезет в компьютер и догадается, что искать и где? Неужели Тимур подставил мне отца, а сам пришел страховать? Зачем? Зачем? Зачем? Еще одна инициация? Подлость! Подлость! Подлость! Не-е-е-т!!! Папа! Папочка! Папуля!!!

- Папа! Папочка! – закричал Костя во весь голос. – Не-е-е-ет!!!

В Сергее плескалась водка, и прыгнул он очень неуклюже, но зато получилось как раз на линию огня. Когда он принял на себя пулю Костика, коварная сила пьяной инерции продолжала разворачивать его в воздухе, и пуля из «глока» угодила точно посреди спины. Не медля ни мгновения, Тимур снова нажал на скобу, на этот раз пуля попала в Борисова. Все произошло так быстро, что тот не успел среагировать. При всей выучке, при всей тренированности – все же не успел, его рука уже шла к наплечной кобуре, рефлексы сработали быстрее, чем разум, но поздно: пуля вонзилась в левое плечо. «Ах, еб вашу мать! – это были слова именно Максима. – Сережа, ты-то здесь зачем? Я же тебе говорил – спасай сына…» Больше он ничего не сказал – третья пуля Тимура пронзила ему глаз, перемешала мозг и, выбив кусок черепа, ушла в синее пространство вечера.

Костик знал теперь только одно: его отец умирает, его нескладный, вдруг снова запивший отец, такой нелепый в попытке остановить смерть, умирает, и первая пуля была его, Кости, а вторую выпустил Тимур Анатольевич. Костя взметнул руку с пистолетом, чтобы прикончить подлого Тимура, черт с ними, с «группой», с наставниками, с «Факелом», – но он был лишь мальчик-профессионал, а перед ним стоял профессионал-мужчина. Четвертым выстрелом Тимур отстрелил большой палец Кости и вышиб из его руки «зауэр». Высокую вибрирующую ноту, почти писк, издал Костя. Но тут же смолк, сцепив что было сил зубы.

Неизвестно, что собирался сделать дальше Тимур – возможно, хотел добить Костика, не исключено, переводил прицел на меня, тупого, бессмысленного, окаменевшего свидетеля всей этой жуткой сцены, – но Костя сделал еще какое-то движение, после чего «роммель» страшно зарычал, схватился за лицо и рухнул на землю. Из его правой глазницы торчала рукоятка ножа.

Око за око…

Возможно, Костя многого еще не умел в своей маленькой неполной жизни, но в метании ножей он не знал себе равных. Что это было – самодеятельность или все-таки тренировки в клубе, я не узнаю уже никогда.

Мы с ним склонились над Сергеем. Видно было, что Косте очень больно, но он больше не проронил ни звука. Изо рта Сергея шла черная пузырящаяся кровь. Наверное, она была вовсе не черной, а красной или даже розовой, но сейчас уже опустился синий сумрак вечера, и кровь была цвета подгоревшего пирога.

Сергей все силился что-то сказать. Я наклонился еще ниже. Костя пал на колени и левой рукой пытался поддержать голову отца.

- Нельзя… убивать… людей, – наконец протолкнул Сергей сквозь черную кровь.

И вдруг подмигнул Костику левым веком на совершенно недвижном, спокойном лице, которое уже не чувствовало боли и не выражало ее.

Вот что было по-настоящему страшно – эти слова, и черная кровь, и это подмигивание. Я не выдержал. Малодушие оказалось сильнее меня. Я бросился опрометью бежать, тем более что в доме уже слышались крики: «Бандиты!», «Убили!», «Алло, милиция!», «Я вызываю скорую помощь!» – и иные возгласы, означающие, что через несколько минут здесь будет много машин, людей, расспросов и разнообразного движения.

Я помчался через улицу, дворами, пересек еще одну улицу, пометался меж домов и вдруг очутился в тихом садике, где, несмотря на вечернее оживленное время, было совсем немного людей. Позднее я узнал, что это место называется «Сад имени Баумана». В московский период моей жизни я здесь ни разу не был.

Я плюхнулся на свободную скамеечку и долго сидел, тяжело дыша и слушая ворчливое бормотанье легких. Если бы я был собакой, то непременно вывесил бы язык.

Кто-то опустился на скамейку рядом со мной. Я скосил глаза и вздрогнул.

Это был Костик. У него было лицо каменной статуи. Если с того мальчика, который позировал Пинтуриккьо, слепили еще и скульптурный портрет, то рядом со мной сидел именно он. Правую руку Костя обмотал окровавленной тряпкой – я узнал в ней его легкую курточку. И свободного покроя брюки между коленями были в крови – там Костя зажимал изуродованную руку. Левый карман брюк слегка оттопыривался и тоже был в крови. Костя проследил за моим взглядом.

- Это «зауэр», – ровным голосом, совершенно без всякой интонации сказал он.

По его телу все время пробегала очень сильная дрожь, ему, конечно же, было электрически больно, но голос и в дальнейшем оставался ровным. Поразительно! Откуда в мальчике такая сила?

- Не мог же я оставить его там, – продолжил Костя все тем же тихим, тягучим, заунывным тоном. – На нем моя кровь и пальчики. Папу увезли. Тех двоих тоже. Но папу увезли первым. Я дождался, когда его увезут, а потом тоже убежал. Сначала я перепрыгнул через забор хоккейной площадки и спрятался за ним. Туда они почему-то не заглянули. Странно, что не заглянули. Я сильно рисковал. Если бы не рука, я бы стоял вместе со всеми в толпе. Обычно никому в голову не приходит, что мальчик может быть замешан в кровавых событиях. Я только сейчас начал понимать, что это было главной идеей Тимура Анатольевича. А ведь нам он совсем другие идеи выдавал за главные.

- Поздно же ты начал прозревать, братец, – сказал я.

- Не позднее, чем отец, – бесцветно произнес Костя. – У нас с ним сегодня был разговор, очень странный, потому что отец был пьян, а я вообще не хотел с ним беседовать, но разговор все же состоялся…

И Костя монотонно, со всеми подробностями рассказал мне, что произошло днем между ним и отцом. Удивительно, что он совсем не морщился от боли, только вздрагивал, хотя руку наверняка мозжило и отстреленный палец горел, как если бы он был на месте и его окунули в расплавленный свинец.

Я не знаю, почему Костя выбрал меня в наперсники. Возможно, ему просто было необходимо выговориться. Наверное, не подвернись я, он рассказал бы то же самое детям, играющим в песочнице, или голубям, расхаживающим вокруг.

Вот почему я знаю всю подноготную этой истории. А то, что Сергей сидел в открытом кафе на площади перед станцией метро «Алексеевская», я выдумал. Я понятия не имею, где он провел последние три часа перед перестрелкой. Может быть, действительно сидел в каком-нибудь кафе, а может, бродил по улицам, посасывая на ходу из бутылки и закусывая «сникерсами».

- Мне известно, что вы привезли отцу пять тысяч долларов, – вдруг сказал Костик. – Я их вам верну.

С этими словами он исчез. Вот только что мальчик сидел возле меня на скамейке, а через секунду его уже нет. В моем сознании не умещается, как можно так исчезать. Вообще говоря, в моем сознании много чего не умещается. Я, например, по-прежнему не могу представить, какие ключи надо найти к сердцу мальчишек, чтобы превратить их из милых наивных детей в холодных профессиональных убийц.

В тот же вечер я уехал в Петербург. Добрался до своей московской квартиры, побросал в сумку кое-какие вещички и тут же двинул на Ленинградский вокзал. Оставшихся у меня двухсот тысяч вполне хватило и на билет, и на поздний ужин в вагоне-ресторане. За ночь я сочинил очень красивую историю о ранении моего бесценного скальпа, утром рассказал ее жене, и она поверила.

Днем у меня снова начала болеть голова, поднялась температура, рана на черепе воспалилась. Мне все-таки пришлось обратиться к врачу. Рану вскрыли, вычистили гной, обработали… – в общем, я еще две недели маялся с этой дыркой, ходил на перевязки, но в основном сидел дома, потому что показываться на людях с забинтованной головой не очень-то хотелось.

Тем временем закончился май. Наступил июнь. С того жуткого вечера прошло недели четыре.

Я уговорил жену, чтобы она забрала дочь и уехала на дачу в Отрадное, пообещав, что присоединюсь к ним, как только завершу срочную работу.

На самом деле никакой срочной работы у меня не было. Просто опять захотелось на некоторое время остаться наедине с собой. Тяга к одиночеству стала развиваться у меня с того момента, как я остался один на скамейке в саду имени Баумана.

А десять дней назад произошло следующее.

В полночь у меня в квартире раздался телефонный звонок. Мальчишеский голос – вовсе не Костика, а кого-то еще – сказал:

- Будьте так любезны, загляните как можно быстрее в ваш почтовый ящик.

После чего трубку повесили.

Я спустился на первый этаж и открыл ящик. Там лежал пакетик, крест-накрест обклеенный лентой скотча. Честно скажу, я сразу догадался, что там внутри. Дома я взрезал скотч, развернул бумагу, и из пакетика выпали доллары – ровно пятьдесят Бенов Франклинов.

Однако это еще не всё.

Примерно в час ночи кто-то позвонил в мою дверь. Я пошел открывать, гадая, кому бы это приспичило ко мне являться. На дворе стояло самое темное время суток. Хотя белые ночи были уже в разгаре, половина первого – это все равно царство темноты. Светлеть начнет лишь через час-полтора.

Ковда я открыл дверь, в квартиру вошел… Коля. Я так и не понял, почему он пришел ко мне не днем, не вечером, а именно в час ночи.

- Здравствуйте, Синицкий, – сказал Коля.

У него ужасная манера – он меня зовет всегда только по фамилии. Сергей тоже любил называть меня по фамилии, но Коля все-таки не Сергей.

- Здравствуй, Коля, – ответил я. – Какими судьбами?

- Синицкий, отдайте, пожалуйста, наши кассеты, – сказал Коля, не ответив на мой дурацкий вопрос.

Я даже не попробовал выразить удивление, недоумение или непонимание. Просто пошел в комнату за кассетами.

- Если почему-либо трудно отдать все, отдайте главную – на которой тишина.

- Я думал, главные – это те, которые наговорены Сергеем, – сказал я, возвращаясь с кассетами в руках.

- Если отец выживет, он еще наговорит, – спокойно ответствовал Коля. – Главная – это все-таки беззвучная.

Я уже знал, что Сергей не погиб, но пребывает в тяжелейшем состоянии, в интенсивной терапии, я звонил в больницу из Питера через день, то, как врачи боролись за жизнь Сергея, было мне известно, поэтому простительно, что мой вопрос относился не к первой фразе Коли, а ко второй.

- Почему главная – беззвучная? – удивился я.

- Потому что на ней я сделал «бэкап».

- А что это такое?

- Это резервная копия папиного жесткого диска. Ее можно делать на дискетах, на другом жестком диске или на магнитофонной ленте. Когда несколько месяцев назад я заметил, что Костька как-то уж очень подозрительно крутится вокруг компьютера, я потихоньку от всех сделал этот «бэкат. Тем более что мне в институте на время дали соответствующий ленточный накопитель.

- И что? – спросил я.

- А то, что я сделал копию и подложил к нормальным аудиокассетам. Подумал, если Костька что-нибудь напортит, я порадую отца. А не напортит – так и говорить не о чем. И только на днях я узнал, что Костька все-таки напортил. На этой ленте – копия «Черной книги», уж не знаю, говорит это вам о чем-нибудь или нет. Но если бы вы эти кассеты не сперли, возможно, они исчезли бы по-другому. И безвозвратно. Так что вам даже спасибо.

Я остолбенел.

- Значит, «Черная книга» все-таки жива?

- Жива, – спокойно сказал Коля.

- Как там мама? – спросил я. Реакции на этот вопрос я, честно говоря, побаивался. – Как ни позвоню вам домой, либо никто не отвечает, либо разъединяется линия.

Коля взглянул на меня исподлобья.

- Это не линия, это мама, – буркнул он. – Не нужно было отца там бросать, тогда и трубку не бросали бы. Ну ладно. Я тороплюсь. У меня еще дела есть в Питере, а утром дневным поездом в Москву. Костьку искать надо. Он в тот вечер пропал. И до сих пор о нем никаких известий. Мать чуть не умерла от горя. Еле откачали. Всё. Пока.

И Коля ушел.

Через несколько минут я тоже вышел на улицу. А спустя несколько часов обнаружил себя сидящим на парапете набережной позади гостиницы «Прибалтийская».

Передо мной была стена золота.

Такого неба я действительно не видел никогда в жизни.

ЭПИЛЮДИЯ

(которая могла бы стать и прелюдией)

От автора

Возможно, читателям зазочется узнать, что стало с героями и обстоятельствами романа за прошедшие годы. А если не захочется (читателю, скорее всего, абсолютно все равно, что с кем и с чем стало), автор тем не менее скажет. Ему, автору, почему-то представляется это важным.

Как сообщил о себе в Прелюдии Сергей, он выжил, и это действительно так. Сильно пострадал, в значительной степени потерял трудо- и работоспособность, но – выкарабкался и карабкается дальше. Работает уже не в «Сване», а в малозначительном издательстве, служит редактором на полставки (разумеется, по инвалидности), по-прежнему выпускает книжки. Эти книжки мало кому интересны, однако деньги все же приносят...

Издательство «Сван» существует, но уже без Сергея Андреенко, и возглавляет его, конечно же, Эдуард Семенович. А вот издательства братьев Токаревых больше нет. Исчезло без следа…

Вообще, многое исчезло, и исчезли тоже многие.

Исчез банк «Крипт». Пропал, растворился в безвестности Банкир. Нет больше Марка Леонидовича Штайнера – тихо умер своей смертью. Зато Аль Берт умер не своей смертью: Альберта убили. Четыре пули в голову. По числу четырех мальчиков, ставших трупами…

«Бальзака» с тех пор тоже никто нигде никогда не видел.

А самое печальное, самое страшное, самое ужасное – Костик исчез навсегда. С концами. Где он, что он – неизвестно никому.

Катя – она, слава богу, жива и здорова – считает, что Костик не сгинул. Ждет его каждый день, каждую минуту. Возможно, только надежда и держит ее на поверхности этой жизни.

Николай – с ним тоже ничего печального не произошло, – напротив, считает, что Костика нет в живых, и за главного виновника его гибели держит почему-то Синицкого, которого ненавидит лютой ненавистью.

Синицкий этого не знает. Он вообще многого не знает. Синицкий уехал из России и живет за рубежом, где умудряется увлеченно писать и с успехом печататься.

Но Костика все же нет…

Если увидите где-нибудь молодого человека с правильными, пинтуриккьевскими чертами лица… красивого, атлетически сложенного молодого человека, лишенного большого пальца правой руки, – не исключено, что это он…

От Сергея Андреенко

Возможно, читателю захочется узнать, что стало с прототипами героев… Какое казенное слово – «прототип»... В переводе с латыни, между прочим, – «изначальный оттиск, первый образ». Так вот, если читатель захочет узнать (скорее всего, такого желания у него не возникнет), что стало с первообразами героев, то – пожалуйста.

Прототип Банкира, как и сам Банкир, исчез, растворился в безвестности.

Первообраз Аль Берта, напротив, жив и здоров. Прототип Максима Борисова тоже здравствует.

А первообраз Марка Штайнера, увы, скончался. Прототипы Кати, Николая и самого Сергея Андреенко, слава богу, живут нормальной жизнью.

Первообраз Тимура Маркова, к несчастью, никуда не делся и продолжает свою жуткую деятельность.

А вот прототип Костика – на этот раз к счастью – не имеет ничего общего с криминалом и занимается творчеством.

Первообраз издательства «Сван» существует, а первообраз издательства братьев Токаревых – нет.

Прототип Синицкого и вправду за границей.

Самое интересное, что прототип «Черной книги» существовал. И сама «Черная книга» вышла из печати.

Вот, пожалуйста: Черная книга денег. – М.: СВАН, 1997. ISBN 5-8933-0579-0.

Вы хотите знать, где она? Я тоже хотел бы это знать. Наверное, там же, где «Алмазная война», «Евангелие от Иуды» (не апокрифическое, а написанное одним хорошим современным писателем и замечательным журналистом) и многие другие книги, поглощенные странными черными дырами действительности. В Сети вы их не найдете, ну, может быть, встретите упоминание, либо краткую аннотацию, либо чей-то случайный отзыв, и за то спасибо.

Такое бывало, есть и будет. Вроде бы готовится книга, и никто этому не мешает, ну, может, книга не совсем приветственная (в том смысле, что нашлось бы немало людей, которые никоим образом не приветствовали бы ее появление), но тем не менее готовится, и даже печатается, и появляются первые экземпляры, а потом – р-раз! – и книги нет. Может, тираж уничтожен. Может, сгнил на складе. Может, вывезен неизвестными людьми неизвестной ночью в неизвестном направлении. Я, Сергей Андреенко, будучи издателем, с такими случаями сталкивался.

И «Черная книга» не стала исключением из этого никому не известного правила.

Была – и нет ее.

А вообще говоря, зачем она вам нужна, эта «Черная книга»? То, что там было собрано, – даже не цветочки, а непроклюнувшиеся почки по сравнению с теми ягодками, что произрастают ныне.

Тогда воровали миллионами. Сейчас – миллиардами. Вот-вот мы узнаем – право, ждать осталось недолго, – что кто-то утянул триллион. Причем в нынешних деньгах, а не в тех, когда доллар стоил пять тысяч рублей.

И мы об этом знаем. И узнаём постоянно – стоит лишь включить телевизор-радио-компьютер, стоит лишь открыть газету (если кто-то их еще открывает) или выйти в Сеть по айфону-смартфону-айпаду. Новая «Черная книга денег» пишется постоянно, только вот собирать эту информацию воедино и пытаться ее издать – бессмысленно. Очередная черная дыра очередную «Черную книгу» и проглотит.

Такие дела, как сказал бы Курт Воннегут…

От автора

Когда эта книга впервые увидела свет (не «Черная книга», а та, что перед вами) – как я уже говорил, это было довольно давно, – появились и отклики на нее.

Почему-то по большей части откликались растения. Тот, кто внимательно прочитал роман, должен понять, что в назывании людей растениями ничего предосудительного нет – чистая этимология.

Одно растение обозвало роман «шестидесятническим», как будто есть какой-то смысл в том, чтобы нарезать жизнь общества десятилетними кусками и наделять каждый кусок некой особой магией, черной или белой. Я не против того, чтобы меня называли «шестидесятником». Впрочем, на «пятидесятника», «семидесятника», «восьмидесятника» и даже «девяностовика» тоже откликаюсь.

Другое растение лепетало что-то о старомодности и отживших либеральных ценностях. Честно говоря, я и в старомодности не вижу ничего плохого, а слово «либеральный» происходит от латинского «либер» – «свободный, беспрепятственный, неукротимый, вольный», так что получился даже комплимент, если не обращать внимания на бессмысленное словечко «отживший». Можно пойти дальше и увидеть в «либер» тот же протоиндоевропейский корень leudh, от которого в конечном итоге произошло русское слово «люди», так что растение попыталось обозвать меня своим собственным именем. Забавно. А вообще, обвинение в «свободе мысли» – скорее награда, чем порицание.

Если же под «отжившей ценностью» то растение разумело жизнь человеческую, то здесь меня не переубедить и не победить: НУЛЬ – по-прежнему единственная мыслимая для меня религия.

Было и еще одно растение, которое гневно обрушилось на автора романа, то есть меня, обвинив этого автора… во лжи: мол, упомянутый литератор никогда в Америке не был, стало быть, нечего и писать про Америку, да и вообще нечего тут писать… Я тогда очень разозлился, сочинил гневную статью, хотел даже подать в суд, но… передумал. А статью – не опубликовал. Ну, обиженное Богом это растение, завистливое, языкатое, но глупое – что с ним судиться-то… И в конечном счете, жил я в Америке или нет (да жил, жил, и подолгу) – это мое, автора, частное дело: исповедь-то не об Америке и не перед Америкой. Странные растения эти… растения.

Ну и так далее…

Если уж совсем откровенно, то больше всего меня задели не бормотания тех давних критиков-растений, а рассуждения моего собственного героя, приведенные чуть выше. Рассуждения о прототипах. Собственно, кому какое дело до прототипов? Да и прототипы эти, если по правде, люди весьма обидчивые.

Некоторые прототипы, не названные, а лишь обозначенные в романе, после выхода книги в свет перестали со мной разговаривать. Ну и пожалуйста…

Прототип Кати обиделась на то, что ее прототип-сын изображен убийцей. Я это пережил…

Прототип Кости вообще никак не прореагировал на свою «прототипичность». Обидно, но и с этим удалось справиться…

Прототип Николая тоже выразил свой протест. Обошлось…

Но вот чего не знает мой герой, незадачливый Сергей Андреенко: был человек, который НЕ СТАЛ прототипом кого бы то ни было из героев этой книги, и этот человек очень расстроился, когда книга вышла в свет

- Папа, – сказал он мне, – ну почему же в романе нет меня?!

Так и сказал: «папа». Потому что этим человеком был мой старший сын. Его звали Никита.

Он очень хотел оказаться среди героев-протогипов романа. Никите казалось, что там ему самое место. И обида на меня, рассеянного автора и невнимательного отца, была искренней.

В жизни для него не осталось места.

Никита умер. От тяжелой болезни.

Его могилы не существует. Пепел, как и завещал сын был развеян над Финским заливом…

Черные слова. Страшная судьба. Чудовищная рана. Она кровит постоянно. Ежедневно. И еженощно.

Не должны родители переживать своих детей! Прав был Брэдбери: «Что бы вы ни делали, не умирайте Ваши дети никогда вам этого не простят». Но великий писатель мог бы дать и другой, еще более важный совет: «Делайте все, чтобы ваши дети не умирали. Вы себе этого никогда не простите».

Я – не сделал. И себе – не простил.

Вот, сынок, ты и попал в книгу наконец. Правда, не в «игру», а в «доигрывание», так уж получилось. Извини…

Очень грустно. А еще более грустно то, что ты никогда не узнаешь о посвященном тебе стихотворении. Вот оно:

Жизнь прошла бессмысленно и странно,

словно шар, катившийся в пыли.

Иногда колёсно, чаще санно,

не торопко, реже ураганно,

Годы шли… Но всё же годы шли.

Мальчик мой, ты умер молодой…

Жил неэкономно, неуёмно…

Хуже нет, когда, уже седой,

пепел сына сеешь над водой…

Жизнь прошла бессмысленно и стрёмно.

Жизнь прошла, оставив тонкий след,

не чернильный даже – карандашный:

ластиком махнут, и следа нет.

Годы шли, а не осталось - лет.

Жизнь прошла бессмысленно и страшно.

Я НЕ МОГУ! Как рассказчик, как нарратор (глупое слово), протагонист (умное слово), наконец, как человек, которому в этой книге не дали даже имени, я НЕ МОГУ допустить, чтобы исповедь заканчивалась такими словами. К черту игры и доигрывания! Черт с ними, с героями. типами, прототипами, образами и первообразами! Играть, заигрывать и заигрываться можно бесконечно долго, но точку ставит все же не игрок, а судьба. Поэтому я должен, просто обязан дописать это стихотворение. Да, я, герой этой книги, дописываю стихотворение автора, потому что главный смысл древнегреческого слова «герой» (ἥρως) – «защитник», и я считаю себя вправе защитить то, что мне дорого, в том числе и автора, который, возможно, этого не застуживает.

Даже «мрамор царственных могил»

Искрошится раньше этой книги,

Как Шекспир когда-то говорил,

Годы – прах. Окаменевший ил.

Живы лишь мгновения и миги.

1996-2013

Content

Бабенко Виталий Тимофеевич Нуль