Тове Дитлевсен

Комната Вильхельма

No Kidding Press

2022

Tove Ditlevsen

Vilhelms værelse

Gyldendal

Издание осуществлено при поддержке Danish Arts Foundation

© Tove Ditlevsen & Gyldendal, Copenhagen 1975. Published by agreement with Gyldendal Group Agency

© Анна Рахманько, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2022

* * *

Комната Вильхельма

1

Комнаты больше не существует. Каждый раз, без дела проходя мимо, я заглядывала в мутные окна и следила за ее разрушением. Я молча стояла на бульваре и наблюдала за разрушителями в белом: они всегда делали вид, что не замечают меня. Однако между нами установилось странное, нелепое соглашение, как между двумя обнимающимися людьми, которые ненавидят друг друга до глубины души. Стоило мне в ярких лучах солнца прижаться лицом к окну — и разрушителей тут же охватывало что-то наподобие опьянения, казалось, оно наполняло их сверхчеловеческими силами. Они рушили стены, тащили двери на обнаженных потных спинах, бросали их в контейнер — он стоял прямо у ворот. Пол сотрясался от их чрезмерных движений, напоминающих танец: крошечные половицы паркета не выдерживали их тяжести. Как только исчез высокий потолок с изящной лепкой и тучными алебастровыми ангелами, исчез и мой интерес к этому опустошению, и я принялась восстанавливать комнату внутри себя. Теперь она жила там, наполненная шепчущимися тенями, кротким смехом, напоминавшим насмешливые крики птиц, и теплыми слезами, которые либо можно унять поцелуями, либо им нужно позволить свободно сочиться, словно влаге из разрывов в обоях со следами страсти и сомнений. Я хочу написать книгу о комнате Вильхельма и о событиях, которые в ней начались или произошли. Они привели к смерти Лизе, мне же удалось выжить — и лишь для того, чтобы записать ее общую с Вильхельмом историю. Другого смысла существования у меня нет. Мальчик живет в школе-интернате, куда его отдал отец — после смерти матери ребенок просто рассыпался на части. Это было разумным решением родителя. По выходным мальчика навещает девочка Лене — она похожа на его мать в молодости; они только и разговаривают, что о его детстве — таком мрачном и захватывающем, словно сказка. По сравнению с ним собственное детство кажется Лене таким скучным, что она даже не осмеливается заикнуться о нем. Я же одна, и всё, что делаю, исходит изнутри меня. Люди проходят насквозь, словно я всего лишь тень; только немногие воспринимают меня, как это делали разрушители, но остаются тактичными и притворяются, что не замечают.

Моя нынешняя квартира всего в двух улицах от прежней, но здесь не удастся жить по-настоящему. Слово «дом» потеряло свое значение, стало просто чем-то, что было у меня когда-то. Я сижу за печатной машинкой — она иногда сама решает, какую клавишу нажать. Кроме кровати, шкафа и комода, в этой чуждой мне комнате больше ничего нет. Окна выходят на небольшой двор с мусорными контейнерами и велосипедной парковкой, в точности как в детстве. Остальные три комнаты всё еще заставлены коробками — правда, здесь пожилой вдовец не снял рулонные шторы и гардины, они всё равно не подошли бы к его новой квартире, добытой для него профсоюзом, когда переговорщики наконец-то воспользовались шансом разместить свои системы ЭВМ в бывшей комнате Вильхельма. Это говорит само за себя: комнату должны были разрушить, и переговорщики, с их глупыми и влажными глазами, так же как я и разрушители, стали всего лишь уловкой, чтобы добраться до внутренней истины, наполняющей любую человеческую жизнь смыслом и интересом. В истории Лизе и Вильхельма, которая в итоге, может быть, расскажет о многом другом, не было никаких случайностей и совершенно ничто не могло пойти иначе. Большинство фактов не имеют никакого значения, но некоторые из них неожиданно приобретают удивительный смысл, словно случайно вылавливаешь из мешка тряпку, которая добавляет узорам недостающей динамики и красоты.

Сегодня увезли контейнер, всё ценное оттуда вынули. Оставшееся — бесполезное, ломаный хлам: Вильхельм и Лизе никогда не прирастали сердцем к вещам; два человека, которые каждый день на протяжении двадцати лет навечно расходятся, не могут нажить ничего нового и хоть что-то изменить. Я выбросила любые изображения, чтобы лучше сосредоточиться на картинах на стенках моего сердца. Оставила только одно: моментальный фотоснимок Вильхельма и Лизе на холме Химмельбьерге. Мы молодые и счастливые и излучаем такую влюбленность, что, возможно, даже вызываем зависть у фотографа. Очередное начало с чистого листа пробуждает в людях желание разрушить уже созданное прекрасное сооружение или по крайней мере пересобрать камни так, чтобы оно получилось кривым и неправильным и больше не слепило глаза. Самое странное в настоящей любви — она хочет быть выставлена напоказ, как будто всё, что бы ни делали эти двое счастливцев, требует к себе внимания целого мира. Уже невозможно припомнить всего, что на самом деле было сказано друг другу, хотя тогда это и казалось страшно важным, и они почти не теряли времени на сон, ведь он означал молчание. Не успевали они осознать это, как молчание уже становилось естественным, а разговоры — своеобразной лихорадкой, охватывавшей их. И опасная пустота начинала заполнять зазоры между словами, которые они по несколько раз перекатывали во рту, прежде чем решались выплеснуть. Стены сдвигались, в комнате нечем было дышать. Но приходилось что-то говорить, неважно что, хотя и это стало непосильным: слова тонули в глубокой горькой тоске наших душ.

Остались лишь (с прошлого года в Биркерёде) такие слова, как «мясник», «дождь» или «мальчик», и мы со скрежетом перемалывали их сухими тихими голосами, чтобы избежать чего-нибудь страшного, предотвратить это порочное и необратимое событие. Был ли Вильхельм красивым? Безупречная кожа цвета густых сливок, смешанных с кофе. Высокие скулы, казалось, подтягивали глаза к вискам. Серо-карие, с темной каемкой вокруг радужки — под ними уже стлались дымчатые тени, которые выдавали наполненную страданиями и страстями жизнь. Я не понимала, как женщинам, которым не довелось его повстречать, удавалось чувствовать себя счастливыми, но точно так же потом я не понимала, как кто-нибудь мог влюбляться в него, когда я сама уже давно его не любила. Но они могли (нежная смиренная вереница парикмахерш, продавщиц, стажерок и фабричных работниц) и влюблялись, и с их чувством к нему ярко разгоралось и мое, и оно гнало прочь из его сердца, полного тайн, этих маковых барышень, эти хрупкие наброски, тонкие начинания. Мой Вильхельм, мой!

И, конечно, именно Милле — я привязалась к ней так крепко, что даже не знала, по кому из них больше скучаю, — именно она увела его! Милле не была ни молодой, ни красивой, ни умной, но ее хладнокровие превзошло наше, когда мы, изнуренные своей страстью, лежали и смеялись над маковыми барышнями, чьи прохладные лепестки беспрепятственно уносил ветер. «Так больше не могло продолжаться», — писала она в своем дурацком письме. Но что все наши страдания рядом с блаженством удовольствия? Полгода назад, узнав, что Вильхельм растолстел, Лизе металась в бессильной ярости. Милле набивала его, словно тушку гуся, холила, начищала и погребала все его темные мысли под горой печеночного паштета. Так не стало того Вильхельма, которого знала Лизе, от Милле ее воротило. Обычно гнев обрушивается на любовницу, но даже с ней Лизе помирилась, когда уничтожила собственный мир. А теперь я расскажу свою историю, и лишь потому, что просто обязана. И никому другому не сделать этого с той же точностью и непринужденностью…

2

Фру Томсен жила на доходы от сдачи комнаты молодым юношам из хороших семей. По крайней мере, именно таких она зазывала в своих газетных объявлениях. Я не вполне исключаю возможность, что в незапамятные времена где-то в ее огромной и грязной квартире существовало несколько таких свежих, еще с юношеским пушком парней, но, поскольку один лишь ее взгляд студил кровь в моих венах, исхожу из того, что они мгновенно исчезали. Фру Томсен подозревала своих съемщиков во всех нераскрытых преступлениях и почти не позволяла себе спать в страхе упустить недостающую улику, постоянно и неутомимо следила за передвижениями жильцов. Если они не исчезали сами, хозяйка выставляла их на улицу. А новые постояльцы появлялись прежде, чем она успевала сменить постельное белье. По крайней мере, так она объясняла им охрипшим запыхавшимся голосом, не поспевающим за мыслями, точно у людей с заиканием. Дойдя до красочного описания невообразимого блуда съехавших жильцов и причитаний о невозможности занять их делом — ведь она несчастная, больная и старая вдова, знавшая лучшие времена, — фру смягчалась до монотонного блеяния. Квартиранты фру Томсен становились всё старше и уродливее, и единственным занятием, которому они посвящали себя, был подсчет клопиных укусов, оставленных насекомыми за ночь.

Старухе же было всё равно. Стоило им пожаловаться — и, опередив квартирантов, она выставляла их за порог. Нередко она призывала для этого полицию и не забывала обратить внимание комиссара на все нераскрытые убийства, случившиеся за последние дни — и всегда в то время суток, когда подозрительным съемщикам удавалось ускользнуть из-под ее надзора. Она не упускала случая добавить, что однажды и ее найдут в постели с перерезанной глоткой. Я же не признаю ее правоту: если такое существование и возможно, то всевышний обычно отправляет жестокую и мгновенную смерть. Но меня не интересовало, что ожидало фру Томсен. Она всего лишь лоскуток моего мутного сознания, что покачивается на волнах слов и причаливает к ним с просьбой о помощи, в точности как я прошу читателей о помощи и даже о любви, в каком бы образе ни появлялось мое лицо: жидкое и нематериальное, как отражение в неспокойной воде, оно всплывало впереди других лиц, за которые было намного проще уцепиться.

Мы жили этажом ниже фру Томсен. Так как она редко выходила за порог своей квартиры, за все десять лет я встречала ее только три или четыре раза. Она молча впивалась в меня изучающим взглядом, будто хотела чего-то и злилась, что еще не наступило время. Ее глаза всегда были налиты кровью, словно она никогда не спала, и в ее уродстве крылось что-то настолько совершенное, что пробуждало во мне трепет уважения. Ее взгляд был таким холодным и ненасытным, что еще несколько дней после встречи наводил на меня страх. Ее спальня находилась прямо над комнатой Вильхельма, и я ощущала, как ее низкие пошлые мысли просачиваются сквозь потолок и смешиваются с моими — различить их было невозможно. Я почти уверена, что она стояла, прижавшись хрящеватым волосатым ухом к входной двери, в тот день, когда Милле неожиданно появилась в гостиной и заявила: «Как ужасно! Он больше никогда не вернется, и это после двадцати одного года вместе!» Вскинула руки, и ее лицо стало мокрым, словно кто-то нажал на кнопку включения оросительной системы, и я бросилась к ней, чтобы затолкать в нее слова обратно вместе с кучей зубов, готовых раствориться, как и вся Милле вместе со скелетом: ей хотелось превратиться всего лишь в мокрое место. Чуткость Милле, ее ужасная нехватка понимания, ее пронырливость! И мальчик, повзрослевший в одно мгновение, смотрел на всё глазами своего отца и пользовался его голосом: «Исчезни немедленно! Ты уже натворила достаточно бед!»

Довольной старухе пришлось, сгорбившись, убраться к себе. Она ненавидела всех женщин без исключения, если они были моложе и красивее нее, что означало примерно всю женскую часть человечества. Она ненавидела миф о настоящей любви, и этот день доказывал ее сомнения в существовании этого чувства. Но всё же тень такой любви лежала между уродливой хозяйкой и молодым человеком, которого покинула жизнь — да он и сам себя покинул. На нем старуха практиковала нездоровую силу притяжения — так что даже вонь из ее рта была частью этого.

Пусть и не в полную силу, но Курт всё-таки жил. Каждый раз утром, когда фру Томсен заходила к нему, он притворялся спящим, но сердце колотилось от мыслей, что может произойти. Вокруг становилось темно, и пока она, прихрамывая, приближалась к нему со своей беспрерывной болтовней и шуршанием нескончаемых газет, его тело начинало пылать. Он нежно гладил себя под скомканным одеялом покойного херре Томсена, которое пахло нафталином так резко, что истощенные клопы предпочитали погибнуть голодной смертью, чем приблизиться к нему. Хозяйка забавляла его невообразимыми историями об отвратительных убийствах на сексуальной почве и ужасающих смертельных муках, за которыми она, казалось, следила с равнодушной аналитической ясностью, словно планируя собрать наблюдения в некий научный труд. Под дрожащими веками Курт видел разбросанные по операционному столу воспаленные внутренности, и пьяные врачи тщетно пытались запихнуть их обратно. И он с жутким нетерпением ожидал мгновения, когда пациент очнется от наркоза и скончается от штормового моря крови и безумной боли.

Существовало много разных вариаций необычного ораторского представления, которое фру Томсен растягивала, насколько только можно, прерываясь только на надрывные отчеты еженедельных изданий о прекрасных юных девушках, отважно смотрящих в глаза надвигающейся смерти от рака, или о несчастной семье, чей ребенок был найден мертвым и подвергнутым грубому надругательству рядом с мусорными контейнерами, причем в ту самую ночь, когда исчез квартирант. Но она никогда не упускала нужного момента. Как только жертва начинала задыхаться, а руки под одеялом застывали на одном месте, она скидывала с себя синий халат и бросалась на него со страстью, которая только росла от ответного пренебрежения. Тогда он наконец-то открывал свои удивленные кукольные глаза: они были наполнены своего рода взволнованным восхищением перед силой в этом истощенном теле. После он мгновенно засыпал и, так как его совершенно не интересовали другие люди, никогда не задумывался над жизнью своей причудливой любовницы, когда она находилась вне поля зрения. Ему это было безразлично, точно так же, как не волновал его и вопрос, почему жертва до сих пор не сдалась и не умерла от одной из многочисленных неудачных операций. Единственное объяснение, иногда мелькавшее у него в голове, было таким же, как и у всех окружающих: жертва существовала лишь в его фантазиях. Но Курт не осознавал этого, потому что никогда не испытывал надобности в самоанализе. Некоторые ждали от него великих свершений. Он и в самом деле когда-то — до того, как люди перестали ждать от него хоть чего-нибудь, — принимался за целый ряд невнятных начинаний. Но фру Томсен, которая не позволяла никакой ценности оставаться неиспользованной и приписывала другим людям столь же низкие свойства, какими обладала сама, — фру Томсен уже давно раздражало, что это здоровое и пригодное тело валялось без дела, причем за ее счет. Не исключено, что ее заботило его счастье, но только если оно могло привести к несчастью окружающих. Кроме убийств и других жутких новостей она каждое утро скрупулезно изучала страницы с объявлениями. Она настолько была озабочена тем, чтобы успеть прочитать их быстрее всех, что стояла наготове за дверью и подхватывала газеты прежде, чем они успевали коснуться пола.

Этим воскресным утром Куртом, как обычно, владела ленивая дремота, в то время как уверенность в том, что скоро должно случиться, росла в нем, словно плод, который созрел ночью и ждал, чтобы его сорвали. Но этот благоговейный, ужасный и волнующий момент не наступил, потому что старуха ворвалась в комнату, в суматохе забыв прихлопнуть на лысом темени свой привычный сальный парик. (Волосы она потеряла еще во время одной из неудачных операций, проведенных врачом, с которым до сих пор судилась.) Курт ошеломленно уставился на нее, в его голове пронеслась мысль: дом в огне, или жилец-убийца гонится за фру Томсен с ножом. Тут взгляд упал на раскрытую газету в ее трясущихся руках, и он мгновенно ощутил себя уставшим и совершенно беззащитным. Мелкая дрожь в кончиках его пальцев утихла, и он недовольно сжал узкие ноздри, когда она опустилась на край его кровати и врезалась сухим ребристым ногтем в объявление с красным обрамлением, и без того выделявшееся своей длиной.

— Это она, — прошипела старуха ему в ухо. — Никаких сомнений. Прочти! Шанс всей твоей жизни.

— Кто? — Курт прижался к стене, словно надеясь, что та поглотит его хрупкое тело (хозяйка кормила только при необходимости и время от времени), вберет в свою кислую влагу и позволит проскользнуть между слоями обоев.

— Эта, что живет под нами, Лизе Мундус со своими любовными стихами. Я частенько тебе рассказывала, что у них творится. Мне всё стало ясно, когда увидела, как они с мальчишкой возвращаются с летних каникул одни. Предыдущий был слишком для нее умен. Она сбежала от него с этим, с нынешним. Брошенную женщину всегда узнаешь — по крайней мере, я могу: она выглядит голее, чем если ее совсем раздеть. Месяц назад за ней приезжала скорая, и такое уже не в первый раз. Хотя ее мужчина красотой и не отличался, сумасшедшая жена — это, должно быть, сущий ад. Она считала себя слишком утонченной, чтобы со мной здороваться. Но оказалась не слишком утонченной, чтобы дать объявление о поиске нового мужчины! Я-то никогда не опускалась так низко.

Всё это словоизвержение происходило на одном дыхании и с такой одержимостью, будто старуха боялась, что голос ее иссякнет, прежде чем она выскажется. Курту в этот момент казалось, что, будь у него нож и хотя бы толика злости и энергии, он с совершенным хладнокровием перерезал бы ей глотку. Жизнь была перебежкой от одного убежища к другому. От одной мечты к другой, а между мечтами только голод, холод и страхи…

Он прикрыл глаза и залез еще глубже под нафталиновое одеяло. Вежливо произнес:

— Если вы непременно хотите, чтобы я прочел это объявление, будьте так добры привести себя тем временем в порядок.

Он никогда не обращался к этой женщине на «ты», имени ее он тоже не знал.

Фру Томсен, которая очень ценила хорошие манеры, покорно удалилась, издав такой звук, будто проглотила устрицу. Курт рассеянно прочитал объявление, пытаясь вспомнить, что же он слышал об этой женщине. Но сюда же влились похожие истории, зловонные и раздражающие авантюры из человеческой клоаки — это был единственный мир, знакомый старухе: извращения, которые становились только чудовищнее от одного лишь намека на них. Зевая, он пробежался взглядом по объявлению, пользуясь своей почти утраченной способностью зацепиться за самое важное. «Вырвавшаяся из долгого и несчастливого брака, пятидесятилетняя, но молодая душой, с чудесным сыном пятнадцати лет, известная личность в датской литературе, летний домик, просторная квартира в центре города, временно выбитая из колеи нервным срывом, желательно с машиной». Курт выронил газету на грязный пол и вдруг почувствовал непреодолимое желание увидеть небо. Он почти двадцать лет перебивался лишь узкой полоской, которую удавалось разглядеть между крышами и стенами. Он потряс головой, чтобы тоска снова опустилась на дно, где и полагалось быть прошлому. Он не дорожил воспоминаниями; если к ним никогда не возвращаться, они тускнеют и исчезают. Возраст женщины испугал его, как и наличие друзей детства: со временем они превратились в карикатуры детей, которых он когда-то знал и с которыми когда-то играл. Курт Ущербный приходил в ужас от одной только мысли о страшных взаимообязанностях, которые могла потребовать эта женщина. Но Курт Добрый был тронут скромным выражением «желательно с машиной» и видел в этом не более чем отчаянную возможность ускользнуть от бессердечных требований хозяйки. Усталость повисла за его веками красными танцующими точками: всё было кончено — мечта осталась позади, и необходимо было совершить неисчислимое множество неприятных действий. В жизни Курта всегда присутствовало что-то такое, что больше не могло продолжаться, стоило ему только с этим смириться. Тут его существование едва ли отличалось от жизни других людей. Всегда найдется кровать умершего и кто-нибудь подходящий, чтобы расправить на простынях глубокие интимные складки, образовавшиеся за ночь. Всегда найдется фру Томсен, чтобы объявить, что этому нужно положить конец, и Курт Добрый или Курт Грозный, которому придется с этим смириться.

Когда хозяйка, у которой, по ее собственному выражению, недоставало более половины всех жизненно важных внутренних органов, а остальные находились в угрожающем состоянии, вернулась в свою бездонную пещеру сладострастия, одного ее вида было достаточно, чтобы изгнать из головы Курта любые мысли о спасении. Она натянула не только седой плешивый парик, но и что-то напоминавшее платье, синее и ниспадающее, которое — что бы это ни значило — разрушило их странный утренний ритуал навсегда.

— Вы правы, — смиренно произнес Курт. — Это шанс всей моей жизни.

Кто-то или что-то закопошилось внизу, в оставленной Вильхельмом комнате. Полоска холодного солнца закрутила водоворотом пыль вокруг незаправленной постели, и кровать слегка поскрипывала на собрании сочинений Хёрупа, которые Вильхельм украл у министра иностранных дел, когда они жили в Студиергордене[1], в те далекие времена, когда никто из них и не мечтал достичь вершин власти, на которых они теперь оказались. Тяжелые шторы источали зловоние, как будто пот пробивался сквозь дешевый парфюм. Возможно, ангел с лепнины на потолке морщил нос от запаха мочи из перевернутой напольной вазы — ею Вильхельм пользовался, когда, пьяный и отчаянный, не мог заставить себя выйти из комнаты. И возможно, в этот самый момент одна из маковых барышень выворачивалась из случайных объятий, пробужденная воспоминаниями о чем-то невероятном, что когда-то произошло с ней, — о чем-то, что стоило забыть, если хотелось жить дальше. Невозможно вообразить, что даже тень всего этого тянулась через сердце хозяйки в тот момент, когда она с улыбкой на губах, обнажавшей ее протезы с голубизной обезжиренного молока, протянула Курту Беглецу ручку и бумагу, чтобы ответить на объявление.

С уверенностью можно заявить: она не осознавала, что этим поступком подписывала смертный приговор единственной форме любви, которую когда-либо знала.

3

Лизе, совершенно отсутствующая, проснулась в слабом синем ночном свете от того, что Грета приподнялась с прямой спиной в своей кровати, как в саркофаге; сухие горящие глаза пристально смотрели на Лизе.

— Я боюсь сойти с ума, — произнесла она.

— Для этого у тебя нет никаких причин. — Лизе успокоила ее. — Просто слабые нервы.

Охваченная жизнерадостностью и физическим благополучием, она проскользнула под кожу Грете и умелой рукой отправила замысловатые откровенные мысли обратно на дно ее кристально-чистого внутреннего мира. Крепкое и красивое тело Греты осторожно опустилось и откинулось на подушку, и голосом обыкновенной домохозяйки она произнесла:

— Лизе, включи свет, выкурим по одной.

Тем самым она помогала Лизе отсутствовать, сама об этом не подозревая. Этому ее научили многочисленные недели совместного житья. Она никогда не оставляла Лизе выбора: решала за нее, руководила и управляла любым ее движением. Сейчас она решила, что Лизе не стоит спать, а нужно покурить. Они лежали, приподнявшись на локтях, при свете ночника и приглушенно беседовали, и их совсем не смущало, что снаружи кто-то кричал. Это всего-навсего новенькая, которая пока просто не разобралась, что к чему. По правилам курить в постели запрещалось, как и зажигать свет ночью, но соблюдение этого предписания никого особо не интересовало. Напротив, если долгое время проявлять признаки ненормального поведения, вас исключат из закрытого отделения для душевнобольных женщин. Каждый согласится со мной, что кричать посреди ночи, бегать голышом по длинному коридору или, что хуже всего, бить цветочные горшки, которыми кухарка фру Водсков, истинная управляющая отделения, украшала узкие подоконники, — всё это ненормально. Такой дерзости не было никаких извинений даже для новеньких, и главному врачу во время его поспешных еженедельных визитов больше не приходило в голову искать оправдания в защиту провинившейся. И в те немногие разы, когда он всё-таки пытался это сделать, фру Водсков всё равно превращала жизнь самонадеянных пациенток в ад, еще худший, чем снаружи, о котором ты, мой любимый, знаешь не понаслышке. Тем болванам, что до сих пор верят, будто миром руководит разум, могло бы, естественно, показаться, что здесь выписывают больных и держат здоровых, но Лизе и Грета вложили всю свою хрупкую безопасность в это кроткое, установленное законом безумие, что и было их самым ярым желанием, — остаться здесь.

— Завтра придет главврач, — сказала Грета, — черт бы его побрал!

— Нам ничего не будет. Я отработала две смены на кухне, а ты помогала садовнику.

Работа в саду свидетельствовала о высоком доверии, этой должности желали все, за исключением тех, кто мечтал выписаться, а таких было немного.

— Завтра явится Курт Третий, — со смехом произнесла Лизе.

— Тебе придется взять его на себя, — серьезно заявила Грета. — Ты больше не можешь продолжать отказываться от них всех. — Последний, кажется, пролежал в рассоле полгода.

От одного только воспоминания о нем Грета залилась смехом. Это был невысокий, полный и лысый банковский служащий, который намеревался продать летний дом Лизе, на выручку купить облигации, а драгоценного мальчика отправить в школу-интернат. Внизу, в ресторане «Сковли», он, как и первый кандидат, угощал кофе и бутербродом с сыром, по-отцовски объясняя Лизе, что не стоит забивать свой маленький мозг всякой ерундой, касающейся денег. Он обо всем позаботится, пока она будет лежать и поправляться. У него отвисла челюсть, когда он узнал, что Лизе передала ведение своих хлопотных денежных дел социальному работнику и ей больше не приходилось забивать свой маленький мозг ничем другим, кроме сотни крон, выделяемых в неделю на карманные расходы.

Объявление было делом рук Греты. Когда выпадало несчастье потерять мужа, несомненно требовалось найти нового и предъявить ему требования, не скрывая собственных преимуществ. Лизе, вероятно, перечислила их все и лишь помогла Грете с написанием трудного слова «литература». Длинное и заметное объявление, разумеется, служило только предлогом, чтобы заполучить Курта Растерянного, который просочился бы сквозь потолок в комнату Вильхельма, — так переговорщики и разрушители были лишь предлогом и сами по себе не представляли никакого интереса. Так вы и я — лишь предлог для роковых взаимодействий между совершенно незнакомыми нам людьми, с которыми мы, возможно, никогда не встретимся. Только Богу известны взаимосвязи, и ему приходиться потакать разного рода веселым или злым прихотям, чтобы не умереть со скуки на своем высоком небе.

Грета, затушив сигарету, отправила неодобрительный взгляд Ван Гогу с отрезанным ухом на стене (или, точнее, совсем без уха).

— Этот — единственный из всех, — задумчиво произнесла она, — кто ни словом не обмолвится о походах на природу.

Мы на мгновение покинем Лизе и Грету: у них всё хорошо, и они ни в ком не нуждаются. Пока они мило и весело болтают о неистовой склонности кандидатов в мужья к путешествиям на природе, мы позволим ночи за окном замереть — пусть она хотя бы разок вздремнет, а утро наступит пораньше. Где-то лежала Милле и разглядывала матовыми глазами-изюминками моего бедного Вильхельма, в котором ей еще не удалось убить воспоминания о нашей с ним сырой, жестоко-яростной и нежной жизни. Но она запаслась терпением. Ей потребовалось два года, чтобы перетащить его из одной постели в другую, теперь же торопиться некуда. Он болен, напуган и беспомощен, но она поставит его на ноги, поскольку, в отличие от маковых барышень, верит: то, что она называет любовью, может творить чудеса. Для начала она потерла ему спину (мой Вильхельм, ведь он принимал ванну лишь на праздник Богоявления), одела в чистую пижаму и уговорила съесть миску супа. Всё вместе это очень разумно и одновременно очень нелепо. И вдруг Милле вся затрепетала, как маленькая хилая птаха. Это чисто физическая усталость. Она пахала как лошадь, чтобы спасти этого редкого и ценного человека от отношений, которые едва не убили его. Несколько месяцев она наблюдала, как он пичкал себя виски и снотворным, которые ей приходилось заказывать по телефону: она ни на секунду не могла оставить его одного. Милле не перебивая слушала его ненавистные и горькие жалобы о брошенной им женщине, как ей казалось, незнакомой, хотя однажды она потерла ей спину. Милле потерла спину и нашему бесприютному мальчику, пока его дорогое лицо не начало расходиться по швам так, что она могла заталкивать в смеющиеся трещины витаминные пилюли и здоровую еду.

Время от времени она слышала сладкие пожелания спокойной ночи, предназначенные другой, и смирилась с тем, что он называет ее чужим именем в те мгновенья коротких отчаянных объятий, которыми было просто невозможно насладиться. Злая Милле устала. Ее злоба заключалась лишь в том, что она не могла смотреть на несчастных людей без того, чтобы не попытаться осчастливить их. И несчастные тянулись к ней, словно обезображенные и умирающие к святому источнику. Они обступали ее, как ядовитые грибы, скорее красивые, чем опасные, если их просто оставить расти в покое. Но Милле не могла оставить в покое темные и непроницаемые умы. Ей нужно было снять гниль с дерева, хотя именно эта гниль и держала его. Ее неутомимость внушала страх и подводила ее только перед лицом полного изнеможения. На мгновение тонкий червячок сомнения закрадывался в ее сердце при виде бледного лица Вильхельма, испещренного каплями пота.

И ее мы тоже оставим спать, пока ночь по моей команде затаила дыхание. Порочная и невинная Милле, чья настоящая сила состояла в отсутствии таланта, растянулась всем своим здоровым правильным крестьянским телом с теплыми и мягкими сосками, опустила тяжелые веки, чуть голубоватые из-за темных зрачков под ними. Просто невозможно не любить Милле хотя бы немного, но не больше, чем эту гнусную фру Томсен, Курта, Грету и Лизе Отсутствующую, потому что я присутствую во всех них — присматриваю за ними, пока ночь дремлет.

Но пора будить Курта, если он хочет успеть на поезд в Роскильде в одежде покойного, которую фру Томсен уже извлекла скрюченными руками из укромных тайников.

4

Они приближались к пивной, каждый со своей стороны, эти два человека, ставшие друг для друга единственной возможностью. Смех ночи разлетался позади Лизе, и хотя Грета и завязала ей грубую зюйдвестку шнурком под самым подбородком, холодный дождь всё равно впивался в лицо жесткими острыми когтями, проходящими сквозь слой коричневых румян — ими Грета пыталась смягчить двадцатилетнюю разницу в возрасте. Несколько прядей свежевымытых волос вырвались из прически чайной дамы[2]. Ее перед зеркалом в ванной Грета сооружала несколько часов при помощи медсестры из отделения, которая, может, что-то и понимала в психических заболеваниях, но совершенно не разбиралась, как должна выглядеть женщина на таком странном рандеву. Словно куропатка, волочащая за собой сломанное крыло, Лизе сделала несколько последних шагов по мокрой грунтовой дорожке — неловко и вприпрыжку, серые глаза под ресницами с толстым слоем туши не отрывались от соломенной крыши пивного заведения. Страх, что Грету выпишут во время ее отлучки — хотя только Лизе разрешили покинуть палату до прихода главврача, — был единственным в мире и отгонял всякие мысли об ожидавшем ее юноше. Так и Курту Охотнику страх никогда больше не увидеть фру Томсен мешал получить хоть какое-то впечатление о Лизе, когда она расположилась напротив него с улыбкой на накрашенных губах — они дрожали, словно у ребенка, готового расплакаться.

— Я с нетерпением ждала встречи с вами, — набравшись храбрости, сказала Лизе. Перед собой она видела лишь мокрую тряпичную куклу, которая вот-вот разойдется по швам.

— Я тоже, — солгал Курт тем обходительным тоном, пользоваться которым его научили люди, когда-то возлагавшие на него большие надежды и потратившие на него много времени. Его молодое, бледное лицо возвышалось над слишком большим воротничком херре Томсена, что делало юношу похожим на клоуна, чье трагическое выражение должно было усилить комический эффект. Официантка с веселым любопытством долго рассматривала причудливого гостя, но не смогла подавить радостное хихиканье, когда до нее дошло, что это один из мужчин Лизе. Пока та принимала заказ, Курт сидел с нахмуренным видом: он не выносил, чтобы в его окружении царило веселье хоть в каком-то проявлении.

— Кофе и сыр, как обычно?

— Да, спасибо, — ответила Лизе, не повернув головы. Она нервно скользила по скатерти холодной рукой, ногти были покрыты розовым перламутровым лаком Греты. Интересно, помнит ли Грета ее наставление? «Если вызовут к врачу, просто скажи, что у тебя всё еще бывают навязчивые идеи».

— Разрешите помочь вам снять плащ?

Курт предпринял слабую попытку встать, но Лизе быстро его опередила и сама сняла плащ, повесив вместе с зюйдвесткой на крючок в стене. Когда она снова села, с любовью завернутая в платье чайной дамы, одолженное у Греты, обоих заняли размышления о том, что бы такое сказать, чтобы перейти к делу.

— Забавно, — сказала Лизе, — что вы живете прямо надо мной.

— Да, но, как я уже писал в письме, оставаться там я больше не могу. Фру Томсен поставила меня в совершенно безвыходное положение.

— Вы можете поселиться в комнате моего мужа, — торопливо произнесла Лиза.

— А что, если он вернется?

— Не вернется.

— А мальчик?

— Он не будет возражать.

Короткие, напоминавшие деловые переговоры фразы грубо сорвали занавес между Лизе и мерзкой действительностью. Она отчаянно пыталась схватиться за него, стягивая обеими руками ворот платья, словно опасаясь, что мужчина может разорвать на ней одежду и изнасиловать прямо здесь. Она наблюдала за дождем, и несколько нежных строк возникли у нее в сознании и слетели с губ сочными цветами:

Повсюду на улицах дождь,

И он же в сердце моем.

Я целый мир обошла,

Покоя не обретя.

Курт ее не слушал. Со свойственной нищете близорукостью он был поглощен мыслями: как остатками вшивого начального капитала, которым его снабдила фру Томсен, покрыть и счет в ресторане, и такси до станции. Обратный билет у него был. Преодолеть большое расстояние пешком представлялось ему столь же маловероятным, как и позволить женщине платить за себя в общественном месте.

— Верлен… — совершенно напрасно объясняла ему Лизе, пытаясь припомнить отрывки письма Курта, за которые уцепилась, потому что Грете они показались очаровательными. Что-то насчет прерванного юридического образования, которое, к сожалению, не оставляло ему столько времени, сколько бы он хотел посвящать литературе, а ведь именно она была его любимым предметом в гимназии. Что-то насчет неловкой ситуации — какой-то скорой перспективы. Одинокий, жаждущий любви. Лизе захотелось — несчастье сделало ее такой же близорукой, как нищета — Курта — со всем этим покончить, вернуться домой и дать Грете удовлетворительный отчет, та наверняка нетерпеливо ждала ее в комнате с оранжевым светом от гардин, вечно задернутых. Неожиданно ее снова накрыло страхом, что Грету могли выписать, пока она транжирила тут время. Накрыло так сильно, что ей необходимо было узнать об этом прямо сейчас.

— Мне нужно отлучиться и позвонить, — объяснила она и положила на стол три бумажные купюры по десять крон. — Ты пока можешь рассчитаться, — она отлично понимала его смущение, так что выбрала легкий и тактичный способ помочь ему с этим справиться. Лизе перешла на «ты»: он моложе ее и не мог предложить подобное первым.

— Грета, — произнесла она задыхаясь, — главный врач уже заходил?

— Нет, он заболел, тебе нечего опасаться. Ну как дела?

— Великолепно, — Лизе счастливо рассмеялась. — Он ужасно милый. И сделал комплимент твоему платью.

— Серьезно сделал? Значит, я не ошиблась в его письме. Не забудь в конце дать ему ключи от квартиры.

— Да, но ему нужны деньги — кажется, у него нет и пяти эре.

— Отдай ему всё, что у тебя с собой, — велела Грета, — а завтра можешь отправить чек. И спроси, умеет ли он готовить. Ты рассказывала, что фру Андерсен не особо хорошо это делает.

— Да, спрошу, — пообещала Лизе, укутанная не только в платье Греты, но и в ее безграничное доверие к молодым людям с образованием и изящным стилем письма.

C разгоряченными щеками она поспешила к столу, напоминая теперь уже не подбитую птаху, а скорее ту, кого Курт с ужасом представлял себе как знатную даму. Он слишком устал, чтобы вообразить что-либо, кроме долгого сна в нежной постели под одеялом какого-то незнакомца.

Он с рассеянной и вежливой улыбкой взял ключи и, собрав остатки внимания, выслушал заверения Лизе, что чек придет завтра же. Сам же он заверил ее, что умеет готовить, и, несмотря на облегчение — ведь ему удалось выпутаться из затруднительного положения (такое же облегчение испытывает крыса, завидев свет на другом конце узкой канализационной трубы), — его гордость была уязвлена непозволительной скоростью, с которой Лизе покидала его. Он еще с минуту сидел и разглядывал тучную официантку с ясным, ничего не выражающим взглядом куклы. У нее почему-то пропало желание смеяться. Отрывки душераздирающих песен непринужденно и сладко разлетались в ее голове, окаймленной нежной тоской, которая побудила женщину к жесту, не свойственному ее закаленной натуре: она поставила бокал пива перед бедным юношей, попавшим в сети Лизе без всякой возможности высвободиться. Курт Вежливый выпил пиво и, возможно, в знак благодарности произнес:

— Я отлично знаю Верлена.

После этого он заполз обратно в слишком просторный белый воротничок херре Томсена и заснул на заднем сиденье такси, пока Лизе Отсутствующая выбиралась сквозь дождь, как из горящего дома. Ее длинные распущенные волосы жалко свисали над угловатыми плечами, а сама она была почти без сознания, когда наконец обрушилась в любящие объятия Греты и со смехом рассказала ей то, во что Грете хотелось верить и что ей хотелось знать. У мужа Греты жесткие руки и каменное лицо, которое никогда не морщится. Он привозил сюда свою жену, когда она начинала говорить странности, и забирал, когда прекращала. У них взрослая дочь, унаследовавшая каменное лицо и все связанные с этим обязательства. Они никогда не бросят Грету, как Вильхельм бросил Лизе. Тем не менее жизнь Греты была настоящим кошмаром. Она отрешенно таращилась на свою корзину в супермаркете, роняла петли в вязанье повседневной рутины и забывала приготовить еду к шести часам — к возвращению каменных лиц с работы. Она совершенно неподвижно пялилась на маленьких детей в колясках, разглядывающих свои умилительные пальчики-колбаски ясным загадочным взглядом, пока раздраженные матери не увозили их с глаз долой. Недавно полиция обнаружила ее на заднем дворе: она стояла на коленях, прижав к себе мурлыкающего котенка, — ни имени, ни адреса не помнила. Мягкого теплого зверька просто невозможно было у нее отобрать, и Грете позволили держать его, пока за ней не заперли дверь. Котенка отняли, и протяжные крики разорвали воздух. Грета не осознавала, что громкие звуки вылетали из нее, словно злой зверь вцепился ей в глотку. Только когда крики превратились в отрывистый детский плач, ее охватил дикий и немой ужас: она сошла с ума. Она — чье существование было таким уединенным и чьи повседневные обязанности, как уверяли каменные лица, ни в коем случае не превосходили ее сил. Грета смывала остатки макияжа с изнуренного лица Лизе у раковины в углу наполненной оранжевым светом комнаты.

— Он был хорош собой? — спросила она из-за спины Лизе.

— Определенно, — ответила Лизе, уже совсем позабывшая его. Каштановые волосы Курта так низко свешивались на лоб, что казалось, будто брови их удерживают. Но она не стала делиться с Гретой таким странным наблюдением.

5

С беззаботной неблагодарностью, которая так идет избалованным детям, мальчик тянется за вареньем, в то время как фру Андерсен, всегда целомудренно пахнущая мылом и утюгом, осторожно очищает яйцо от скорлупы. Между ними в халате Вильхельма сидит Курт — ему хочется поскорей забраться обратно в постель, пока фру Андерсен будет проветривать и убираться после ухода мальчика в школу. Забота об этом хрупком мальчике наполняет и предопределяет всё существование фру Андерсен, ее мнение о Курте сжалось в одно короткое предложение, которым она поделилась с мужем: «Могло быть и хуже!» Она имеет в виду, что тот не подворовывает из хозяйского столового сервиза и, как ни странно, кажется, нравится мальчику. Мальчика зовут Том, и с длинными прямыми девичьими волосами на тон светлее ресниц, нежной кожей и стройной фигурой он выглядит намного моложе своих лет. Лишь слабая темная линия на его короткой верхней губе намекает на сложные времена, и окружающие задаются вопросом, растут ли у него усы или он всего-навсего забыл умыться.

Круглое, как луна, лицо принимает довольный вид, когда фру Андерсен видит, что яйцо получилось не слишком твердым и не слишком жидким. Мальчик награждает ее одной из своих беглых улыбок и сбрасывает остатки яйца коту, который привередливо расхаживает по белой скатерти и залезает чистым языком в банку с вареньем, медом или свежим маслом. Он с коричневой маской на мордочке, сиамской породы и принадлежит мальчику, у которого, к вечному недовольству фру Андерсен, на руках и ногах постоянно неглубокие царапины после диких игр с животным; во всем остальном он обычно настолько трепетно относится к своей коже, что постоянно воет, когда шампунь попадает в глаза, как бы осторожно фру Андерсен ни мыла ему волосы. Это напоминает ей о временах, когда к злой Милле перешла привилегированная должность, с самого рождения мальчика принадлежавшая фру Андерсен, — волшебное возмещение семени, которое херре Андерсену так и не удалось отправить в положенное место и в положенный срок. Ее так задело это, как она считала, хитрое и вероломное действие, что несколько вечеров подряд она развлекала своего добродушного мужа рассказами о том, насколько опасна эта женщина в отличие от предшественниц, которые, по крайней мере, держали руки подальше от невинного мальчика. «Это плохо кончится, — подытожила фру Андерсен. — Хозяйка думает о других только хорошее и даже мысли не допускает, чтобы кто-то желал ей зла».

Внутри фру Андерсен существовали две строго разделенные комнаты. В одной находились люди, которых она просто любила без надобности понимать или критиковать их странные поступки, в другой — остальная часть человечества, к которой она предъявляла столь же строгие моральные требования, как и к самой себе.

— Ты рад, что твоя мама сегодня вернется? — спросила она.

— Рад, — ответил мальчик с таким отрешенным видом, что фру Андерсен не была уверена, расслышал ли он ее слова. Он не рассказывал ей об ужасных событиях, произошедших за время ее отсутствия, а сама она не расспрашивала. Должно быть, мальчик ужасно страдал от того, что об объявлении так много писали в прессе и его бедная мать не могла защитить себя. По мнению фру Андерсен, ничего плохого в объявлении хозяйки о поисках нового мужа не было, за исключением того, что об этом прознали бессердечные журналисты.

Мальчик с прищуром посмотрел на газету — раскрытая, она лежала между ним и Куртом. Его внимание привлек заголовок, напечатанный жирным шрифтом: «Десятилетний мальчик дает показания против своего отца». Перед ним возникла картинка из учебника по истории. Относившаяся к эпохе Французской революции, она изображала маленького мальчика с руками за спиной, одетого в бархатный костюм с белым девчачьим воротничком. Целый ряд судей смотрели на него с кривыми ухмылками. «Где твой отец?» — гласила подпись. Но, хотя ему грозили страшные пытки, он продолжал повторять, что ничего не знает. То же самое Том ответил фру Андерсен — правда, она спросила всего однажды. Его отец находился во власти Милле, как и Курт, который еще недавно был во власти ведьмы сверху и теперь оказался в безопасности. Когда Том был маленьким и всё еще жил вместе с матерью в опасном и захватывающем мире фантазий, однажды это ужасное создание вцепилось в него на лестнице — он тогда возвращался из школы. Мальчик закричал от дикого ужаса, отец бросился на помощь и вырвал его из когтей. «Держите свои грязные лапы подальше от моего сына», — прокричал отец, заключив мальчика в теплые, бережные объятия. А вот Курту он рассказал — фру Андерсен заболела бы от ревности, если бы узнала, что он, такой неповторимый, рассказал этому обтрепанному человеку, для которого не было места ни в одной из комнат ее сердца, — рассказал о том славном знаменательном дне, когда Том в одиночку прогнал Милле и сделал для своей матери то, что и полагалась сделать. И всё это в тумане нереальности. Скрестив руки, как «принц с ледяным сердцем»[3] из школьного спектакля, где однажды играл главную роль, он указал ей на дверь. «И так эта сука убралась отсюда, — объяснял он Курту, — и я позвонил в службу спасения. Мама пришла в себя только в машине скорой помощи». Курт, отождествлявший себя с мальчиком — чувство, наиболее близкое к проявлению симпатии, — красноречиво восхитился этим героическим поступком, на что Том скромно ответил: «Я поступил в точности так же, как поступил бы мой отец».

В столовой, с ее высоким потолком и старомодной потрепанной элегантностью, стоял сухой, теплый и пыльный запах. Курт рассеянно смотрел на пятно на стене, похожее на вытянутую грязную слезу. Это был след от тарелки с жарки́м из баранины, которую Вильхельм когда-то в истерическом припадке швырнул в стену, и мальчик рассказывал об этом событии и подобных ему так, будто они случались исключительно чтобы позабавить и развлечь его. «Моя мама? — произнес он со свойственной ему смесью ребячества и опыта. — Конечно, она плакала и выла, но на самом деле не могла без этого обходиться».

Он не радовался возвращению матери так сильно, как представляла себе фру Андерсен. Он любил ее как всегда, но темная дрожащая грань тревожного беспокойства окаймляла это чувство. Как она могла продолжать жить без его отца?

Он протянул перед собой тонкие загорелые руки со светлым пушком, неловко и обаятельно, словно козленок, и все трое застыли в движении, как будто перед невидимой камерой, которая фиксирует снимок с мягким щелчком, заставившим дверь в комнату Вильхельма распахнуться. Гнилая вонь, напоминавшая о застоялой воде в вазе с цветами, просачивалась сквозь пол, и от злого душераздирающего смеха слегка кренилась запятнанная стена; неживой взгляд ангела с лепнины, казалось, уставился на мягкое углубление в подушке Вильхельма. Разрушение уже давно началось, переговорщикам об этом отлично известно.

— Судя по объявлению, — произнес один из них, — мужчина не вернется.

— Не вернется, и она всё для этого сделала, — подтвердила его жена.

— Вопрос лишь в том, по карману ли ей продолжать здесь жить?

— И вообще, законно ли пересдавать это жилье?

— Контракт не запрещает, иначе мы бы уже давно вышвырнули фру Томсен и ее компашку в придачу. Но меня больше интересует, что ей приносит ее писанина.

Тот же самый вопрос занимал Грету, когда она в прошлый раз в ванной мыла волосы Лизе. Но она не задала его. Этого не сделал никто, за исключением фру Водсков, которая стояла в дверном проеме, уперев руки в бока, точно ручки пузатого кувшина. Она произвела на свет четырех детей, которые обзавелись хорошими рабочими местами и приличными отношениями, и, в отличие от Греты, совсем не была впечатлена молодым человеком, появившимся в жизни Лизе. «Подлый брачный аферист», — сказала она вечером мужу, который работал санитаром и в целом не жаловал людей с тридцатью с половиной экзаменами и туманными перспективами занять какую бы то ни было должность. Обычно фру Водсков не беспокоила дальнейшая судьба пациентов, после того как они исчезали из ее поля зрения. Но Лизе — другое дело: она написала песню на конфирмацию ее младшего ребенка и этим не только обеспечила себе надежное место в сердце фру Водсков, но и навсегда освободилась от еженедельных дежурств на кухне.

— Фру Могенсен, — спросила она (здесь никто не обращался к Лизе по ее настоящей фамилии), — сколько у вас остается в месяц после уплаты налогов и аренды?

Грета бросила на нее сердитый взгляд, а Лизе — над краем раковины виднелась лишь шея, вся в мыльной пене, — ничего не расслышала. К счастью. Для защиты от мыла глаза были прикрыты тряпицей, из-под которой текли слезы. Задавшись целью подготовить Лизе к встрече с молодым возлюбленным, Грета пыталась пережить разлуку без слез, и дальнейшая жизнь подруги и мальчика казалась ей одновременно потрясающей и само собой разумеющейся, как в старом сериале. Саму же Лизе это как будто не интересовало, она едва удосужилась пробежаться по письмам Курта. Ей было достаточно того, что в комнате Вильхельма теперь появится что-то живое, и это живое, похоже, угождало ее бедному брошенному мальчику, которому, в представлении Лизе, никогда не будет больше двенадцати лет — в точности как Киму из ее детских книг. Работая над ними, она называла своего сына Кимом; храбрый и отважный, он стал героем Тома. С матерью за руку мальчик часто прогуливался по окраинам города, чтобы запомнить, как одеваются дикие и опасные люди из книжек о Киме. Днем эти люди спали, а по ночам выходили на грабеж со складными ножиками в карманах залоснившихся штанов. Бесшумно, как кошки, они сновали по узким улочкам, и утром мальчик почти боялся идти в школу, страшась обнаружить за воротами полицейского с ножом в спине. И каждый раз немного смущался, когда на улице никого не оказывалось. Главарь шайки с темными кудрями, в точности как у Курта, носил красные носки и кроссовки.

Он ненавидел женщин так же, как Курт и мальчик ненавидели старуху сверху. Возможно, именно «чудесный пятнадцатилетний сын» больше всего смущал Тома в странном объявлении, доставившем ему столько хлопот. Детство готово было вот-вот ускользнуть от него, но он влезал в него, словно в штаны, которые стали слишком тесны и не застегиваются, даже если втянуть живот. Взрослый Том никого не интересовал. Никому не нужен был такой невообразимый человек. Он знал, что его мать, сама того не осознавая, переставала любить собственных детей, как только они взрослели. Она теряла уверенность по отношению к себе, и ей достаточно было знать, что у них всё хорошо и они не слишком несчастны. У Тома были уже повзрослевшие сводные сестра и брат, настолько старше его, что им не довелось провести детство вместе. Когда мать госпитализировали (странно представить, что когда-то она тоже приходилась им матерью), они звонили или даже приходили и предлагали помощь. Немного погодя после исчезновения отца его сестра, на двенадцать лет старше Тома, которую он почти никогда не видел, отправила его в Роскильде, чтобы убедить мать поскорей продать летний домик. Сестра не хотела, чтобы отец мог потребовать свою половину — а точнее, Милле, против которой и была направлена вся злоба.

К таким практичным советам Лизе обычно прислушивалась, даже если была не в состоянии предвидеть их последствия. Она написала доверенность на продажу дома на отдалившуюся от нее дочь: та разбиралась в юридических вопросах. Когда Лизе выплатили крупную сумму денег и выдали два закладных листа — их можно было обналичить в затруднительном положении, — она чувствовала себя так, будто получила грант. Положив деньги на сберегательную книжку, она ощутила себя в полной безопасности. Но теперь, когда на счету впервые в жизни оказалось более ста тысяч крон, из налоговой пришел счет на шестьдесят шесть тысяч. Адвокат, занимавшийся продажей дома, посоветовал заплатить и радоваться, что у нее вообще есть деньги. После случившегося она снова оттолкнула от себя окружающий мир, как непослушного ребенка, которому придется подождать со своим нытьем. С той счастливой поры в Биркерёде она не знала нужды и точно понимала, что ей не справиться с бедностью и несчастьем одновременно. Мальчик, которому ни разу не отказывали в чем-либо, ссылаясь на слишком высокую цену, это тоже понимал. Он винил себя, что вернулся домой с каникул лишь потому, что не мог спокойно поспать и ночи: голос отца беспрерывно ревел и кричал, свистел проклятым ветром у него в голове, влетая в одно ухо и вылетая из другого. И мать кричала вместе с ним, кричала и плакала, и умоляла пожалеть хотя бы мальчика. И тут сердце Тома принималось колотиться так, что от этого некуда было деться и никак не получалось это остановить. И он мчался в город на мопеде, звал приятелей, заполнял ими квартиру и забывал обо всех ужасах, пока его сердце не становилось таким же, как все прочие. Он звонил домой и спрашивал у матери, там ли всё еще его отец — если да, Том не возвращался. «Приходи, он у Милле», — говорила Лизе. И говорила так спокойно, словно это была больница, где о нем позаботятся и не причинят вреда.

Том снова ехал домой: мать радовалась, радовалась и Кирстен — прислуга, взятая на лето. Они играли в карты и разгадывали кроссворды, и именно тогда всё и началось: имени Вильхельма не упоминали, но думали о нем. Вот что мы думали: «Господи, убереги нас от него подольше. Пусть всё закончится к его возвращению. Пусть он наслаждается „великолепным телосложением“ Милле (словно построенной на верфи, как подшучивала я вместе с Томом). Пусть довольствуется „энергичностью“ Милле, пусть продолжает восхищаться, что она „никогда не остается без дела“. (Она обладала располагающей способностью к одному из тех нескончаемых псевдопутёвых видов деятельности, что никогда не приводят к сколько-нибудь видимому результату.) Дай бедной отважной Милле, которая желает нам всего самого хорошего, сил терпеть эту смесь из виски и снотворного до тех пор, пока он снова не станет нашим великим отцом, пока не произнесет: „Женушка моя и единственный сын мой, отрада моя“. И прежде всего не допусти, чтобы он пришел на ужин с издателем. Иначе он только всё испортит и нас всех распугает. Сердце Тома снова заколотится так, что он подумает, будто умирает. И мне, Лизе, придется притворяться перед любезными, но незнакомыми людьми, будто у нас так принято. Что бы ни произошло, у нас постоянно возникают такие смешные и сумасшедшие ситуации, когда приходят гости. И в целом они всегда радуются, что такое не случается у них, и хотя у них всё по-другому, но далеко не лучше, чем у нас».

Но то, что его имя никто не произносил вслух, не помогало, и он вваливался сразу после гостей, после всех этих приготовлений, что наполняли Лизе предвкушением и радовали так, что ее движения сливались с ее мечтами. Она разливала по рюмкам шнапс и рассказывала что-нибудь, от чего издатель заливался хохотом. Смеялись все, и так, считал мальчик, и продолжалось бы, если бы только отец так ужасно не изменился, если бы только Милле не расстилалась перед ним, словно бегунья, стирающая самую ужасную грязь с ботинок, прежде чем они коснутся паркета. Боже милостивый — и отец неожиданно появлялся в дверном проеме в самой опасной стадии опьянения, с пеной у рта и с пронзительным безумием в покрасневших глазах. «Нет, до чего забавно», — произносил он негромко и потирал сухие ладони друг о друга. Звук напоминал о наждачной бумаге, и в тот момент никакого другого звука не существовало: мальчик едва успевал увидеть, как отец, пошатываясь, направлялся к столу, прежде чем с криком испуганной птахи проскочить мимо родителя и метнуться к своему мопеду, который простоял весь день на солнце, поэтому его сиденье обжигало сквозь штаны. Лишь через много километров его сердце снова успокаивалось, и с тех пор отца он больше не видел, мать же ничего не рассказывала о том, что происходило дальше в тот самый день. Он вовсе не был «чудесным мальчиком», он был эгоистичным болваном, которому нравилось чувствовать, как длинные прохладные пальцы Милле скользили по его волосам, когда она их мыла!

— Этого бы не случилось, если бы мальчик не уехал домой, — говорила Лизе, пока Грета энергично растирала ее волосы махровым полотенцем, не подозревая, что больше никогда не увидит подругу. Наделенная талантом искреннего лицемерия, Лизе пообещала заходить и писать и с особым тщанием вывела на обрывке бумаги адреса каменных лиц, что вырвались из ее рук и мыслей — так увядающие лепестки милых маковых барышень осыпались на половицы в комнате Вильхельма. Она уже даже не помнила, как Грета выглядит. Если бы ее труп через несколько часов привезли в Институт судебно-медицинской экспертизы, то Лизе не смогла бы опознать ее.

Заботы исчезли в раковине вместе с водой и слезами.

— Ему нужно начать жить собственной жизнью, — осторожно заметила Грета. — Не стоит забывать, что он теперь почти взрослый.

Но к Лизе снова вернулась способность слышать только то, что ей хотелось. Ее не было ни в настоящем, ни в будущем. Последнее, что она помнила из действительности, был день, который стал преждевременным концом ее жизни. В этом дне было что-то такое, чего она еще не могла разгадать. Мысли всё время проходились по всему произошедшему легко, словно лапы кошки по клавишам пианино, касаясь так слабо, что не издавали никакого звука. Милле не могла знать: Лизе приняла таблетки, чтобы скрыться от нарастающего невыносимого страха перед тем, что Вильхельм никогда не вернется. Это мрачным образом оправдывает Милле, которая меньше всего ожидала увидеть в своих объятиях Лизе без сознания. Последний человеческий голос, который ей довелось услышать, принадлежал мальчику — гордому, чувствительному и одинокому. Последняя мысль — удивление при взгляде снизу на дрожащие щеки и подбородок Милле: «Да ведь она вовсе не красива!»

6 Открытое письмо Вильхельму

Любимый мой, всё-таки сложно быть такой бесконечно одинокой и не видеть никого, кроме бюрократов с их холодной, как у рыб, чешуей, которые, несмотря на все мои усилия, всё-таки прикасаются ко мне, протягивая что-нибудь для подписи. Сложно не спать, уткнувшись лицом в твою теплую влажную подмышку, и не слышать такой знакомый звук твоих коротких жестких ресниц, царапающихся о подушку. Во мне же тебе не хватает других ощущений, о которых я даже не догадываюсь, потому что двум людям невозможно испытывать одно и то же одновременно. Может быть, мы, никак не связанные друг с другом, заперты в маленькой комнате и терпим это только потому, что не отдаем себе в том отчета. Стареть — значит бесстрашно рассматривать на свету все свои переживания, даже самые болезненные. В конце концов, понятно, что они не повторятся. На это нет времени, нет совершенно никакой возможности; бешеная страсть, однажды погнавшая нас через все возможные нормы, любые границы, установленные для развития влечения людьми, жившими до нашего появления на свет, — именно эта страсть потускнела и угасла как гордое и прекрасное напоминание о тех, кто больше не выносит чужих прикосновений. Я не знаю, где ты теперь, знаю лишь, что это место, обставленное другой по собственному или чьему-то еще вкусу. Потому что ты никогда не пытался создать очаг, и, в точности как у меня, у тебя нет никаких вещей, доставшихся по наследству. Мы часто вспоминали о том, как были счастливы тем летом в Хорнбеке, когда нашему мальчику исполнился всего год и он делал свои первые шаги. Но к тому времени несчастью уже было положено начало, так же незаметно, как внутри нас растут клетки. Ни один фотоаппарат не подмечает столь безжалостно, как взгляд человека, внутри которого схлынула первая слепая волна любви. Сердце ни в чем не разбирается. Но запечатленный образ никогда не стереть. Прежде чем он появится вновь, может, пройдут года, а может, и считаные дни.

Мы лежали на пляже в Хорнбеке, всего в нескольких минутах ходьбы от снятого домика. У нас обгорели плечи: мы заснули под палящим солнцем. День клонился к вечеру. Мы уже искупались несколько раз, и больше я не хотела. После сна я немного мерзла. Вокруг нас было множество людей, и мы наблюдали за ними, словно через прутья клетки. И так уже три года подряд, совсем не задумываясь. Мы были за пределами клетки и могли подходить к ним, когда пожелаем, они же наружу выбраться не могли. Я не захотела, и ты пошел купаться один, я, прикрыв глаза от солнца рукой, рассматривала тебя: ты осторожно шел по мелководью, стараясь не порезать босые ноги о камень или что-нибудь острое. Неожиданно меня поразила мысль: он уже вовсе не молод! В твоей позе и нерешительных движениях было что-то — легкий намек на разрушение, почти незаметный, но он присутствовал, и мне удалось его разглядеть. С этого момента оно медленно пойдет на спад, и в этом было что-то ужасно грустное — настолько, что мне пришлось моргать на солнце, чтобы сдержать слезы.

В это мгновение к моей страсти впервые примешалась нежность, и, когда это происходит, начинаешь любить по-другому — еще сильнее, но точно менее чувственно. Тебе было тридцать пять, а мне на два года больше. До знакомства у каждого из нас было длинное прошлое в роли взрослых. Сейчас у меня три ребенка от трех разных мужчин. У тебя — дочь, которую ты никогда не видел. Ты уже сирота, мои родители еще живы. Но в нашем нынешнем существовании не было ничего похожего на жизнь, которую мы до этого вели порознь. Это всё теснилось за решеткой, за которую нам нравилось заглядывать, но, Вильхельм, мы начали использовать других людей, ни на секунду не задумываясь, что и у них есть своя жизнь, а мы врываемся в нее, возможно, иногда меняя ее траекторию. Я считала опасным воплощать в реальность свои самые сокровенные мечты. От подробных рассказов о твоих связях с другими девушками я страдала, хотя одновременно это меня возбуждало, поэтому, когда ты долгое время оставался верен, брак казался мне немного скучным. К этому моменту я изменила тебе один-единственный раз, отчасти по ошибке — полное безумие: старый художник застал меня врасплох в спальне, где объяснял моим родителям, которых я пригласила на обед, что там свет лучше, чем в столовой. Я рассказала тебе об этом (по неясным причинам, которые осознала только позже), ты долго бушевал в бессмысленной ревности, после чего мне приходилось снова и снова подробно пересказывать тебе все подробности; старый ловелас был бы одновременно польщен и поражен, если бы ему довелось услышать эти лживые и яркие преувеличения о нашей крошечной интрижке. Было ясно, что супа из этого уже не сварить, и совершенно ясно, что друг для друга нас теперь недостаточно. Интересно, смотрел ли ты на меня в моменты, когда я считала, что за мной никто не наблюдает? И, возможно, думал: заметно ли по ней, что она родила троих? Но потом ты прочитал мои стихи. Осенью у меня выходил сборник, и некоторые стихотворения из него были вдохновлены моей любовью к тебе. Удивительно, как много это значило даже для такого одаренного человека, как ты. Это были далеко не лучшие стихи сборника. Но твое восхищение всё равно начало окаймляться желтой, обтрепавшейся кромкой злобы и зависти. Я показала тебе свое любимое стихотворение, ты же, к моему разочарованию, всего лишь пожал плечами и произнес: «Если бы я не открыл для тебя лирику Рильке, ты бы ни за что в жизни не написала этого». Это было правдой, и стихотворение перестало мне нравиться.

В тот ясный день я даже не знала, где именно ты работаешь. И уж тем более, чем ты занимаешься. Ты постоянно жаловался, что у тебя нет серьезных задач, жаловался, что не хватает вызовов. Вечерами ты в сомнении и беспокойстве ходил кругами по гостиной, бил ладонью по лбу и восклицал: «Как я мог стать таким неудачником?» Я недоумевала, отчего начальник отдела министерства может считаться неудачником, и особенно не понимала, почему брак со мной — это недостаточное доказательство осмысленности твоего существования! Но вслух этого не произносила. В такие моменты ни я, ни дети не решались тревожить тебя. Ты настойчиво просил моего совета, вступать ли в партию, но я не понимала, о какой партии идет речь, поэтому отговаривала тебя. В моей новой нежности к тебе появился оттенок триумфа, словно я одержала над тобой тайную победу. Когда больше не любишь человека, сложно представить, что кто-то другой может его любить. И скользишь с облегчением и чувством безопасности, такой хрупкой и обманчивой, как и катание на коньках по тающему льду. Интересно, ощущает ли Милле сейчас эту безопасность? Она не пьет, в отличие от меня, никогда не была наркоманкой и, без сомнения, верна тебе так же, как газовый манометр или каток для отжима белья. Нарезая огурцы, она всегда протирает лицо последним ломтиком: это полезно, хотя кожа у нее ухоженная и чистая. Иногда семечки огурца застревают в ее черных ресницах, и ты со смехом стряхиваешь их. Какое-то время ты и в самом деле был в нее влюблен. У меня же с ней нет ничего общего. Она даже не курит. Настолько здоровая, что просто тошнит. Милый мой, дорогой Вильхельм, есть одна вещь, к которой тебе никогда не склонить ее: спать с незнакомым мужчиной ради твоего удовольствия! Хелене была на это готова, и поэтому ей удавалось удерживать тебя целых пять лет, но так жить невозможно. Вернувшись от нее через полгода совместной жизни, ты напоминал старого раненого кота, который приплелся домой лишь затем, чтобы умереть. Алисе, моя одноклассница, узнав меня в Биркерёде, прежде чем дать о себе знать, наблюдала, как мы шли с вокзала домой, полностью поглощенные друг другом, и однажды сказала: «Он не тот человек, с которым стоит встретить старость!» Казалось, своего мужа она выбрала исключительно по этому критерию, но всё равно была права. Стареть нам с тобой стоило порознь. И только у меня еще какое-то время хватало смелости оставаться в одиночестве.

Ничто в этой комнате не выдавало, кто здесь живет. Позади меня на одеяле спал кот. Он тоже старел. Иногда по его лопаткам, ставшим в последнее время такими острыми, пробегала дрожь. Он негромко и бессильно шипел от каждого моего прикосновения, и одним утром я обнаружила его обмякшим и холодным, с расплывшимся под ним пятном. Большие голубые глаза уже затянула пелена, предвещающая скорую и легкую смерть. Кот часто и пристально смотрел на меня с выражением враждебного удивления, будто я могла помешать этой незнакомке поселиться в нем. Это напоминало взгляд, который старый вдовец за спиной бесперебойно трещавшего переговорщика отправил в мою сторону, когда мы вошли в комнату, где его жена мирно скончалась во сне. «После более чем пятидесяти лет счастливого брака», — упорно, словно ожидая возражений, говорил он. Вероятно, он знал лишь маленькую часть ее. За помпезными красными гардинами пряталась белоснежная прозрачная рулонная штора из нежной ткани, которая всё еще пахла свежестью, как свертки ткани в маленьких старых мануфактурных магазинах, которые того и гляди исчезнут. Эта рулонная штора никогда не скрывала темноту с улицы, но приходилось, как объяснял извиняющимся тоном старик, исполнять последние желания умирающей. Должно быть, мы много раз проходили мимо этих двух людей, не обращая на них внимания: мы замечали только ту часть мира, которая была нам нужна, так же как не замечали ничего прочего друг в друге. Милле нашла в тебе что хотела, и при одной мысли о ней во мне просыпался и выпускал когти разъяренный брошенный зверек. Я знаю, что мы долгое время обнимали ее с теми же чувствами, что и ее предшественниц, со своего рода привязанностью, основанной на осознании нашей сокрушительной силы — чувстве, таком теплом из-за подмешанного к нему презрения. Я не знаю, как этой пышущей здоровьем изготовительнице печеночных паштетов удалось оттолкнуть мою руку от горячего, пульсирующего центра твоего существования, в то время как ее рот тянулся к моему и затуманивал мои чувства дыханием, прохладным и чистым, как вода, вытекающая из горной расщелины. Действительность одновременно лишена фантазии и неправдоподобна. В какую ужасную игру она втянула нас? Когда она начала одерживать верх? Может быть, она ничего не замышляла, всё просто произошло само по себе.

Не я писала ей эти наивные умоляющие письма. Это делала Грета, моя соседка по палате в Сант-Хансе. Я даже не читала их: подпись под ними требовала от меня больших усилий. Грета злилась на Милле за то, что она увела тебя у нас с Томом из-под носа. Грета мыслила такими традиционными категориями, но и это не придавало больше безопасности. Неважно. Ответ от Милле пришел лишь три недели спустя. Три сумасшедшие недели, когда каждое прикосновение к постельному белью отдавалось во мне физической болью, словно острые иглы беспрерывно вонзались в кожу. Мне не удавалось побыть наедине с собой, но я представляла, что меня нигде нет и что в этом страдающем теле заключена безрассудная душа, для которой простейшим и горьким облегчением было анализировать последствия жестоких мучений, когда они наконец лишались оттенка добровольного удовольствия. Я рассказала Грете, которая предпочла бы сама испытать подобные страдания (знаешь, иные из этих смиренных, неизвестных девушек — они такие), что Милле на пятнадцать лет младше меня, разведена и бездетна. Ответ Милле был совершенно безумным, и Грета недоумевала, почему он вызвал во мне смех, похожий на хриплый, злобный птичий крик. Я осознала, что смеюсь впервые с того ужина в летнем домике, до твоего прихода. Я помнила только первое и последнее предложение: «Я могу обрадовать тебя тем, что Вильхельму лучше» (какому Вильхельму?) и «А в остальном — ничего нового».

Странно, что люди не опасаются друг друга сильнее, когда для этого есть все основания. Это чудовищное расстояние даже до ближайшего из людей — уже весомая причина; возможно, большинство его не ощущает. Всё еще смеясь, я достала из ящика прикроватной ночной тумбочки и протянула Грете безумное объявление, которое я всё никак не решалась разместить в газете. «Подавай, — сказала я. — Худшее уже всё равно позади». В моей голове полегчало, словно от сквозняка пустоты, словно массивная метла очистила ее ото всех запутанных и безысходных мыслей, и я, напуганная и одновременно готовая к бою, больше не хотела отталкивать ее от себя. Разрушению было положено начало, и переговорщики проснулись среди ночи, сами не понимая отчего. В комнате усопшей сидел врач и измерял пульс старушки. В поезде сидел мальчик с запиской из школы, которую нужно было подписать. Речь шла о родительском разрешении не пить молоко. Он не хотел спрашивать об этом тебя. Неожиданно всё вокруг пришло в движение и без видимой на то причины приняло определенное направление, побуждаемое причудливой силой абсолютной безнадежности отчаяния с налетом зла: оно требовало либо преобразования, либо разрушения.

7

Несмотря на ряд мучительных фактов, фру Андерсен всегда удавалось сохранять иллюзию службы в уважаемом доме. Сюда же относилось понятие — как бы сильно оно ни истрепалось за последующие годы — нерасторжимости брака. Узнав о случившемся после возвращения с отдыха в своем обычном летнем пансионе, она заперла дверь в комнату Вильхельма, и ее крепкая нога больше туда не ступала, пока Лизе не позвонила из больницы и тонким вежливым голосом, так похожим на голос сына, не попросила немного подготовить комнату к приезду Курта. Фру ограничилась тем, что опорожнила вонючую вазу, помыла пол и постелила чистую постель — уже гораздо больше того, к чему привык так называемый квартирант в доме фру Томсен. Уже целый месяц, как несчастная домработница не появлялась у Лизе. Приближалось Рождество, и на свитере, который фру Андерсен вязала для мальчика, не хватало только одного рукава.

— Я уверена, что про объявление скоро позабудут, — не подняв взгляда, произнесла она.

Ее муж не счел необходимым ответить. Подобные фразы вырывались из уст его жены, словно бурлящая вода из перекипающей кастрюли с картофелем, забытой на включенной плите. И он был слишком любопытным, чтобы ее выключить — например, отвлекшись на телевизор, — или шутливо поинтересоваться, приготовится ли вечерний кофе сам собой. В кресле-качалке (подарке от хозяев на его шестидесятилетие) он курил трубку с тем же выражением лукавого простодушия, с каким допрашивал подозреваемого в участке. Он был детективом. И мудро держал при себе свое мнение о спившихся шеф-редакторах, сбежавших от детей и жен, и ненормальных писательницах, портивших имя и репутацию объявлениями сомнительного характера.

Фру Андерсен выпустила еще немного пара.

— Курт на самом деле очень образован, — произнесла она, энергично орудуя спицами, из чего муж понял, что пришло время для небольшого дружелюбного отвлекающего маневра.

— В любом случае хорошо, что он нравится мальчику, — ответил он.

И, словно по команде невидимого режиссера, оба посмотрели на цветную фотографию «принца с ледяным сердцем»: мальчик стоял в окружении множества племянников и племянниц, настоящих детей из плоти и крови. Никто из них не обладал сказочной красотой этого хрупкого мальчика или выражением горделивой надменности, которую требовала от него роль, — наверное, только потому она ему и досталась. Фру Андерсен была на представлении и вместе с другими зрителями веселилась над тем, как принц закрывал губы рукой, когда приходилось целовать принцессу.

По пустым улицам прокрадывалась неспешная жизнерадостность, пока искусственный свет опережал звезды. Холодный дождь сменился туманом, напоминавшим паутину; он размывал любые четкие контуры, как чашеобразные светильники размывали отражение обнаженной Веры Линдблом, которая нежным движением прикрывала руками небольшие смуглые груди. Вера любила свое тело и полагала, что остальным людям оно тоже нравится. Если мужчина вдруг не поддавался ее эротическому сиянию, она считала его гомосексуалом или импотентом, а что касалось женщин, она всегда делала всё возможное, чтобы подавить их небольшую понятную ей зависть. В остальном она не проявляла никакого интереса к своему полу, за исключением определенной лояльности к тем, кто работал в той же сфере, что и она. Лизе Мундус представлялась ей в особенном сиянии, только набравшем силу с помощью этого чудесного объявления, — в нем Вера увидела злобную месть Вильхельму. Вера первой из всех ищеек провела интервью с Лизе и намеревалась использовать его, чтобы уничтожить Вильхельма — лишить звания «печатного короля Дании». С кокетливым и взволнованным движением руки она оторвалась от собственного отражения в зеркале и произнесла:

— Это главная задача моей жизни. Подай мне зеленый брючный костюм.

С такими словами она обратилась к мужчине, который для нее уже готов стать тенью — точь-в-точь как дома в тумане. Вера предпочитала женатых любовников, потому что от них проще всего избавиться.

— За что ты ненавидишь Вильхельма? — спросила тень, перебирая ее гардероб, занимавший целую стену.

— Он не принимает свою работу всерьез, — ответила Вера, придирчиво выискивая сине-серые тени для век среди множества баночек и коробочек пастельных тонов на туалетном столике. Правда, ненависть, по ее мнению, была слишком сильным чувством и мешала карьере так же, как и любовь. В ней было так много мужского, что привычная рутина быстро погасила похоть. Всё еще занятая макияжем, она ласково произнесла, не поворачивая головы:

— Думаю, тебе лучше вернуться к жене и детям. Не стоит связываться с девушкой, которая ставит работу превыше всего на свете.

Тень пришла в движение, и зеркало на миг запотело, словно от слез, — вот и всё. Вере показалось, что из ее головы выпустили бархатистую летучую мышь, которая слишком долго пробыла взаперти. Раздался хлопок дверью, и она залилась смехом, совершенно безобидным. Весь город смеялся вместе с ней и издавал мелодию, которой удавалось заглушить тихий плач ее сердца. Всё уже пришло в движение, и остановить это было невозможно. Из телефонной трубки до херре Андерсена донесся сиплый голос фру Томсен. Она шипела о последнем чудовищном преступлении, в котором был уличен ее бывший квартирант Курт Лоренцен. Хотя детектив и привык к ее сбивающим с толку обвинениям, он всё же не отложил, как обычно, трубку, чтобы заняться чем-нибудь еще, пока старуха не закончит. Он знал, что это всё вранье и вымыслы, но в его жизни Курт начал играть определенную роль с тех пор, как просочился сквозь потолок, словно чешуйница, от которой никак не избавиться — даже с помощью пылесоса. Может, в откровениях старухи и была доля правды? Она лепетала о каком-то чемодане, в котором находились улики, и херре Андерсену пришло на ум, что его жена собиралась забрать сумку Курта, которую «старая бедняжка» сверху не хотела добровольно отдавать. Что-то неладное творилось в этой квартире, и херре Андерсену это не нравилось. Когда голос умолк и с телефонным разговором наконец-то было покончено, он раскурил трубку. Херре Андерсен вбил себе в голову, что похож на Мегрэ из книг Сименона, которые проглатывал стопками. Вдруг удастся напасть на след по-настоящему крупного дела? Талант фру Томсен указывать на самые ужасные интриги, не называя их, навел этого поддельного Мегрэ на мысли о кое-каких эпизодах из детства, о чем он обычно никогда не вспоминал.

Тем временем Том валялся в постели в своей комнате и слушал то, что его мать называла «жестяночной музыкой». Музыка успокаивала его, тишина же казалась угрожающей. Он читал один из номеров журнала «Викенд секс». Больше всего его интересовали объявления. Там было что-то про кроссовки и спортивные штаны и многозначительный совет: «половой акт нежелателен». Бездомные на валу Кристиансхавн теперь его не забавляли. Они были обычными пьяницами, осенью ночующими в «Химмельэкспрессен», и ему казалось, его обманули, заставив поверить, что взросление означало долгожданное посвящение в волшебные тайны, выманить или подслушать которые нужно было раньше. Он прижал к себе кота и под его мурлыканье заснул.

В комнате Вильхельма Курт читал его дневники, охваченный своеобразным отстраненным любопытством, будто оказался в поезде, не зная конечной станции. На одной из последних датированных страниц было написано: «Я ненавижу ее, поэтому боюсь катастрофы, если в ближайшее время не удастся от нее вырваться. Сегодня я плюнул ей в лицо и разорвал на себе рубашку в приступе бессильной ярости. Реакции никакой. Она прекрасно знает, что агрессор всегда в проигравших».

8

Вера копалась в сумке в поисках блокнота и карандаша чуть дольше, чем следовало. Встреча с Лизе несколько потрясла ее: сидя на диване с подогнутыми под себя ногами, та казалась худой и постаревшей. Но к этому Вера была готова. Ее на мгновение поразила аура одиночества, витавшая вокруг этой женщины: хотя и необычная по своей силе, но всё же непригодная как наблюдение для журнала. Вера вынырнула из сумочных глубин и, не поворачивая головы, оглянулась вокруг юркой птахой, после чего натянула теплую, ласковую улыбку, будто обнаружив ее на дне всё той же сумки. Решительно всё — из магазина «Иллумс Болихус»[4], ничего индивидуального, кроме дешевого глобуса на подоконнике. Он раскололся по линии экватора и неровно склеен. Это подало Вере идею для вступления к интервью: «Лизе Мундус привыкла видеть свой мир расколотым пополам».

— Прелестное объявленьице, — заметила она.

Лизе рассмеялась, в ее глазах неожиданно появился блеск, по которому несколько лет назад на редакционной вечеринке всем стало ясно, почему Вильхельм, несмотря на бесконечные попытки, так и не смог от нее вырваться. Для издания это было бы лучше всего. На тот момент. Если ты одержим практически невыполнимой задачей поставить на ноги почти погибшую газету, лучше не обременять себя грузом в лице жены-знаменитости, которая периодически пытается покончить с собой. Но речь шла о другом издании, и Вильхельму предстояло стать козлом отпущения.

— Это было безумием, — ответила Лизе. От улыбки не осталось и следа. — Хочешь что-нибудь выпить?

— Если есть, то бокал вина.

Лизе исчезла в глубине квартиры, и пока ее не было, Верой завладело жуткое ощущение, что она не одна. Это подтвердилось шумом, как будто обрушилась стопка книг, и приглушенным кашлем мужчины. Он доносился из-за створчатой заклеенной двери. Вера с облегчением вздохнула и позабыла свое первое впечатление от Лизе. По-видимому, объявление дало результат. Она быстро записала в блокноте: «Лизе Мундус нашла нового мужчину». Это тянуло на первую полосу. Из длинного коридора в кухню проник смех Лизе: она с кем-то разговаривала. Возможно, с сыном. Она всё еще смеялась, когда вернулась и ногой прикрыла за собой дверь. В черных чулках, в платье без рукавов, тоже черном, с широким блестящим лаковым поясом вокруг талии — недоставало только украшения или небольшого платка, чтобы отвлечь внимание от дряблой кожи под подбородком. Такими маленькими женскими хитростями пользуются, приближаясь к сорока годам, — как Вера, надевшая помимо мягкой ангоровой блузы крупные каплевидные серьги из дымчатого топаза под цвет юбки.

— А ты знаешь, — начала Лизе, забравшись в свой угол, — почему все жители Орхуса делают только получасовой перерыв на обед?

— Нет. Почему?

— Иначе пришлось бы заново обучать их работе.

Вера засмеялась, хотя и слышала шутку раньше.

Лизе до краев наполнила бокалы, неловко, расплескав вино, словно волнующаяся и неопытная хозяйка. Длинные светлые волосы лезли в лицо. В них попадались седые прядки, но рассмотреть их можно было только на свету. Волосы она явно недавно вымыла, в остальном же выглядела так, будто внешний вид ей безразличен.

— Пока не забыла, — сказала Вера, постукивая ручкой по аккуратным зубам. — Тебя устроит, если фотограф придет завтра в два?

— Вполне.

Лизе, к удивлению Веры, залпом опустошила бокал. Она и правда алкоголичка? На этот счет ходили самые безумные слухи, но читателей они не касались. Вера планировала обрисовать образ смелой женщины, которая, несмотря на почти непреодолимый проигрыш, снова собралась с силами и работала над новой книгой. Пожалуй, лучше всего подошла бы фотография Лизе и мальчика вместе с обрушителем книг — результатом того самого объявления. Это точно выманит Вильхельма из норы. Ищейка из журнала «Биллед бладет» пронюхала, что он переехал на улицу в квартале Фредериксберга, где, как ни странно, проживала и «фотомодель фрекен Милле Бертельсен». Вера с презрением подумала, что такое некорректное поведение свойственно только мужчинам. Фотомодели было около сорока, разведена, без детей и без выдающегося прошлого. Вильхельм познакомился с ней, еще работая редактором в еженедельнике, где Милле занималась сокращенными переводами дурацких романов. Тем не менее из заметки следовало, что он снова ушел из дома. Естественно, об этом стало известно и в прошлый раз, но в тесном кругу — тогда еще не было принято делать личную жизнь знаменитостей достоянием прессы. Человек с улицы не узнал бы Вильхельма. А вот Лизе узнали бы легко — и мужчина, и тем более женщина. Нежную, застенчивую, изящную и поэтичную Лизе — все эти превозносившие ее эпитеты, которыми так и пестрила пресса, плохо сочетались с формулировками объявления, поэтому от части из них Вера решила избавиться. Усталый взгляд Лизе покоился на непонятной точке позади гостьи, и та почувствовала приступ гнева, столь же бесполезного, как и жалость. Но ей требовалось выпустить пар.

— Ты очень фотогенична, — произнесла она. — Но, думаю, лучше взять с собой платье с длинным рукавом. У тебя осталость то, в котором ты была на вечеринке в редакции?

Лизе совсем не уловила намека на то, что тощие руки с острыми сухими локтями стоит спрятать.

— Как же мне стало хорошо, когда он наконец ушел, — мечтательно произнесла она.

— Значит, сейчас ты счастлива?

— Его нет восемь дней. Когда тебя отправили за ним, ты объявила: «Это не ради Лизе, а ради издания». Он обо всем мне рассказал. И когда я поехала забрать его на следующий день, он пошел со мной. С тех пор мы назвали это «энциклопедическим кризисом».

Она махнула рукой, как кучер, желающий согреться, и наконец-то посмотрела Вере в глаза с выражением озорного удовлетворения, которое смешало все представления Веры о ней. Она спешно нацарапала «загадочно».

— Почему вы дали такое название?

— Хелене не была похожа на остальных. Она возненавидела меня прежде, чем увидела. Я опасалась ее. Мальчик был в школе верховой езды в Швеции, фру Андерсен заболела, и в ту неделю я была дома совершенно одна. Я сидела и размышляла, что мне делать. Для таких ситуаций не предусмотрено справочников, способных помочь. Я хотела, чтобы в нашей жизни ее не стало. Не спала, зато много пила. Сидела и пялилась на принадлежавшую ему американскую энциклопедию на нижней полке. Раньше я и не подозревала, что книги могут быть такими тяжелыми. Мне удалось втиснуть все пятнадцать томов в два чемодана. Я собиралась перенести все его вещи в ее комнату, раз теперь он поселился там. Но почему первым делом нужно было перенести именно энциклопедии, я не знаю. Пожалуй, разумнее было бы начать с одежды, но какая женщина ведет себя разумно в такой момент? Разгневанная, в слезах, я потащилась — в каждой руке по чемодану — на улицу Вестер Вольдгаде, сама знаешь куда. И как ты думаешь, кому пришлось волочь книги обратно? Хелене и мне, мы поплелись за Вильхельмом по пятам.

Лизе внезапно замолчала, и ее руки, сопровождавшие рассказ оживленными движениями, опустились обратно на колени. Вера не смеялась. Она не находила ничего смешного в этой истории, но впервые с того ужасного дня познакомилась со взрослым человеком, который знал Вильхельма, и, естественно, это был совершенно другой Вильхельм. В отношении него существовало только два типа женщин: одни — всецело им одержимые, другие — презиравшие его.

Вера отложила блокнот в сторону. Она подумала: если бы не журналистский долг, вряд ли эта женщина вызвала бы у нее симпатию. Между этим беспокойным существом, жившим только настроениями, которые оно само и вызывало, и нежными, утонченными стихами о любви, которыми Вера и многие другие девушки утешались в одинокие мгновения, — между ними не существовало никакой связи. Вере казалось, что ее предали, и она перебарывала в себе желание воткнуть что-нибудь острое в тело Лизе. В то же время мысленно Вера записала: «Она кажется гостьей в собственном доме». Обе курили: дым окутывал их. Синева ночи уже стучалась в окна, и Вера, выпивавшая крайне редко, немного опьянела. Шум на заднем фоне теперь казался лишь шуршанием, будто под плинтусом завелась мышь.

— Кого ты там держишь? — спросила Вера с улыбкой, указав пальцем за спину Лизе.

— Курта, — ответила Лизе, — он сторонится незнакомых.

— Ты что, думаешь, я его украду?

Лизе неожиданно залилась краской. К удивлению собеседницы, она вытянула перед собой ладонь с растопыренными пальцами, словно рассматривая ногти, и произнесла:

— То же самое я спросила Милле по телефону за день до моей госпитализации. По крайней мере, я использовала то же самое выражение. Я спросила: «Ты же не собираешься его украсть?»

— И что она ответила?

— «Он же не игрушка!» — вот что.

И лицо Лизе распалось на кусочки, как у ребенка, уязвленного невыносимой несправедливостью. Она беззвучно плакала, несильно — вытирать щеки от слез не приходилось. Вера хорошо знала, что ей нравится заниматься любовницами Вильхельма. На протяжении года все трое не скрывали, что ходят на свидания и приводят домой других, и в целом Вера считала такое поведение Лизе разумным. Но оно было в том числе и безумием. К ней вернулась прежняя тревога. И все эти закрытые двери. Тяжелые, выцветшие шторы, затхлый запах замершей жизни, которую никак не возвратить. Она взяла себя в руки.

— Как Том? — поинтересовалась она. — Отличный мальчик! Помнится, однажды он заглянул в редакцию. Ему было лет девять, может, десять. Он хотел поговорить с отцом. Мы спросили, кто его отец. «Тот, кто главенствует над всеми вами», — ответил он, и у нас не осталось никаких сомнений.

Лизе засмеялась и провела рукой по лицу. Поднялась, разгладила платье с таким видом, будто прием окончен. Вере пришло на ум, что та, должно быть, осторожничает со средствами массовой информации — это выражение она использовала для особо сложных случаев. К тому же и правда пора уходить. В этом доме было что-то такое, что пугало и раздражало ее. Хотелось цветов, духов и зеркал.

— Последний вопрос! — прежде чем подняться, она проворно схватила блокнот. — Ты еще веришь в настоящую любовь?

— Я верю в надежду, — ответила Лизе, знавшая, что Вера ищет хорошую заключительную фразу. — И правды я не выношу!

Они уже собирались пожать друг другу руки, как в дверь позвонили. Обе вздрогнули от испуга; возня в комнате Вильхельма прекратилась.

— Будь добра, открой, — прошептала Лизе.

Вера не могла найти выключатель в коридоре, но зато нащупала дверную ручку. На придверном коврике стояла мерзкая старуха с протянутой искалеченной рукой. Свет в подъезде погас, остался лишь запах постели и голос с одышкой:

— Не могли бы вы одолжить стакан муки? — раздалось со свистом.

Дверь позади Веры вела в комнату Курта. Взгляд соседки был направлен именно туда. Вера чувствовала это, хотя и не видела ничего. Она пробормотала что-то вроде того, что муки у нее нет, но уродина перебила.

— Передай хозяйке, — нетерпеливо выпалила она, — что ее дорогой квартирант должен сам явиться за своим чемоданом. Я сообщила о нем в отделение регистрации, поэтому ему понадобятся его бумажки.

— Понятия не имею, о чем вы!

Вера захлопнула дверь, пока Лизе возилась в коридоре со светом. Только сейчас в дверном проеме Вера наконец-то заметила ту милую и застенчивую Лизе, которую тщетно искала, сидя напротив нее. У журналистки мелькнула мысль, что если ей доведется влюбиться в женщину, та будет похожа на Лизе.

— Кто это такая? — спросила она и схватилась за пальто на вешалке.

Что-то скользнуло мимо — Лизе стояла с котом на руках. Животное смотрело на Веру голубым и холодным взглядом. Лизе, прижавшись щекой к лоснящемуся меху, чесала кота под подбородком.

— Бедная старая вдова, — рассеянно произнесла она. — Она живет над нами. У нее не всё в порядке с головой. Только и всего.

«И она сама скоро станет такой же», — подумала Вера уже в воротах, повязывая волосы шарфом — пурпурной пеленой, после чего подняла руку в поисках такси. Она хотела полностью вложиться в это интервью и потребовать, чтобы его разместили на первой полосе — по крайней мере, так обещал редактор, настаивавший на эксклюзивности материала.

9

От страха перед угрозами старухи у Курта подкосились ноги, и разорванная между ними связь снова возникла каким-то судьбоносным образом. Некоторые видения, которые он считал навечно стертыми из памяти, опять ползли по нему — беспокойные, смутные и раздражающие, с пепельным запахом катастрофы, словно его жуткая участь не забыла о нем, лишенном личности, чье существование очерчивалось только в таком объеме, какой был заметен окружающим. Он действовал, лишь когда ему что-то угрожало, в точности как хищники охотятся, только когда голодны. Он уселся за письменный стол Вильхельма, и в руках у него оказалась сберегательная книжка. На счету лежало тридцать пять тысяч крон. Курт нашел ее между двумя книгами на полке под подоконником, и, протянув за ней руку, случайно уронил на пол несколько томов по национальной экономике. Именно этот шум и слышала Вера.

Книжка была на имя Вильхельма, и сначала Курт хотел отдать ее Лизе. Но немного замешкался: почему Вильхельм решил спрятать эти деньги от своей жены? Казалось, их отношения были насквозь пропитаны обоюдным недоверием. Когда Курт невзначай поинтересовался ее финансовым положением, она лишь ответила, что Вильхельм и понятия не имел, сколько денег на ее собственном счету. Теперь стало ясно, что Вильхельм клал деньги на другой счет. Тогда Курт, словно невзначай, выдвинул ящик и спрятал сберегательную книжку под стопку фотографий более или менее обнаженных девушек, светловолосых и очень стройных. Настолько похожих друг на друга, что лишь досконально изучив их, он разобрался, что всё это разные девушки. На одной из фотографий глаза были выцарапаны. Спрятав сберкнижку, он принялся расхаживать по комнате, рассеянно прислушиваясь, как Лизе и Вера щебечут на прощание. Большие пальцы он держал в проймах жилета; мальчик рассказывал, что именно так делал его отец, чтобы придать весомости словам.

Сшитая на заказ одежда Вильхельма подходила Курту лучше, чем вещи покойного херре Томсена. Правда, брюки были коротковаты. После Вильхельма осталось пять комплектов, но мальчик настаивал, чтобы Курт носил летний костюм, тот самый, в котором последний раз видел своего отца. Несмотря на скудную наблюдательность Курта, от его внимания не ускользнули две вещи: Лизе и мальчик были к нему совершенно равнодушны и одновременно не могли отказаться от него. Личных вопросов не задавали, но проявляли сдержанную вежливость и уважение, которые льстили Курту, не вызывая никакого желания отыскать тому причину. Единственным, что угрожало его безопасности, был страх, что Вильхельм вернется. Именно из-за этого он начал читать его дневниковые записи (они стояли между двумя неуклюжими подставками для книг, которые мальчик сделал на занятиях продленного дня) с тем особым проявлением духовной бережливости, что была свойственна только художникам или преступникам. Он читал только то, что могло пригодиться. Мужчина, в чьей комнате он жил, в чьей кровати он спал, чью одежду он носил и чьим движениям и привычкам с помощью мальчика он подражал, — этот мужчина, которого он никогда не видел, всё глубже и глубже проникал в него, заменяя мечтательную дымку души резкими и грубыми очертаниями человека, настолько безрассудно следовавшего своим порывам, что это даже до чего-то довело. Лизе не предъявила никаких требований, которых Курт так опасался, прочтя объявление. Сначала он испытал от этого облегчение, но немного погодя его охватила смутная тоска, которую немного рассеивало общение с мальчиком. Когда они оставались наедине, Курт мог рассказывать мальчику о самом себе, и в этих историях словно прорисовывался Вильхельм двадцатилетней давности — молодой и дерзкий юноша, о котором спокойно можно было сочинять стихи, ведь никто из них двоих не был с ним знаком.

Стоило Курту перенести действие своих историй в Америку, как Том заливался смехом от этой откровенной лжи, но, возможно, правда его совсем не интересовала. Факт всё же оставался фактом: прежде чем перестать ждать от Курта хоть чего-то, его отправили в Лос-Анджелес, где один солидный родственник владел винной компанией. Этот самый родственник кротко смирился с тем, что Курт — никудышный коммивояжер, который предпочитает распивать пиво в одной из бесчисленных, но совершенно одинаковых придорожных гостиниц, жавшихся к бензоколонкам, лишь бы его не игнорировали мелкие торговцы, которые с улыбкой обслуживают посетителей, прежде чем с сердитым ворчанием позволить ему оставить листовки на прилавке. Родственник разместил его на чердаке собственного роскошного особняка, расположившегося рядом с домами кинозвезд и сценаристов, — но, к несчастью, бок о бок со своей восемнадцатилетней дочерью, отличавшейся красотой и умом. Курт одержал над ней победу в порыве храбрости, которой и след простыл, когда всё свершилось. Он лишь помнил, что был настолько пьян, что едва попал в замочную скважину, хотя та и была обрамлена недавно отполированной чеканной латунью.

Со временем красавица начала за ужином бросать в его сторону многозначительные взгляды, а однажды вечером прижалась к нему в темном чердачном коридоре и прошептала, пробежав пальцами по его густым волосам, что он ее большой и озорной мальчишка. Курту это было очень неприятно, и он решил найти другое жилье, поскольку агрессивные девушки уже тогда внушали ему ужас. Но странное поведение красавицы пресеклось к моменту, когда ее отец пригласил юношу в свой роскошный кабинет. Велел сесть и разразился грубыми ругательствами, потому что поступок, о котором Курт и не подозревал, запятнал честь семьи и повлек за собой еще много чего ужасного. До Курта всё дошло только вечером, когда мать девушки высказалась напрямую и потребовала, чтобы он немедленно убирался туда, откуда приехал. Слишком ошеломленный, чтобы хоть о чем-то думать, он получил билет в одну сторону на лайнер «Куин Мэри — 2». Темнокожий шофер проводил его до борта судна и сунул в руку пачку купюр, из которых к моменту, когда Курт ступил на родную землю, осталось лишь десять долларов.

За время путешествия он освежил свои юридические недознания и понял, что придется скрываться от властей. На деле всё сложилось проще, чем он себе представлял, и те события стали казаться столь отдаленными, что скорее напоминали ночной кошмар, будто произошли на другой планете. Как следствие, в нем проснулся немалый страх перед алкоголем. Переезжая, он намеренно не взял с собой чемодана. Внутри лежали личные документы: свидетельство о рождении, паспорт, американские водительские права и большая коллекция визитных карточек, на которых фигурировали его разнообразные, но одинаково впечатляющие звания: директор, редактор издательства, руководитель по экспорту и писатель. Подобные личности встречаются довольно часто, но, как правило, их можно найти только в винных барах и утренних трактирах, где они, похоже, появляются из нездоровой дымки — она так и стоит вокруг людей, живущих бессистемно и нерегулярно.

Именно это Лизе отметила с некой равнодушной профессиональной любознательностью: земля проглатывает таких персонажей за шесть или семь лет. Дождь смывает их, стены впитывают в себя или болезнь, сама по себе незначительная, выбивает почву из-под ног — они же совсем не сопротивляются. Но в этом полном неудачнике было что-то необычное, что ее личный эгоизм и несчастье помешали ей разглядеть. Вильхельму Беглецу не удалось подавить сострадание в Курте Добром. Оно, словно тошнота, поднималось, когда Лизе по вечерам рассказывала о своей беспризорной и отчаянной любви тем низким, блеклым голосом, который заело на одной и той же пластинке. Только мальчику удавалось отвлечь ее от извечной темы, почему Вильхельм покинул ее и что можно было сделать, чтобы этого избежать, будь она более бдительной. После еды Том обычно уходил к себе. Там стояли телевизор, радио, стереосистема, соседства с которыми в одной комнате его родители не выносили. Кроме того, каждый раз, когда они втроем оказывались вместе, в воздухе появлялось небольшое напряжение. Лизе и Том были поглощены вечным стремлением не допустить третьего. Для этого им необходимо было лишь вспомнить истории с участием Вильхельма, которые оба пережили и над которыми смеялись, когда Вильхельм этого не замечал. Он впадал в бешеную ярость, если его действия вопреки ожиданиям вызывали радость, и это объединяло его с молодым человеком, спрятавшимся за подкладкой чужой одежды. Они оба так рьяно обращались к воспоминаниям о нем, что постоянно перебивали друг друга.

На этот раз это была история о том, как Вильхельм напился, оставаясь вменяемым. Да, он любил валяться в постели дни напролет, потягивая виски или ром, и предаваться чтению вслух или длинным слезливым истерикам, для чего постоянно нуждался в публике. Лизе и Том по очереди дежурили у его кровати, и в период Милле было чудесно, ведь она так охотно подменяла их. Казалось, она и вовсе могла обходиться без сна. Как-то по особому поводу позвонил секретарь Вильхельма: надо было выступить в студенческом профсоюзе с речью на английском в честь какого-то выдающегося американца. Покачиваясь, серолицый, с большими темными мешками под глазами, он ввалился в гостиную и уселся там в одних трусах. Выглядел так, будто для спасения жизни вот-вот придется его откачивать. В такой момент он не был ни опасен, ни непредсказуем. Ему даже удалось лукаво подмигнуть мальчику и, щелкнув пальцами, приказать: «Сбегай и принеси мне шесть бутылок пива, хочу напиться, но остаться вменяемым!» Он выставил бутылки перед собой и скованными движениями снимал с них крышки, а прежде чем выпить одну за другой, пристально всматривался в стекло, словно желая убедиться, что внутри содержится обещанный объем. Затем он хорошенько отрыгивался и говорил: «Вы не поверите, но через несколько часов мне предстоит произнести лучшую речь на английском, которую когда-либо доводилось слышать этому человеку в нашей стране. Между прочим, он туп как пробка». Так Вильхельм отзывался обо всех мужчинах. Лишь в нескольких женщинах он признавал наличие некоего интеллекта, если, конечно, им удавалось его проявить.

Из ванной комнаты до них доносились причитания и проклятья в адрес его жалкого существования, которое состояло в поисках «смысла жизни»; он шумно решил полностью изменить свое бытие и с приоткрытой дверью, чтобы наверняка услышали, наконец-то выразил в реве свои невыносимые душевные муки: «I’m a sick man, a tired man, a man full of sorrow»[5]. Через полчаса он уже был готов идти, точнее, вести машину, потому что никогда не передвигался пешком. Но Лизе, не предупредив, вызвала такси. Выглядел он отлично: благоухал мылом и одеколоном, глаза тщательно замаскировал очками, надел лучший костюм, предназначенный для министерства иностранных дел и который обычно не носил. Позже он рассказал, что в редакции попросил у секретаря большой бокал коньяка, после чего написал речь (от руки, машинкой он никогда не пользовался) и выступил, почти не подсматривая в записи. На следующий день текст выступления напечатали в газете.

Пересказывая такие истории, почти легенды, серьезному Курту, они воспроизводили события, сопровождая слова пародийными движениями всего тела. Вскакивали и снова усаживались, метались по полу, рыдали, но без слез, и ревели как безумные, излучали счастье, которое, казалось, навечно пребудет в их жизни. При этом они прекрасно понимали, что не стоит слишком часто вытворять подобное с третьим человеком в качестве слушателя. Они напомнили ему — отчасти обижая, хотя и намеренно, отчасти умиляя, — о своей способности получать удовольствие от абсурдных ситуаций. Им без слов удалось указать Курту его место — где-то за пределами их мира. Курт тут же, раздувая ноздри, начал медленно сжимать кулаки, и они сразу прекратили. Мальчик исчез так юрко, словно провалился сквозь отверстие в полу, и Лизе любезно извинилась, произнеся: «Это, конечно, сплошное безумие, но одновременно впечатляет, правда?» До сих пор она тактично, но уверенно избегала любого физического прикосновения к нему, но когда вечером после ухода Веры он нерешительно заглянул в гостиную, она подскочила и схватила его за руки с тем же сиянием в глазах, как в былые времена, когда Вильхельм возвращался домой.

— Эти руки могут удушить взрослого человека? — с улыбкой поинтересовалась она.

— Ты пьяна, — вежливо ответил он.

— А у тебя очень холодные руки.

Вздрогнув, она выпустила их: они были такими гладкими — две скользкие рыбы. Курт пробормотал что-то о головной боли и незамедлительно удалился в шепчущую тишину комнаты Вильхельма. Огляделся вокруг, беспокойно и растерянно. Ему казалось, что от всего, на чем бы ни остановился взгляд, исходит повеление. Он взглянул на свои длинные худощавые руки с неряшливо подстриженными ногтями. В его чемодане остался превосходный маникюрный набор, купленный в Калифорнии — как и сам чемодан, обтянутый парусиной, с потертыми кожаными уголками. Если старуха хоть раз в жизни решится рассказать правду, он будет утверждать, что находился в стране только те шесть месяцев, что жил у нее. А то, что не зарегистрировался, — так это всего лишь по нерадивости. Слова старухи застряли в слуховом проходе, и ему никак от них не избавиться. Лизе он держал высоко над собой, словно она щитом обороняла его от прошлого, но одного голоса фру Томсен было достаточно, чтобы напомнить ему о том шипенье, хотя и обернутом в другие слова; оно становилось всё громче и громче и приближалось, пока не затихало перед самым взрывом.

При скудном свете старинной люстры, чьи многочисленные засиженные мухами плафоны были повернуты кверху, необъяснимые пятна на неухоженном паркете напоминали лужицы запекшейся крови. Курту было страшно. Он с дрожью в руках поискал случайный отрывок в дневниках. Написано было следующее: «Когда мы вернулись домой с дурацкой энциклопедией, я отправился на кухню за выпивкой — до меня доносились крики и визги этих двух сук. Когда я вбежал, они уже царапали друг другу лица, кровь текла ручьем. Мое опьянение только раззадорило их, и хотя Лизе пострадала больше, я был на стороне Хелене. Ее было жаль. Пусть я и славлюсь цинизмом, мне часто жаль других людей. Но вот Лизе я никогда не жалел, за исключением первых лет ее зависимости, когда не был причастен к ее страданиям. Всё потому, что считаю ее — единственную в мире — ровней себе. В тот день я заставил ее ополоснуть бледное лицо Хелене: слезы смыли с него всю косметику и кровь. Ей пришлось приготовить для нас кофе и подать его. Когда она наливала мне, ее избитое лицо приблизилось к моему, и мне сильно захотелось обнять ее и попросить прощения. Но она получала удовольствие от бесчисленных прочих унижений — странная женщина, в какой-то степени я даже немного проникся к ней сочувствием. Но затем натыкаешься на что-то священное и невинное, такое, что можно найти в вечно беременной женщине. Закрытая дверь, которую ей даже не отпереть. В этом и заключено проклятие таланта: чувствуешь себя изолированным и ненавидишь ее за это. Она необразованна и беспомощна — настолько, что даже не может заполнить форму для денежного перевода на почте. Но есть у нее кое-что, чего не отнять. Это, пожалуй, единственная причина, почему я еще ни разу с криками не убежал, как бы ужасно ни складывалась наша совместная жизнь. Должно быть, я заснул на диване, а когда проснулся, Хелене исчезла. Лизе сидела и пялилась на меня — казалось, ее глаза кровоточат. Нежность и печаль одновременно переполнили меня. Я гладил ее красивые волосы, всё еще светлые — именно такой я впервые повстречал ее. Она уткнулась лицом в мои колени. Мы вместе заплакали. „Моя женушка, — сказал я. — Мальчику больше никогда не придется нас покидать. Он наш якорь, что удерживает нас на берегу“. Она подняла помятое лицо и посмотрела мне в глаза. „И после таких познаний ты хочешь примирения?“ — процитировала она Элиота. В совершенно никчемном переводе — но откуда ей знать английский? Дочь кочегара с семью классами! Она паразитирует на моих знаниях, переминает их в мыслях и выплевывает в выдающиеся стихотворения, которые без меня в жизни не написала бы! Я ненавижу ее, ненавижу, и пусть Хелене всего лишь машина для потрахушек, она уже принесла мне большее и чистейшее удовольствие».

Курту вспомнилась девушка с фотографии — та, что с выцарапанными глазами. Должно быть, это Хелене. Совсем юная, сильно накрашенная, голая, стыдливо прикрывающая лобок обеими руками. Он задумался о когтях на пальцах фру Томсен, его собственные тем временем скользили под трусами Вильхельма. Молодое тело полыхало жаром.

Где-то пьяный Вильхельм лежал без сна и наперебой рассказывал о Лизе и мальчике. Милле терпеливо слушала, осыпая поцелуями его солоноватую на вкус кожу от плеч до кончиков пальцев. Она любила его. Но всё равно сказала: «Тебе не стоило их бросать. А мне нельзя было для тебя всё так упрощать».

10

За завтраком главный редактор Харальд Прекрасноволосый (он был лысым, за исключением нескольких блеклых пучков волос прямо над ушами, напоминавших охапки соломы, которыми обычно кормят зубастых лошадей) читал интервью в своей газете — он любил это делать в библиотеке: его притягивало благоухание книг и унаследованных вещей, хотя их большая часть когда-то принадлежала знатному семейству его жены. Интервью заняло целый разворот, в заголовке значилось: «Одной быть чудесно!» Харальд сам сформулировал его. Он подвинул газету к жене.

— Почитай-ка, — довольно произнес он. — Вильхельму это явно не понравится.

— А она неплохо выглядит для своего возраста, — ответила жена.

— Нам нужно было взять в кадр ее мальчишку и нового ухажера, но не вышло.

Статья начиналась самым известным стихотворением Лизе:

Двумя мужчинами всегда

Мой путь пересечен.

Один — в него я влюблена.

Другой — в меня влюблен.

Далее следовал вопрос Веры «А кто третий?»; она отметила «уютненькую трубку» в пепельнице и букет «пылких зимних роз», которые пришлось принести фотографу. В ответ на этот исполненный любопытства вопрос журналистка получила «нежную и загадочную» улыбку Лизе, не затронувшую «грустных пасмурно-серых глаз». Харальд был не очень доволен таким описанием и особенно тем, что, по всей очевидности, нашумевший результат объявления не был выставлен напоказ.

Он взволнованно перевел взгляд на жену: злые языки поговаривали, что именно она была настоящим редактором газеты. Из серебряного кофейника она налила себе еще одну чашку, издав тихий вздох. Казалось, кофейник слишком тяжел, и всё стало слишком тяжелым: жизнь, замужество, исчезающие годы и поздний плод в ее чреве, который она сначала приняла за опухоль. В ее-то годы — и первенец!

— Глупый заголовок, — глухо произнесла она усталым голосом. — Если бы одной было так чудесно, то она не стала бы давать объявление.

— Здесь имеется в виду, — обиженно принялся объяснять Харальд, — что избавление от этого негодяя для любой женщины должно считаться даром божьим.

— За что ты его так ненавидишь?

Жена слегка нахмурилась, помешивая кофе, и совсем не смотрела в сторону мужа. Выражение сильных эмоций она принимала за невежество.

— Это не так, он мне не противен. У него всего лишь уникальная способность к тому, чтобы заставить меня чувствовать себя полным болваном. Большое облегчение, что он больше никогда не осмелится появиться в редакции.

— А где он теперь появляется?

— В любом случае не в газете. Уйдя от нее, он большую часть времени провел на больничном. Но тиражи растут. Хотя долго так не продлится. Стоит только обнаженным девушкам, геям или трансвеститам добраться до комнат юношей на фермах Ютландии, и всё испарится. Тогда нам придется пытать удачу с рубриками о культуре.

Фру Прекрасноволосой уже столько раз доводилось это слышать, что не было никакого желания как-либо реагировать. У нее не было желания ни к чему, но четкая и ясная мысль пробилась через беременную леность, пока фру рассматривала расцветший куст магнолии, хотя его время уже прошло, как и ее собственное.

— Разве не планировалось, что Лизе Мундус напишет для газеты мемуары? — спросила она с наигранной озабоченностью. — О своем наверняка интересном замужестве? Сейчас все просто без ума от прямолинейных откровений знаменитостей — или как там говорится?

— Но не наши читатели. Они находят это гадким.

Несколько часов спустя эта мысль всё-таки показалась ему оригинальной находкой, созревшей исключительно в его голове. Он набрал номер Лизе и без труда договорился о встрече.

Тем же утром она получила неприятную новость из налоговой: нужно уплатить задолженность — пять раз по десять тысяч крон. На счету таких денег не было. И всё из-за того, что в прошлом году у нее был большой доход и никто не подсказал распределить его на несколько лет. Это скорее докучало ей, чем сильно тревожило. Она вспомнила, что если не отказаться от совместного налогообложения, Вильхельму от нее не уйти. Все несчастья от того, что мир вокруг меняется, и тут ничего не поделаешь. Все покупки делала фру Андерсен, поэтому Лизе понятия не имела о ценах. Сколько стоит яйцо? По утрам мальчик всегда делился им с котом, и все трое с радостью, уважением и преданностью наблюдали за этим уютным ритуалом, как будто желток оказывался в их желудках и даровал невиданную стойкость, чтобы пережить все невзгоды. Этим утром стены кренились вовнутрь, а тонкие шторы слегка вздрагивали, словно от внезапных порывов ветра. Вовнутрь же прозрачного мальчика пробрались темные черви страхов и разврата, и его очаровательная игра с котом, эта мрачная и нежная игра — ее нужно было исполнять с песней или в танце — всего лишь отвлекала от катастрофы, столь страшной, что нельзя было представить ее масштабы. Мысленно Лизе притянула его к себе: раньше он всегда наделял ее силой, и было ясно, что мир как таковой ничего собой не представляет, но стоило всему дрогнуть и затрястись — и приходилось придавать каждому отдельному бессмысленному действию вроде поедания яйца на завтрак неожиданное важное значение. Так ее мать крестила хлеб, прежде чем разрезать, сама не осознавая зачем.

Мальчик улыбнулся ей и прижал салфетку к губам. Фру Андерсен задула свечу — она отсчитывала дни до сочельника, и Лизе неожиданно принялась пожирать Курта таким взглядом, который пугал и отталкивал его во время проживания у фру Томсен, если хозяйка вдруг решала, что он мог бы сгодиться для чего-то дельного. Когда она с беспомощным выражением лица протянула ему над столом ядовито-зеленые бумаги, ничего в его существе и голосе не выдало ясного понимания причин его ненависти к Вильхельму, которая мгновенно вспыхнула внутри. Он лишь на секунду опустил тяжелые веки (успев, однако, рассмотреть цифры) и произнес, не глядя на нее:

— Тебе надо разобраться с налоговой. Или попросить аванс у издателя и взвалить бремя на него, — каждое слово было взвешено, будто он испытывал глубочайшее уважение к языку.

Но она ничего не ответила. Тема перестала ее интересовать.

Мгновение он удивленно разглядывал свои руки. Они расслабленно лежали поверх одеяла, словно не принадлежали ему и были чем-то, что фру Андерсен забыла забрать. Он спрятался в кровати Вильхельма, где заскользил в призрачную мглу болезненных сновидений.

От телефонного звонка Лизе вздрогнула, как вздрагивает поезд, когда без какого-либо сигнала наконец-то отправляется, проведя на станции немного больше положенного. Она привыкла задерживаться в любом состоянии, даже самом несчастном. И для этого повзрослевшего ребенка любовь, как и для Вильхельма, безнадежна. Она меж тем тоже заметила цифры, лишенные всякой нежности и поэтичности, как удар кулаком в лицо. С Прекрасноволосым она договорилась поужинать. Ему пришлось назвать свое издание, чтобы она поняла, кто ей звонит. Свое прозвище он получил благодаря Вильхельму. И когда всё стало по своим дьявольским и одновременно счастливым местам, она знала, хотя и не отдавая себе отчета, что переговорщики уже в пути; начало беспощадному разрушению комнаты Вильхельма уже положено.

11

На лестничной площадке стояла старая ведьма, вцепившись в хрупкую беззащитную лапу мраморного льва, которая всё еще хранила следы карандашей Тома и его единомышленника, — они раскрасили конечность в фиолетовый цвет. Лизе хотела проскользнуть мимо, но шипящие остатки голоса прорвались сквозь шаткие зубы, и попытка к бегству провалилась.

— Я вчера разговаривала с вашим мужем. Рассказала, что невинный мальчик попал в когти подлого парня с панели, слишком старого и ленивого, чтобы ходить к благородным господам — из тех, что так и рыщут в метро на Ратушной площади в поисках кое-чего за свои деньги. И если он не поторопится спасти сына, то не за горами день, когда на пороге дома окажется полиция.

— И что он на это ответил? — тихо перебила Лизе. Вот уж четыре месяца она только и думала, что о последних часах, которые провела наверху в арендованном доме так, словно ее поймали и затолкали в «тигриную клетку», где ни лежа, ни стоя нельзя было распрямиться во весь рост. Прорываться через эту клетку удавалось только с помощью слов — правда, их приходилось искать в мире, потому что сами они отказывались возвращаться к ней. Ее взгляд завис на рыхлом, затхлом лице старухи: Лизе не сомневалась, что та умирает с голоду. Как и многое другое, она подметила это лишь краем сознания, которое прокладывало своеобразный канал для новых впечатлений, переживаний и опыта с того дня, когда она рухнула без сознания в объятия Милле.

— Что он еще вернется.

Слова брызнули с губ старухи непроизвольно, точно капельки слюны. Лизе выдавила из нее эти слова, потому что нуждалась в них. Она улыбнулась и хотела было сказать что-нибудь неимоверно милое, но вместо этого между ними повисло молчание, как это бывает между сестрами, которые выросли вместе и в словах не нуждаются. «Это любовь», — подумала Лизе с изумлением, когда женщина выпустила лапу льва из рук и с удивительным проворством удалилась по лестнице. На ум Лизе пришла собственная мать. «Ты уродлива», — твердила она тринадцатилетней Лизе, собираясь пойти на танцы с сыном. Теперь все они мертвы, и в этом заключалось подлинное одиночество: говорить о детстве больше было не с кем. Только она одна могла вспоминать островок гостиной, который, казалось, плыл где-то между небом и землей, вмещая в себя трех людей, определивших ее судьбу. Любила бы она Вильхельма так же сильно, если бы он не напоминал ей мать? («Сама виновата, — говорил он нежным и опаснейшим тоном, — что твоему языку не хватает смелости. Как и этой строке». Бумаги с детским почерком: она до сих пор не научилась прятать их до его прихода, они застывали и умирали в его руках, пока он расправлялся со стихотворением — холодным трупом, запеленатым в белые кружева, «разломанным напополам на слове „сердце“». Она смотрела на него, завороженная его чистой злобой, горящим желанием вогнать кол в самую мягкую и беззащитную ее часть. В мерцающем тумане стыда она разорвала бумаги на мелкие кусочки, еще больше привязавшись к нему, неспособная на гнев.) В одно мгновение все эти мысли пронеслись в ней. Их вызвало выражение во взгляде старухи: та напоминала ведьму, которая сочла запертого в сарае Ханса достаточно упитанным, чтобы его зарезать.

Лизе шагнула навстречу реальности, смело — так бросаешься в холодные и бездонные воды, где сразу же надо плыть. И там, между воротами и такси, стояли два переговорщика и пялились на нее с неприкрытой наглостью, которую не нужно скрывать перед брошенной женщиной, хотя и решившейся в совершенно непозволительном возрасте стоять за себя.

— Можно с вами пообщаться? — спросил один из них.

— Не сейчас. Я иду на встречу, — взвешенно ответила она волшебной фразой, к которой раньше никогда не прибегала. Взглянула на часы на запястье, но без очков ничего не увидела. Ей были хорошо знакомы оба мужчины: ранее они уже пытались склонить их к переезду, после того как профсоюз выкупил здание. Вильхельму всегда удавалось быстро выпроводить их за дверь — стоило только упомянуть тот или иной параграф жилищного законодательства.

— Может, сегодня после обеда? Например, в пять часов — вам подходит?

— Великолепно, фру Могенсен. Нам это отлично подходит.

Стоя и глядя вслед удаляющемуся автомобилю, оба неожиданно напомнили пару мальчишек, получивших выговор. Затем они обменялись взглядами и пришли в себя.

— Не за горами момент, — объяснил один, — когда она не сможет позволить себе такси.

— Вопрос в том, — ответил другой, — как долго она сможет позволять себе эту квартиру. Не думаю, что ее муж горит желанием вносить арендную плату.

— И содержание парня в придачу!

— В квартире, что мы ей предложим, места ему не будет. Если уж на то пошло, мы вообще-то делаем ей одолжение.

Оба посмотрели наверх, на окно в комнате Вильхельма: там всегда были опущены шторы. Курт наблюдал за ними через прореху, даже не догадываясь, кто это такие. Они могли быть полицейскими в штатском. Сегодня фру Андерсен поднялась забрать его чемодан, но ей заявили, что Курт сам должен прийти за ним, предварительно выплатив задолженность за полгода аренды. Фру Андерсен передала ему сообщение без всяких комментариев. А своему мужу сказала: хочется надеяться, что юноша не станет тянуть деньги из бедной доверчивой женщины, у которой и без того забот хватает. И что может быть в этом чемодане, кроме кучи грязного тряпья? Курт так рьяно пытался заполучить его обратно, будто там хранилась отпиленная голова или что-то подобное.

— Мы хотим предложить вам написать серию материалов о…

Харальд всегда запросто начинал фразы и предоставлял другим их закончить, как это делают заикающиеся люди. Лизе это уже подметила, когда они обсуждали заказ в ресторане.

— Моем неудавшемся браке? — с улыбкой предложила она.

— Так точно, — с облегчением подтвердил Харальд. Его голова напоминала яйцо с нарисованным поверх лицом. Воздух между ними мерцал от взаимопонимания. В бокалах плыли разноцветные огни, люди за соседними столиками рассматривали их с дружелюбным интересом. Лизе узнавали по газете, точнее, по невинному объявлению в ней, что могло превратить ее в добычу первого попавшегося брачного афериста. Это было забавно и грустно одновременно, и она, казалось, не замечала, что на нее таращатся.

— Это будет не очень просто, — спокойно ответила она. — Я должна думать о детях. И необходимости мстить мужу не испытываю.

Произнеся эти слова, она вспомнила, что всё еще замужем. Вспомнила, с какой легкостью были организованы оба развода, без которых они не смогли бы пожениться. В состоянии влюбленности проще, чем обычно, переносить чужие страдания. Кто сказал, что если бы люди не научились читать, то влюбиться удавалось бы совсем немногим? Она собралась с силами; волосы упали ей на глаза, когда она положила что-то в рот. Харальд, конечно, предвидел некоторые сложности, но знал, что это окаянная работа, а тут еще и его благопристойная жена, скривившая рот от слов «наши читатели»: «Как будто речь идет о младенцах в инкубаторах», — добавила она. И в этой женщине — так скромно, почти плохо одетой, совсем не накрашенной (на ее лице до сих пор остались едва заметные следы от ногтей Хелене — в ближнем кругу эту историю знали все, не говоря уже о той третьей, к которой он сбежал!) — в этой женщине тем не менее было что-то обворожительное. Хотелось защищать ее, читать ей вслух стихи, открыть ей, что на деле и сам-то не очень счастлив.

— Этого никто и не просит, — произнес он, подливая себе в бокал. — Вам не нужно предавать никого, кроме…

— Себя? — Лизе залилась смехом, потому что в каком-то смысле только это она и делала. Опершись локтями на стол, она кончиками пальцев убрала волосы с висков.

— Да, — осторожно подтвердил Харальд, — но не больше, чем вы сами этого желаете.

— Вы с ним знакомы?

— Конечно.

«Видимо, она понятия не имеет, кто я такой», — подумал Харальд. И задумчиво добавил:

— Говорят, он потолстел.

Но тут же испугался: Лизе словно влепили пощечину. (Вечером он рассказал об этом жене, и та воскликнула: «Какая бестактность! После стольких лет вместе пережить расставание с мужчиной и без того трудно — но услышать, что он жрет как свинья и растолстел, в то время как скорбь почти довела ее до смерти?!»)

Это было первое, что она узнала о Вильхельме Милле. Новость так ее потрясла, что утопила все остальные слова на песчаном дне сознания. Неожиданно ей стало холодно, пристальные взгляды окружающих сделались неприятны. Плюшевый медведь Милле набит опилками и пенопластом, и его волосатое брюхо вот-вот лопнет. Она с огромным трудом взяла себя в руки.

— Сколько вы готовы заплатить за эту серию статей? И на сколько выпусков газеты хотите их растянуть? Говорят, читатели быстро устают, если получается больше семи-восьми штук.

Ответа она не расслышала. Деньги теперь были ей безразличны. Ей удалось уговорить Курта разобраться с налоговой. Внезапно ее сковал страх, что старуха уведет Курта раньше времени, потому что не стоит позволять своим персонажам действовать по их собственному усмотрению. Уже достаточно плохо, что я из чистого нетерпения поскорей избавиться от этой Лизе изображаю ее хуже, чем она есть на самом деле. Она, растрепанная, с покрасневшим носом, спешит по Ратушной площади на жгучем морозе, и, кажется, ее взъерошенные кудри пытаются оторваться или, если не получится, яростной бурей поднять ее над крышами и башнями. Она не создана для улицы.

А сейчас мы покажем сцены из ее внутренней жизни с вкраплениями неких внешних событий, значительных или нет — станет ясно позже. Теперь, когда Вильхельм растолстел (что почти равно смерти), какая у нее может быть причина скрывать, что когда-то он обладал телом теплым, трепещущим, чувствительным и готовым при малейшей ласке причинить ужасный вред? Я должна одаривать эту одалиску, эту газель, которой уготована участь быть съеденной львом (так Вильхельм любовно называл ее, пока был одержим ею — до того момента, когда в злом стыде оттого, что его красивые чувства стали блекнуть и превращаться в необъяснимую ненависть, ласково обругал ее «самым взрослым подростком Дании» и плюнул в лицо). Эту женщину мне нужно наделить новым языком, дерзость которого остановит Вильхельма в поиске причин. И затем ей придется дожидаться своей гибели, как и многим в городе, где люди каждый день умирают в своих одиноких норах и никто этого не замечает, пока запах не побеспокоит соседей, — водопад жутких судеб, ни разу никем не описанных. Кроме того, нам предстоит разрушить целый ряд дурацких общепринятых представлений, банальных фраз вроде «Я живу только ради своего сына», «Уж лучше быть вдовой, чем разведенной» или «Мне этого не пережить» — они затягивают в ловушку ее острый ум. Брошенные женщины хватаются за эти слова, как за мечты о новом мужчине. Нашу героиню отличает мнение, что ее муж настолько плох, что она может быть уверенной: его никто и никогда у нее не отнимет. Сейчас ее сознание открыто потоку разнообразных прозрений, и она, совершенно не догадываясь, какой зловещей силой обладает, способна пробудить в людях самые худшие качества.

Когда она вернулась домой, переговорщики уже сидели в гостиной. Курт расположился напротив них, по прихоти Тома одетый в костюм в полоску, лучший в гардеробе Вильхельма. Не глядя ни на кого из них и не позволяя им приступить к увещеваниям, она согласилась с их планами переезда в квартиру вдовца в двух домах отсюда. И всё из-за дурацкой системы ЭВМ, которую можно установить только в комнате Вильхельма. Она лишь бегло взглянула на план новой квартиры. Четыре комнаты — а значит, фру Андерсен придется меньше убираться. У каждого своя плюс гостиная. Переговорщикам удалось заполучить разрешение Вильхельма: имущество было записано на его имя. Они подтолкнули к ней бумажку — всего три машинописные строки, от которых она зарделась, словно от непристойного рисунка. Над губами проступил пот, по ногам пробежала дрожь. В этой уступке без малейшего сопротивления, в этом очевидном проигрыше таилась болезненная радость. Она бросила Курту беглый предостерегающий взгляд — тот хотел было что-то сказать: клочья неполного юридического образования лезли из него, но взгляд Лизе загнал их обратно. Она быстро подписала что-то и с наглой вежливостью выставила переговорщиков за дверь, оставив у тех ощущение, что их выгнали силой.

Мир перчаткой вывернулся наизнанку. Направление стало понятным. Превращение началось.

«Прочитайте этот трогательный рассказ о выдающейся женщине, чей мир рухнул, когда ее вместе с ребенком после двадцати двух лет совместной жизни бросил муж. Откровенно и без излишней злобы Лизе Мундус делится с нашими читателями всеми подробностями бурных событий, закончившихся нервным срывом, госпитализацией в психиатрическую больницу и нашумевшим брачным объявлением, которое писательница разместила в крупнейшей ежедневной газете Дании, где ее муж занимает должность главного редактора. Официально они всё еще состоят в браке, но сомнительный редактор сменил адрес».

Прореха в браке

Сложно назвать точное событие, которое в конечном счете привело нас с Вильхельмом к катастрофе. Так дети с закрытыми глазами раскручивают глобус и, несколько раз подряд попав пальцем в одно и то же случайное место, например в какой-нибудь остров в Тихом океане, начинают верить в таинственную связь с предназначенной им судьбой. И раз я выставляю свое прошлое напоказ, прожектор моих воспоминаний, щупальце блуждающей души неустанно, непоколебимо и упрямо направлено на ту далекую ночь, когда Вильхельма стошнило на штаны министра культуры. Мне стало страшно, а когда страхи прокрадываются в любовные отношения, то заседают там накрепко. Я подумала: он в жизни не простит мне этого. Мои родители только что ушли. Министр с красивой седой шевелюрой долго сравнивал свое бедное детство с детством Вильхельма (их отцы были из одного и того же местечка), и они так стремились перещеголять друг друга в описании страданий, что в конце концов казалось невероятным чудом, как никто из них не умер от голода в раннем возрасте. Мой отец сделал несколько слабых попыток рассказать о своем еще более нищенском и далеком детстве, но мать взглядом остановила его и прикрыла бокал с коньяком рукой. «С тебя на сегодня хватит, Дитлев, — произнесла она, — нам пора домой».

Она, кстати, могла бы на равных состязаться в убогих условиях воспитания, но была поглощена обидой, что я не замечала ее весь вечер. Она периодически припоминала мне это до тех самых пор, пока не ополоумела. Кроме того, она совершенно серьезно упрекала меня, что я забыла забрать лавровый венок: он бы пригодился для приготовления мяса. Речь о «Золотых лаврах» Гильдии книготорговцев, в то время — большая честь, ведь я стала первой женщиной, получившей эту награду. Вильхельм написал для меня речь в последний момент. Я же, ни жива ни мертва от смущения, читала ее под щелканье фотовспышек. Раньше мне никогда не приходилось быть в центре столь большого празднества, и до подачи кофе я даже не успела заметить, как оделись Вильхельм и моя мать. Последняя мне, по сути, была безразлична: ее жизнь была сплошной цепью обид; но ощущение Вильхельма, часы напролет прокручивающего в голове мысли, что он лишь приложение к знаменитой жене, всего-навсего очередной начальник отдела в министерстве и никого из собравшихся не интересует, — это ощущение могло иметь бесчисленные последствия для нашего брака. Сидевшие рядом с нами трое мертвых писателей (я имею в виду, их уже нет в живых, как и многих других) ошеломленно таращились на Вильхельма, пока его тошнило, после чего я оторвала его голову от парадных брюк министра культуры и помогла подняться. «Ничего страшного, — произнес чиновник. — Вашему мужу просто стало плохо». Вильхельм оттолкнул мою руку, когда я попыталась его поддержать. Он будто изрыгал всю горечь и обиду существования — по устланному коврами коридору Союза инженеров и в такси до дома, где он воспользовался внутренним карманом взятого напрокат парадного костюма и внезапно провалился в сон, похрапывая, — бледное лицо покрыто рвотой до самых коротких жестких ресниц.

Когда мы наконец-то вошли в пустой дом в Биркенрёде, уже светало и доносилось пение птиц. Том, которому тогда было два года, ночевал у фру Андерсен. Я дотащила Вильхельма до стула и попыталась помочь раздеться, в ответ он пнул меня в живот. Каблук его туфли проделал прореху как в моем длинном белом парчовом платье, так и в нашем браке, и теперь в нее могли свободно влезать другие люди — либо с благородным намерением зачинить дыру, либо с более простой целью увеличить ее. Стоя посреди комнаты, я ощутила знакомую смесь страха и сочувствия, как в детстве, когда мать колотила меня. Страх стать объектом ярости и сочувствовать бессилию и отчаянию, которые таились за этой яростью. «Ты поплатишься, — рычал Вильхельм, — что втянула меня в эту дурацкую комедию. Сплошь напыщенные артисты! Если подумать, без меня ты никем бы не стала! Когда мы встретились, ты была тупой наркоманкой. Не знала ни Рильке, ни Элиота, ни Пруста. Которых ты сейчас вовсю используешь для своего плагиата».

— Ты хочешь развода? — в ужасе спросила я.

— Нет, мой милый друг, так просто ты не отделаешься.

Я отправилась в постель, но, несмотря на невыносимую усталость, заснуть не смогла. Моя комната выходила в сад. Во всех браках я настаивала на том, чтобы спать одной: меня до сих пор не покидала неистовая детская мечта о собственной комнате. И с этого момента я начала познавать характер Вильхельма, словно исследовательница в нетронутом и опасном краю. Я была счастлива и считала, что и он тоже, а когда он слишком явно выказывал, что ему недостает счастья, то никогда не задумывалась, что это может быть как-то связано со мной. Теперь же я знаю: разгорелось нечто, что уже давно тлело, но пока не было нужды рисовать это осознание на стенах моей комнаты.

Несколько следующих дней Вильхельм оставался у себя в постели наверху. Казалось, вся наша мебель была результатом объединенных хозяйств. Мы демонстративно проявляли безразличие к вещам. Весна выдалась холодной, печка не топилась. Она была очень старой, и никто, кроме Вильхельма, не умел с ней обращаться. Стоило кому-нибудь другому коснуться ее, как крышка и решетка отваливались, и никакими силами не удавалось приделать их обратно. Мне пришлось наврать фру Андерсен, что у Вильхельма жар, и, уходя, она забирала Тома с собой и ни капли не жалела, потому что так он почти всё время принадлежал ей. Дрожа и похныкивая, он носился по комнатам, руки — в детском фартучке, я же немного завидовала этому ее сиянию уютного тепла, которым не обладала и не припомню, чтобы когда-нибудь испытывала сама. Я обожала этого нежного и сказочного мальчика, в которого он превратился (как мальчика из моих мечтаний), но с удовольствием доверила всё раннее детство попечению фру Андерсен.

В эти промозглые дни мы кутались во всё, что находили шерстяного или просто теплого, но фру Андерсен считала, что этому пора положить конец: ее муж не был в восторге от того, что маленький человеческий сверток ни свет ни заря заползал в его супружескую постель. Хотя в остальном она считала, что если мужчина сыт и знает, где висят чистые рубашки, то его можно уговорить на что угодно. Секретарша Вильхельма позвонила и попросила его к телефону. Мне казалось, он ходит на работу только из-за нее. Это была старая дева, жившая со своей матерью и время от времени — с залетными птахами, и Вильхельм часто повторял, что ему нужно исчезнуть, пока эта самая мать не умерла. В припадке черного юмора я сообщила секретарше, что у мужа скарлатина, на что она, издав изумленный вздох, пожелала ему скорейшего выздоровления. Позвонила моя мать и кисло поблагодарила за прекрасно проведенный вечер, но попросила в другой раз ее помиловать: никто из гостей не обронил в ее адрес ни слова. Зато министр культуры показался ей милым, таким сдержанным. Замуж нужно было выходить за него, а не Вильхельма. Недовольство матери по отношению к моим мужьям было безграничным. Она наверняка винила бедного отца, что не стал министром, раз оказалось, что нищенское детство этому не препятствует.

На четвертый день я отправила фру Андерсен наверх к Вильхельму с просьбой разжечь печь. С ней он всегда обращался хорошо. И он действительно спустился, когда фру с Томом ушли. Волосы его были всклокочены (в них по-прежнему оставалась засохшая рвота). С выражением бешеной ярости в глазах он схватил обеденный стул и швырнул его об пол — магазинная растопка вечно была влажной. Стулья нам оставила на хранение одна из моих подруг, которую я не видела несколько лет, — что сказать, если она вдруг объявится и потребует их обратно? Проклиная ленивых, ни на что не годных сук, он спустился в подвал, где продолжал шуметь, словно схватившись со смертельным врагом. Когда ему наконец-то удалось совладать с огнем и тот начал потрескивать, он поднялся и уселся напротив меня (я притворилась, что читаю газету) — в старом синем халате, излучая огромные волны опасности, — и мое сердце снова заколотилось от страха.

— Я должен изменить свою жизнь, — спокойно объявил он. — Мне тридцать восемь, и я не хочу кончить как полный неудачник. Ты презираешь меня, как и твоя мать презирает твоего отца. Я всё решил. И пойду к психиатру.

Я не возразила ему, хотя и знала, что все известные мне браки распадались, как только на горизонте появлялся психиатр. Но в целом я никогда всерьез не противилась чужой воле. Он слышал об одном хорошем специалисте и сразу условился с ним о встрече. Йенс Олесен, приверженец Фрейда. Вильхельм поднялся к себе, помылся и немного погодя спустился в своем полном костюме начальника отдела министерства, с белым платком, выглядывающим из верхнего кармана пиджака. Стоило бы поцеловать его и сказать что-нибудь приятное, но я боялась, что он оттолкнет меня. Кроме того, с рождением Тома его эротический интерес ко мне ослаб. Тем не менее я никогда не ревновала его к неизвестным девушкам, к которым он часто выбирался в город, хотя и знала, что мое равнодушие его ранит. В действительности мы уже давно терзали друг друга, как и многие другие: для влюбленности слишком знакомы, для взаимного наслаждения — знакомы недостаточно.

Возможно, прореха в наших отношениях затянулась бы сама собой, если бы этот проклятый Йенс Олесен не влез в нее, постоянно расширяя ее и указывая Вильхельму, что я одна всему причиной. Он забрался Вильхельму под кожу, смотрел его глазами и говорил его ртом. Это было одновременно и забавно, и невыносимо. Пять раз в неделю Вильхельм сломя голову мчался прямо с работы к Йенсу Олесену, а оттуда — домой, ко мне, под завязку набитый оружием, которым этот болван его снабжал. Поужинав и уложив Тома, он принимался расхаживать по комнате. Каждая его фраза начиналась со слов «Йенс Олесен утверждает…» И хотя все эти вещи, слова Йенса Олесена, были на самом деле довольно глупыми, они всё же производили на меня впечатление — так на меня действовали любые мамины слова в детстве. Йенс Олесен считал, что мужчина уровня Вильхельма не должен довольствоваться обедом из сосисок и спагетти по воскресеньям. Я тут же вычеркнула это блюдо из моего скудного кулинарного репертуара. Йенс Олесен уверял, что мужчина уровня Вильхельма не должен довольствоваться женой, которая не интересуется его работой. Я тут же спросила его о том, чем он на самом деле занимается в офисе, но не эту дурацкую работу имел в виду Йенс Олесен. Речь шла о еженедельных статьях в журнале «Финанстиденде». Правду сказать, я не читала ни одной. Ознакомившись с ними, я обнаружила, что они напичканы цитатами Хёрупа, известного мне еще со времен Эббе. (Это наблюдение я использовала несколько лет спустя, когда мы научились виртуозно причинять друг другу боль, пока же в этом деле мы были новичками.)

Далее Йенс Олесен утверждал, что наша настоящая любовь, на тот момент еще живая, была не чем иным, как «нездоровой зависимостью», построенной на невротической основе. Но тут херре Олесен зашел слишком далеко. Я купила бутылку виски, подкрасилась и надела платье времен Химмельбьерга — оно всё еще было мне впору. Как я и рассчитывала, в Вильхельме это пробудило нежные воспоминания, и впервые за долгое время он снова меня возжелал. Но в самый разгар объятий я почувствовала, что и здесь объявится Йенс Олесен, и была совершенно права: на следующий день пророк объяснил, что в постели я довольна скучна и мужчина уровня Вильхельма не должен довольствоваться женой, которая не проявляет эротической изобретательности. Именно тогда я решилась восстать против этого паразита, к тому же немало отяготившего нас финансово. Срок оплаты приближался, и, как утверждал Йенс Олесен, будешь обречен на вечную бедность, если купишь дом, не имея хотя бы одной кроны для первоначального взноса.

За советом я обратилась к Наде, подруге-психологине, совсем не подумав, что чем больше людей причастны к браку, тем хуже. Надя посоветовала прибегнуть к поддерживающей терапии, чтобы избежать развода из-за этого безумия. У нее есть знакомый психиатр, который, возможно, возьмет меня, хотя в среде врачей уже повсеместно поговаривают, что с головой у меня не всё в порядке. Психиатры до смерти устают от ежедневной работы с душевнобольными, предпочитая частных клиентов, у которых обычно всё в порядке. Моего психиатра звали Хёйборг. Он возглавлял отделение в Копенгагене и тем самым стоял на несколько ступеней выше убогого Йенса Олесена. Доктор Хёйборг был почти два метра ростом, с бесконечно длинным лицом и впалыми щеками. Его карие выпученные глаза излучали отчаяние, кажется, храня в себе горький опыт неудавшейся жизни. Но как только я начала рассказывать о попытках доктора Олесена подорвать мой брак, в них сразу заблестела надежда. Он объяснил: Олесен — неприятный, самоуверенный молодой человек, который с особенным рвением (и очень безответственно) пытается пустить на дно браки своих пациентов, потому что сам был женат на ужасной стерве, которая настолько зациклилась на женском движении, что Олесену приходилось самому жарить себе котлеты и стирать трусы. Хёйборг прекрасно понимал, что я нуждаюсь в помощи, чтобы вывести этого подлеца на чистую воду. Теперь в браке нас стало четверо.

На следующий день мне пришло письмо от министра культуры. Он писал, что ему выпала честь сообщить, что мне полагается пожизненная стипендия размером в двести крон ежемесячно. И постскриптум: «Прошу передать мои приветствия вашему замечательному мужу». Вильхельм же принял это за скрытую дерзость. А вот Йенс Олесен утверждал: таким образом министр намекнул, что, несмотря на неловкое завершение вечера, министр не упустил из виду уникальные способности Вильхельма.

Хёйборг же принял эти слова за знак того, что история с рвотой со стороны министра прощена и забыта. Более того, Хёйборг решил, что Олесен, сам того не осознавая, влюбился в Вильхельма. Олесен же утверждал, что Хёйборг влюбился в меня. Мы показали им наш моментальный фотоснимок из Химмельбьерга. Они изучали его словно через увеличительное стекло. Хёйборг заключил о Вильхельме: «Очаровательный психопат». Олесен же при виде того, как я уставилась на фотографа, а Вильхельм — на меня, воскликнул: «Истеричная невротичка!» Из-за транспортировки фотокарточка немного потрепалась. Мы сидели на диване и пытались ее разгладить. «Не стоило ее показывать этим двум болванам», — произнес Вильхельм. Мы смотрели друг на друга, как пара детей, угодивших в ловушку, и внезапно слезы подступили к горлу.

Риск любви

Всё это безумие продолжалось два года. Свет пролился туда, где раньше было темно, но он был резким, холодным и уничтожал любое простое и настоящее чувство внутри. Мы потеряли всякую способность общаться вежливо и больше не доставляли друг другу даже самого невинного удовольствия. Том стал единственной нейтральной территорией между нами. Он пошел в детский сад, поскольку Олесен утверждал, что соседство с больной матерью только навредит ему, а Хёйборг уверял, что мальчик мешает моему рабочему спокойствию. Кроме того Хёйборг сказал (и я передала это дальше), что у меня нет совершенно никаких причин быть благодарной Вильхельму за случайное спасение моей жизни. Таким спасателям просто необходимо страдать, поэтому они и выбирают себе в партнеры тех, кто мог бы удовлетворить эту потребность. Наркоманов, алкоголиков, горбатых или садистов. Сами они, естественно, называют это великой жертвенной любовью, которая растворяется в синей дымке или превращается в ненависть, если спасение вдруг удается.

Как и все психиатрические догмы, это было грубое упрощение с горькой каплей правды. Когда я, благодаря яростной борьбе Вильхельма против слишком податливых врачей (на которых он безжалостно докладывал в Управление здравоохранения), немного окрепла и снова начала писать, он больше не понимал, что со мной делать. Что еще делать, когда задача решена? Олесен утверждал, что эта интерпретация Хёйборга — самая настоящая чепуха. Я злоупотребляла самыми лучшими и благородными качествами Вильхельма ради эгоистичной и равнодушной цели, Вильхельм же видел во мне то, чего на самом деле не существовало. Обогатила ли я мировую литературу своим пустословием? Олесен (понятия не имею, что с ним стало) рассказал своему талантливому пациенту, что в одном шведском издании меня назвали «ресторанной пианисткой от прозы», и, когда мой злой Вильхельм с мрачным восторгом передал это выражение, у меня случилась одна из редких судорог из моего детства. Я рухнула, словно пораженная молнией, и проснулась в любящих руках Вильхельма. Он отнес меня в кровать и, лежа рядом, смотрел на меня беспомощным взглядом. «Никогда, — произнес он своим, а не Олесена, голосом, — я никогда ни с кем не был так жесток». Но и я была жестока, уверяла я, и мы провели безумную, но прекрасную ночь в попытках превзойти друг друга в мерзостях. Я вспомнила его школьные стихи, которые он когда-то показывал мне. Там было несколько очень хороших строф, но я не похвалила их, хотя и никогда не забывала. «Только человеку известно, что сам он — пятно / На чистоте, которую вечно искал». Вильхельм с его выдающейся памятью помнил этот момент и согласился, что подлость моего характера не позволила одобрить его. Он признался, что иногда валил всё на Олесена, хотя тот ничего подобного не говорил, а я призналась, что немного искажала наставления Хёйборга. Концу и края не было нашим исповедям и откровениям, и они распространялись на всё зло, которое мы причинили другим людям за это время: моим мужьям, чьи туманные образы я так никогда и не разгадала и которых бросала каждый раз, когда казалось, что влюбилась в кого-то другого. В разгаре всего этого я поинтересовалась, почему он с такой ненавистью нападал на свою жену, когда ушел от нее и их маленькой дочери, которых я никогда не видела. Он ответил — и потом я испытала это на собственном горьком опыте, сама того не осознавая: «Никогда не прощаю людей, которых сильно обидел!»

Я заснула, уткнувшись лицом в его теплую подмышку.

На следующее утро я, перешептываясь с фру Андерсен, беспризорно болталась по дому, потому что всему, чем бы нам нужно было заняться, мешал похрапывающий в моей постели Вильхельм. Я уже взялась за свою первую детскую книгу — эта заказная работа давалась мне тяжело, и я не могла мешать Вильхельму, треща клавишами машинки рядом с ним. И фру Андерсен, которая всё же была довольна очевидным знаком того, что между нами всё еще происходит хоть что-то, положенное в порядочном браке, — не могла зайти в гостиную, чтобы «проветрить» (под этим она понимала свистящий сквозняк, который до открытия пенициллина обеспечил множеству людей легкую и быструю смерть от воспаления легких). Я быстро отвезла Тома на велосипеде в детский сад. Его сиденье было над багажником, и на мосту, где всегда сильно дул ветер, он поддразнивал меня, раскачиваясь взад и вперед так, что пришлось попросить его сидеть спокойно. «Я не должен, — с ликованием ответил он. — Так утверждает Олесен». Со смехом я прокричала в ответ: «А вот Хёйборг считает, что тебе стоит слушаться твою маму!»

Когда я ехала на велосипеде обратно, красный платок развевался за спиной, и меня внезапно охватило предчувствие чего-то ужасного, ранее неизвестного. Дом напоминал шматок масла, что потерял форму и тает под палящим солнцем. Я промчалась мимо на бешеной скорости, сердце будто выкручивали, как влажную тряпку. Остановилась только у леса Биструп Хегн. Здесь я отшвырнула велосипед в сторону и, запыхавшись, села на скамейку в тени. Я знала, что в мое отсутствие произошла какая-то катастрофа — так в детстве мне приходилось отрывать себя от родителей в ужасе, что они воспользуются этим как поводом разорвать друг друга на части. Небеса пришли мне на помощь: собрались серые тучи, и пошел мелкий дождь. Если бы Вильхельм уже проснулся, я сказала бы: «Как думаешь, дождь будет идти весь день?» Хотя я и знала, что короткие невинные слова всегда оказываются самыми опасными, мы не учились на своих ошибках — так обжегшийся ребенок по-прежнему не боится огня. Вильхельм сидел в гостиной за кружкой кофе, фру Андерсен наводила наверху порядок. В руках у него было письмо. На лице — мадонноподобная кротость, своеобразная набожность, словно на старых, грубо вырезанных иконах, побуждающих нас сложить ладони и припомнить все наши непростительные грехи.

— Тебя зовут в Россию, — произнес он. — В делегации с тремя мужчинами. Двум из них около ста лет, депутаты социал-демократической партии. Третий — врач из Ольборга, сочувствующий. Я отыскал его в биографическом справочнике — специализируется на варикозе вен, родился в 1920 году. С ним должно быть очень весело. Связей с советским министерством здравоохранения у меня нет, так что, возможно, вы оба кончите в Сибири.

Последнее он произнес тихо и на одном дыхании. За каждым словом таились злые и ясные признания, которые ржавым кинжалом вонзались мне в душу. Дождь хлестал по окнам, как и яростный мир, который больше не мог довольствоваться тем, что нам хватает друг друга. Я не поняла этих слов и сказала:

— Как думаешь, дождь будет идти весь день?

— Позвони и узнай у метеорологической службы.

Так начался «русский кризис», который и послужил началом конца.

Хёйборг считал, что я должна поехать. По его мнению, это было частью моей работы. Узнав о судорогах, он выписал рецепт на какие-то таблетки с барбитуровой кислотой. Они должны были предотвратить рецидив. Олесен, наоборот, никак не мог понять, зачем я еду в Россию. Или, по крайней мере, я должна была договориться, чтобы Вильхельм сопровождал меня. «Скандал, — раздалось в телефонной трубке. — Государство разбрасывается деньгами ради такой нелепой делегации». В тот же самый день Вильхельм получил очевидно лестный запрос на написание юбилейного сборника статей для известнякового карьера в коммуне Факсе. Он очень этим гордился, но на его рассказ об этом я лишь ответила: «Звучит интересно. А кто напишет рецензию?»

Следующие недели были сумасшедшими, но что такого особенного я делала? Каждый вечер Вильхельм усаживался в кресло у моей постели, потому что этот кризис был чем-то, что ему нужно было раз и навсегда преодолеть. Если бы я оставила идею о поездке в Россию, это всё равно не помогло бы. Всё дело в его дикой ревности. Он зачитывал вслух те места у Пруста, где поэт анализирует сущность ревности. Предметом ее могло быть что угодно, это не имело значения. Дрожа от страха и исполненная сочувствия, я слушала его. Вглядывалась в душу, насквозь пропитанную горечью и скрученную печалью. Эту сцену прервал его неожиданный бурный приступ слез: он плюнул мне в лицо и принялся рвать на себе одежду. Хёйборг называл это «истерией», но Олесен видел причину в «славянском темпераменте»: мать Вильхельма была полькой. Кроме того, Олесен откопал родственника из Прибалтики, из-за которого Вильхельм чувствовал себя чужаком среди холодных датчан, отдающих сдержанности главное место среди прочих достоинств. Олесен нарушил все правила психоанализа и связался с Хёйборгом, который, по его мнению, превысил свои полномочия в этом вопросе. Хёйборг обвинил Олесена в совершенно безответственном слиянии с пациентом. Я перестала что-либо понимать. Хотелось от всего скрыться, даже ценой принудительных работ в Сибири, которыми и так могло кончиться, не будь в России рядом со мной Хуго. Того самого врача, которого Вильхельм отыскал в биографическом справочнике. Хуго стал моим первым любовником за семь лет — невинной причиной того, что наши эротические мечты начали воплощаться в реальность, и из нее уже не было обратного пути.

Наша любовь-ненависть

Вокруг нас — сплошной ад. За несколько дней до отъезда засорился унитаз, а вместе с ним и сточная цистерна: ее ржавая крышка приподнялась и съехала в сторону, словно подземное чудовище, помогающее нашему злому року. Фекалии, туалетная бумага и другие не поддающиеся определению побочные продукты с почти величественной непреклонностью плавали по зеленой лужайке, и Вильхельм с отчаянным отвращением заявил, что сдавал выпускные экзамены в университете не для того, чтобы сидеть по горло в говне. Раздевшись, он отправился спать. Фру Андерсен, готовая ко всему, лишь бы «оно не вышло», позвонила некоему старику, который раньше занимался такими мерзкими делами, но ей ответили, что он умер.

Обнаружив, что с нашей жалкой развалюхой получили кота в мешке, мы назвали ее «домом Ашеров», как в рассказе Эдгара По. Безнадежная, ветхая, блеклая, словно лицо мертвеца, окутанная ядовитыми испарениями. Дантист с центральной улицы — он вечно вел себя так, будто сам вместо пациентов получал веселящий газ, — считал, что это самый уродливый дом во всем Биркерёде. Так как теперь он стал еще и опасным для жизни, фру Андерсен забрала Тома к себе, объяснив, что вместе с мальчиком будет держаться отсюда подальше, пока я не вернусь из России. Так из нашей жизни исчезло последнее проявление нормальности. Вильхельм прокричал, чтобы я позвонила бакалейщику и попросила принести пиво и виски, сам же без конца глотал рестинил, которым его, к возмущению Хёйборга, снабдил Олесен. Страх и прежнее чувство вины отбились от моего хрупкого причала души, и я осознала правдивость слов Хёйборга: если бы, пытаясь найти кого-то очень похожего на мою мать, пришлось перебрать из сотни тысяч вариантов, лучше Вильхельма было не найти. Как ни крути-верти, как ни меняй окружение — да хоть уезжай в другую часть света, — всё равно вернешься на прежнее место, и влияния прошлого ничем не стереть. Позже Вильхельм объяснил, что, когда я оставила его на четырнадцать дней, земля словно ушла у него из-под ног: впервые мы добровольно расстались на такое долгое время.

Я всё равно так и не поняла, в какую странную бездну ужаса и ярости он погрузился. Лишь точно знала, что семена его жестокой и непостижимой для других ненависти к искусству и художникам был посеяны в те дни, когда я сидела неподвижно, словно соляной столп, и прислушивалась к звукам, проникающим сверху, причем не без явного горького триумфа, напоминавшего о моей несчастной матери, когда она из-за какого-нибудь пустяка устраивала страшное наказание молчанием — оно только приклеивало меня и отца к ней, поскольку каждый из нас принимал на себя вину за ее несчастливую жизнь, а тем временем мой брат, неприспособленный к этой тягостной игре, становился невидимым до тех пор, пока буря не уляжется.

Бормотание молитв на латыни прорвалось сквозь запачканный потолок, перемежаясь пронзительными плаксивыми песнями:

Отец мой — друг русского царя,

Как и покойная моя мать.

Ольга Краса возлюбленной моей была,

И неба голубизна не прекращала сиять.

Позвонила его секретарша. Что-то насчет известнякового карьера в Факсе. Я слышала свой тонкий вежливый голос: «Мой муж, к несчастью, сошел с ума». Она издала некое подобие ржания: «До чего же вы смешная, госпожа начальница, — сказала она, переводя дыхание. — Но дело в том, что директор очень хочет поговорить с начальником отдела министерства, если это можно организовать». Вильхельм прорычал: «Если это твой эксперт по варикозу вен, то будь добра, расскажи ему, что от тебя воняет говном». Я молча положила трубку. И приняла решение никуда не ехать — как экспертка в принятии решений, которой не нужно ничего другого, кроме бездействия. Белыми ленточными червями проползли мои тревожные мысли вверх по хрупкой стремянке зловещего веселья: чем дальше это зайдет, тем глубже мы опустимся. Страдания не были лишены оттенка мрачного удовольствия. Я представила себе, как прохожие зажимают носы, проходя мимо в лучах солнца. «Перекрестись, бедный крестьянин, в путь ночной»[6]. Страх не уменьшился, но я начала наблюдать за ним, словно он мне не принадлежал. Позвонила мама:

— Лизе, — нетерпеливо произнесла она, — у меня возникла отличная идея. Отец скоро выходит на пенсию, но жить только на эти деньги не получится, а я пока слишком молода, чтобы ее получать. И тут меня как молнией ударило: что, если этот министр культуры пристроит отца в музей на должность сторожа? Спросишь его об этом? Не будет тогда мозолить мне глаза дни напролет.

Перечить воле моей матери было совершенно бесполезно, хотя она и прибавила в своем безумии и наивности после того, как я поднялась в высшие слои общества. Представила себе: Вильхельма это когда-нибудь повеселит.

— При возможности сделаю, — пообещала я.

— Чудесный он человек, этот Бомхольт, — ответила мать. — Он женат?

(В мыслях она уже выдала меня за него. Мать считала, что за Вильхельма не стоит держаться, потому что он отказался покрасить их домик на пригородном участке. А вот ее сестре зять, санитар из психиатрической клиники, покрасил. Вильхельм же счел эту просьбу странной для женщины, у которой сын — маляр).

— Да, женат, — ответила я. — Его жена там тоже была, просто сидела за другим столом.

— Жаль, но не забудь, о чем я тебя попросила.

Я обещала. Вильхельм спал, но даже в его самом сильном храпе слышалась какая-то угроза. Осознание и чувство вины просыпались во мне. Просачивались через потолок от человека, которого я так или иначе предала. Все его знания и таланты я заперла в ящик, который никому не отыскать. Даже ему самому. Но теперь дурацкий Олесен откопал его и успешно пытается вернуть Вильхельму. Это каким-то мрачным образом было опасно, потому что я не нуждалась в честолюбивом мужчине — достаточно, что я и сама такая. Теперь восхищение мной в мгновение ока превратилось в нем в желтую зависть и ненависть. Если чуда не произойдет, то он продолжит ранить меня в самое уязвимое место; моя творческая самооценка и без того никогда не была высокой. Ее вечно приходилось стимулировать извне; я — вечная школьница, погибавшая без хвальбы учителей. Положительные рецензии радовали так, словно мне снова удалось обвести вокруг пальцев критиков, самой того не осознавая. Стоило мне начать принимать брак как должное, и всё между мной и Вильхельмом катилось к чертям. В глазах моих подруг — совсем немногих подруг — Вильхельм давно ушел из моей жизни. В глазах же самых верных подруг я давно превратилась в женщину, которая во всё вмешивается, и правда в том, что я на тот момент не совсем без причин рассматривала пьянки и неверность Вильхельма как нечто, свершавшееся исключительно в мою честь.

Не знаю, что бы было, не объявись внезапно Нина и Гуннар. С Ниной я разделила часть своего детства, и она на всю жизнь завоевала расположение Вильхельма, потому что как-то раз во время его постельного режима пошла войной на несчастную печку и смогла ее разжечь, не используя отданные нам на хранение стулья. В характере Вильхельма была одна трогательная черта: он никогда не забывал людей, однажды сделавших ему одолжение, о котором те едва ли помнили сами. Нина вышла замуж за лесничего, которого я видела лишь несколько раз. Вильхельма она считала капризом природы. Услышав звонок в дверь, он крикнул мне, чтобы никого не впускала в этой проклятый сральник. Стоило мне сообщить, что это Нина, как наверху всё смолкло. Она поинтересовалась, как мне удается терпеть этого чокнутого придурка. Я посвятила ее в наши вонючие дела — день уже клонился к вечеру, но еще было светло, — и Нина мигом отправила Гуннара в сад, чтобы разобраться с этим делом с помощью каких-то загадочных инструментов, доставшихся нам от покойного старика. Она же тем временем принялась готовить ужин из обильных запасов холодильника, и стоило накрыть стол, как Вильхельм спустился в гостиную, помытый, побритый и одетый в свой офисный костюм. Он вежливо и непринужденно поприветствовал Нину, меня же не удостоил и взглядом — ни одного слова от него в мою сторону за весь вечер. Не примирение, а всего-навсего передышка. Когда услужливый Гуннар вернулся после часового сражения со сточной цистерной и выгребной ямой, которые вечно выходили из строя в одно и то же время («Символ несчастья моей жизни», — обычно говорил Вильхельм), его встретили с чрезвычайной любезностью. Вильхельм подробно расспросил о погоде на юге Ютландии, и я заметила, что он, скрыв за дымчатыми очками для чтения глаза, покрасневшие от выпивки и рестинила, ломает голову, чем бы еще развлечь лесничего. Наконец он ласково и вежливо спросил:

— Вы когда-нибудь стреляли в браконьера?

Гуннар поморщился, но непонятный предостерегающий инстинкт уберег нас всех от того, чтобы разразиться смехом.

На следующее утро я отправилась в аэропорт. Словно вор, выскользнула из нашей двери с чемоданом, содержимое которого обнаруживало полную неосведомленность о климате России в это время года. Нас пригласили на торжественное празднование сорокалетия со дня революции — правда, странность состава нашей делегации до сих пор остается до меня загадкой. Двое пожилых мужчин выглядели так, будто им не пережить и вылазки в пригородный Хусум. Хуго, сочувствующий, с которым я уже состояла в своего рода неземных отношениях, в самолете положил мне на плечо руку, будто намереваясь меня защитить. Он с облегчением произнес:

— Неважно куда, главное — подальше от дома!

Но я не вырвалась из дома. Страх перед Вильхельмом засел во мне древесным трутовиком и привязал к нему куда крепче любви.

Не успела я проглотить пять таблеток от судорог, прописанных Хёйборгом, как мы уже пили коньяк — и так весь перелет до Москвы. Хуго признался: свершится его давняя мечта постоять на Красной площади, а я вспомнила, что когда-то вступила в коммунистическую партию только из-за рассказа одной подруги о том, что в России можно бесплатно ездить в трамвае. Из партии я так никогда и не вышла, но, возможно, меня исключили за просрочку взносов. В разгар пьянки я поинтересовалась у Хуго, мягкого и круглого, как резиновый мяч, не пахнет ли от меня фекалиями. Он нежно заправил мои волосы за ухо и сказал:

— Мне всё равно, чем ты пахнешь. Я рад, что ты с нами. Иначе что бы я делал один с этими двумя обезьянами?

Их всю дорогу тошнило в специально предназначенные для этого пакеты, что тем не менее не помешало посылать в нашу сторону рой возмущенных взглядов. Мне на ум пришла фраза из рассказа Дороти Паркер о беспощадном падении женщины в пропасть: «Боже милостивый, не допусти, чтобы она когда-нибудь снова протрезвела».

Вот я и не протрезвела ни в один из четырнадцати дней.

12

В то самое субботнее утро, когда опубликовали первую статью Лизе, Милле осознала, что несчастлива. И хотя это осознание пробудило внутри нее что-то вроде извержения вулкана, она всё равно сидела совершенно спокойно: перевернула поджаренный хлеб и сняла крышку с чайника — Вильхельму не нравился горячий чай. Она сидела за овальным столом, доставшимся ей от бабушки по материнской линии, на бархатном стуле с вышивкой крестиком, сделанной ее живой еще матерью, и всматривалась в самый темный угол просторной комнаты — именно там стояла резная кровать с балдахином. Это был единственный предмет, что достался ей от совместно нажитого в развалившемся браке. Она сама пошила полосатые зелено-желтые кретоновые занавески и повесила их на больших болтающихся кольцах.

Из-за штор до нее доносились восторженные крики Вильхельма, вызванные чтением газеты, сегодня полностью посвященной первой мемуарной статье Лизе. Как обычно, Милле, выспавшись, раскладывала все газеты на одеяле; Вильхельм уверял, что только запах свежей типографской краски способен разогнать накопившийся после сна адреналин. Этим утром он попросил разбудить его, как только принесут утренние газеты: статью Лизе бурно анонсировали даже в его собственном издании. Формулировки позабавили его. Брачное объявление с выражением «долгое несчастливое замужество» привело его в бешенство: «Что она о себе возомнила?» — обратился он к Милле. Оно, может, и было несчастливым — но для него, и вообще, кто спас ее от смерти? Сколько раз он молился за ее сон, да в то время он не мог смотреть на других без мысли, что их сон ничто не тревожит. Забросивший католичество, в те сложные времена он тем не менее обращался к вере детства. И однажды — всё еще потрясенный — снова отправился на исповедь: наступило время покаяться между стременем и землей. Интервью заинтересовало его, а высокий тираж доказывал, что Лизе — всё еще хороший материал. Он дважды прочитал ее статью Милле вслух, и его очень забавило, что Прекрасноволосый и кучка других дураков, включая его собственных сотрудников, верили, будто ему нанесен смертельно опасный удар. Никто, кроме Лизе, не знал его, и ей никогда не придет на ум опозорить его таким жестоким образом. Только новички в своем деле злы и мстительны, настоящие же художники не такие.

Под эти излияния Милле и обнаружила, что больше не испытывала чувства счастья. Она осмысленно прошлась по дому в симпатичном домашнем халате, ею же и сшитом, поставила воду, накрыла на стол и включила тостер. Впервые за полгода она прислушивалась к самой себе — в ответ только посвистывала пустота, которую не выразишь словами. Милле могла размышлять и мечтать только в своих картинах. В одной из тесных, неудобных комнат стояли полностью или наполовину законченные холсты, и всё, что она писала на них маленькой шелковой кисточкой, напоминало звездочки из лакричных пастилок, которые девочки обычно наклеивают на тыльную сторону ладони. Вильхельм лишь однажды — и то более года назад — бросил взгляд на картины и ошеломленно выпалил: «Боже ты мой, да ведь они не так уж и плохи!» Тогда она впервые расплакалась от его слов и с тех пор забросила рисование, а он больше не появлялся в этой комнатушке. И больше не намекал на ее существование, потому что отлично осознавал, что переступил границы потайных мечтаний Милле, но что бы он без нее делал? Ее глубокий теплый напевный голос раздавался из кровати за занавесками:

Любовь — дитя, дитя свободы,

Законов всех она сильней.

Меня не любишь, но люблю я:

Так побойся же любви моей![7]

Это хабанера из «Кармен», он без устали напевал ее этим летом: в летнем домике ему случайно попалась книга о Бизе. Милле этого не знала и догадаться не могла. Внезапно он стал совершенным незнакомцем — тот, ради кого она сделала столько, что он уже не умел без нее обходиться. Она словно жена владельца средневекового замка: на поясе — увесистые связки ключей, в глубоком кармане между тяжелыми складками платья — иголки с нитками всех цветов и размеров. Теперь Вильхельму не попадались рубашки без пуговиц или непарные носки, скрученные в узел; хотя фру Андерсен и взяла на себя стирку, сортировка одежды осталась на Лизе, которая могла без остановки писать часами напролет, но от малейшей работы по дому утомлялась так безгранично, что ее тошнило, а руки потели. Милле закончила школу домоводства в том же провинциальном городке, где и выросла. И когда Вильхельм звонил в три часа ночи и сообщал, что скоро придет с парочкой друзей, она встречала их закусками, холодным пивом и с таким свежим и бодрым лицом, будто проспала десять часов подряд. Важное преимущество для «мужчины его уровня» — он звучно смеялся над этим выражением, воспоминая Олесена, латентного гомосексуала, за которого сам же и уцепился во время «русского кризиса». Если бы она только осталась дома, повторял он Милле бог знает в какой раз, я бы никогда ее не бросил!

Милле уже осточертели рассказы о «русском кризисе», и она впервые осмелилась не ответить, хотя Вильхельм и проявил необычную благосклонность, не закрывая рта до полудня. Она разливала чай по чашкам одной рукой, которая слегка дрожала, и Вильхельм задумался: когда Милле обижена, ее большое доверчивое лицо напоминает лошадиное. Затем на нем возникло такое выражение меланхоличного терпения, что захотелось потрепать ее по морде и поставить перед ней кормушку с овсом. Это сравнение позабавило бы Лизе, но пришлось держать его при себе. Ссориться с Милле было просто невозможно. Даже если он пытался ее провоцировать, она просто заливалась громким смехом и забивалась в кровать с балдахином — в самый свой укромный угол, где еще долго и отрывисто всхлипывала, пока не засыпала как ребенок. Не отрывая взгляда от газеты, он протянул руку за куском хлеба, который Милле намазала маслом для него. Он разглядывал фотографию Лизе — неожиданно на него нахлынула неистовая нежность к ней. Сколько ненависти он потратил на эту женщину, однако она обладает чем-то, чего невозможно ее лишить. Непостижимо ни для кого и особенно для этой дочери главного врача, которая, впервые пережив одну из подобных чудесных ссор, вылетела стремглав, завела свой маленький «фиат», полученный в подарок от отца, и умчалась из дома — приняла решение никогда не пытаться спасти этот брак. Как же позабавило, когда на следующий день она позвонила со словами: «Я к такому совсем не привыкла. Когда родители ругались, они всегда уходили в библиотеку». И его родители, и родители Лизе тоже ссорились, но у них не было никакой библиотеки, чтобы справиться с чувствами. Скоро Милле повезет его в редакцию (сам он так и не собрался с силами и не обновил водительские права), так что не стоит приводить ее в такое плачевное состояние. Подумав, он сказал:

— Это всё ее ослепительная проза, она заставила меня снова вернуться домой от Хелене. Она писала мне такие трогательные письма…

— Но сейчас же она этого не делает. Даже в интервью напечатали, что у нее есть другой.

— Чушь, — прорычал Вильхельм, чье хорошее настроение всегда покоилось на шатком фундаменте. — Если бы у нее кто-то был, то все в прессе уже знали бы.

Он рывком поднялся — стул на изогнутых ножках повалился. Дверь в ванную оставил открытой и громко, но без радости в голосе пропел:

Девушка моя сияет, как янтарь,

Золотится, как пшеница Дании… [8]

Но на этот раз Милле не слышала. Его запас пыток быстро иссяк; их было немного, да и фантазии недоставало. Казалось бы, стоило припомнить историю о том, как однажды его бывшая жена Агнете, услышав утром эти строки в его исполнении, сразу же воскликнула: «Теперь-то мне понятно, в кого ты влюблен!» И может, даже расстроилась, что она вовсе не «сияет, как янтарь». Как же обворожительно легко держать других людей в вечном страхе перед подобными издевательствами, и сложно поверить, что многим всё еще удается такое вытворять. Милле осознала нечто ужасное: она больше его не любит. Это страшно, потому что теперь ей предстоит понять, что делать с ним дальше. Впервые за два года, сидя за рулем рядом с ним, она попыталась разобраться. Внутри раскалывались айсберги, столбы огня били в небо из пробудившегося вулкана, и Милле задумалась: были бы ее чувства сильнее, если бы на Ратушной площади она задавила того пожилого мужчину, не успев затормозить?

Вильхельм — руки в карманах пальто — скрылся в здании издательства, даже не обернувшись. Его спина выглядела горбатой, искривленной, словно панцирь черепахи, и почему-то напоминала о вещах, которые их не объединяли. Это случилось почти год назад. Она обедала с Лизе в кафе Глиптотеки, и, как обычно, речь зашла о Вильхельме. Милле сказала: «В некоторых твоих рассказах я совсем его не узнаю. Он же невероятно милый человек!» Боже мой, теперь-то она поняла ответное удивление Лизе! Но тогда она и правда так считала. Он помогал платить за квартиру и телефон, и пусть она не была расчетливой, это всё равно что-то да значило. За несколько месяцев до встречи с Вильхельмом она попала в безвыходную ситуацию. Квартиру снимали с расчетом на то, чтобы съехаться с ее тогдашним возлюбленным — он тоже работал в еженедельнике «Дом и очаг». Когда всё уже было приготовлено к переезду, вдруг выяснилось, что его жена беременна и бросить ее он не отважится.

Милле не могла иметь детей. Бесплодие она приобрела после перенесенного венерического заболевания, которое досталось ей от бывшего мужа дюжину лет назад. Музыкант и алкоголик, он заразил ее на третий месяц после свадьбы. Лишь по случайности она не врезала ему, но самой себе последствий так и не простила. От чувства вины он так взбесился, что, вернувшись на следующее утро домой, избил ее до полусмерти. Тогда вмешался отец Милле и заставил его исчезнуть. С тех пор она больше его не встречала и официально не разводилась, пока не решилась съехаться с замкнутым редактором. Сама Милле считала, что свободна от всех моральных норм. С Вильхельмом они своих отношений в редакции не скрывали, а когда он неожиданно покинул свой пост, то и Милле, из простой преданности, поступила так же. Стала преподавать английский в старших классах (она получила образование и была трехъязычной корреспонденткой): ей не хотелось, чтобы Вильхельм содержал ее, но, честно говоря, он ни разу не проявлял подобного желания. Правда, Милле, покопавшись в себе и обнаружив там определенный порядок, знала: что-то здесь не так. «Это всё мое дурацкое материнство», — думала она и, покрутив бинокль в руках, положила обратно. Если бы у меня были дети, то всё бы пошло естественным путем. Сейчас же она привлекает сплошных слабаков и аутсайдеров.

Слабое место Вильхельма — его невероятная беспомощность в практических делах. И то, что он не в состоянии побыть и пяти минут один, за исключением сна. Ее же слабость — она поднималась по ступенькам — в отсутствии веры в себя. Она существовала только в любви мужчины и в его зависимости от нее. Правда, ей совершенно необязательно было жить с ним вместе. Вильхельм просто попался на пути как раз в тот день в конце июля, когда она еще не успела уехать к родителям, как решила, потому что больше оставаться здесь не могла. Он стоял, посерев лицом, с практически пустым чемоданом в руках, прошел мимо нее и уселся в гостиной, уставил в одну точку впереди затуманенный очками взгляд и тихо, но настойчиво произнес: «Я здесь, Милле, и останусь здесь. Не хочу больше видеть эту проклятую суку». В этот момент она осознала, что он скорее не пришел к ней, а сбежал от Лизе. Ненависть к ней была непонятна Милле. Он ни за что не хотел рассказывать, что произошло в летнем домике, который она ни разу не видела. Пришлось позвонить в школу и сказаться больной. Потом ей приходилось проделывать это всё чаще, и дальше так продолжаться не могло. После публикации объявления Лизе Вильхельм нуждался в Милле почти круглосуточно. И если ее не оказывалось рядом — звонил Хелене, которая всё еще была доступна, родив ребенка от другого мужчины, с которым пожила, пока тот ее не бросил.

Для Милле этот ребенок стал залогом ее ревности к Хелене. (Вильхельм же считал глупым, что та не сделала аборт.) Милле и Лизе сходились во мнении, что Хелене была его несчастьем и тащила за собой на дно. Заправив постель, Милле принялась беспокойно сновать по комнатам, чтобы их «коснулась женская рука». Вильхельм вечно жаловался, что неряшливая и рассеянная Лизе на это была не способна. Но на самом деле — она рухнула в единственное удобное кресло в гостиной — Милле устала расхаживать туда-сюда и придавать всему приятный внешний вид. Не сближало ли всех женщин Вильхельма то, что он обращался с ними как угодно, а они никогда не затаивали ответной злобы? Она подняла с пола брошенную Вильхельмом газету со статьей Лизе. Мгновение Милле рассматривала небольшую беззащитную физиономию Лизе, и ее охватило ощущение своего телесного здоровья. С чувством, какое бывает после вкусного ужина и общения с веселыми собеседниками, она легла спать. Но даже это было давно. Что же мешало ей позвонить Лизе и поговорить с ней? Может, она и взбесится и бросит трубку, но попытаться стоило. Нужно было действовать сейчас, пока мальчик в школе, а Вильхельм в редакции. Почти сияя от счастья, она прошлась по гостиной и уселась у телефонного столика. Подняв трубку, заметила, что из низкой японской вазы пора выкинуть тюльпаны, за исключением разве что двух. В том числе и в этом заключалось дурацкое «касание женской руки». Хотя она охотнее выкинула бы весь букет.

13

Курт, очень неохотно, подошел к телефону. Аппарат стоял на буфете в длинном и холодном коридоре, уходившем в кухню. Лизе вытянула его из розетки на письменном столе. Она боялась, что телефон начнет звонить без остановки. К этому она не была готова. Ей всегда хватало известности в узком кругу любителей поэзии, которые присылали ей эмоциональные письма со словами восхищения, зачастую надушенные и с сухими лепестками фиалок. Ей были приятны и лестны вопросы детей, ждавших следующую книгу о Киме. Но сомнительной славы, прилипающей к имени и вызывающей пренебрежение других, она еще никогда не испытывала. Несколько часов подряд целая армия людей (любопытных, извращенцев, пьяниц и сумасшедших) орала ей в ухо, словно в мусоропровод, куда выбрасывают всё, что некуда больше пристроить.

Когда я говорю, что Лизе испугалась, то лишь передаю восприятие ее душевного состояния Куртом и фру Андерсен, потому что единственный приемлемый способ изобразить человека, по крайней мере в этом случае, — через впечатление, которое он производит на других. Мое «я» не может нравиться самой себе. Как только она оставляет тонкие и нежные следы в другой душе, то сразу же это замечает и удаляется так же быстро, как фотограф, которому удалось запечатлеть переменчивое лицо в хорошем ракурсе. Она убеждена: любить ее может только тот, кто с ней не знаком близко. Она верит, что если в мире и существуют счастливые пары, то их счастье покоится на полном незнании подлинной природы друг друга. Получается, что каждый влюбленный оказывается обманутым, поэтому легко понять ненависть Вильхельма к ней. Всё началось с того момента, когда она (как и бесчисленные поколения женщин до нее) приняла брак как должное — так принимаешь возможность дышать. Стоило одалиске покачнуться, как напуганная и хрупкая газель превратилась в шипящую гиену. И ощущение глупости своего поведения, бесповоротного стыда и потери лица на веки вечные охватило Лизе настолько, что она (точно так же, как и я) не понимала, как жить дальше. Я не прошу жалеть ее, хотя она и в самом деле нуждается в сострадании. Человек, которому было отказано в любви в раннем возрасте, навсегда лишается веры в то, что достоин этого чувства. Я же хочу любить ее сейчас, когда пытаюсь от нее освободиться. Ведь она всё-таки очень искренняя. Работая над романом, Лизе самой бы хотелось знать концовку этой горькой драмы, которую она развернула перед непостоянной и жадной до сенсаций аудиторией утренней газеты. И пока Курт с вежливым, но угрюмым лицом не открыл дверь ее кабинета, ей представлялась Милле, и Лизе заметила, что эта девушка с теплыми медленными руками и серьезным бегающим взглядом, свойственным близоруким, должно быть, знала что-то важное о событиях, произошедших и, возможно, приведенных в движение именно ею.

— Это Милле. Хочешь с ней поговорить?

Тряпичная кукла из ресторана «Сковли» на Санкт-Хансе стояла в дверях: Лизе не могла избавиться от первого впечатления, которое на нее производят другие люди. Она совсем не замечала, что окружающие с годами стареют. Интеллект подсказывал ей, что подобное возможно, но ощущения за этим не поспевали.

— Да, Курт. Просто положи трубку. Я отвечу здесь.

Сердце заколотилось, словно от страха, буря необузданных эмоций грозила одолеть разум. Лизе кротко улыбнулась в пустоту, но эта кротость была машинальной.

— Добрый день, Милле. (Спасибо, что ты украла его у меня. Мне так нравится страдать и скорбеть! Спасибо, что нафаршировала его (то есть преобразила) и сделала толстым, как кастрат. Из него теперь наверняка может получиться великолепный контратенор! Ну что ты, милая! Я вовсе не злюсь. Просто уже посинела от попыток понять вас обоих.)

— Рада, что ты не бросила трубку.

— С чего бы мне это делать? (Браво, Лизе! Именно против этого тонкого безобидного голоска она бессильна.) Пусть я и злилась на тебя, но ты отлично знаешь, что не мне сейчас обижаться.

— Я прочла сегодня твою статью. Чудесно получилось! С нетерпением жду продолжения. Звоню, потому что хотела всё с тобой обсудить. Чувствую себя виноватой за дурацкое письмо к тебе, ведь ты и не догадывалась о предыстории.

— Нет, но с удовольствием послушаю. Потому что, видишь ли, мне стало так одиноко, когда вы оба исчезли. (И вместо того, чтобы глотать нелепые таблетки, которые не убили бы и младенца, надо было отправиться за ним, даже если ради этого пришлось бы плеснуть в тебя купоросом!)

— Знаю, Лизе. Но Том действительно прогнал меня. Наверное, подумаешь, что я сумасшедшая, но я так сильно скучаю по этому мальчишке. Когда у тебя нет своих детей…

В этот момент щебетание двух птах прервал какой-то безумец, вызвавший номер напрямую. Задыхаясь, он произнес:

— Меня зовут Джон. Я люблю тебя. Скажи же что-нибудь, ну хоть что-нибудь. Меня может успокоить только голос известной женщины.

— Дурак, — произнесла Лизе добродушно, потому что очутилась в другом мире, прошлом и нереальном. — Ты напугал нас с моей несчастной матерью едва ли не до смерти, когда стоял в дверях туалета и выставлял напоказ свое жалкое достоинство. Именно по твоей вине всё так усложнилось, ты об этом знаешь?

— Великолепно, продолжай, еще, вот-вот, сейчас это случится…

Лизе положила трубку и снова вытащила телефон из розетки. В голову пришла мысль: никто из нас даже и не вспомнил про Вильхельма. Тогда она собралась с силами и позвала свою тряпичную куклу. (Ах, Лизе, будь поосторожней, презрению к людям тебя научил именно Вильхельм. А до него наставляла мать, которую лишь волосок удерживал от падения на самое дно, и повторяла: «Стремись наверх! Свалиться вниз всегда успеешь». Но ты появилась, чтобы любить тех, кому больше нечего терять. Уличных проституток, которые вечно зазывали тебя на кофе с пирожным и всегда держали в кармане ириски; пьянчугу, ночевавшего в подвалах, которых твой брат научил тебя не бояться. Бродяга замерзал, и вы стащили старое, поеденное молью отцовское пальто, чтобы набросить на него. Внезапно в тебе проснулась несказанная любовь к нему, она родилась из глубокого и простого уважения к любому божьему созданию — неважно, в каком виде и в каком упадке или нужде оно находилось.)

Курта не было на привычном месте, и она бегала по квартире, повторяя его имя, пока он не нашелся в комнате Вильхельма. Сидя за столом, он поспешно задвинул ящик, словно рылся в чем-то, что ему не полагалось видеть. Лизе лишь почувствовала, что он всё еще здесь, подбежала и, встав на колени, положила голову ему на колени — как обычно, раскинула волосы по одежде Вильхельма, прижала лицо к знакомому запаху мужчины, его полу, запаху, который не смыть ни в одной прачечной и который смешался с вонью страхов, с какого-то момента неотвязно прилипшей к нему. Пока ее сердце успокаивалось, она, глубоко вздохнув, произнесла:

— Боже мой, Вильхельм! Курт! Больше никогда не уходи от меня! Не бросай меня.

Отделившись от самого себя, Курт наблюдал эту сцену. Напоминало кадры из фильма или историю со страниц книг. Он не шелохнулся — не мог, хотя у него и мелькнула туманная мысль, что стоило хотя бы погладить ее по голове.

— Никуда я не уйду. Просто устал отвечать на звонки.

Лизе медленно поднялась и, несколько раз моргнув, вернулась к реальности.

— Извини, я, должно быть, тоже устала. Давай выдернем оба штекера, иначе фру Андерсен подумает, что здесь и правда сумасшедший дом.

До них доносилась громкая возня на кухне — единственный признак того, что фру вывели из себя.

Лизе старалась не рассматривать комнату, в которой не появлялась с тех пор, как они переехали в летний домик.

Выходя, она совершенно спокойно сказала:

— Буду тебе признательна, если отыщешь номер Милле. Я его забыла. Ее фамилия Бертельсен.

Курт пообещал и, стоило ей выйти, снова заглянул в дневники Вильхельма — совершенно наугад, словно выбирал фразу дня. И, как всегда, наткнулся на то, что искал: «Как же выбраться из этого ада? Хотя ревность и хуже любой физической боли, я могу себе представить, что только она еще и связывает меня с ней. Как говорил Катулл:

Нынче тебя я узнал и ежели жарче пылаю,

Много ты кажешься мне хуже и ниже теперь.

Спросишь: как? почему? При таком вероломстве любовник

Может сильнее любить, но уж не так уважать[9].

Как по мне, Олесен может утверждать, что она переспала с толстым врачом больничной кассы, с которым потом ни разу не встречалась. Таких еще будет много — пусть даже только потому, что этого хочу я. Величайшее блаженство и величайшая боль теперь приходят вместе. Думаю, и к ней тоже. Почему же я могу любить ее только через что-то? Через ее стихи и когда ее нет рядом. Меня накрывает всепоглощающее желание оградить ее от этого жестокого мира — и эта жестокость бьет по ней в основном через меня».

Курт закрыл дневник — в крови раздалось поразительное пение, похожее на предвкушение, которое он испытывал, лежа в постели херре Томсен под страстные истории старухи. Во всем, что Вильхельм записал о Лизе, Курт переживал исключительно вдохновенные потерянные утра, проведенные этажом выше.

Прежде чем отправиться искать номер Милле, он достал ручку из внутреннего кармана пиджака (ручка и пиджак — Вильхельма) и записал на пустой линованной странице дневника: «Недолго осталось до того момента, когда я поднимусь и заберу свой чемодан». И пока писал, он почти предвкушал встречу. Был убежден, что она не заявила на него ни в регистрирующие органы, ни в полицию. Что же будет делать мальчик без него? Вся жалость Курта была направлена на него, ведь у мальчика нет будущего. О его матери он составил странное мнение: если уж Вильхельму удалось сбежать, то у Курта тоже получится. Внезапно пришло осознание: ничем другим, кроме побегов, он не занимался.

14

В тот день, когда Лизе обедала с Милле, Том отправился прогуляться по валам с девочкой на год младше его. Это была романтичная и чувствительная натура, она читала любовные стихи Лизе, обнаруживая в них свои страшные мысли и грусть, и Том пообещал ей взять автограф у своей матери. Поскольку он носил фамилию отца, то только сейчас раскрыл девочке, кто его мать. Он уже давно втайне восхищался Лене, но с приятелями обсуждал ее в грубых выражениях, которыми они пользовались, чтобы не ударить в грязь лицом друг перед другом. Девочка была чуть выше Тома, еще стройнее его и со светлыми волосами, откинутыми за спину. Они в одно и то же время пошли в школу, и в первом классе он считал ее отвратительной: она иногда хныкала, и от этого у нее, как у кролика, краснели глаза. Теперь же они почти взрослые, и на перемене она сунула ему в руку записку: «Пойдем погуляем после школы? Твоя Лене». Он не мог понять, с чего она решила, что принадлежит ему, потому что за все годы им едва ли довелось обменяться несколькими словами. И большая часть из них была из школьной комедии «Принц с ледяным сердцем» — когда он не захотел целовать ее.

Она надела джинсы и парку, подбитую овчиной. Том мерз в своей куртке на подкладке из простого ватина. Правда, погода стояла мягкая, хотя уже приближался сочельник. После исчезновения Вильхельма мальчик не хотел просить у матери ничего, что стоило денег. Она ни в чем ему не отказывала, но он боялся, что они обеднеют. Иначе зачем переезжать в квартиру поменьше? В ней не найдется места отцу, если тот вернется. И что насчет Курта? Он расхаживал по дому со сберегательной книжкой Вильхельма и купюрами в сто крон, которые отыскал между страниц учебников, безнадежно устаревших; Том считал забавным, что отец так и не собрался с силами, чтобы забрать свой университетский диплом. Не было никаких доказательств, что Курт — тот, за кого себя выдает. То же и с его документами о наполовину законченном юридическом образовании: если бы они существовали, он поднялся бы за своим чемоданом. Том ни разу не заговаривал с матерью о Курте. Никак не решался злоупотребить его доверием.

Мальчик с девочкой очутились у кафе «Равелин» на Амагере, и так как Тому не мешало немного согреться, зашли внутрь и заказали чай и булки.

— Мне бы очень хотелось познакомиться с твоей матерью, — призналась Лене. — Ты так на нее похож.

— Она тоже милая, — Том пытался обойти тему. Сейчас ему не хотелось приглашать девочку домой, хотя проводить с ней время нравилось. Ему уже давно не бывало так хорошо. Не найдя слов, он набрался смелости и положил руку поверх ее ладони, покоившейся на скатерти в клеточку. Казалось, птаха угомонилась, немного похлопав крыльями. Она неуверенно улыбнулась ему. Он засмеялся:

— Мой отец вечно твердил: если хочешь спасти девушку из горящего дома с риском для собственной жизни — поскорее удирай.

— И тебе этого хочется?

— Да, спасти тебя. А не удрать.

Милле выбрала в кафе укромный уголок, чтобы можно было спокойно поговорить. Она бы предпочла встретиться где-нибудь еще, но Лизе хотелось посмотреть на место преступления. Именно здесь Милле часто бывала с Вильхельмом, и в последний раз он так напился, что ему с трудом удалось подписать чек. «Больше всего я люблю тебя, Милле, — сказал он. — Но крепче всего привязан к своей женушке». Лизе что, нарочно нарядилась в серое платье с белоснежным воротником и такими же манжетами? В тот самый день она тоже была в нем. Милле надела длинные зеленые брюки и в тон им — туфли на высоком каблуке. Она всегда отлично выглядела, почти не тратя на это денег, — то, о чем Вильхельм говорил: «Держать всё в своих руках». Они молчали, пока любопытный старый официант, которого они давно недолюбливали, разливал по бокалам белое вино и принимал заказ у Милле. Для удобства Лизе заказала то же самое. Она избегала смотреть Милле в глаза — приходилось заглядывать за прозрачные стекла очков. Взгляд Милле был внимательным и беспощадным — этим она походила на Вильхельма. Всё из-за их близорукости. Милле сказала:

— Письмо от меня диктовал Вильхельм. Он тебя так ненавидел, что ему нужно было как-то дать волю эмоциям.

— Он меня всё еще ненавидит? — по сути, Лизе было всё равно.

— Нет. Он только и говорит, что о вашей великой любви. Я себе не так это представляла.

— Письма от меня диктовала Грета, соседка по палате. И это она придумала текст объявления.

— Сколько это еще будет продолжаться — я о твоих статьях?

— Недолго. Это Вильхельм поручил тебе выяснить?

— Нет. Он не знает, что мы сейчас встречаемся. Считает, что ты меня ненавидишь.

— Так и было, но теперь я не способна ни любить, ни ненавидеть.

Официант без надобности крутился вокруг них, и они молчали. Лизе взяла себя в руки и спросила:

— Зачем он пошел на ужин с издателем?

— Из-за тебя. Он думал, что тебе будет неловко оправдываться, почему ты без мужа. Тебе хорошо известно, как он мечется между нами обоими. Ему казалось, что он может сделать выбор, но он не смог. И когда он вернулся ко мне, с жалким видом, глубоко несчастный, я уже собирала вещи, чтобы ехать к родителям. Еще десять минут — и он бы меня не застал. Не могла бы ты рассказать, что случилось за ужином?

— Нет. Этого мне не объяснить.

— Расскажи так, как представляешь. Он и словом не обмолвился о том дне.

Голос звучал нежно, и Милле, приготовясь слушать, сложила крепкие руки под подбородком. «В этом она неотразима, — подумала Лизе. — Ее талант слушателя так редок в мире, где все только и желают, что говорить, и лишь немногие хотят слушать». Так или иначе, надо было разобраться до Рождества. И стало бы намного легче, понимай она, что именно делать.

Рассказывая, она разглядывала улицу сквозь пыльные жалюзи и до того позабыла о Милле, что вряд ли бы заметила, если бы слушательницу подменили.

— Чудесный дом, но слишком маленький. Телефон стоял в комнате Тома, и я злилась, когда он каждый раз просыпался оттого, что Вильхельм звонил тебе. Из-за Кармен, из-за Бизе, из-за хабанеры — из-за чего угодно, что приходило ему на ум. Я даже предложила пригласить тебя к нам, но он чего только ни делал, чтобы не допустить контакта между нами. Ты наверняка знаешь: мы тогда взяли к себе девушку по имени Кирстен — готовить и всё такое прочее. Но еще и потому, что мы с Вильхельмом, как ни крути, уже не могли оставаться наедине, не затевая безумных ссор, которые едва не заканчивались убийством. Кирстен была двадцатилетней студенткой, очень приятной, но Вильхельм обращался с ней как старый сбрендивший козел — поглаживал по заду и вытворял прочие глупости. Стоило Тому исчезнуть, как Вильхельм залился слезами: «единственный сын сбежал, как только отец объявился» и так далее. Кирстен бросилась на кухню, чтобы накрыть на стол. Он вскользь поприветствовал издателя и его жену, выпил несколько больших рюмок шнапса и схватил лучшую книгу из тех, до которых мог дотянуться не вставая. Карен Бликсен и ее «Тени на траве» — ему никак не удавалось найти отрывок, который подошел бы к ситуации. Всхлипывая, он зачитал вслух: «Я всегда предпочитала юношей, и мне казалось, что обычно создания божьи процветают в любви от тринадцати до шестнадцати лет…»

И остановился. Мне же хотелось поговорить с моим издателем и его женой — она выглядела очень напуганной, но остаться с ними наедине не удавалось, и они были не из тех, кто напивается до такого состояния, как Вильхельм и многие другие… Кирстен обслуживала нас и не притрагивалась к алкоголю, ей как-то удалось поставить пластинку, и тогда мы с Хенриком (так звали издателя) принялись танцевать. Вильхельм танцевал с его женой, издатель — со мной. Вильхельм и я не прикасались друг к другу и не промолвили ни слова. Ты знаешь, как это может быть неприятно, и я всё время думала, что пока гости рядом, ничего плохого не произойдет, но как их удержишь — а я не была знакома с ними так близко, чтобы попросить их побыть еще. Кажется, уже ходили ужасные слухи о том, что происходит в нашем браке. Внезапно мы остались одни: он, я и Кирстен. Вильхельм едва держался на ногах и протянул руки, чтобы схватить Кирстен — та испугалась и убежала в свою комнату, но дверь в ней не запиралась. Вильхельм — за ней. Казалось бы, какое мне до этого дело. В конце концов она была взрослым человеком. Но я всё равно туда кинулась. Кирстен кричала и вырывалась, он же лежал на ней сверху и держал за запястье. Тогда я разъярилась: рвала, царапала, кусала его, пока он не схватил чемодан, бросив в него что-то, и не ушел из дома. «Чертовы буржуазные суки!» Он поймал такси и с тех пор больше мне не попадался.

Лизе рассказывала ровным, монотонным голосом. Она с удивлением смотрела на Милле, словно не понимая, почему та сидит напротив. Затем принялась за свой коктейль из креветок. Милле подняла бокал.

— Сколь, — серьезно произнесла она.

— Сколь.

Обе выпили до дна. Милле тряхнула гладкими черными волосами и произнесла:

— Всему виной Джон и Джетте — именно они надоумили его.

— Конечно. Джон меня ненавидит, потому что я списала с него героя одной из своих книг.

— Они ему все уши прожужжали: мол, ты погубила его карьеру. Они свели его с Хелене. И с этого момента ваши отношения были разрушены окончательно.

— Но от нее-то он вернулся, дорогая Милле. Тебе просто нужен был кто-то, чтобы сдувать с него пылинки и тереть спину.

— Он не твоя собственность, Лизе. И лучше всего тебе было, когда ты лежала в больнице. Ни один мужчина не выдержал бы всех этих попыток самоубийства, к тому же ты никогда не совершала их всерьез.

Лизе улыбнулась в складку бархатных занавесок, отделявших их уголок от остального заведения.

— Нет, никогда, — почти с радостью в голосе ответила она. — А теперь ты не знаешь, Милле, что тебе делать с твоим плюшевым медвежонком?

— Он всегда любил только одну тебя. Никогда не говорил ни о ком другом. В действительности меня для него не существовало.

Их разговор казался Милле сплошным безумием; она недавно окончательно порвала со своим папочкой-главврачом. Они были в гостях у ее родителей. Вильхельм еще до этого успел хорошо набраться и за столом совсем не сдерживался. Ее мать отважно пыталась несколько раз направить разговор, но Вильхельм постоянно перебивал. Когда он в какой-то момент вышел, отец сказал: «Типичный случай синдрома Корсакова. Алкогольное слабоумие. Пошли его туда, откуда он заявился, девочка моя».

— Дело в том, — сказала Милле, — что я была безнадежно влюблена в него. Тебе хорошо известно, каким очаровательным и смешным он бывает, когда не слишком пьян.

— А теперь?

Лизе намазала маслом белый хлеб на закваске и потянулась за камамбером.

— Теперь я за ним ухаживаю, как за пациентом. Он и есть пациент. Я рада, когда ему лучше и он набирает вес и прочее — ведь он мне нравится. Но теперь я не влюблена. Втроем — так нам было лучше.

— Меня сейчас всё устраивает, и мне хорошо, — сказала Лизе с полным ртом хлеба и сыра. — Я даже полюбила Хелене. Она ненавидела меня всем сердцем и хотела, чтобы он принадлежал одной ей. Это можно было понять. Но ты всегда отличалась свободным нравом, тебе нужен был коллектив и всякое такое. Может, ты и сама в это веришь. Но наша с ним любовь такова, что кому-то одному сейчас придется умереть…

— Лизе, ты с ума сошла?

Милле в страхе уставилась на нее. Случись Вильхельму это услышать, он понял бы ее и простонал бы по-кьеркегоровски: «Я не виню время за то, что оно причиняет боль, но за то, что в нем нет страсти!»

— Нет, просто немного пьяна. Совсем отвыкла от алкоголя. Это чертовски дорогое бремя…

— Позволь мне тебя угостить, я заплачу.

— Жаль, с нами нет Вильхельма с его чековой книжкой. Не получится ли, чтобы издательство оплатило?

— Не предполагала, что ты такая, — произнесла Милле. Ее темные глаза увлажнились. — Я-то думала, что несмотря на всё, у нас столько общего…

«Чертова сучка, — радостно подумала Лизе, — ты предпочла мне его. Своей большой рыхлой рукой ты оттолкнула мою, но об этом не принято говорить средь бела дня, и кроме того, ты мне вдруг внезапно стала безразлична…»

По пути домой она продолжала смеяться, хотя ее победа и была горькой, почти равной поражению.

15

Вернувшись домой, Лизе обнаружила Курта за приготовлением одного из южноамериканских блюд, которые он так любил стряпать. Правда, ему редко выдавалась такая возможность: фру Андерсен расценивала это как намек на то, что она недостаточно вкусно готовит. Но сегодня в виде исключения она отправилась домой, так как херре Андерсену защемило шею и голова у него сильно кренилась на одну сторону, будто мышца шеи стала слишком короткой.

Лизе стояла рядом с Куртом, пока тот возился с грибами. Что хорошего в том, что он здесь? Она лишь утоляла профессиональное любопытство, не больше. Руки его работали быстро и проворно. Может, когда-то был поваром на корабле? Проще не знать о нем ничего определенного. Лизе улыбнулась и на мгновение уткнулась подбородком ему в плечо. А что, если бы она полюбила его сейчас, когда всё уже безразлично? Спросила:

— Кстати, откуда у тебя деньги на всю эту еду?

— От Вильхельма, — не отрывая глаз от работы. — Он разложил купюры между страниц. И я нашел восемьсот крон. Остальное можешь забрать.

Лизе залилась громким смехом:

— Это ничуть меня не удивляет. Я тоже прятала от него деньги. Если мы однажды обеднеем, Курт, сможем перетряхнуть мои книги.

От этого «мы» ему стало не по себе.

— Тебе удалось узнать, вернется ли Вильхельм? — вежливо поинтересовался Курт, наконец взглянув на Лизе.

— Он не вернется. И я совсем этого не хочу.

Она быстро повернулась и направилась в спальню. Стянула пальто, повесила его в шкафу, встала на колени перед трюмо и выдвинула нижний ящик. Разворошила белье и полотенца и наконец нашла то, что искала: маленькую сумочку на выход из черного шелка и перламутра — ее она одолжила много лет назад у одной подруги, но так и не вернула. Внутри лежала коричневая склянка с таблетками. Все до одной на месте, завернуты в статью, которую она когда-то вырезала из газеты. Это было наставление врача: однажды какой-то психиатр предостерег его, что определенный вид снотворного, обычно считающегося безвредным, даже в небольших дозах может привести к смерти. Лизе без труда раздобыла пятьдесят штук и с того момента полюбила доставать склянку и держать ее в руках — это даже внушало ей чувство безопасности. Она сама назначила день своей смерти — день, когда Вильхельм бросил ее. Лизе никогда не намеревалась дожидаться естественной, или, как говорили с недавних пор, достойной смерти. За последние три года она похоронила мать, брата и отца. Мать еще задолго до того, как ее сердце остановилось, сильно состарилась и стала беспомощной. Никто не верил, что ее муж сможет пережить такую потерю. Он был на десять лет старше ее. Но сообщение о кончине жены не произвело на него никакого впечатления.

А вот после смерти Эдвина, брата Лизе — страшной смерти от рака, — отец надломился и заявил, что нет ничего ужаснее, чем пережить собственных детей. Он почти перестал слышать, правда, Лизе и до этого с трудом удавалось беседовать с ним. По его словам, умереть было единственным его желанием. Отцу исполнилось девяносто, а через несколько месяцев его не стало. Хотя Лизе и не была особенно с ним близка, после его ухода она почувствовала, что перенеслась в самое старшее поколение. Но больше всех ей не хватало Эдвина. Они вечно болтали о своем детстве, теперь же она осталась с ним наедине. Не существовало больше никого, кто мог бы рассказать ей вещи из этого детства, которых она сама не помнила. Лизе чувствовала себя брошенной, навещать семью брата она не любила: в их доме всё по-прежнему стояло на прежних местах, будто он жив. Под своими словами Курту «он не вернется» она частично имела в виду и своего брата, который так любил жизнь и никогда бы не испытал счастья, сжимая склянку со смертельными пилюлями.

Лизе разорвала статью в клочья и выбросила в мусорную корзину. Склянку убрала на прежнее место, но этот образ уже не покидал ее. Стоило прикрыть веки — и вместо привычной темноты ей мерещился затейливый танец коричневых осколков и белоснежных таблеток: они проплывали, то сходясь, то чередуясь, то прячась одни за другими, изящно и ритмично, словно под музыку рококо. Жаль, об этом некому было рассказать. Лизе вспомнился давний оккультный период Вильхельма. Он утверждал, что, сфотографировав сетчатку глаза убитого человека, можно увидеть на снимке преступника. Ей это тоже стало казаться возможным. Но поговорить о самых важных вещах в мире было не с кем. И она уже вошла в другую плоскость существования, где возможна настоящая любовь, — но лишь немногим удавалось туда попасть. Она проголодалась — скорей бы приготовилось то блюдо с грибами. Жаль, Вильхельму не доведется попробовать. Как же он расстраивался, что она всегда садилась за стол без удовольствия, без здорового аппетита, и, чтобы поднять ему настроение, она зачем-то сказала, что всё вкусное либо делает толще, либо развращает. Это его позабавило. Эй вы, враги Вильхельма (он хвастался, что похож на Эдварда Брандеса с его славой самого ненавистного человека в Дании), слышали бы вы его смех, эти грустные и редко используемые звуки со дна его души — плескучий каскад звуков, напоминавший первую ржавую струю из давно сломанного крана: она вдруг восторженно растекается по рукам, плечам, спине, — даже во время эякуляции смех выплескивался и заражал всех его женщин…

В тот вечер трое — или, скорее, каждый сам по себе — хорошо проводили время, и поэтому находили удовольствие в обществе друг друга. Том побыл рядом с девушкой, благодаря чему успокоилась некая тревога, которую он в последнее время испытывал из-за своей непохожести на других в одном важном вопросе. Курт с трудом представлял себе возвращение в постель херре Томсена — к этой темноте и вони, к похотливой кучке трясущихся костей, обтянутых заплесневелой кожей, к чистому и подлинному уродству. Когда Лизе прижалась щекой к его плечу, он сам того не осознавая, принял решение. Щека всё еще горела, и Курт ошибочно принял это за приглашение — теперь, когда Лизе потеряла надежду, что Вильхельм вернется. Она же к обоим относилась с любовью и радостью, расхваливая еду или рассказывая о пьяном коротышке-антикваре, у которого как-то раз выторговала бронзовые подсвечники. Тот потребовал сто крон за штуку, но в итоге продал по десять. Лизе взяла их, потому что Вильхельм упрекал ее, что она совсем не разбирается в антиквариате. Он предъявлял подобные претензии ни с того ни с сего, но она всегда на них покупалась. Через несколько дней он заявил, что она обращала внимание на веяния моды только десять лет спустя после их появления. Она тут же бросилась за советом к первой попавшейся маковой барышне (ее имя давно забыто) и отправилась с ней в универмаг, где они выбрали пальто длиной до колена, с меховой отделкой по подолу, на шее и рукавах. Вильхельм же только заметил, что это слишком дорого (хотя она сама за всё заплатила) и что ему нравятся женщины, которые не придают одежде совершенно никакого значения, зато умеют вести оживленную беседу. Тогда Лизе провела весь день в халате за чтением «Жизни с Сартром»[10] Симоны де Бовуар, чтобы стать хоть чуточку интеллектуальнее.

Эту душераздирающую метаморфозу заметили все, кроме Вильхельма: он совсем не отвечал за свои слова. Когда в его жизни появилась Хелене, он стал утверждать, что примитивные женщины с набитой повседневными банальными мелодиями головой неотразимы. В те дни Лизе была погружена в работу над книгой, которая принесла ей премию министерства культуры за достижения в области детской литературы, и Вильхельм на время (но судьбоносно) полностью исчез из ее головы. Она обо всем поведала своим двум слушателям, ведь это было так забавно и трагично — в конце концов, на кону стояла ее жизнь. Мальчик отважился спросить ее, можно ли Лене прийти к ним домой на чай. Курт рассказал, что когда-то ему нравились ночные прогулки по Копенгагену, и она предложила: «Почему бы тебе не прогуляться? Глупо сидеть взаперти, как коту — тебя-то, по крайней мере, не кастрировали!» Они с Томом рассмеялись, а лицо Курта приняло серьезное выражение. Он надел дубленку Вильхельма, признал, что Лизе права, и отправился на прогулку. Еще неделю назад такое поведение ее разозлило бы, но сейчас она приняла его как должное, и, когда дверь захлопнулась, Лизе уставилась на сына с таким фанатичным обожанием, что оно отразилось в его фиалково-голубых глазах. Он ответил ей нежной улыбкой и сказал: «Мама, я знаком с одной девочкой, которая очень хочет встретиться с тобой. Мне она очень нравится. Можно она как-нибудь придет к нам?» Ну конечно, Том, удивленно подумала она, ты ведь уже не ребенок. Привяжешься к другой женщине — и станет намного проще. Происходящее кажется сложным мальчику, но сносным — почти повзрослевшему человеку. «Да, мое сокровище. Пусть зайдет завтра, если ей удобно. Может, в три часа, когда ты вернешься из школы?»

И всё равно было больно наблюдать его радость, жизнь причиняла боль, казалось странным продолжать жить, когда большинство людей уже мертвы, — о, мое сокровище, я так устала, какой же хороший у нас получился вечер, правда? Пойду прилягу, может, по телевизору показывают что-нибудь интересное. Надеюсь, Курт взял с собой ключ — не слежу ни за днями, ни за часами, но точно знаю, что осталось недолго, и радуюсь, словно ты скоро отправишься на праздник. Ждешь чего-то, что перевернет всю жизнь, потому что именно это и есть молодость. Хочется встречать новых людей, совсем непохожих на остальных, и если хранить в себе это ожидание, его обязательно оправдает первый же встречный. Объект совершенно не важен, к нему просто приклеиваешь качества, которыми, как тебе кажется, он должен обладать; очень редко он надевает их на себя и делает примерно то же самое — видит в тебе то, чего на самом деле нет, — и это, мальчик мой, самое близкое расстояние, на которое мы можем подобраться к любви. Пол и возраст зачастую неважны: в мире найдутся самые необычные пары. Тебя позабавила история о французском альпийском фермере, который завещал всё свое состояние тринадцатилетней овце, родившейся хромой. Вместо того, чтобы зарезать ее, он ухаживал за ней и был в этом по-настоящему счастлив. Он не испытывал никакой привязанности ни к какому другому живому существу, а когда возлюбленная овца умерла, всадил себе пулю в лоб.

Любовь между твоими родителями, или легенда об этой любви, которая играет и в твоей крови, возможно, была не менее странной. Учитывая, что в разные моменты мы страстно желали друг другу уродства, хромоты и любых других форм увечности, чтобы обезопасить себя и раз и навсегда защититься от тех, кто угрожал разделить нас; завистники — неважно, какого пола и возраста — были уверены, что смогут в нужный момент воспользоваться слабейшим из нас — но вместо этого ими самими пользовались, пока дело не заходило слишком далеко и мы не пускали по ветру то, чем владели — или владеем — вместе. Ты сын двух пролетариев, которым некого благодарить за свою судьбу. В наших сердцах живет нерушимая гордость за то, что от рождения нам ничего не досталось, а также обида на мир, раздавивший наших родителей. Дедушка твоей матери повесился в тюрьме. Бабушке было всего четыре года, когда за ним пришли жандармы в голубом[11]. Какие бы чудовищные преступления он ни совершил, мне бы всё равно хотелось с ним повстречаться. Как и я, он носил смерть на сердце и сам определил, когда придет ее срок — должно быть, тот день, когда он потеряет свободу. Точно так же и у меня сейчас нет никакой другой свободы, кроме свободы умереть, когда вздумается. И это прекрасно. Став матерью, не теряешь права на смерть. Я лежу в белоснежном одиночестве постели и примиряюсь с целым миром. Прощаю ему, люблю его, даже твоего отца я люблю — пусть и не понимая его…

16

По улице шла коричневая замшевая дубленка; гладкая, она блестела, как угорь после дождя. На подкладке из белой овчины, с овчинными же отворотами. Курту она была коротковата. Его голова торчала, словно птаха, выглядывающая из гнезда. Хотя ему и не было свойственно удивляться, он всё же недоумевал, почему Вильхельм оставил всё, что ему принадлежало (включая жену и ребенка), так, словно просто спустился к почтовому ящику отправить письмо. По какой-то необъяснимой причине Курту это нравилось. И он шел так, как в его представлении должен идти Вильхельм — торопливо, слегка ссутулившись, — от любовницы на важную встречу в редакции. Одежда херре Томсена была тряпьем без намека на индивидуальность, в то время как от Вильхельма осталась одежда живого человека с разнообразными запахами: мужчины, пота, табака. Пахло сильно, приятно, неистребимо, хотя вещи наверняка не раз стирали. И так как Курт злился на Лизе и мальчика, посмеявшихся над ним, дубленка пахла его злостью, которая мешалась со злостью Вильхельма, излитой на страницы дневника. «Я еще сильнее захотел увидеть, как она страдает. Но ее почти невозможно сломить, потому что страдания моментально становятся для нее удовольствием».

Курта занимала именно Лизе Вильхельма, настоящую же Лизе он нисколько не понимал. Вечером в центре почти не было гуляющих, а редкие прохожие походили на Курта — точно так же брели без определенной цели. После восьми вечера люди по большей части сидели перед телевизором, в театре или в кино, или же отправлялись на ужин к друзьям или родным. Всё что угодно, кроме блуждания по холодным ноябрьским улицам без мысли о том, куда заведет случай. Единственное исключение — молодые пары, которым могло взбрести в голову что угодно. Остальные — одинокие души, в основном мужчины; они напоминали нарисованные фигуры, которые должны придать улице жизни и своеобразия. Они появлялись там, будто пробившись сквозь брусчатку, и подпитывались влагой стен. Курт отличался от других хорошей одеждой. Как и остальных, его притягивали пивные: на бульваре открылось много новых заведений, пока он вел жизнь крота в норе. Ему хотелось найти тихое местечко без громкой музыки и игровых автоматов, а еще — по-настоящему напиться, впервые после возвращения из Америки. Наполовину это желание принадлежало Вильхельму. Оно просачивалось через его одежду, слова и дикую тоску, что он оставил этим двоим, которые, казалось, выглядели счастливыми от одних только воспоминаний о его жестоком буйстве, когда он выпивал вдвое больше виски, чем нужно обычному человеку, чтобы свалиться с ног. Курт пытался припомнить девушку-миллионершу из Калифорнии, с которой у него была головокружительная связь. Может, у него уже шестилетний ребенок. Но для него это совершенно ничего не значило. Дети его не интересовали. К тому же она наверняка сделала аборт, и его опасения из-за регистрации напрасны. И даже если бы он совершенно забыл об этом, то мог бы даже получить удовольствие, которого бессознательно искал.

Когда на углах улиц его подхватывал ветер, дубленка Вильхельма надувалась парусом. И хотя ноги под ней принадлежали Курту (Неопределившемуся), они всё равно привели его в гостиницу «Дроп инн»: в те пять лет, что Вильхельм был одержим Хелене, дубленка часто висела в здешнем гардеробе. Особенно сильный порыв подтолкнул Курта к вращающейся двери. Протягивая гардеробщице одежду, он увидел перед собой гипсовый бюст царицы Нефертити с подоконника в комнате Вильхельма. Это был подарок от фру Карлсен, владелицы гостиницы. Лизе как-то рассказывала, что любовницы вечно ему дарили всякие вещи, как правило, совершенно бесполезные в доме, где больше всего не хватало кухонной утвари. Из дневниковых записей Вильхельма: «Не может смысл моей жизни заключаться в том, чтобы женщины, ради которых я готов умереть, разводили вокруг меня домашние хлопоты». Датировано 1958 годом — тогда Лизе еще готовила, и ходила за покупками сама, и вела учет расходов. Вильхельм же каждый вечер сверял цифры, помечая красным карандашом все лишние, по его мнению, траты. Отношения с фру Карлсен продлились недолго и были несерьезным. Но та опекала его во время связи с Хелене; они всегда выбирали самый незаметный столик в углу, и со своего места за стойкой она наблюдала — с нежностью и материнским чувством — за их страдальческими лицами, когда они сплетали ноги под столом и сжимали друг другу руки с такой силой, будто кто-то пытался насильно отвести их туда, где каждому из них было место. Фру Карлсен — предшественница Милле. Она понимала, что Вильхельму нужно любой ценой вырваться из брака, и смирилась с тем, что причина не в ней.

Курт сел за стол, за которым оживленно спорили двое мужчин. Сначала он вежливо попросил у них разрешения сесть рядом. На него даже не обратили внимания, но когда Курту принесли виски со льдом, он почувствовал, как кто-то внимательно на него смотрит. Повернувшись вполоборота, он поймал этот взгляд: два больших серых глаза, угольно-черные крашеные ресницы и брови, голубовато-призрачное лицо. Его подсвечивала низкая лампа с красным шелковым абажуром, выдавая намек на двойной подбородок у молодой девушки, обворожительно улыбающейся Курту. Он узнал ее, сам не понимая почему.

Допив виски, Курт подошел к ней и сел напротив. Такая инициативность была ему несвойственна, и он смутно догадывался, что повинуется чужой воле. Накрашенная девушка, продолжая улыбаться, прокричала хозяйке за стойкой:

— Элизе, не принесешь выпить?

Фру Карлсен подала им напитки и подмигнула девушке, словно хозяйка борделя.

— Ты только взгляни на его одежду, — со смехом произнесла она, — неужели она ни о чем тебе не напоминает?

Девушка не ответила, а лишь продолжала улыбаться, как кукла, заведенная ключом на спине.

— Почему на тебе одежда Вильхельма? — вдруг поинтересовалась она, и в этот момент Курт понял: перед ним та самая девушка с фотографии, с выцарапанными глазами.

— Я живу в его комнате, — нашелся он, — сплю в его кровати и ношу его одежду…

— И спишь с его женой? — затаив дыхание, спросила Хелене. Она так сильно покраснела, что румянец пробился сквозь белый слой косметики.

— Да, — соврал Курт, уже не помнивший, когда лгал в последний раз.

— А Вильхельм об этом знает?

— Нет. Я с ним не знаком и никогда с ним не встречался.

— А она для тебя не старовата? Хотя я слышала, что и Вильхельм теперь предпочитает залежавшееся мясо.

— Лизе Мундус — исключительная женщина, очень известная, — он не понимал, почему взялся ее защищать, ведь именно ее популярность погнала его прочь этим вечером; все эти люди в телефонной трубке и под дверью, плакаты в киосках с ее фотографиями — и тем не менее что-то в нем, в самой глубине, отозвалось на ее безысходное одиночество.

— Она извращенка, еще и фригидная. И понятия не имеет, что такое любить.

Слова эти прозвучали громко и резко, и посетители начали оглядываться.

— За что ты ее ненавидишь? — удивленно спросил он, когда почти сам того не заметив, выпил всё, что фру Карлсен поставила перед ним. Он больше не принадлежит ей. И никогда к ней не вернется.

— Потому что люблю его. Когда они разошлись, мы полгода были счастливы. Но она принялась отправлять ему нужные письма и нужные фотографии в нужный момент. Он рыдал над ее «ослепительной прозой» и поставил фотографию их мальчишки на наш ночной столик, а когда я наконец-то забеременела, ребенок был не от него. Сейчас ребенок у моих родителей, а я не желаю ничего другого, кроме как заполучить Вильхельма обратно.

Хелене продолжала пялиться на Курта, который по-прежнему был необычайно красив, если представить его без одежды. Стройный, широкоплечий, кожа шелковая. Хелене чувствовала, что снова ожила и жизнь прекрасна. Фру Карлсен подсела к ним — крупная, заботливая и чуточку интриганка.

— Одежда Вильхельма ему не подходит, — улыбаясь, заявила она.

— Она и Вильхельму совсем не подходила, — ответила Хелене. — Я слышала, что из-за совершенной свободы выбора он ходил на работу в синей рубашке и клетчатых брюках. Это еще во времена министерства иностранных дел.

Курт непроизвольно засунул большие пальцы в проймы жилетки — как учил мальчик, — и обе женщины залились смехом.

— Он чудесен, — сказала фру Карлсен. — Если иметь голову на плечах, от него может быть толк.

Этого говорить не стоило. Поток приводящих в смятение эмоций хлынул в душу Хелене. Смутные планы плавали в ее голове, окутанной туманом виски. Она рассказала Курту, что была парикмахершей и фотомоделью, и пригласила к себе на Вестер Вольдгаде, в комнату, которую продолжала снимать, даже встречаясь с Вильхельмом. Душа Курта тоже плыла в дымке виски. Из головы не шла фотография обнаженной Хелене с выцарапанными Лизе глазами; он думал о Лизе и мальчике, сравнивших его с кастрированным котом. Подумал и о разъяренном Вильхельме, и даже о тех, кто вырастил его, чтобы он кем-то стал — может, и министром — в мире, которому он совсем не подходил, точно так же, как и Хелене. Заиграла шумная музыка, Хелене завела тонким чистым голосом что-то про любовь и розы, и все эти люди неожиданно оказались увешаны белыми венками из цветов, и что-то погнало его дальше, к течению событий, такому другому — и он это и понимал, и не понимал…

В офисе Вильхельма зазвонил телефон. Была почти полночь, за дверью привычно празднично суетились перед сдачей номера в печать. Это напоминало закулисье перед премьерой, подумал он, за тем исключением, что у газеты премьера каждый день. Перед ним на столе лежала первая полоса: «Убита девятнадцатилетняя массажистка». Француженка, поэтому удалось раздобыть только нечеткую любительскую фотографию. Он произнес свое имя в трубку и громко зевнул, услышав тонкий вялый голос Хелене.

— Ты не поверишь, с кем я только что переспала, — странное дело, она до сих пор не осознала, что с этой игрой покончено.

— Не угадаю. С премьер-министром? Он был в прошлый раз.

— Нет, дорогой. На этот раз на меня накинулся любовник твоей жены.

— Ложь. У нее никого нет, — он навис над столом, свободной рукой оттягивая ворот рубашки, словно не мог вынести прикосновения к коже — признак волнения, который его самого раздражал.

Хелене засмеялась.

— Поверь мне, есть. Отличный молодой парень. Живет в твоей комнате и носит твою одежду. Тебе интересны подробности?

Сердце бешено заколотилось. Он провел языком по узким обветренным губам.

— Да. Буду через полчаса. Ты ведь дома?

— Дома.

Хелене, ликуя, положила трубку. Она стояла у телефонного автомата рядом с лестницей, которая вела к ее комнате. Курта она уже отправила домой. Связь с ним оказалась довольно запутанной и ничего ей не приносила. Но она не сомневалась, что сможет привлечь Вильхельма, хотя тот был невосприимчив к подобным соблазнам. Перед Пасхой помог премьер-министр. Тогда Вильхельм планировал провести время с Милле и, кроме того, должен был остаться с Лизе и мальчиком в летнем домике, который обычно вызывал у него отвращение: Лизе, по совету друзей, которых он недолюбливал, построила его за те шесть месяцев, когда жила с мальчиком одна. И среди всех этих противоречивых планов он вдруг отправился с Хелене в гостиницу в Вайле и занимался с ней любовью пять дней подряд, твердя, что ему необходимо избавиться от одержимости, не имеющей с любовью ничего общего. Именно так он примирял Милле и Лизе; однажды за ужином в ресторане «Сёпавильон» они обе костерили ведьму Хелене с ее подлыми средствами…

Сплошное безумие, но Хелене не могла вот так, сразу, забыть эти пять лет своей жизни — с девятнадцати до двадцати четырех, когда почти каждый день встречалась с Вильхельмом или говорила с ним по телефону. Ее отец владел небольшим гостевым домом с рестораном на острове Фюн и, пока она не съехалась с Вильхельмом, каждый месяц отправлял ей по тысяче крон на учебу, которая была такой же призрачной, как и у Курта. Ее родители не знали, что она съехала от Джона и Джетте, потому что они стали с подозрением относиться к отношениям, которые сами же и начали. Не знали и о том, что она работает в парикмахерской, толком не обучившись этому делу, и одновременно подрабатывает фотомоделью. Они гордились, что дочь получила аттестат о школьном образовании, и в неведении полагали, что она что-то там изучает в университете. Когда она съехалась с Вильхельмом, родители пригласили эту странную пару к себе. В отдельной комнате над отцовским рестораном все угощались индейкой и пили лимонад цвета красного вина, потому что ее мать принимала антабус[12]. К счастью, Вильхельм захватил из дома карманную фляжку. Было обидно, что старики (одного возраста с Вильхельмом) решили, что не станут ежемесячно присылать ей деньги. У Вильхельма же не было особенного желания содержать ее всю жизнь. На одну только косметику она тратила целое состояние. Мастерски накладывала на себя маску — без нее лицо было круглощеким, обычным, о чем Хелене прекрасно знала. Если бы не макияж, ногти Лизе оставили бы более стойкие следы.

Она открыла дверь Вильхельму — обнаженная и сильно накрашенная, но теперь всё вышло иначе: его интересовали все подробности о Курте, а не сама Хелене. Именно на Курта он разозлился, потому что Лизе принадлежала ему, Вильхельму, и, брошенная и невинная, она попала в когти этого юнца по объявлению, которого только деньги и привлекали. Это было чистое помешательство, и он не понимал, что делать с Милле. Не понимал, почему ненавидел Лизе так сильно, что одного ее вида не выносил, ведь она не могла спокойно обходиться без него. Теперь и он пришел в движение — вернется к своей женушке и к их мальчику. Но сначала дождется следующего номера с ее воспоминаниями. Неслыханная дерзость — вот так выставлять напоказ их отношения. Выходит, он вел в газете мерзкую кампанию против писателей, присосавшихся к государственному бюджету, чтобы теперь, рыдая, признаться Хелене: «Почему Дания не ценит своих поэтов? О них не помнят, пока они живы, и даже смерти их не замечают». Мысль об этом вызвала у него приступ смеха — даже слезы выступили на глазах.

Он вышел от нее, поймал такси на Вестер Вольдгаде и, проезжая мимо своей прежней комнаты, заметил свет за шторами и вспомнил, что именно оставил там. Вильхельм решил вернуться к Лизе и мальчику, судьба которых сейчас в руках подозрительного юнца, имени которого не найдешь в биографическом справочнике. На ум пришло убийство массажистки на улице Рохуссетстреде — именно среди таких паразитов и следовало искать преступника.

17

Нет необходимости знать обо всем, что произошло вследствие принятого Лизе решения или вокруг него. Я рассказываю только о том, о чем мне хочется рассказать, кроме некоторых вещей, о которых лишь упоминаю вскользь, как экскурсовод в сотый раз механически перечисляет памятные места, по которым плетутся уставшие туристы, — им не терпится вернуться домой, чтобы рассказать об увиденном.

Ополоумевшая фру Томсен позвонила херре Андерсену и тоже рассказала об увиденном: Курт рыскал неподалеку от квартиры массажистки в тот самый вечер, когда ее убили. Детектив по-прежнему страдал от боли в шее и, небрежно делая заметки в блокноте, думал: вот бы его жена наконец перестала работать у этих сумасшедших. Ее тревожило, что к мальчику на чай приходила девочка, хотя его мать, кажется, порадовалась. Фру Андерсен уверяла мужа, что мальчик еще совсем ребенок. Херре Андерсен вопреки здравому смыслу согласился: стоит мальчику влюбиться, как она почувствует себя ненужной, и кому же ей тогда служить? Приди мальчик к ним вместе с этой девочкой, Андерсен дал бы им отеческие наставления, как если бы они были его детьми. Он считал Вильхельма мерзавцем не потому, что тот бросил жену (кто бы мог ее терпеть?), а потому, что оставил сына. Андерсен навел справки о Курте и выяснил, что официально молодого человека не существовало. Но это дело стороннее. Детектив испытывал к несчастному определенную симпатию: старая сука донесла на него за многочисленные преступления на сексуальной почве, и еще какие, но никто в жизни не поверил бы, что юноша способен убить. Однако, записав всё про дубленку Вильхельма и ноги под ней, Андерсен пришел к оригинальной мысли: намекнуть жене, что Курт — вероятный убийца. Наверное, тогда она наконец-то перестанет обхаживать парня за счет своей хозяйки.

Херре Андерсен мог бы не тратить время на размышления: в ту ночь Курт автоматически поднялся на этаж выше, и не успел удивиться, почему ключ не подходит, как фру Томсен открыла дверь и безмолвно провела его на прежнее место, под нафталиновое одеяло мужа. Чемодан стоял у изголовья кровати, набитый респектабельными визитными карточками, американскими бумагами о тайно взятых им кредитах и заявлениями о выдаче кредита для Бостонского университета, там же лежал ворох вежливых отказов и бесспорное подтверждение неполного юридического образования, полученного в университете Копенгагена. Курт проснулся с несказанным облегчением, какое испытываешь, наконец-то пробудившись от ночного кошмара. Он вполз в свое убежище, в привычную безопасность, которая заключалась в отсутствии изменений, — тут мы его и оставим с пожеланиями счастливого Рождества или другими маловажными словами, которые всё же лучше, чем совсем ничего. Свое предназначение в этой книге он выполнил и теперь выпадет с ее страниц, как букет засохших фиалок без цвета и аромата.

Но он останется в сердце Тома. Останется и тогда, когда мальчик будет объяснять Лене (из-за невозможности описать, что случилось на самом деле), что Курт помог им с матерью пережить трудные времена. Что еще следует знать моим читателям? Еще чуть-чуть, и мы устанем друг от друга, и надо будет ненадолго расстаться, чтобы с легким сердцем встретиться вновь. Или с тяжелым сердцем, потому что мой читатель, для которого я пишу, грустит. А грустит он — ведь он мужчина — потому, что Лизе не остается ничего другого, как умереть ее нежной и счастливой смертью. Он любит ее, хотя местами она и раздражала его до безумия. Но те, кто встречались с ней в особенные дни, когда она была преисполнена собственной смерти, могут рассказать, что жизнь казалась ей чудесной, потому что страхи покинули ее. Она наконец-то могла возлюбить мир, но только потому, что он будет уничтожен вместе с ней.

Ей позвонил издатель: «Мы заинтересованы в твоих статьях о браке и хотели бы сделать из них книгу». Да, с удовольствием, мой бедный друг, которому предстоит жить после меня. Тебя наверняка попросят выступить с речью по поводу моей смерти в газете, на радио или телевидении, и ты скажешь много умного, потому что я немного нравилась тебе, но после того самого ужина ты всё равно удалился со своей женой, потому что вам с Вильхельмом не о чем было говорить — тогда ты видел меня с ним в последний раз; разве это не стоит мессы? И я всё равно люблю тебя; из-за своей робости ты считаешь настоящими только одобренные обществом чувства. Однажды ты в ком-то и чем-то обманулся, потому что можно отлично представить себе, что когда-то ты был ребенком. В этом огромная разница между людьми. Во многих ребенок мертв, предан и брошен и совсем не просвечивается сквозь складки и морщины взрослых, которые считают, что их новое лицо во что бы то ни стало не должно иметь ни малейшей связи с оригиналом.

Но в Лизе и Вильхельме, моих двух совсем не героических героях, всё еще проглядывали детские лица — их с легкостью узнавали люди, которых они давно не видели. И у Милле детское лицо сохранилось, только постарело. Вильхельм вечно романтизировал длинные густые волосы Лизе, поэтому и Милле отпустила до плеч свои черные прямые волосы — только ради того, чтобы узнать, что ему больше нравятся девушки мальчишеского типа, с короткими волосами, плоской грудью и глубоким хриплым голосом. Но с Милле этот прием не сработал, и закончилось тем, что Вильхельм от нее устал. Он постоянно требовал от жизни вызова, нуждался в вечном внутреннем напряжении, как солдат, который спит, не снимая сапог — никогда не знаешь, откуда нападет враг. В первый год жизни с Лизе эта невыносимая потребность еще удовлетворялась: Вильхельму приходилось постоянно бороться за жизнь и здоровье жены; но когда ее тяга к стимуляторам пошла на спад, их вечерами завладела удивительная пустота — ее нарушали лишь бурные ссоры из-за домашнего бюджета, еды или недостающей пуговицы на рубашке. Потом вызовы посыпались снаружи в виде заманчивых предложений о работе (он еще ни разу не оставался на одном рабочем месте более пяти лет) с трудными задачами, но неожиданно — в один день — это смертельно ему наскучило. А когда Вильхельм скучал, он становился опасным, что свойственно далеко не многим.

Лизе не догадывалась, что он не выносит одиночества, или не обращала на это внимания. Она, в свою очередь, попала в зависимость от госпитализаций, потому что роль пациентки удовлетворяла многие из ее детских потребностей. Но в Рождество 1965 года стоило бы избежать больницы. Лизе попала в лапы старого врача, прописавшего ей наркотики, словно леденцы, и, поскольку больше так не могло продолжаться, рассказала обо всем Хёйборгу, который тут же положил ее на реабилитацию. Вильхельм чувствовал себя совсем разбитым. Точно так же было, когда она ездила в Россию, — как будто мать бросила его, не сообщив, когда вернется. Все в редакции жалели Вильхельма, а Джон и Джетте решили помочь пережить потерю и пригласили к себе, чтобы познакомить с кузиной Джона, их новой квартиранткой — ее родители сочли, что жить у двоюродного брата спокойнее. Джон и Вильхельм часто заходили в бар «Какаду», чтобы найти себе пару проституток, поэтому Джон знал наверняка, что накрашенная и похожая на куклу Хелене, при всей ее цветущей юности и зачаточной развращенности, как раз сгодится Вильхельму, поникшему из-за окончательно рехнувшейся жены. Странно представить, сколько зла при первой же возможности открывается в людях, которые представлялись совершенно безобидными. Джон горел желанием причинить Лизе боль и страдания за то, что один из злодеев в ее детской книге был похож на него. Он бы еще смирился с тем, что сходство проявлялось только в определенном ракурсе, но она ко всему прочему сделала героя шахматистом, а это было уже слишком очевидно. Джетте, его жена, с ним соглашалась и к тому же считала возмутительным, что Лизе позволила собственному мужу жить в комнате, скорее напоминающей кладовку, — при его-то высоком социальном статусе.

Короче говоря, Джону и Джетте хотелось выудить что-нибудь из мутной воды, но они даже не представляли себе, что отношения с кузиной могут принять такую серьезную форму. Тем более не представлял и сам Вильхельм. В последующие годы он перепробовал все возможные средства, чтобы избавиться от сексуальной одержимости, из-за которой временами становился равнодушен ко всему остальному. Милле — слишком старая и уставшая, как и Лизе — была лишь одним из таких средств; по крайней мере, он понял это, когда летом его охватила ревность и он не мог вынести, чтобы его женщины имели хоть какую-то связь друг с другом. Всё это входило в представление Вильхельма о самом себе и о невероятно запутанных любовных связях, но внезапно он остался только с Милле, никем не желанной, и эта Флоренс Найтингейл с темными добродушными глазами мечтала о нем для себя одной — господь всемогущий, как же это скучно, — и теперь, когда у Лизе отношения с красивым молодым человеком (даже перестав ее любить, Вильхельм не мог в это поверить), в нем проснулся прежний рыцарь-разбойник, но на этот раз добыча не достанется легко.

Даже если бы тогда Лизе (как я) знала обо всем этом, совсем не обязательно, что ее планы изменились бы. В первые дни отношений с Вильхельмом она была счастлива так же, как сейчас — со смертью, и упускать это чувство не намеревалась. Она сидела за кружкой чая с Томом и его первой девушкой. Большие голубые глаза, копна светлых волос над высоким выпуклым детским лбом. Сходство бросалось в глаза, так что молчать о нем было невозможно. «Мама, она похожа на тебя, — произнес Том. — На ту тебя, когда вы с отцом жили счастливо». И это правда было так. Лизе достала фотографии из Химмельбьерга, и девочка заметила, что Том больше похож на отца. Лизе согласилась и неожиданно принялась рассказывать, как Вильхельм когда-то купил автомобиль за двадцать пять тысяч крон. Незадолго до их переезда в Копенгаген. Он только что получил водительские права и, когда машину доставили и она стояла в гараже, то и дело порывался зайти и проверить, всё ли в порядке. И точно: на приборной панели не хватало часов. Он тут же позвонил продавцу, который объяснил, что произошла ошибка. И Вильхельм почти застенчиво (это было его бременем и удачей одновременно, что она помнила такие вещи): «Понимаешь ли, Лизе, мне раньше никогда не доводилось владеть чем-то настолько новым, большим, дорогим и блестящим! Трудно поверить, что это правда, точнее, что я так далеко пошел».

Лизе поделилась с внимательно слушавшей ее девочкой, каким трогательным ей показалось его признание — ведь она даже не осознавала, как далеко пошла сама, и ее не покидало ощущение, что ее снова разоблачат, как простую бедную работницу, пробравшуюся в круги, куда ей не следовало соваться. В ответ девочка рассказала, как сильно ее мама всегда восхищалась Лизе, а теперь и она восхищается тоже. Лизе залилась смехом и сказала, что еще немного, и маленькие дети будут говорить ей, как горячо их бабушки любили ее стихи, а внукам и правнукам вслух читали книги о Киме. Это был забавный день, и ему не повториться — чудесное и забавное заключалось как раз в том, что всё происходило в последний раз.

Однажды вечером зазвонил телефон наверху — там Лизе забыла его отключить. Это оказалась старая жуткая карга сверху.

— Курта можете не искать, — заявила она, и в хриплом голосе прозвучали ликующие ноты. — Он у меня и останется здесь.

Старуха положила трубку. Это только добавило боли, несильной, но достаточной, чтобы приблизить момент. В комнате Вильхельма больше не было ничего живого, а скоро не станет и самой комнаты. Лизе больше не за кого держаться, если даже Курта Неудавшегося она лишилась. Может, что-то и получилось бы, если бы Том не привел домой Лене. Вероятно, он уже некоторое время обсуждал это с Куртом. Курт же обречен быть вечным третьим в любых отношениях, за исключением интрижки со своей макабрической любовницей сверху. И так мы приближались к концу, как наигравшиеся дети, что устало возвращаются домой в наступившей темноте. Вильхельм решил дождаться остальных статей с воспоминаниями, которые уже, очевидно, написаны, ведь Лизе до абсурдности добросовестна. Он ждал их у Милле, в просторной гостиной с низкой мебелью и тусклым освещением, но беспрестанно рассказывал о годах, проведенных с Лизе, — о счастье, безумии, об опасном пристрастии к нездоровым удовольствиям, заранее тревожась из-за воскресного номера конкурирующего издания, и злился, что Прекрасноволосый наверняка купил эти материалы по дешевке, потому что Лизе не знала своей настоящей цены. Вильхельм признался Милле, что с удовольствием опубликовал бы эти воспоминания у себя, но это невозможно: он ушел от нее так, что теперь гордость не позволяет ей с ним связаться.

Тогда Милле — она вязала крючком палантин для матери (Вильхельма раздражало, что ее руки никогда не знали покоя) — спросила, позволяет ли его гордость позвонить Лизе? Он признался: не позволяет, и здесь была доля правды. Он всегда боялся отказа, боялся до такой степени, что никогда в жизни никого ни о чем не просил, даже о малейшем одолжении. Я имею в виду, никогда не просил мужчин, потому что от женщин он ожидал (как, например, от своей секретарши), что они сами, добровольно упростят его жизнь во многих практических отношениях. Хотя это и смехотворно (а смехотворное и жалкое часто находятся рядом), он бы ни за что не оставил Лизе, если бы она «держала всё в своих руках»: следила, чтобы рубашки и полотенца лежали где положено, и ему не приходилось, опаздывая и проклиная всё на свете, метаться в их поисках; готовила праздничные блюда и умела пройтись по большой заброшенной квартире женской рукой, превратив ее в уютный дом, а не хлев, где спят и плохо едят.

Чисто теоретически он вполне симпатизировал «Движению красных чулок»[13], которых постепенно поддержали все женщины редакции, но небо уберегло его от необходимости жить с ними под одной крышей. Он уже начал замечать, что Милле изменилась. В гостиной пахло цветочной вазой, в которой забыли сменить воду; книги, которые он брал с полки, накапливались на ночном столике: Милле больше не убирала их на место. Теперь, когда он среди ночи вваливался домой с Джоном или главным редактором, ее было не добудиться, и им приходилось самим рыскать по кухне в поисках еды и выпивки. К тому же он так долго жил своими запутанными страстями, что простота и близость жизни всего с одной женщиной больше не привлекала его. Вильхельм Верный (безо всякой иронии) намеревался вернуться к своей женушке и всего лишь выгадывал подходящий момент. И спасительница Милле, которая хорошо знала о несчастливости Лизе, намеревалась отдать ее Вильхельма назад и делала свое дело — тихо и порядочно. Правда, было бесповоротно поздно: Лизе — художница, и она готовится явить величайшее произведение всей своей жизни, паря между небом и землей, как звезда, висящая на серебряной нити…

18

Я перечитала все предыдущие главы, и мне стало ясно: в какой-то момент кажется, что Курт мог бы совершить убийство. Но по моей воле он наделен слишком большим упрямством и слишком сильным неприятием того, что его бы использовали в целях, которые не служат ему самому и его удобству. Он даже не захотел проследовать со мной до конца книги — вечный риск для писательниц вроде меня. Именно поэтому мне никогда не удавалось писать для театра. Я пробовала, еще в детстве — когда верила, что смогу освоить все жанры. Но внезапно на сцену высыпали все до единого персонажи, хотя нужны были лишь двое из них. Не могли же они разом вежливо обратиться к публике со словами: «Ну что ж, я пойду», — или какой-нибудь другой репликой, такой же дурацкой. К тому же я не способна оправдать ход мыслей убийцы: у меня нет для этого необходимых качеств. И Курт Забывчивый может топить страхи в алкоголе, но при всем желании не найдет в себе бешенства и страсти убийцы. А вот мой Вильхельм может; не исключено, что и съехал-то он затем, чтобы не превратиться в убийцу. Лизе была потрясена этим открытием в характере Вильхельма, пусть и сделанным с моей помощью. Если он не боялся людей, тогда они боялись его. Кто бы от такого отказался? Зарождение отношений предопределяет их развитие.

В самом начале я испытывала перед ним страх, потому что он безжалостно боролся с моей наркотической зависимостью. Писал заявления в Управление здравоохранения на врачей, которые давали мне вещества, за что их лишали права работать. И когда он всё-таки победил, когда моя любовь к нему одержала победу над пристрастием к блаженному саморазрушению и моя душа в ликующей радости открылась этому чуду, — тогда он, вернувшись с работы, взглянул на сияние, которое я, несомненно, излучала, и произнес: «Что ты приняла?» Он мечтал о признании, которого не случилось, и я перестала быть для него вызовом. Но страх перед ним на этом не закончился — только смешался со страхом перед моей матерью. Перед ее словами. «Ты слишком уродлива, чтобы пойти со мной на танцы в Народный дом». Или словами Вильхельма: «Мужчине, чья жена не следит за ногтями, не сделать карьеры». Может, я привязываюсь лишь к тем, кого боюсь, а Вильхельм — наоборот? Фру Андерсен его не боялась, и он вел себя с ней исключительно деликатно. Наш мальчик тоже не боялся, и Вильхельма охватил страх, что ему придется рассказать окружающим, какие дела творятся в нашем доме.

Причина же была смехотворной. Когда мальчику было всего лет восемь-девять, он взял тетрадь и подписал ее: «Детские воспоминания». На первой странице красиво вывел: «Глава первая. Я родился в госпитале Уссерёд (такого-то дня). Мои родители были очень странными». Этим воспоминания и закончились, словно странность родителей потрясла его слишком сильно. Теперь и Лизе больше не боится Вильхельма. Никто и ничто его не боится. Жизнь может причинить ей лишь небольшую боль, все несчастья кажутся далекими, как на приеме у дантиста, когда подают веселящий газ. Ей приходят тревожные сообщения от налоговой службы (и Курту уже не удастся разобраться с ними) — сумасшедшие времена, и на ум ей приходит общество с его устройством. При этом она представляет себе, как и в ее нынешнем детстве, бесконечную серую дырявую поверхность, где люди прыгают босиком по лавоподобной субстанции. Дыры в ней — оазисы, проглатывающие людей, у которых есть работа, и по краям отверстий разворачиваются настоящие сражения: победителю удается соскользнуть внутрь. Ее очевидно хотят разрушить. Бесконечно бросают счета в конвертах с окошками — и, хотя они предназначены для Вильхельма, Лизе не пересылает их. У него, вероятно, и есть какие-то обязательства, но никто в их паре не собирался требовать развода. Им это казалось слишком сложным, и Вильхельм позволял Милле подравнивать его седые волосы, потому что терпеть не мог походов к парикмахеру. В их зависимости друг от друга было равновесие, напоминающее зависимость разъяренного и беспомощного малыша от матери, не выносящей его слез. Ему раньше не приходилось сталкиваться с таким страхом — с обеих сторон. Он сказал: «Гнездо без выводка пустует», — и подумал о своем сыне. Лизе тут же залилась слезами: ее крупные слезы на самом деле имели форму капель и стали напоминать кроличьи…

Зима выдалась мягкой. Обычно Лизе не задумывалась о погоде, но в этот раз было иначе. Она не разбиралась в том, что ее ожидало, но и замерзать не хотела. В этот раз всё всерьез, всё должно случиться вдали от людей, чтобы никому не удалось ее спасти, помешать ее прекрасному давнему плану. Казалось, что совершенно всё вело к его исполнению, но всё равно одного дурацкого случая было достаточно, чтобы помешать. Ей на ум пришли шутки о тех, кто карабкается на холм в Грибсков в поисках уединенного места и вешается на дородной крепкой ветке, но тут появляются скауты, которым предстоит совершить поступок дня.

Как-то объявились два переговорщика — выглядели они разбитыми и униженными. Не исключено, что теперь, когда Курт ушел, им было немного жаль ее, но такова их работа. Они говорили звучно и медленно, так как она слышала плохо, если недостаточно сосредотачивалась, — всё равно что увлеченный игрой ребенок, которого надо громко окликнуть много раз, прежде чем он неохотно вернется к действительности. Ее просили съехать сразу после первого января, поскольку старый вдовец получил квартиру раньше, чем предполагалось. Она с улыбкой согласилась, и они продолжили свои уговоры: ясное дело, дата ей безразлична потому, что ей заплатили кучу денег за откровения в журнале, и теперь она собирается приобрести дом и ноги ее не будет в квартире вдовца. Едва за ними закрылась дверь, как Лизе сразу же о них забыла. Она забывала обо всех, кто пропадал из поля зрения, даже о мальчике. И Вильхельма она больше не вспоминала. Не думала, каково ему читать об их браке — ее это не волновало. Она заползла внутрь себя и чем-то тяжелым опускалась на дно. Там были все ее умершие, которых она так горячо любила.

До этого Лизе лишь однажды предприняла серьезную попытку самоубийства. Ей тогда было двенадцать. Мать, не любившая дочку, обвинила ее в краже монетки в двадцать пять эре из кошелька, по недосмотру оставленного на кухонном столе. И Лизе никакими средствами не могла доказать обратное. Домашний бюджет не сходился, а то, что ее брат воровать не способен, даже не обсуждалось. Девочка все отчаяннее отрицала вину и сквозь рыдания крикнула: «Да пусть у меня руки отсохнут, если я вру!» Мать, втиснувшись между кухонной раковиной и газовой плитой, рявкнула в ответ: «Не вернешь деньги — я от вас сбегу!» Ситуация была настолько тревожной, что мать ни разу не ударила ее, как это обычно делала по любому поводу. Отец тогда сидел без работы, и сумма казалась чудовищной, они и без того с болью вписывали каждые пять эре в семейную книгу расходов. Как же тогда объяснить пропажу целых двадцати пяти? На них можно было купить целую упаковку ливерного паштета, или пять сумок, набитых вчерашним хлебом, или что-нибудь бестолковое и легкомысленное вроде пива. Монета так и не нашлась, и подозрение навсегда пало на Лизе — несмываемо, беспощадно. Лизе, еще ребенок, жить с этим не могла.

Она дожидалась момента, когда останется одна дома. Мать покидала квартиру лишь по крайней необходимости, но как-то у нее разболелся зуб, и, так как за неделю боль не прошла, мать решила его вырвать и отправилась к врачу от фонда медицинского страхования. Здесь мне нужно добавить, что Лизе была самым благоразумным и послушным ребенком, какого только можно представить. Так как, к сожалению матери, дочь была некрасива, приходилось компенсировать это другими способами: Лизе была покладистой, на нее никогда не злились и не жаловались, в школе она получала только хорошие оценки и в своей неутолимой мечте быть любимой была готова вечно угождать. Ее брата (который, вероятно, успел стащить все двадцать пять эре) любили без каких-либо усилий с его стороны. Он был мальчиком, безусловно, красивым и прилежным, отличался на уроках труда и гимнастики, но в тот день, оставшись дома одна, Лизе почувствовала себя такой же счастливой, как и сейчас. Попытка не удалась только из-за скудных знаний анатомии. Она порезала хлебным ножом запястье там, где, по ее мнению, находилась артерия, и кровь стекала медленно и непрерывно, пока она лежала на полу с подушкой под головой и представляла себе, как мать в слезах бросится на ее тело и будет сожалеть о необоснованных подозрениях, но смерть не спешила объявиться. Лизе зажала порез между большим и указательным пальцами, и больше ничего не происходило. Мать вернулась домой с кровящей десной и спросила, с чего это она тут разлеглась. Несколько дней спустя девочке все-таки пришлось отправиться к врачу: оказалось, что задет нерв, из-за чего кончики четырех пальцев навсегда перестали что-либо чувствовать, с чем, в принципе, можно спокойно жить. Стоило Вильхельму заподозрить ее в приеме наркотиков, когда она просто была в хорошем настроении, как она повторяла уже знакомый сценарий, но уже безо всякой серьезности. Это стало способом убежать от себя, чего многие достигают с помощью естественного сна, совсем не знакомого Лизе. Ее бессонница, можно сказать, была врожденной.

Как же она меня утомила, а вместе со мной и читателя — никаких сомнений. Ну хорошо, девятнадцатого ноября она собрала свою сберегательную книжку, загадочные бумажки из налоговой и новый договор аренды и честно направилась в банк. Обычно она ужасно боялась банков и почтовых отделений, ей казалось, что ее просто гоняют от окошка к окошку, от одного подозрительно унылого лица к другому, и в конце концов ничего решить не удавалось. Но она не так глупа и сегодня натянула на себя выражение «обычно-с-таким-разбирается-мой муж» — в прочих случаях гордость не давала этого делать. Теперь же она — само замешательство. Волосы растрепаны, на чулках стрелки, голос надламывается, точно у мальчишки-подростка, а дрожащие руки шарят по дну сумки, пока она просит пригласить управляющего. И только его. И так как она в действительности (которая волновала ее все меньше и меньше) ценная клиентка, то он объявился — лощеный, улыбающийся и немного любопытствующий, потому что тоже с нетерпением следил за серией статей. Он увел ее в свой могущественный кабинет, предложил стул и сигарету, и, как и было рассчитано, ее явная беспомощность тронула его. «Вам не о чем беспокоиться», — заверил он. Пока управляющий зачитывал ряды цифр и данных, она со всем вниманием слушала, пытаясь вникнуть, но ничего не получалось, и, заметив это, он с улыбкой произнес: «Вы и ваш сын можете беззаботно жить пару месяцев, а потом просто возьмете у нас взаймы». Она выглядела потрясенной, и он поспешил добавить, что у нее наверняка есть «что-нибудь в запасе», так что можно будет протянуть на гонорарах от издателя. Как человек приятный, он обратил всё дело в шутку и даже не подозревал, насколько серьезно Лизе воспринимала свою ситуацию. Не знал он и того, что она могла смеяться над другими, но не понимала, когда смеются над ней. «Беззаботно пару месяцев» — вот и всё, что запомнилось ей из разговора. Она надеялась, что братья и сестры Тома помогут ему, надеялась совершенно машинально, а тем временем радость от того, что всё совсем близко, переполняла ее, и по пути домой хотелось кинуться петь и танцевать, словно ее легко узнаваемое лицо и без того не привлекало достаточно внимания.

Следующий день был пятницей. Фру Андерсен, не подводившая ни разу за пятнадцать лет, позвонила и объявила, что ей нужно остаться дома: муж не может оторвать головы от подушки из-за артрита, и она должна быть рядом, когда придет врач. Она попросила Лизе сварить яйца, не забыв одну минуту подержать их в холодной воде — вот и завтрак для Тома. Фру Андерсен надеялась, что завтра ее мужу полегчает и она придет на работу. Лизе же сочла это не простой случайностью, а знаком свыше: ее поступок одобрен, и ей пытаются облегчить его исполнение. Она приготовила завтрак для себя и мальчика, который смеялся, потому что с ней на кухне всегда что-нибудь да происходило. На этот раз она ошпарила палец, сливая воду из кастрюли с яйцами, пока мальчик рассказывал об антирождественской волне, поднявшейся в его классе, и как он сам с радостью отказался от елки и прочей дребедени. Из-за чехарды белоснежных пилюль из коричневой склянки, застилавших взгляд, Лизе видела его смутно. И хотя их руки лежали рядом, она избегала прикосновений к нему, сироте. Уходя, он сказал: «Прощай!» Какую бы счастливую прощальную вечеринку она могла закатить. Денег ему должно хватать, потому что ее книги снова популярны:

Теперь мы раскупим тебя, женщина!

С твоими словами — самыми нежными,

Самыми ценными, что ты можешь извлечь из себя.

Женщина, тебе сейчас не понять,

Что теперь мы раскупим тебя всю,

С твоими самыми ценными словами.

Это было стихотворение Тома Кристенсена[14] на смерть одной парашютистки, но теперь и его самого нет в живых. В день, когда он умер, она выступала на шведском телевидении, и в Мальмё журналист и другие телевизионщики, не понимая ее потрясения, поинтересовались: «Кем был этот Том Кристенсен?»

Дождь лил как из ведра, но когда-то же он кончится, а пока она собирала желтую сумку из свиной кожи, купленную в Париже, с тщательностью, совершенно ей не свойственной. Кроме склянки с таблетками — два полулитровых пакета молока; две бутылки лимонада на всякий случай, если вдруг жидкости не хватит, два пивных бокала, если один разобьется, пачка сигарет, коробок спичек и фонарик, если темнота, вопреки ожиданиям, застанет ее врасплох. Бутылки она проложила салфетками, чтобы не звякали. В сумочке с ремешком через плечо лежали вещи, которые она всегда носила с собой и не видела причины вынимать: пара тюбиков помады, пудреница, мутное зеркальце, кошелек с несколькими стокроновыми купюрами — пересчитывать не хотелось. Вся проблема была в спальном мешке Тома: молния сломалась, чехол потерялся. И так как она больше всего не хотела замерзнуть, пришлось просто свернуть его и сунуть под мышку с невозмутимым лицом, словно таскать с собой спальник было ее привычкой. От этой мысли она радостно засмеялась. Выходить нужно, как только закончится дождь, и в любом случае до того, как из школы вернется мальчик.

С беспокойством, словно в ожидании гостей, к приходу которых приготовилась слишком рано, она бродила по комнатам, по длинному темному коридору цвета испортившейся горчицы; зашла на кухню, напоминавшую рисунки для детей, на которых нужно отыскать пять ошибок, в комнату горничной, заставленную выброшенными игрушками и картонными коробками со стружками, и снова в три хозяйские комнаты, устланные паркетом, где она в последний раз свернулась калачиком в своем углу на лондонском диване, края которого ободрал кот. Обивку стоит менять, только когда умрет царапающийся зверек. Она расплылась в улыбке при мысли, что он переживет ее, и нежно погладила лоснистый коричневый мех: кот всегда ходил за ней по пятам, а сейчас лежал, подвернув под себя передние лапы и устремив на нее блестящие голубые глаза сильно и бесстрастно. Она рассматривала голые деревья по краям велосипедной дорожки. Дождь стал утихать — именно такой она любила. На ее улице всегда шел дождь; в воспоминаниях он сыпался с неба ласково и печально, и она коснулась лица кончиками пальцев и вспомнила: его нужно спрятать, чтобы остаться неузнанной. Так в детстве она ходила колядовать в понедельник на Фастелавн[15]. Нет ничего прекраснее, чем спрятаться и побыть одной. Блаженство анонимности.

Она заправляет волосы под старую шапку, которую связала на терапии во время одной из госпитализаций, но ни разу не надела. Ловит такси и просит отвезти до дороги в Хиллерёд, которая, насколько ей известно, проходит рядом с лесом. Всё остальное легко. Ей нужны лишь два часа спокойствия, и от этих таблеток, она знает, застынешь на месте — не то что от барбитуратов, с которыми впадаешь в туманное состояние и можешь невесть где очутиться. Впервые за долгое время она вспоминает о Вильхельме — на этот раз он будет ею гордиться. Сколько раз он в бешенстве и отчаянии кричал: «Черт возьми, доводи дело до конца!» — и был прав, но как быстро пролетело время! Мальчик скоро вернется из школы, может быть, с Лене, которая заменит ему мать. Еще утром она про себя ответила на его «прощай!» Но тут случается следующее: завернутая в плащ, в резиновых сапогах и шерстяной шапке, со спальным мешком под мышкой, с сумкой под другой и с привычной замшевой сумочкой на плече, радостная, готовая встретить свою смерть, она должна пройти мимо двери в комнату Вильхельма, куда не заходила с момента, как Курт покинул ее. И тут в ее голове что-то ломается: кажется, что дверь открывается сама по себе. Она влетает туда, освободившись от тяжести своего тела. Валится на пол и обнимает ледяное одеяло, самые нежные и одновременно жестокие воспоминания накрывают ее — стена окрашивается болью и отчаянием, телефон настойчиво трещит; ей даже не надо поднимать трубку, чтобы понять: это он. Она встает, поправляет шапку, снова собирает все свои вещи и закрывает за собой входную дверь с легким хлопком — последним звуком жизни.

Вильхельм кладет трубку, черты его лица от страха заостряются и костенеют — он напоминает умирающего. После выхода последней статьи ему ничего не остается, кроме как вернуться. Из-за своего полного безразличия к Милле он совершенно не осознавал, насколько сильно она разделяет с ним это желание. Он чувствовал, что ему придет конец, если Лизе умрет. Кроме того, надоело разыгрывать из себя Всемогущего и вмешиваться в серьезные решения других людей — надоело. Он был между двумя встречами, этими вечными переговорами, такими нескончаемыми и скучными. Как-то он признался Милле, что если бы владел домом, то просто бы прикрыл эту лавку, раз там творилась такая ерунда. И если Лизе умрет, он сам напишет некролог. «Мир ломает каждого», — он начал бы с цитаты Хемингуэя, которой точно не помнил. Что-то насчет того, что сначала он ломает добрых и храбрых и совсем не спешит с нами, другими. Может, он еще успеет с ней связаться. Он вызывает такси и спускается, не сообщая секретарше, когда его ждать. Курьеры в приемной с удивлением смотрят вслед. Такси подъезжает, но в этот момент Лизе уже отправилась навстречу своей смерти в другом такси или какой-то машине — уже неважно. Вильхельм звонит в дверь, долго не отнимая пальца от дверного звонка.

— Матерь божья, — бормотал он, и ему хотелось упасть на колени. Позади него раздался странный шорох, и насмешливый, хриплый голос произнес:

— Избавьте себя от всех этих хлопот, если они начинают бегать по лесу, значит, всё серьезно.

— Да, — ответил он старой суке. — На этот раз всё очень серьезно. И он перекрестился, попросив Бога простить ему, что объявит ее пропавшей… Дождь снова усилился и быстро охладил ее бесчувственное тело. Вильхельм направился — седой и приземистый — обратно на Ратушную площадь, чтобы жить дальше, задыхаясь от страха совершить смертный грех.

По улице шел мальчик с длинными шелковистыми волосами, руки покоились на хрупких плечах девочки. Он надеялся, что его мать будет такой же веселой и любящей, какой стала с тех пор, как Курт сбежал…

Над книгой работали

Перевод: Анна Рахманько

Редакторка: Ольга Дергачева

Корректорки: Полина Пронина, Юлия Исакова

Верстка: Александра Корсакова

Дизайн обложки: Holystick

Выпускающая редакторка: Лайма Андерсон

Издательница: Александра Шадрина

no-kidding.ru

Примечания

1

Студенческое общежитие в Копенгагене, было построено по проекту известного датского архитектора Мартина Борха в 1923 году. — Здесь и далее, если не указано иное, приводятся примечания переводчицы.

2

Авторский неологизм. Обозначает обеспеченную женщину строгих консервативных взглядов, чопорную, склонную осуждать других.

3

Имеется в виду Кай из сказки Ханса Кристиана Андерсена «Снежная королева».

4

Центральный магазин мебели в Копенгагене, существует с 1925 года.

5

Я больной человек, усталый человек, человек, полный печали (англ.).

6

Последняя строка известной песни «На дивных равнинах Сьёлунда» (På Sjølunds fagre sletter) на слова Бернхарда Северина Ингеманна, входившей в песенник для народных школ.

7

Перевод А. Горчаковой в интерпретации Т. Синявской.

8

Песня «Тове, принцесса датская» (Prinsesse Tove af Danmark; 1920) на стихи известного датского поэта-символиста Хельге Роде.

9

Гай Валерий Катулл. Стих. 72, перевод С. В. Шервинского (Катулл. Книга стихотворений. М.: Наука, 1986).

10

Видимо, Тове Дитлевсен имеет в виду «Письма к Сартру».

11

Специальное подразделение в Дании, имевшее полномочия полиции. Также занималось сбором налогов. Существовало с 1885 по 1897 год. Форма жандармов была голубого цвета.

12

Препарат, который используется в терапии алкогольной зависимости.

13

Rødstrømpebevægelsen (букв. «Движение красных чулок») — женское феминистское движение, действовавшее в Дании с начала 1970-х до середины 1980-х годов. — Примеч. ред.

14

Том Кристенсен (1983–1974) — датский писатель и поэт.

15

Праздничный карнавал перед началом Великого поста, скандинавский вариант Масленицы.

Content

Тове Дитлевсен
Комната Вильхельма

Комната Вильхельма

1

2

3

4

5

6 Открытое письмо Вильхельму

7

8

9

10

11

Прореха в браке

Риск любви

Наша любовь-ненависть

12

13

14

15

16

17

18

Над книгой работали

Примечания