Трейдер. Деньги войны

Глава 1

Поймали хиппаря злые гопники

После некоторого затишья за дверью плеснула вода, раздался злой шепот сквозь зубы, плевок, а потом чавкающий звук, который бывает, когда сильно бьют по живому телу.

Скорее всего, кастетом.

Тем самым, который угрожал громила, когда запихивал Джонни в машину, где за рулем сидел второй бандит, со змеиной улыбкой под тонкими усиками.

Мальчика передернуло — он представил, что будет, если его ударят этой железкой.

С трудом сглотнув, он постарался выбрать местечко почище, но это оказалось непросто. Пыльные ящики, сломанная мебель, раздерганные на прутья корзины и другое барахло заполняло темный подвал. На любой ровной поверхности громоздились бутылки вперемешку со старыми тряпками — рваными гардинами, клочьями протертой обивки, башмаками без подметок и прочей дрянью. Пахло мышами, затхлостью и пылью.

Джонни еще раз оглядел сыроватые стены без штукатурки — раствор между кирпичей кое-где крошился, да и сами кирпичи выглядели не лучше. Сдвинув валявшиеся на полу обрывки, он выбрал из кучи обломков относительно целый стул, поставил его на последний свободный пятачок у двери, а вместо сиденья бросил перевязанную бечевкой толстую пачку старых газет.

И сел на стул с ногами — в углу снова завозились крысы. Или мыши, что немногим лучше.

Разговор за дверью новыми поворотами не изобиловал:

— Dove il carico? — цедил первый голос.

— Vai al diavolo! — тихо, но отчетливо пробормотал второй.

— Ancora e piu forte, — чуть громче говорил первый

— Certo, fratello, — прогудел третий голос, не иначе, того громилы.

Снова шлепок удара, стон и еле слышное:

— Fanculo…

Еще удар, еще…

— Aspetto! — резко скомандовал первый. — Ecco un testardo…

Итальянские «diavolo», «forte» и «fratello» Джонни мог распознать — второй посылал всех к черту, первый приказывал бить сильнее, а третий именовал его «братом». А, ну еще ругательство «fanculo», которое знал каждый в Нью-Йорке и окрестностях.

Что делили макаронники тоже понятно — сухой закон едва-едва ввели, а уличные банды уже передрались. Вот и эта разборка наверняка из-за алкоголя…

Джонни закрыл глаза…

На улице стрекочет и замолкает мотоцикл, наверняка «Индиана», по ступенькам цокают подковками начищенные до блеска сапоги и в дом, навстречу двум бандитским стволам входит он, высокий и стройный, в развевающемся плаще.

— Это Одинокий Герой! — в ужасе вскрикивает бандит с усиками и тут же начинает стрелять.

Таинственный герой ловко уклоняется, скользит вдоль стены и бьет громилу в челюсть. Итальянец всхрюкивает, пятится, выбивает окно спиной и валится кулем наружу.

Одинокий Герой поворачивается к усатому:

— Вот ты и попался, мерзавец!

Бандит стреляет еще несколько раз, но все мимо, мимо! А герой мгновенно выхватывает у него дымящийся пистолет и отвешивает такую пощечину, что макаронник падает на колени и рыдает.

Скрипят тормоза, топают ноги и в дом вваливаются человек двадцать в форме с треугольными петлицами. State Police, как обычно, появилась, когда все уже закончилось.

— Забирайте негодяев! — величественно говорит герой. — Предаю их в руки правосудия!

— Одинокий Герой! Это опять ты! — поражен лейтенант полиции.

— В подвале ящики с контрабандным виски, а мне пора! — он запахивает плащ, вскакивает на мотоцикл и мчится туда, где нужна помощь…

За дверью врезали еще раз, второй голос неразборчиво выругался…

Джонни открыл глаза, еще раз сглотнул и попытался расстегнуть ворот рубашки, но ему мешала бабочка. Та самая, за которую его дразнили в школе «Профессором» и которую он носил по требованию матери. Он с отвращением сорвал ненавистный бантик и бросил его в узкий проход, который не завалило хламом только благодаря двум закопченным решетками, что удерживали от обвала горы барахла слева и справа. Галстук угодил ровно между этих чугунин, как их, колосников?

Неважно.

— А-а-а-а! — заорали за дверью.

— Porca madonna! — что-то тяжелое грохнулось на пол.

— Faccia di merda! — следом раздались несколько ударов.

— Zittitelo! Veloce! — крики сменились глухим сопением и шумом возни.

Чтобы не слышать пугающих звуков, Джонни обхватил голову руками, зажал уши и попытался понять, как он оказался в такой заднице — грязная и тесная каморка в неведомых трущобах плохо совмещалась со всей его прежней жизнью.

С замечательным большим домом посреди огромного владения, частной школой, куда его возил шофер отца на автомобиле, собственным пони в конюшне и многими другими мелочами, обычными для высшего слоя.

Мальчик обвел взглядом подвал — ничто не напоминало ни его чистую комнату с окнами на южную сторону и пруд, ни даже вылизанный до полной безликости класс. О, как бы он хотел сейчас оказаться там, в ненавистной школе Hun Private в Принстоне! Пусть зудит мистер Гудман, ругает мисс Винслоу, пусть дразнят кретины-одноклассники и хихикают дуры-одноклассницы!

Вот же повезло попасть новичком в такой класс… Все дразнят, делают мелкие пакости, на перемене только и смотри, чтобы никто не поставил подножку. Это вам не католическая школа, где все заточено на молитвы и строгий монастырский порядок! Отец сразу сказал — католическую ни в коем случае!

Джонни невесело хмыкнул — страшно подумать, как бы его гнобили в тех местах, которые первоначально наметил отец. Там снобизм такой, что несмотря на все богатства семьи, младшего не взяли ни в Пеннингтон, ни в Уорлдоу, и уж тем более в Рутгерс, которая старше, чем сами Соединенные Штаты. Чтобы попасть в нее, надо иметь связи в обществе «Дочерей Американской революции», а еще лучше — быть потомком отцов-пилигримов или, на крайний случай, отцов-основателей. Так что приняли только в школу Хан, которой от роду пять лет.

Для Пеннингтона и Уордлоу Грандер-старший рылом не вышел — во-первых, католик, что в протестантских Штатах большой минус. Во-вторых, родился не в Америке, а за океаном, в Париже на улице Гренета. В третьих, богатство у него какое-то сомнительное — ну, нашел «Золотое море» на Клондайке, ну, сумел отбиться от бандитов… Но где три-четыре поколения предков, упорным трудом добившихся положения в обществе, основавших компании, построивших железные дороги и заводы?

Так, везунчик.

И никого не волновало, что после Клондайка Грандер-старший сумел приумножить свое состояние в Трансваале и Кимберли, что успешно вложил добытое во французские и бельгийские заводы… Правда, заводы эти по большей части разрушили проклятые боши, но Грандеру подфартило и тут.

После возвращения из Южной Африки он встретил в Париже Анну Дашкову и после бурного романа женился по большой любви. Не очень понятно, что гнало ее подальше от мест, где водились русские аристократы — она никогда не рассказывала — но молодая жена как раз за год до начала всеевропейской бойни сумела убедить мужа перевести все свои активы за океан и переехать самому.

Одно слово — lucky guy*. Но удача дама переменчивая, сегодня благоволит, а завтра в упор не видит, и такие мгновенно проматывают свалившееся с неба богатство. Солидной же школе с вековой историей совершенно не нужны ученики разорившихся родителей, не дай бог выслушивать униженные просьбы об отсрочке платежа или встрять в судебные тяжбы из-за отчисления!

* lucky guy — счастливчик.

Мысли о нравах высшего общества прервал глухой звук, какой бывает, если уронить толстую книгу плашмя на пол.

— Togliete la carogna! — презрительно бросил первый голос. — Prossimo!

Что-то тяжелое сперва утащили, потом притащили, а первый вдруг перешел на английский:

— Где груз, Билли? Нам нужен груз!

— Да пошел ты… — новый голос подробно объяснил первому, куда следует идти и чем там заниматься.

— Я отстрелю тебе яйца, Билли, — почти ласково проговорил первый.

Мальчика передернуло. Нет, ему такое не грозит — похитили с целью выкупа, но все равно страшно. Место наверняка глухое, раз эти двое привезли сюда несколько заложников, на помощь надежды нет, в такие кварталы даже полиция не любит соваться. Знать бы еще, сколько эти мерзавцы запросили за его душу…

Да какая разница!

Джонни судорожно вздохнул.

Отец выкупит его, не может не выкупить! Правда, будет неделю молчать, изображать недовольство, общаться придется через маму. Зато потом… потом, когда отец отойдет, он снова насядет с требованием обучаться у Майкла Кролла. Бумажки, акции, дебет-кредет, лонги-шорты и прочая скучная заумь вроде Доу-Джонса. Отцу-то хорошо, вся молодость в приключениях, с оружием в руках, может себе позволить на старости лет превратиться в обычного буржуа.

Мама поплачет и тоже примется уговаривать — наука, физика, химия, великие открытия, Принстонский университет под боком, ну почему ты такой ленивый, почему тебе все не интересно…

Интересно! Еще как интересно! Но только не дурацкая зубрежка! Хочется, как отцу, поездить по миру, проверить себя, стать великим путешественником! Чтобы о тебе писали все газеты! Или первооткрывателем! Или завоевателем! На крайний случай можно найти еще одно «Золотое море», а потом построить свой самолет, лучший в мире! И перелететь на нем через Атлантику! И Тихий океан! Самым первым!

Джонни зажмурился и представил, как он, в потертом кожаном шлеме и надвинутых на глаза очках, твердо держит штурвал, как внизу расстилается серой гладью океан, как ровно шумит мотор и воет в расчалках ветер. А потом он, высокий и стройный, идет сквозь восторженную толпу, приветственно машет снятой перчаткой с раструбом, улыбается и пожимает руки…

— Экстренное сообщение! Первый одиночный перелет через океан! — вокруг шныряют мальчишки-газетчики.

— Это невероятно! — переговариваются солидные господа в котелках. — Построил фантастический самолет, в тринадцать-то лет!

— Европа приветствует американского героя Джона Грандера! — мэр воздвигается над банкетным столом и салютует Джонни бокалом с шампанским.

Нет, мэр мелковато. Президент! Президент Франции!

В полуметре от лица внезапно зашуршало и все хрустальные мечты о триумфе великого летчика и о том, как он всем утрет нос в школе, разбились от появления наглой крысы. Она устроилась на ящике и с любопытством осматривала нового соседа, шевеля усиками. А когда Джонни замахнулся на нее подвернувшейся под руку газетой, неспешно удалилась, вильнув противным голым хвостом.

Джонни передернулся. Вот же тварь… Вот что стоило отцу профинансировать постройку самолета? Ездил бы по Европе, выступал перед поклонниками, а теперь сиди в этом поганом подвале.

Всюду, всюду опоздал. Два года назад он бежал сражаться на Марне, но был пойман прямо на железнодорожной станции. Даже на войну на маминой родине он тоже опоздал — большевики побеждали, Америка эвакуировала экспедиционные силы из Архангельска и Владивостока…

За дверью уныло и однообразно, но методически и настойчиво интересовались местонахождением груза, прерывая вопросы на серию ударов. Ответы, поначалу резкие и громкие, понемногу становились неразборчивей и тише.

Джонни поежился — вместо Великой войны успел на войну банд. Причем в роли заложника, а вовсе не благородного героя.

Вот отец бы мог, он ведь воевал в Трансваале вместе с дядей Полем и дядей Фернаном и они за двадцать лет не забыли, с какого конца браться за винтовку…

С грохотом разлетается входная дверь и перед чертовыми макаронниками встают три человека в масках, как у Дугласа Фэрбенкса в фильме «Знак Зорро»:

— Руки вверх, негодяи!

— Porca madonna! — вопит громила и выдергивает из-за пояса револьвер.

— Бах! Бах! — одновременно грохочут винтовки.

Нет, не винтовки, пистолеты-карабины Маузера, с деревянной кобурой, как тот, что висит у отца над камином.

Да, одновременно стреляют пистолет-карабины!

Громила и второй бандит, с тонкими усиками, валятся на пол, а Джонни… да, вот этим ящиком, он выглядит тяжелым, выбивает дверь в подвал, но из глубины дома уже набегают другие итальянцы, бестолково паля из револьверов, и троица героев отчаянно отстреливается, но врагов с каждой секундой становится все больше и больше.

Джонни ныряет рыбкой вперед, к лежащему громиле, и вырывает у него из мертвой руки револьвер, ловко перекатывается и вскидывает ствол:

— Бац! Бац! Бац!

Трое макаронников с пробитыми головами улетают обратно в коридор, руша заодно и сообщников.

— Папа!

— Джонни!

Он бросается к отцу, но затаившийся бандит с усиками из последних сил приподнимается на локте и подло стреляет в спину…

— Джонни! Джонни! Не умирай! — обхватывает его отец. — Мы построим самолет! Мы облетим весь мир!

— Поздно, папа, — едва слышно шепчет мальчик.

Его револьвер со стуком падает на пол.

Да, именно так. Пусть они узнают, кого потеряли, пусть плачут о герое! Пусть пожалеют, что не купили велосипед, хотя он так просил!

Джонни дернулся и чуть не свалился с колченогого стула — а ведь если он погибнет, то родители найдут ТЕ фотографии!

Их, похабно усмехаясь, продал из-под полы Кролик — так все звали Уолли Дьюка за два зуба, торчавшие из-под вздернутой губы. Звали, разумеется, не в лицо, на это вряд ли кто решился, зная его силу. Уолли считал себя вожаком, требовал, чтобы его называли «Дюк» — «Герцог», учился с пятого на десятое и вообще, будь его воля, давно бросил бы Hun Private ради семейного бизнеса, но его родители были категорически против. Он никогда не болел, в школьной столовой сидел один — никто не желал рисковать своим подносом с едой, поскольку Уолли жрал в три горла и не разбирал, где чье. А еще он никогда не задумывался пускать в ход кулаки, сколотив вокруг себя кучку подхалимов и прилипал.

Зачем, ну зачем надо было покупать эти плохо переснятые карточки? А главное, зачем спрятал у себя в столе? Будто нет других мест…

Отец поворачивается к нему и распахивает руки для объятий, но затаившийся бандит с усиками из последних сил приподнимается на локте и подло стреляет в спину…

— Папа! Папа! Не умирай! — обхватывает его Джонни.

— Поздно, — едва шепчет Грандер-старший.

Его маузер со стуком падает на пол…

Джонни замер от ужасной мысли — а что, если отец действительно решит его освободить, и его действительно убьют? Итальянцы ведь знают, с кем связались и наверняка готовы к отпору…

Перед глазами пронеслись сцены отпевания в католическом соборе, похороны, мама в трауре, раскрытая могила…

Горло перехватило, на глаза навернулись слезы.

Он тогда будет старшим в семье. И отомстит, ужасно отомстит…

— А-а-а-а-а! — страшно заорали за дверью.

Джонни дернулся и свалился со стула.

— Zittitelo! — приказал первый голос.

После легкого шелеста раздался хрип и сдавленные итальянские ругательства.

Джонни отвернулся и встретился взглядом с крысой, вскочил, чуть не запнувшись о какую-то тряпку. Это оказалась все та же дурацкая бабочка, вместо которой он бы с удовольствием носил шейный платок, как отец в Трансваале. Но правила школы требовали галстук, а мама требовала именно бабочку, будто мало было оснований для дразнилок.

Мистер Гудман намекнул родителям, что в школе принято носить обычный, а не этот бантик, но отец и мама сделали вид, что не поняли. Тогда учитель пару раз проехался насчет «выпендрежника» и это прорвало плотину — буквально все одноклассники считали своим долгом выдать кретинскую шуточку насчет бабочки или дернуть за ее концы, чтобы распустить узел. Сплошной ужас, который слабо компенсировали натренированный навык быстро завязывать обратно и прилипшая кличка «Профессор».

Выход только один — надо выбраться и стать великим! Удрать из опостылевшей школы! Не сбежать с уроков, а удрать совсем, чтобы больше никогда не повиноваться школьной дисциплине! Стать чемпионом Олимпийских игр! Нет, слишком долго ждать — они только что закончились в Антверпене, следующие через четыре года… Тогда уехать! В Аргентину, в Китай, да хотя бы в Россию! Добиться своего, открыть… да, открыть новые реки и горы! Летать над ними на своем самолете, садиться на поляны в непроходимых лесах, охотиться на медведей и тигров!

А потом, богатым и знаменитым, вернуться в школу, только не как ученик, а как спонсор. Пусть ему кланяются учителя и сам директор, и все восторженно шепчутся за спиной «Это сам Джон Грандер-младший!», а он небрежно выписывает чек на десять тысяч… нет, пятьдесят тысяч долларов! На учреждение именной стипендии самому тихому ученику, вот!

А потом садится в свой самолет, стоящий прямо на лужайке школы и улетает в закат…

И ни одна сволочь не посмеет поглумиться, что у него нет велосипеда. Даже Уолли-Кролик. Родители тоже хороши — «У тебя есть пони, зачем тебе велосипед?» Но как на пони ездить в школу? Как гоняться с ребятами по Мейн-стрит? Как терпеть насмешки от распоследнего ученика в классе — у него есть велосипед, пусть старый и чиненный, а сыну миллионера не дают пятидесяти долларов на покупку!

Ведь будь у него велосипед, он бы ни за что не оказался в этом подвале…

Когда закончился последний урок, ученики Hun Private высыпали на улицу, где некоторых уже ждали повозки и автомобили. Большинство же оседлали велосипеды — даже девчонки катались на дамских, с низкой рамой! Все, все, кроме Джонни, стоявшего у дороги в ожидании водителя. Кролик с компанией своих прихвостней специально несколько раз проехался мимо Грандера, расхваливая свой новенький Durkopp* с карданной передачей и отпуская шуточки насчет пешеходов в бабочках.

* Durkopp — марка велосипедов

Наконец, вся кавалькада скрылась за углом и Джонни облегченно пошел следом в сторону Лоренсвилля, чтобы перехватить водителя по дороге. Но раньше авто успел Кролик, неожиданно вывернувший обратно.

На этот раз Уолли был один, и потому он не выпендривался, а прямо спросил, сощурив глаз и скривив рот:

— Эй, Профессор, а ты вообще умеешь ездить на велике?

— Умею, — буркнул Джонни, — и получше многих.

— И где же это ты выучился? — ехидно осведомился Кролик, скаля свои резцы, а потом сморщил нос и сплюнул: — Не, врешь, не умеешь.

— Дай велик, покажу!

— Ага, разбежался. Мне еще в два места успеть надо.

— Не хочешь — не давай, а я все равно умею!

Кролик остановился, спустил ногу с педали на землю, подумал и спросил:

— Знаешь, в какой стороне я живу?

— Через три улицы от нас, на Эмерсон, угол Чатхем

Их городок, как и многие в Нью-Джерси, был невелик — от силы полсотни авеню, стритов, драйвов и серклов. Любой уважающий себя мальчишка, неважно, сын миллионера или поденщика, знал все улочки и закоулки назубок.

— Точняк, — хмыкнул Уолли, — а где гараж Старины Мо?

— Дальше, за газолиновой* колонкой?

— Ага, там. Приходи на пустырь за гаражом в пять, проверим, врешь или нет.

Видимо, на лице Джонни отразилось сомнение — место не то, чтобы глухое, а на отшибе, туда частенько собирались выяснять отношения, и Кролик заржал:

— Да не ссы, побить я тебя и в школе могу!

— А я и не ссу! — насупился Грандер.

— Вот и приходи, — Кролик толкнулся, поставил ногу на педаль и укатил.

— Вот и приду! — только и успел сказать ему вслед Джонни.

* Газолин, газ — американское название бензина

После обеда он не находил себе места — идти? Не идти? Но все-таки решился и даже нацепил противную бабочку — знай, мол, наших!

Кролика на пустыре за гаражом Мо не обнаружилось, и Джонни подумал, что эта шуточка вполне в его духе — сидит себе небось дома, пьет сок и смеется над тем, как ловко надул Грандера. Или торчит в кустах неподалеку и ухахатывается.

Но вместо Кролика на пустыре было нечто, мгновенно примирившее Джонни с обидным положением, в котором он оказался: новенький Pierce-Arrow 66-й модели.

Машина блестела синим лаком капота и крыльев, хромом фар и радиатора, чистыми стеклами и эмблемой с крылышками. Колеса восхитительной белой резины, трубчатый бампер, тентованная крыша — все притягивало к себе взгляд тринадцатилетного парнишки, и он подошел поближе.

У водительской двери стоял щеголеватый чернявый тип в синем же костюме в полоску и поглаживал тонкие усики:

— Эй, мальчик! Хочешь получить мороженое и прокатиться?

— Нет! — шарахнулся Джимми.

За машиной прекратилось журчание и оттуда, застегивая на ходу штаны, вышел не человек, а скорее, горилла в кепке и костюме, тоже в полоску. С людьми его роднила разве что щетина на мощной челюсти.

— Эй, Розарио, мальчик не хочет кататься! — скверно улыбнулся щеголь.

— А ну, полезай в машину! — набычился Розарио.

Перед носом мелькнули волосатые пальцы, продетые в кольца кастета, Джонни почувствовал, как ноги отрываются от земли. Его грубо затолкали в автомобиль и уложили на пол.

— Главное, не дергайся, и все будет в порядке, — повернулся с переднего сиденья щеголь и добавил что-то на итальянском.

— Va bene, non preoccuparti! — прогудел в ответ громила и накрыл Джимми чехлом от тента.

Машина тронулась.

В темноте, стукаясь на ухабах о дверцу, Джонни глотал слезы отчаяния и умирал от страха, когда громила придерживал его сверху ногой в ботинке. Потом машина встала, мальчика выволокли наружу, так и не сняв с головы чехол, провели по ступенькам, втолкнули в подвал, а сами занялись другими заложниками.

Джонни еще раз оглядел свое узилище — отец выкупит, но когда? На полицию сейчас никакой надежды нет, они заняты поиском анархистов, взорвавших Уолл-стрит*, во всяком случае, так вчера говорил отец, когда читал вечерний «Нью-Йорк Таймс».

* Взрыв на Уолл-стрит произошел 16 сентября 1920 года. Погибло 40 и пострадало несколько сотен человек.

Надо попробовать выбраться самому, но как? За дверью бандиты, а малюсенькое окошко под самым потолком завалено снаружи то ли ящиками, то ли мешками и непонятно, можно ли в него пролезть. Хотя сперва надо до него добраться.

Мальчик попробовал пододвинуть ящик, но за ним что-то глухо звякнуло, оттуда выскочила и метнулась в угол крыса, а следом пополз запах прокисшего вина. Джонни кинулся обратно, на спасительный стул и замер, прислушиваясь к происходящему за стеной.

Наконец, немного уняв бьющееся в ребра сердце, он решился, подошел к двери и сделал то, что надо было сделать с самого начала — осмотрел ее в поисках щелки или замочной скважины. В замке снаружи торчал ключ, но в уголке филенка треснула и, если прижаться глазом, кое-что видно.

Громила стащил со стула обмякшее тело и унес его. Щеголь с усиками подошел к самой двери и Джонни с ужасом отшатнулся, но ничего не произошло и он снова припал к щели.

На стул посреди комнаты водрузили еще одного связанного человека. Громила отошел к щеголю, закрыв обзор. Щелкнула зажигалка, потянуло табачным дымом. Несколько мгновений ничего не происходило.

— Finiamola! — проговорил щеголь, бросил и растер окурок подошвой.

Но тут внезапно взревел сидевший на стуле, а потом грохнуло что-то деревянное, послышались сиплые итальянские ругательства, удары, звуки драки, крик щеголя «Pugnalatelo!», странный шелест, хрип и падение тела.

По двери проскребли ногтями, а в щель под ней просочилась черная струйка.

— Che bestia!

Джонни макнул палец и поднес к носу.

Кровь… Там кого-то зарезали.

Мальчик в ужасе попятился, его охватила противная слабость, коленка дрогнула, он оступился и упал между колосниками. В последний момент угасающим сознанием он увидел зеленоватое свечение на чугунных решетках.

Глава 2

А кто я есть? Простой российский парень

Блин! До окончания срока оставалось пятнадцать минут, а блок никак не хотел вставать на место. Похоже, в суматохе нам прислали неверные размеры посадочных мест. Или с ними в той же суматохе ошиблись мы сами.

Только сейчас не время разбираться, кто накосячил. Пять лет работы могут пойти прахом.

Спокойно, без кипеша.

Так, еще раз. Если я сажаю его передними контактами, то блок не влезает целиком… Если я впихиваю его на место, расходится контактная группа… Думай, ищи решение, вся жизнь на кону…

А если вообще снять контакты и вытянуть их на кабеле? Ну да, на соплях, потом переделаем… Да, другого выхода нет, приступим.

Я выудил универсальную отвертку и занялся блоком, краем уха слушая легкий треск на решетках установки — там время от времени проскакивали зеленоватые искорки. Как объяснили мне хозяева, ничего страшного, установка вырублена, блуждают безопасные остаточные токи, максимум можно ощутить легкий укол, будто комар укусил.

Но когда сбоку будто вспыхнул фонарик от телефона, я чуть не выронил отвертку. Выругался сквозь зубы — ну почему все так складывается? Повернулся посмотреть на решетчатые блоки, между которыми я и заполз в установку, вдруг их можно раздвинуть или отсоединить?

И тут по глазам ударила вторая вспышка.

Я ослеп и оглох.

И даже перестал различать, где верх и низ.

Но соображал я при этом четко, в панику не впал, а решил проморгаться и вылезти наружу. Если это аварийная ситуация, то срок отладки увеличат, а если нет, мне хватит пары минут — контакты я почти освободил.

Перед зажмуренными глазами плыла и никак не желала уходить зеленая муть, в ушах стоял гул как от рефрижератора, только громче.

Наощупь я определил верх и низ, рискнул раскрыть веки — в темноте вокруг плавают зеленые искры. Проморгался, открыл глаза снова — сквозь муть все так же чернеют решетки, а вот блока и отвертки, которые должны быть перед носом, нету. Я чуть не взвыл от отчаяния, но тут же осекся — вокруг творились вещи покруче.

По мере восстановления зрения стало ясно, что никакой лаборатории № 7 ФГБУ ФНЦ ВНИИ «Калибр» им. Л. Д. Фаддеева вокруг не наблюдалось — я валялся на полу грязного, мрачного и тесного помещения.

Заваленного, к тому же, всяким хламом, который не рухнул мне на голову только потому, что его удерживали две чугунные печные решетки слева и справа.

Вместо бодрящего озона тут пахло мышами, в точности, как у моей бабки в деревенском подполе. Вместо лабораторной чистоты — грязь, мусор и потеки на стенах. Вместо люминесцентного освещения — щель под потолком, из которой еле-еле пробивались сероватые лучики, в которых густо плясала пыль.

Здорово меня приложило, совсем головой тронулся… Как там, «А я сошла с ума, а я сошла с ума!»

Я с грехом пополам встал и помотал головой — мираж не пропадал, наоборот, он становился детальнее с каждой секундой. Пустые бутылки, рваные тряпки, единственная дверь… К ней я и двинулся на ослабевших ногах, опираясь на шаткие ящики. Уже у цели чуть не поскользнулся на какой-то черной луже, но удержался.

И тут «врубили звук»… В отличие от зрения, слух вернулся не постепенно, а скачком и лучше бы он вообще не возвращался — за дверью ругались на непонятном языке, а когда я от растерянности присел на ступеньку, то вляпался в натекшую кровь.

Ругань нарастала и как-то сразу стало ясно, что там зарезали вовсе не курицу и не барашка. Там зарезали человека.

Мать моя женщина…

Зачем я вообще поперся в «Калибр»??? Ну да, последний шанс поднять бизнес на серьезный уровень. Но, блин, мне на хлеб с маслом (а частенько с икрой), вполне хватало! Все нереализованные амбиции… все желание вылезти наверх, доказать всем, что я сам из себя что-то представляю!

Ага, сам, как же. Не назначили бы дядю Сергея в администрацию — как бы я попал в ФНЦ? Кому в закрытом городе «Желтогорск-4» нужна фирмешка из двух с половиной калек? Да у них федеральная программа и финансирование такое, что любые компании, хоть из Москвы, хоть из Питера, по первому зову мчатся! Да что там наши — японцы с корейцами и китайцами у ворот локтями толкаются, невзирая на санкции и логистику.

У обшарпанной двери на стуле валялась перевязанная бечевкой пачка старых газет. И все, как одна, на английском! Про какие-то вроде New York Times и Philadelphia Inquirer я краем уха слышал, а вот всякие New Jersey Herald и Trenton Times мне вообще неведомы.

Блин, отставить, не время газеты читать. Оторвал от станицы полоску, сложил вчетверо, провел в щели между дверью и косяком — заперто. Оглядел обшарпанную дверь — вроде в трещинку филенки что-то видно, припал глазом…

Мать моя женщина!!!

Лучше бы не смотрел.

Два перца в костюмах грузили труп. Во всяком случе, тело в сознании так не обвисает, а для бессознательного вокруг слишком много крови. И еще двое полусидят на полу в уголке, вроде бы связанные, никак не разглядеть.

Так, сейчас нас будут убивать и грабить. Не зря же я в этом подвале оказался… Надо найти хоть какое-то оружие, просто так я не сдамся. Блин, почему стулья тут такие большие? И бутылки тоже…

А-а-а-а! Мать моя женщина!!!

Это не они большие, это я маленький!!!

Руки маленькие, ноги маленькие, рост маленький!!! Где мои метр восемьдесят шесть??? Где мои девяносто два килограмма, накачанные в спортзале? Подсунули какого-то дрища в чудной одежде — бриджи чуть ниже колен, а дальше гетры или гольфы, как их…

Тело совсем не взрослого человека. С одной стороны, это хорошо — дите вряд ли будут пытать и убивать, но валить отсюда все равно надо. С другой — даже если я полгода провалялся в отключке, я не мог превратиться из здоровенного лба в ребенка. Похоже, я действительно рехнулся. Или… или все-таки это взаправду? Первый вариант предпочтительней — он, по крайней мере, не так страшен, как второй.

Поэтому буду исходить из того, что кукушечка наконец-то отъехала.

Я — невменько.

А такие, к тому же, ответственности за свои деяния не несут.

Господи, ну за что мне это все? Мало мне было последнего обвала из-за санкций, когда весь бизнес пришлось перестраивать! По сути, всю логистику пришлось делать с нуля. Нет, что-то давал «Платан», но у них тоже многие пути отвалились, пока еще обходы наладили… И это мы только-только восстановили обороты после новых таможенных правил в 2018-м!

За дверью шорохи и стуки прекратились, перейдя в негромкий разговор, в котором я не мог разобрать ни слова.

Удивительно, насколько в сумасшедшем состоянии четко работала голова. Все видела, все слышала, все анализировала… Но за что, за что??? Только отошел от развода, когда в 2022-м снова просел бизнес… Конечно, к нему давно шло, Татьяна последние годы мозг мне качественно имела. «Ах, ты занят только своим бизнесом, ты меня больше не любишь!» Ага, а Тай или Хайнань ежегодно вынь и положь, но как это сделать, если не заниматься бизнесом и разработками? «Ах, ты только своими танчиками интересуешься!» Ага, а раз в неделю, хочешь или не хочешь, надо тащиться на тупейшие мероприятия типа новоселья у подруг и выслушивать весь вечер зудеж, что вот, Нинка коттедж в три этажа построила, а ты никак второй не отделаешь! Ха, Нинка построила! Да она только цацу из себя строить умеет, вот и все. И чего только Вадик в ней нашел… И второй этаж нам нафиг не нужен, первого за глаза хватает. Ну, если приемов на пятьдесят человек не устраивать.

После завершения дрязг в суде стало, как ни странно, легче — никто мне голову не делал, денег даже с учетом алиментов расходовалось меньше, а уж времени сколько высвободилось! Только дочку жалко, совсем пропадет девчонка. И так полная Татьянина копия — «желаю того, желаю этого…» Да и я тоже хорош, сразу бросался все хотелки исполнять, разбаловал. Обеих, что характерно.

Сжал я тогда зубы и нырнул в новые разработки. Раньше еле-еле два проекта тянули, а тут сразу четыре запустили и еще о пятом подумывали. Буквально через полгода пошли первые результаты, через год прототип, через полтора уже готовое изделие — нате, пользуйтесь, ровно то, что для импортозамещения требуется!

А вот дальше началось самое сложное — продать. Вроде полным-полно клиентов, которым наша продукция в самую тютельку, ан нет. «Корпоративная политика не позволяет закупки у компаний с оборотом менее ндцати охрениардов». «Предъявите семьсот сорок восемь сертификатов соответствия, выписки из шестнадцати государственных баз данных и пятьдесят две лицензии, патент, так и быть, не нужно». «У нас очень ответственная задача, мы не можем рисковать. Пусть решение устаревшее, пусть дорогое, но зато гарантированное. А что с вашим будет, еще неизвестно».

Как вспомнил — прямо челюсти свело.

А тут под боком ударными темпами Желтогорск-4 создали. Закрытый городок: федеральный научный центр, здание института в биодизайне и коттеджи в сосновом лесу для понаехавших из Москвы знаек. Глянешь на любого — сразу видно, что Нобелевскую премию можно авансом выписывать, отработает. Только подходов к ним нет, все напрямую на Москву замыкается, а туда мы уже пробовали.

Вот я и поплакался дяде Сергею, когда друзей отца на годовщину смерти собирал. Он выслушал, ничего не обещал, а через месяц звонок из администрации — завтра быть там-то во столько-то, имея при себе презентацию и демонстрационные образцы, приедут на смотрины из ФНЦ.

Мать моя женщина, вот каким местом чиновники думают? Что мешало предупредить заранее, не называя для кого это? Всю ночь допиливал презентацию, ребят поднял образцы проверять-перепроверять, в назначенное время примчался, как на первое свидание, только без букета и с красными от недосыпа глазами.

От «Калибра» были два зама — по снабжению и по науке. Вот второй меня потряс до глубины души. С виду лет тридцати (это уже потом я узнал, что ему сорок), любую мою подачу понимал влет, да еще за пятнадцать минут разговора сумел навести на пару интересных идей. Образцы забрал для тестирования, через три дня позвонил снабженец — надо утрясти формальности с администрацией, но это уже мелочи. Вот как ни крути, как ни опирайся на Москву, а с местной властью федеральному научному центру все равно дружить надо. Тем более если эта дружба обоюдовыгодная. Если дело выгорит — гадом буду, дядя Сергею феерическое спасибо обеспечу, только надо придумать, какое, а то у нас любой презент за взятку считается, но коррупция почему-то никак не умирает.

А потом приехал зам по науке и привез образцы. У меня аж сердце упало — не подошли! Но нет, приняли с парой замечаний, куда ж без них. Сам не знаю, как я этого доктора-профессора-академика не расцеловал.

Праздник мне испортили ФСБшники, затеявшие проверять меня в тот же вечер. За месяц столько раз на беседы тягали, что я и счет потерял. Все перетряхнули — от анкетных данных до знакомств, даром что под микроскопом не рассматривали и в унитаз не залезали. А может, и залезали, во всяком случае вопросики задавали очень своеобразные. Да только мне скрывать нечего — родился, работал, служил, работал, учился, работал, женился, работал, развелся, работал… Даже в недружественные ныне страны ни разу не ездил, слишком далеко от нас летать.

Я-то думал, «Калибр» — что-нибудь военное, типа новых боеприпасов или, на крайняк, измерительного инструмента. А там… я и понятий таких не знаю — фиктивные поля, калибровочные инварианты, квантовая хронодинамика… На соседнем физико-техническом факультете Политеха о таком, может, и слышали, но явно не все. В общем, что-то очень интересное в области экспериментов с пространством-временем. Как следствие — дико секретное.

Когда после всех мытарств я первый раз в ФНЦ отправился, меня на проходной чуть наизнанку не вывернули. И слово «проходная» объекту на въезде соответствует слабо — четыре последовательных шлюза, не просто пропуск с физиономией сличают, а просвечивают, прозванивают, до последнего шва проверяют. Весьма дотошно, между прочим, бывшие погранцы служат.

Ух, как я радовался!

Преждевременно — все эти мучения к подписанию большого контракта не привели. Подписали малый, по которому мы (то есть я, больше никому допуска не дали) должны кое-что смонтировать, чтобы некая установка заработала чуть иначе и выдала давно ожидаемые результаты. Выгорит — мы на коне, нет — заплатят компенсацию и адью.

Вот я и вкалывал, как проклят…

Щелкнул замок и я метнулся в дальний угол, за ящики еще прежде, чем сообразил, что происходит. Дверь распахнулась, и в яркий проем втиснулись две фигуры, побольше и поменьше. Тот, что поменьше пошарил рукой за стенкой, щелкнул выключателем, и под потолком загорелась слабенькая лампочка, забранная решетчатым кожухом.

— Ага, вот ты где!

Сердце ушло в пятки, но я во все глаза пытался рассмотреть и запомнить братков, щурясь против света.

Да, изображение в щелочке не открывало всей картины. Хари как из гангстерских фильмов, да они, наверное, и есть гангстеры. Один высокий, здоровенный, руки чуть ли не до колен, челюстью можно орехи колоть. Рожа в щетине, взгляд интеллектом не обезображен. Второй явно «мозга» — слащавый красавчик, тонкие губы, тонкие усики. Костюмы в полоску, шляп нету. Оба чернявые, итальянцы, что ли?

— Не бойся, мальчик, — змеей улыбнулся красавчик

Волосы у него расчесаны на пробор и блестят, будто гуталином смазаны. Нет, это для обуви, для волос этот, как его… бриолин! Блин, и что только в голову лезет?

— Если твой папашка не дурак, ты скоро будешь дома.

Дома… При этом слове заурчал живот и я, не думая, брякнул:

— Есть хочу!

Гангстеры перекинулись парой слов и красавчик бросил:

— Сейчас.

Он скрылся из вида, а здоровяк так и остался торчать в проеме, поигрывая кастетом. Через пару минут красавчик поставил на приступку пузатенькую бутылочку и сверток пергаментной бумаги, а затем закрыл дверь.

— Tienilo d’occhio! — донеслось до меня. — Torno presto, Rosario!

После чего хлопнула еще одна дверь, а на улице фыркнул мотор и прошуршали шины.

Уехал…

Первым делом я подскочил к приступке — в свертке нашлась половина сэндвича со следами зубов, а бутылочка оказалась никогда не виданной мною «Кока-Колой» под жестяной винтовой пробкой! Отломил обгрызенное и кинул шебуршавшим за барахлом крысам, а сам свернул пробку и набросился на еду.

Блин. Сходил, называется, за молочком, продал разработку федеральному центру… Остается надеяться, что меня откачают, глюк кончится, а знаменитый на весь город доктор Линник вернет мою кукуху на место.

Но глюк зачетный — в сэндвиче кружева из множества тонюсенько нарезанных ломтиков мортаделлы, к ним отличный сыр, салат и помидоры. Офигенские помидоры, надо сказать, не вата из магазинов. А кола непривычна на вкус.

Я жевал и печально размышлял о перспективах бизнеса. Подпустят ли меня к «Калибру» обратно после этого глюка? Меня ведь и врачи проверяли, не только ФСБшники. Если опять облом, то и не знаю, что делать дальше. Каждый раз бьют на взлете, не дают развиться!

Сплошной сизифов труд — только вытянешь, только выйдешь на приличные обороты, только начнешь разгоняться — бац, обвал! То санкции, то правила таможенные, то скачок курса, как в 2014-м. Вот не будь этих внешних воздействий, я бы уже в олигархи местного масштаба вырос, не меньше. А так — подъем, обвал, подъем, обвал… Упрямства и терпения мне не занимать, но сколько можно??? Другой бы давно бросил всю эту радиотехнику и занялся чем поинтереснее, торговлей например, купил-продал, купил-продал, все ровно, все предсказуемо, риск куда меньше.

Кто-то сказал, что бизнес любит покой, вот точно. Вон, в Америке все ясно, все понятно, устоявшиеся законы, плати налоги и никому до тебя дела нет! Правила не меняются каждый день, Конституция неизменна двести пятьдесят лет! А только на моей памяти в России в Конституцию трижды вносили радикальные поправки. Нет, у американцев их тоже навалом, но там и отменялись некоторые, и радикальности такой нет. Вот и прет у них бизнес.

Еще для бизнеса очень полезно, когда есть богатые родители. А у меня отец офицер, а мама учительница, миллионов не заработали. Наоборот, все, что успели скопить при Советской власти, в девяностые пошло по ветру, хорошо хоть выжили. Я как вспомню наше меню из картошки, макарон, макарон с картошкой и картошкой под макаронами, так ком в горле встает.

А у какого-нибудь Гейтса мама — член совета директоров крупного банка, папа — президент лиги адвокатов, а Билли, получается, бедная сиротка, юный гений, начинал с одного немытого яблока, всего добился сам. Блин, скотство!

Чего бы при таких условиях не стать выдающимся предпринимателем? Да хотя бы просто успешным! В конце концов, можно на мамины-папины деньги тупо купить патент, наладить производство и жить себе припеваючи. Или того лучше, нанять китайцев… А тут все сам, все сам. Сам придумай, сам обеспечь финансирование, сам людей найди, сам воплоти, сам продай, да еще от потока постановлений, законов и нововведений уворачивайся! Блин, как люди ухитряются бизнес в России поднять, до сих пор не понимаю…

Под эти мысли я прикончил сэндвич с колой и некоторое время сидел, тупо слушая возню в углах. В пергаментной обертке остались крошки и я решил высыпать их крысам — кто-то считает их противными, но они прежде всего умные и заняты выживанием. А так — грызуны не хуже прочих, у белочек просто пиар лучше.

Встал, сделал шаг, запутался ногой в какой-то ленте и со всей дури грянулся оземь, в аккурат между двух чугунин.

Вот тут меня и накрыло по-настоящему.

Джон, мать его, Грандер-младший!!!

Единственный сын и наследник Джона, мать его, Грандера-старшего!!!

Все, буквально все взорвалось в моей бедной голове — Hun Private, Кролик, вожделенный велосипед, гангстеры, Принстон, недавно закончившаяся Великая война (как тут называют Первую Мировую), Америка, штат, мать его, Нью-Джерси! Пони, мать его, собственный пони! И 1920 год!!!

А-а-а-а-а-а!

Обхватив голову, я трясся между решеток и с каждой секундой все глубже погружался в пучины безумия.

Или реальности.

— Господи!!! — чуть не взвыл я. — За что мне это все???

За все хорошее.

Да-да, за все хорошее.

Ты же только что ныл, что бизнес лучше делать в Америке, при богатых родителях, имея передовые разработки?

Так вот тебе все, о чем ты просил!

Законы — идеальные, здесь и сейчас делаются из ничего грандиозные состояния, люди становятся легендами бизнеса. Родители — миллионеры и всеми силами стараются наставить тринадцатилетнего дурака на путь истинный. Разработки — да ты со своими знаниями тупо на век впереди!!! Только пошевели пальцем!!!

И выберись из этого поганого подвала.

Потому как если папа заплатит выкуп, то выжать из него бабки на дальнейшие проекты будет ой как непросто.

Я сел и для начала несколько раз вдохнул и выдохнул, стараясь утихомирить шторм, бушевавший в моей черепной коробке. Получилось не очень, но я хоть начал потихоньку соображать.

Для начала я попытался перевести хотя бы заголовки газет из пачки и у меня это получилось. Потом попробовал выговорить «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ» и у меня вышло вполне уверенное London is the capital of Great Britain.

Это хорошо, языкового барьера нет. Осталось разрушить барьер в виде двери и сидящего за ней громилы по имени Розарио. Щеголь-то уехал, надо пользоваться моментом.

Но как?

Если я заору, Розарио наверняка пойдет проверять — я ценный актив, нельзя допустить порчи, тут-то его можно подловить.

Я еще раз оглядел подвал — ничего, похожего на оружие. Попробовал поднять колосник — нет, не по силам. Бутылки! В фильмах обычно вырубают бутылками! Взвесил на руке — легковата, вот бы налить в нее воды, но где ее взять?

Хотя…

Запашок прокисшего вина привел меня за ящик, где нашлись бутылки с остатками. Но даже слитые в одну посуду, они наполнили ее меньше, чем на половину. Покопался еще — ничего, но тут очень кстати после кока-колы напомнил о себе мочевой пузырь.

Заткнул бутыль пробкой из газеты, прикинул еще раз — получилось вполне увесисто. Осталось подготовить позицию. Где — понятно, сразу у двери, встать и прижаться к стенке, чтобы вошедший сразу не заметил. Там стояли два ящика, я влез на них и примерился.

Нет, низковато, громила заметно выше, он когда стоял в дверях, почти упирался головой в верхний косяк. Значит, надо еще пару ящиков.

Вот парочка подходящих, я подергал их из стороны в сторону — крепкие, подростка точно выдержат. Но тяжелые, как вся моя жизнь.

Первый я дотащил и водрузил наверх без проблем, пошатал — стоит крепко. А вот второй не удержал, и он рухнул вниз, пришлось подставлять ногу, чтобы избежать грохота. Но все равно, грюкнуло весьма слышно.

Раздались тяжелые шаги, а я захныкал.

Скрипнул ригель замка, в щель всунулась гориллообразная голова:

— Che cosa?

— Проклятый ящик! — я стукнул по нему кулачком и принялся демонстративно потирать ногу. — Меня напугала крыса, и я ударился!

— Гы… — выговорил громила и добавил с сильным акцентом. — Смотри ноги! Тихо!

А он, похоже, слаб в английском. Недавний иммигрант или живет безвылазно в какой-нибудь «Маленькой Италии», Бенсонхерсте или на Плезант авеню, где все вокруг говорят на родном сицилийском диалекте.

Дверь закрылась, я похныкал еще немного, пока шаги не удалились.

Так, еще раз план действий.

Он всовывал голову вот сюда, значит, нужно встать чуть правее, где выщербленый кирпич…

Напрягши все силы, я взгромоздил ящик на вершину пирамиды и влез сам. Н-да, не очень удобно, лучше бы под правую руку, но туда открывается дверь и нет размаха. Придется так.

Я наклонился и выудил снизу пустую бутылку, с которой несколько раз медленно прорепетировал предстоящий удар слегка обалдев оттого, что левая рука работала ничуть не хуже правой.

Должно получится, не может не получится! Слез, размялся, разогнал кровь, залез обратно с тяжелой бутылкой, в которой плескалась малоприятная жижа.

Ну, пан или пропал…

— А-а-а-а! Помогите! А-а-а-а! — я голосил от всей души и был весьма убедителен.

— Stronzo! — проревело за дверью, она распахнулась и в щель влезла башка громилы: — Coglione piccolo!

И я со всей силы, добавив вес тщедушного тела, обрушил стеклянную дубину на голову здоровяка.

Он всхрюкнул, провалился громадной тушей в открытую щель, подвернул ногу на приступке и со всей дури грянулся об пол так, что вокруг вспухли фонтанчики пыли, а крысы метнулись прочь.

Я соскочил с ящиков и в два прыжка оказался у выхода. Комната, еще одна — и вот я на крыльце! Кругом темень, только звезды и луна, зато вкусный свежий воздух прямо-таки рвал мне легкие и требовал заорать «Свобода!»

Хрена там — сзади раздались тяжелые шаги и ругательства.

Глава 3

Бежим, спешим, ужасная погоня

Ух, как я рванул!

Изо всех сил этого небольшого тела, аж камешки полетели из-под ног. Даже не глядел, куда мчался, тут что налево, что направо — темнота и неизвестность.

За спиной громко ругался Розарио, и топали его башмаки…

В девяностые из дома исчезли почти все ценные вещи, за исключением библиотеки. Мама и папа собирали ее всю жизнь и наотрез отказались продавать, когда разбогатевший сослуживец предложил выкупить ее за приличные деньги.

— Он же не читает, просто поставит за стекло, корешками хвастаться, — объяснил отец.

Я тогда впервые обратил внимание, как состарились родители — сероватые лица, морщины, поблекшие волосы, а ведь им не было и сорока. На следующий день, полный решимости, я сказал товарищам, что собираюсь потрошить свалку при радиотехнической войсковой части, где служил отец — там, по моим сведениям, должны быть детали с драгметаллами. Отправились втроем — я, Мишка и Юрка.

Естественно, никакого золота и серебра там и в помине не было, все сдавалось под отчет, а что не сдавалось, давно повычищено имевшими «право первого доступа». Но свалка на пару лет стала нашим главным времяпрепровождением и развлечением — сперва выковыривали и «коллекционировали» красивенькие детальки, а потом…

— И что это у тебя? — иронично спросил дядя Сережа, папин друг.

Я засмущался и прикрыл свои сокровища учебником.

— Да ладно, что я, транзисторов не видел? Давай-ка лучше покажу, что из них собрать можно…

Вот так я и стал радиотехником. С помощью дяди Сережи собрал первую «цветомузыку» из крашенных прозрачным цветным лаком обычных лампочек. Несмотря на кустарщину и первый блин комом, его у меня с руками оторвала школьная «дискотека» — обычная радиорубка, где был магнитофон, на котором крутили музыку на танцевальных вечерах. Так-то в радиочасти умельцев куда круче, чем я, хватало, но всем не до школьных мероприятий, выжить бы да семьи прокормить.

Потому и усилитель взамен сгоревшего старого пришлось делать мне, а дальше пошло-поехало: приемник, передатчик, электронные часы, затем я персобрал позорную цветомузыку в нечто более приличное и даже программируемое и уже начал примериваться к сборке собственного компа, как возник первый клиент, причем сразу с телевизором.

Он даже что-то заплатил, и Юрка немедленно выдал бизнес-план:

— А давайте ремонтировать за деньги? Детали есть, люди новую технику купить не могут, а старая ломается…

— Это он хорошо придумал, — повернулся ко мне Мишка, самый удачливый добытчик среди нас. — Я буду по свалкам лазить, ты паять, а он что?

Мы вполне справились бы вдвоем, но как бортануть Юрку? Пришлось думать, куда пристроить старого товарища. Впрочем, при его хорошо подвешенном языке работа нашлась быстро — посадили на телефон обзванивать потенциальных заказчиков. Главная беда, что нам тогда было по пятнадцать-семнадцать лет и особого доверия мы не вызывали. Но потихоньку, полегоньку за пару лет мы наработали клиентуру и репутацию, пошли приличные, даже по взрослым меркам, деньги. Теперь мы могли сводить девушку не только на скамеечку в парке, но и кофе попить, а то и в ресторан. Как следствие, появились и девушки, любовь-морковь, все дела.

Дефолт нас почти не затронул — запчасти мы по-прежнему получали с радиосвалок, за доллары ничего не покупали, в казначейские обязательства вкладываться не могли, так что только обороты просели. Я тащил заработанное в семью, Мишка поигрывал в казино, а Юрка, которому повезло весной прикупить валюты, в одночасье «разбогател» и как только ему стукнуло восемнадцать, обзавелся правами и подержанной тачкой. К ним вскоре прибавились кожаная куртка, барсетка и растопыренные пальцы.

Декабрь 1999 года завершился заявлением тогдашнего президента «Я устал, я ухожу», а в январе началась новая жизнь.

— Я устал, я мухожук, — заявил «крутой» Юрка, — надоело копейки сшибать и на вас горбатиться.

И хлопнул дверью.

Мы в растерянности переглянулись, а потом кинулись к столу, в котором лежала тетрадка с контактами клиентов.

Хрена там, мы в одночасье лишились почти всех заказчиков, которых, как выяснилось, Юрка «переключал» на себя. Подошли сроки платежей, пришлось брать в долг, и тут на нас наехали. Видно, обороты выросли настолько, что мы стали интересны серьезным парням и фирмешку у нас просто и элегантно отжали. Идти работать на дядю я не захотел, потому весной с чистым сердцем ушел в армию, несмотря на все страхи насчет Чечни. А Мишка с горя сперва забухал, потом начал нюхать, а следом и колоться.

Полк стоял в Ростове Великом, а Чечню я задел краешком — три командировки в сводную роту разминирования, уже «дедушкой». Там-то мы с напарником и установили личные рекорды по бегу: в авиабомбе, над которой мы колдовали, щелкнуло внутри, за две секунды мы промчались метров пятьдесят и свалились в окопчик, закрыв головы руками в ожидании взрыва. Но хрен, бомба не сработала — черт его знает, что там в ней внутри щелкало. Вечером ее со всеми предосторожностями подорвал старшина, а уже утром мы уехали обратно в полк — закончилась наша последняя командировка, и через два месяца, весной 2002-го, я ушел на дембель.

Едва-едва отгулял, как пришла пора поступать — на службе я твердо решил получить верхнее образование, а то раньше мы работали бессистемно и многое по незнанию запороли. Конкурс на радиотехнический факультет Желтогорского политеха был так себе, в начале нулевых абитура рвалась больше в юристы-экономисты, так что несмотря на два года в армии я за несколько месяцев освежил знания и успешно сдал экзамены.

Ну и понеслась — учеба, студенческая жизнь, халтурки, на которых я нарабатывал клиентуру. Институт мигом пролетел, пахал что над учебниками, что с паяльником в руке, не разгибаясь.

— Ой, а вы правда музыку ремонтируете? — прелестное создание хлопало пушистыми ресницами и смотрело на меня, как на бога.

Ну да, первокурсница, а я-то уже преддипломник, да еще отслуживший…

— Ремонтируем, а что у вас?

— Ой, у нас группа, я пою, но без усилителя никак, а ребята сказали… — защебетало создание и с каждой секундой нравилось мне все больше и больше.

— Можно, только быстро не получится.

— Почему?

— Ну, во-первых, сегодня не начнем, потому что я веду вас в кино. Завтра тоже, мы идем в кафе…

Девчонка хихикнула, но согласилась. А я влип без малого на двадцать лет — усилок починил, с Татьяной на свиданку сходил раз, другой, и как только я закончил институт, поженились.

После выпуска меня сватали на «Горизонт», есть у нас такое производственное объединение, но там все очень строго, носу наружу не высунуть, а у меня уже планы на новую фирму были. Ушел на вольные хлеба — в нулевых деньги в стране водились, за пару лет поднялся, дом построили в пригороде, машина, квартира. И главное — никаких схематозов, честная производственная деятельность! Как ныне говорят, «у нас по ряду направлений образовались уникальные компетенции».

Господи, какой только техники через мои руки за эти годы не прошло! От банальных магнитофонов и телевизоров до установок, назначения которых я не знал и знать не хотел — при одной из них все время торчали серьезные ребята с табельными пистолетами под мышкой. Раскрутил фирму, филиалы открыл — два в Желтогорске, четыре по региону, к соседним присматривался, хорошие бабки пошли. Дочка родилась, любые Танины хотелки исполнял, да и сам мог в загул удариться.

И тут хренак — 2014 год, скачок курса, все поставки под откос, себестоимость ракетой вверх. Филиалы пришлось закрыть, вернее, отправить их в самостоятельное плавание, а в головную фирму впрягаться и пахать, пахать, пахать… Положение стабилизировалось через год, я даже стал понемногу на бирже поигрывать — скорее для интереса, потому как быстро понял, что если хочу получать с этого доход, то надо влезать с головой, иначе это просто лотерея. А радиотехнику я бросать не собирался.

Ну и покупал-продавал разные акции, «голубые фишки» по маленькой. Вдруг что да выстрелит? На остров с пальмами точно не хватит, но мне сгодится и заимка под Желтогорском. Читал сайты и книжки по трейдингу, пока мне не объяснили, что в «открытых источниках» только всякое старье и водится — ну там, «треугольники», «каналы», «линии сопротивления-поддержки».

Настоящее хобби я себе нашел на тридцать третьем году жизни, когда набрел на магазин моделек. Нашарил взглядом коробку с нарисованным КВ-2, взыграло недополученное в детстве — сколько раз упрашивал родителей купить, да им тогда не до игрушек было, вот и реализовал отложенное желание.

Склеенный за вечер «Клим Ворошилов» вышел кривеньким, косеньким и обвиняюще смотрел на меня дулом: хорошую модель без хорошего инструмента не собрать! Заехал в тот же магазин, там мне глаза и раскрыли: коврик для резки, модельный нож, кусачки, надфили, струбцинки, зажимы, пинцеты, тонкогубцы, микродрель, кисти, краски, грунтовка… А еще втюхали три набора и приглашение на ежегодный конвент.

Вторая модель, собранная уже за четыре дня и даже получившая деколи с тактическими номерами, незаметно отправилась в мусорный бак прямо на выставке — прихватил я ее от большого ума и чуть не помер от стыда, уж больно позорно смотрелась она на фоне других работ. Там я выучил новое слово «диорама» и узнал о существовании сообщества. Да-да, «мальчик в клубе склеил модель» в старом смысле всех четырех слов.

Чем больше я углублялся, тем больше поражался, насколько серьезно люди подходят к хобби. Не все, разумеется, но именитые моделисты влезали с головой в историю техники и ее использования. На каждую загогулинку имелся исторический источник, на каждую заклепку — фото, на каждое отклонение — цитата из мемуаров.

А уж какие обсуждения в клубе бывали на презентации новых работ! И каких — некоторые диорамы изображали боевые сцены персонажей на двадцать-тридцать, и это совсем не предел. Отдельные фанаты чуть ли не целые города строили! И я за пару лет наблатыкался, вошел если не в первую тройку городских стендовиков, то в десятку точно — рукам-то без разницы, что паять-собирать, модельку или схемку. Плюс занятие медитативное, очень от бизнес-процессов отвлекает, разгружает голову. Первый танчик сохранил, как напоминание — до сих пор на полочке красуется.

Красовался, то есть.

Спорили коллеги-стендовики больше про технические детали, особенности применения, тактический камуфляж и другие важные для моделистов вопросы. Иногда, правда, зацеплялись языками и на более глубокие темы — особенности конструкций, биографии инженеров, возможные модификации. Порой говорили об истории.

— Резун твой звездобол. Знаешь, почему? — нависал над очкариком из молодых седоватый дядька в свитере.

— Ну давай, давай, совок недорезанный, открой мне глаза! — при общении «среди своих» вольности допускались, как в любой мальчишеской компании.

— Сколько раз он в книгах поминает Мюнхенское соглашение, ась?

Очкарик задумался.

— Нисколько, — не дождался ответа седоватый. — А Мюнхен, на минуточку, отдал Гитлеру Чехословакию, пятую на тот момент экономику Европы. С Зброевкой-Брно, со Шкодой, с ЧКД, где делали твои любимые «Хетцеры».

— Их потом делали!

— Ага, на базе чешского vzor-38, — согласился седоватый и обратился к остальным: — Мне однажды чехи попытались заявить «Ваши танки ездили по Праге в шестьдесят восьмом!», так я им ответил «А ваши по Киеву и Минску в сорок первом!»

Все вежливо посмеялись, и высокое собрание, как обычно, вернулось к обсуждению характеристик чешских танков. Исторические споры, как ни удивительно, к ссорами не приводили — все знакомы, воззрения каждого известны, лучше пойдем чего-нибудь склеим или раскрасим.

Я понемногу прикупал литературу по военной технике интербеллума — периода между двумя мировыми войнами, уж больно лихо тогда конструкторская мысль работала, можно было очень сладкие темы для моделирования нарыть. Историческими исследованиями тоже не брезговал, но особо размахиваться не мог — сама моделька, может, стоила всего ничего, но дополнения к ней и книжки увеличивали цену раз в шесть-семь.

А у меня все-таки на первом месте — восстановление фирмы, так что прочие расходы приходилось урезать. Вот тогда-то Татьяна и принялась зудеть насчет моих «закидонов». При больших деньгах ей пофигу было, что и куда я трачу, а стоило лишь немного ограничить, началось.

— Не стыдно, тридцатилетний лоб, в игрушечки играется? — разнообразием заходов жена меня не баловала. — А ребенок, между прочим, на море не был!

— Как это? А в прошлом году мы куда летали? — оторвался я от раскрашивания танкиста из «Легиона Кондор».

— В прошлом! А в этом Нинка уже дважды летала — в Тай и Дубай!

— Ну ты сравнила! Я бизнес едва-едва восстановил, а Нинкин Вадик к бюджету присосался…

— А тебе кто мешает? — ее глаза сжались в щелочку.

— У меня таких связей нет, — печально смотрел я на сохнущую фигурку.

— Ты говорил, что Сергей Владимирович в администрации работает.

— Не думаю…

— Не думает он! А о дочери ты думаешь???

— Тань, ну погоди! — встал я из-за модельного стола. — Раскручиваемся, скоро все совсем хорошо будет. Давай месяца через три слетать попробуем, у нас как раз один контракт закроется?

Худо-бедно мы ладили, но с ростом Таниных аппетитов концепция, что муж тоже имеет право что-то тратить на себя, воспринималась все хуже. И неважно, что все годовые расходы на мое хобби меньше, чем ее за месяц. Вынь да положь, обеспечь как хочешь! Как такое вырастает из первокурсниц с пушистыми ресницами — просто не понимаю. Наверное, надо было меньше ее хотелок слушать, но тогда мы впервые почувствовали вкус обеспеченной жизни, да и возраст был совсем молодой…

Удивительно, как мозг за считанные мгновения прокрутил все эти картинки из прошлого и прервался только когда совсем близко прохрипело:

— Faccia di merda!

До меня долетел запах пота и я наддал. Бесполезно — у него ноги длиннее, оторваться не получалось.

— Dio boia! — здоровенная пятерня чуть было не ухватила меня за ворот.

Внутри все сжалось, и я старым детским способом, который отработан в тысячах догонялок, резко тормознул, нырнул под руку, а когда он по инерции пробежал вперед, метнулся в просвет между домами справа.

И попал.

Кранты. Тупик.

Пока я судорожно напрыгивал на забор, Розарио вбежал в проулок, увидел, что я в западне и сбавил ход.

— Sei fottuto, minchetto, sei fottuto… — он шел ко мне как горилла, на полусогнутых, раскинув руки на всю ширину прохода и улыбался во всю пасть.

Я еще раз дернулся, попытался влезть на забор, но опять сорвался, а громадная туша, надвигалась, словно танк.

— Faccia di culo! — смрадное дыхание громилы ударило похлеще кулака.

Нет, он не бил меня, а просто сгреб за шкирку и поволок за собой, так, что я не успевал перебирать ногами и запинался, цепляясь носками за землю…

— Эй, отпусти парня!

На выходе из тупичка стояла темная фигура в длинном пыльнике, почти как Одинокий Герой.

— Иди мимо, — рыкнул Розарио.

Он даже не стал доставать кастет, настолько мой доброхот уступал размерами громиле.

— Слушай, гринго, я два раза повторять не буду…

— Гринго? Я гринго??? Vafanculo! — взревел бандюган и ринулся вперед.

Меня он, разумеется, волок за собой, как пушинку.

Он попытался врезать человеку в пыльнике, но тот ловко уклонился раз, другой, и Розарио с проклятиями засунул руку в карман, а затем резко выдернул ее, сверкнув четырьмя кольцами на пальцах.

Но противник вовремя заметил появление оружия и выхватил из-за пояса кривое лезвие. Громила отпрыгнул, ругаясь по-итальянски, но меня не выпустил, в ответ полились ругательства вроде бы на испанском.

Началась пляска, в которой меня мотало, как тряпичную куклу, и я молился, чтобы Розарио не догадался использовать меня в качестве щита, а к тому все шло — неизвестный все наседал и ускорял выпады.

Он задел руку, щеку и, наконец, воткнул нож в солнечное сплетение Розарио. Громила отшатнулся, соскочил с лезвия и тупо уставился на хлынувшую кровь. Наконец, у него внутри булькнуло, екнуло, и гангстер грохнулся на землю, прямо в грязь.

Грохнулся и я — он так и не выпустил мой воротник, пришлось повозиться, пока не освободился. Больше, чем сам труп (на разминировании видал и пострашнее) меня поразил вылезший из задравшейся штанины носок с подвязкой и застежкой, как на женских чулках.

Мой спаситель тем временем обтер лезвие о полу пиджака убитого — в лунном свете я разглядел веретенообразную рукоятку и двойной изгиб лезвия, как у шашки.

— Тебе надо бежать, могу нагрянуть фараоны, — он убрал оружие в ножны из толстой тисненой кожи.

— Меня ноги не держат, — пискнул я, и это было сущей правдой.

Незнакомец тем временем обыскал труп, выудил пару долларовых бумажек и горстку мелочи, презрительно сплюнул, но потом перевернул тело и вытащил из-за пояса сзади пистолет:

— ¡Chinga tu madre! Да нам еще повезло!

Он повеселел, убрал добычу поглубже, подмигнул мне и протянул руку:

— Давай, мелкий гринго, доведу тебя до станции.

— Лучше до дома, — попросил я и, увидев, как он скривился, добавил: — отец даст тебе сто долларов!

Сумму я брякнул с потолка, но она наверняка во много раз меньше затребованного выкупа. Он все еще сомневался и я добавил:

— У нас собственный дом в Лоренсвилле. И конюшня.

Спаситель внимательно оглядел меня, повернул к зыбкому свету Луны. Уж не знаю, чего он там разглядел в моем изгвазданном обличье, но согласился.

Едва мы высунулись из проулка, как чуть не вляпались: напротив стоял человек и таращился на нас, презрительно вздернув бровь. Секундой позже я разглядел, что ее пересекал шрам, и она вообще не двигалась, а человек согнулся пополам, уперся рукой в стену и принялся блевать, распространяя вокруг отвратный запах перегара.

— Пошли!

Но невезуха продолжиась: в улицу, сверкая фарами, въехал автомобиль.

— Бежим!

Видно, в первый раз я бежал слишком быстро — ноги болели, будто их отлупили палками, но когда сзади раздалось «Стой!» и следом «Faccia di culo», сил прибавилось.

Мимо неслись закоулки, пакгаузы и железнодорожные конторы, впереди поблескивали рельсы товарной станции, через которые автомобиль не переедет.

Но щеголь поступил проще — скрипнули тормоза, хлопнула дверца и он помчался за нами на своих двоих. Впереди стоял длинный состав, вдали справа виднелись огни маневрового паровоза и слышалось его пыхтение.

— Давай под вагоны!

И тут меня заколодило. В далеком детстве у малолетних дураков была игра «Кто ближе подойдет к идущему поезду», победитель получал звание «Героя Советского Союза». Но я выпал из этого развлечения еще до того, как абсолютный чемпион уехал на кладбище, хотя я вполне мог занять его место — уж не знаю чем, но поезд зацепил школьный рюкзак и тащил меня за собой, пока не лопнула лямка. С тех пор я панически боялся приближаться к поездам, а тут еще и лезть под него???

Да ну нафиг!

Но щеголь уже близко и спаситель, недолго думая, пихнул меня между тележками. Я влетел под вагон и замер между рельсами в ужасе, а он выскочил с другой стороны и подал руку. Сил заставить себя двинуться не было и я лишь взывал ко всему мирозданью, чтобы меня не увидели в темени под вагоном.

Но щеголь не стал полагаться на свое зрение и чиркнул спичкой. Пляшущие тени от огонька превратили его лицо в страшную дьявольскую рожу. Я шарахнулся и совсем было собрался нырнуть между колес, но тут состав дернулся, лязгнули буфера и вагоны медленно стронулись с места.

Через секунду щеголь увидел меня и осклабился такой гнусной ухмылкой, что меня словно подбросило и, уловив момент, я нырнул между тележек.

Видно, все силы я уже исчерпал и потому приземлился пузом прямо на рельс, глядя на надвигающуюся смерть с ребордой.

Твердая рука выдернула меня в самый последний момент — колесо наехало только на полу пиджака, я рванулся и лишился куска одежды.

Спаситель вздернул меня на ноги и в следующую секунду забросил в открытую дверь товарного вагона, а следом запрыгнул сам.

Силы окончательно оставили меня, и я медузой растекся на полу.

В широкую дверь тянуло угольным дымом и креозотом, посвистывал паровоз. Через полчаса я оклемался, а вагоны заскрипели колесами на подходе к станции. Я выглянул наружу — Трентон. Это мы удачно доехали!

— Прыгаем!

Как ни странно, с идущего малым ходом поезда я сиганул без боязни — шоковая терапия сработала, и то плюс.

Под едва сереющим небом мы выбрались в город и зашагали по утреннему Трентону. Наконец-то я смог как следует разглядеть своего спасителя и это не прибавило мне радости: уж больно он напоминал Юрку. То же округлое лицо, чуть припухлые щеки, чуть суженные глаза, высокий лоб, только кожа смуглая да глаза не серые, а черные. Лет, наверное, двадцать — усы еще толком не растут…

— Чего уставился, гринго? — поддел меня спутник.

— Я даже не знаю твое имя.

— Франсиско Вилья.

— Мексиканец?

— Да, а что? — с вызовом ответил Вилья, но тут же смягчился: — Меня все зовут Панчо, как генерала.

— Какого еще генерала? — затупил я.

— Ну ты дремучий, гринго! Генерала Панчо Вилья, разумеется. Только он на самом деле Хосе Аранго, а я Франсиско Вилья по-настоящему.

Я пожал плечами — меня в душе не трясет, кто там в Мексике генерал и кто какое имя носит.

— Вот вы, гринго, тупые…

— Джон, — сунул я ему свою ладошку. — Джон Грандер-младший.

— Я буду звать тебя Хуан, — радостно улыбнулся Панчо.

— А я тебя Панчо-с-ранчо.

— Приемлемо. Нам долго пылить?

Я прикинул — немало, километров десять, на всякий случай объяснил Панчо дорогу и мы бодро зашагали к светлой жизни.

К светлой потому, что впереди нас (меня, во всяком случае) ждали горячая ванна, вкусная еда, кофе и постель с чистыми простынями. И любящие родители, не затраханные ежедневным поиском работы, денег, еды, одежды.

По улицам Трентона тащились с ручными тележками или разъезжали на конных повозках молочники из пригородов, оставляя на крылечках где две, где шесть, а где и дюжину бутылок со свежим молоком. Белые куртки и полосатые фартуки отличали свободных предпринимателей от фуражек и униформы служащих больших компаний, передвигавшихся на автофургонах.

Булочники пекли утренний хлеб, и дурманящий запах сдобы заставил прибавить шаг. Мы несколько раз обогнали почтальона-велосипедиста, который останавливался, чтобы положить газету рядом с молоком или засунуть письмо в почтовый ящик.

Обычная движуха раннего утра, на ногах только работающие люди, да сомнительного вида два оборванца. На нас, конечно, поглядывали, но мы уверенно шагали, не обращая внимание на окружающих и даже полицейский на площади только проводил нас взглядом, покручивая роскошные усы.

Через два часа мы добрались до знакомых улочек еще спящего Лоренсвилля, и Панчо с каждым шагом все больше терял уверенность — ну да, солидный пригород, тут живут богатенькие буратины. Дорогие дома, стриженые газоны, живые изгороди, над которыми уже трудились садовники.

Похоже, спаситель не ожидал, что я сказал ему правду, и что отец не раздумывая выдаст ему сто долларов.

Везуха закончилась, когда в конце улочки показалась наша цель — кованые ворота отчего дома.

— Куда это мы так спешим, джентльмены? — вышедший из-за угла нам навстречу мистер Коллинз, местный полицейский, изображал добродушие, но от этого не становился менее опасным.

Глава 4

История с географией

Отполированная дубинка из крепкого дерева преградила нам дорогу похлеще иного шлагбаума — тот хотя бы неподвижен, а дубинка отжимала нас в сторону.

— Вам нечего делать в этом районе, — недобро перекосил обветренную красную рожу полицейский и ухватил меня за плечо. — Тут живут приличные люди, пошли вон, пока я не рассердился.

— Мистер Коллинз, вы меня не узнаете? — я протер рукавом перемазанное в угольной пыли лицо.

Он сдвинул фуражку на рыжую челку и почесал темя:

— Будь я проклят, это же младший Грандер! Ты почему в таком виде?

— Долго рассказывать, разрешите, мы пойдем.

— А это кто с тобой?

В грудь Панчо уперлась дубинка, и я решительно отвел ее рукой:

— Это мой гость. Все доброго, мистер Коллинз.

— Гость? Ну-ну, пусть твой гость знает, что я буду за ним присматривать.

Я дернул за рукав и потащил за собой Вилью, чтобы он не наделал глупостей. Последнее дело собачиться с полицейским, имея за поясом снятый с трупа ствол.

Запертые ворота преодолели быстро — от конюшни нас заметил Поль и впустил на участок? Поместье? Усадьбу? Черт его знает, как назвать, но гектара два тут точно огорожено, и это только то, что видно с фронта.

Панчо загляделся на двухэтажный дом во французском (кто бы сомневался!) колониальном стиле с нависающим над террасой балконом во всю ширину здания, и Полю даже пришлось подталкивать его вслед за мной.

Горничная при виде меня чуть не грохнулась в обморок, но тут же заголосила:

— Миссис Грандер! Джонни вернулся!

На крик сбежались все домочадцы — садовник, кухарка, Фернан, отец, мама…

— Джонни! — всплеснула она руками. — На кого ты похож!

— На папу, — я еле держался. — Нам нужно поесть, помыться и выспаться.

— А… это кто?

— Это Панчо, то есть Франсиско, он меня спас.

Вилья скинул свою шляпу, совсем по-гусарски прищелкнул каблуками и поцеловал маме руку, не забыв сообщить, что он крайне счастлив.

— Но как… — начал было отец, но вовремя остановился. — Поль, позаботься о госте.

А сам увел меня в кабинет, подальше от мамы, расстегнул шелковый жилет и, поглядывая на часы, довольно долго выспрашивал все подробности. Про Кролика, щеголя на Pierce-Arrow, Розарио, подвал, побег, явление Панчо и так далее. Чтобы дело не дошло до трупа и пистолета, я начал клевать носом — но я и так падал с ног.

— Хорошо, приводи себя в порядок, продолжим завтра.

В ванне я разомлел и чуть не заснул, но Фернан бдел и выгнал из воды. Уже касаясь головой подушки, я подумал — за что мне такое счастье? За что мне новые и явно любящие Джонни родители? Своих-то я схоронил… Я ни разу не верил, что судьба расщедрилась на такой роскошный подарок просто так, рано или поздно она с меня спросит и надо думать, чем ответить.

И вырубился.

Глаза закрыл — провал — глаза открыл — уже следующее утро. И тут же в дверь постучался Фернан:

— Доброе утро, Джонни!

Вскочил и чуть обратно не упал, так ныли забитые ноги. Хреновенько, надо тельце подкачать. Растер, встал, дополз до двери:

— А где Панчо?

— О, с рассвета на конюшне, спорит с Полем о лошадях.

Проковылял на балкон, свесился за перила — точно, гоняют серого в яблоках Грея по выводной площадке и при этом отчаянно жестикулируют.

— А родители?

— Твоему Панчо надо мошенником работать, — заржал Фернан, — всех обаял.

— Что, и маму?

— Да, она заявила, что «мистер Вилья — истинный кабальеро».

Блин, знала бы она, как этот кабальеро человека зарезал…

— Так, а отца он чем взял?

— И отца, и меня, и Поля. Рассказами о том, как воевал в Мексике, ну точно как мы в Трансваале! Почти мальчишки, лошади и винтовки!

Надо же…

Завтрак меня потряс — «такого превосходного фазана по-деревенски под майонезом, начиненного орехами, креветками и плодами манго, я уже давно не едал». Разумеется, это я для красного словца, никакой экзотики не случилось, но: крахмальная скатерть и салфетки, фарфор, серебряные приборы, подавала горничная в белом фартуке, ласково поглядывая на меня.

Горничные должны быть раза в два моложе, а юбки раза в два короче, но меня это не волновало: организм, съевший за двое суток только половину сэндвича, начал жрать. Внутрь ухнули апельсиновый сок, большая миска пшеничных хлопьев с молоком, две свиные отбивные на косточке, горка картофеля в сливках, два черничных маффина с джемом и кофе, не считая вареного вкрутую яйца, поданного в серебряной рюмке. Куда все это влезло — ума не приложу, но от стола я отползал, как заглотнувший целую антилопу удав.

Прошуршал по всем этажам и комнатам дома — спальни родительские, гостевые и моя, кабинет мамы, детская (то есть опять же моя) на втором этаже. Тяжеловесная мебель, кожа и красное дерево. Гостиная, кабинет отца, библиотека, столовая, кухня, комнаты прислуги. В подвал не полез — лениво, только задумался, а где обитают дядьки и куда поселят Панчо? Оказалось, тут не один дом — отдельно стоят гараж, конюшня, дом семьи Поттеров и дом Фернана. Он не женился, вот к нему и подселили мексиканца.

В стойлах шесть лошадей и один пони, в каретном отделении две давно не используемые коляски — понятное дело, на авто быстрей и солидней. В гараже — два автомобиля и два мотоцикла. Машина на каждый день — Chevrolet-490, на ней, в том числе, меня возили в школу и обратно. В качестве представительского — новенький Duesenberg-А, настоящий красавец, глаз не оторвать, весь шик и мощь двадцатых! Мотоциклы больше походили на мопеды: страшноватый Model W нес на плоском баке в проеме рамы гордую надпись Harley-Davidson, а Indian Scout сиял красным лаком и выглядел не стыдно даже для XXI века.

Все это великолепие обеспечивали вложения в сталелитейные, автомобильные и нефтяные компании, сильно поднявшиеся на войне. Еще отец владел громадной фермой, где выращивали коней, апельсиновыми рощами во Флориде, долями в Procter Gamble, Sears Roebuck и бог весть где еще…

Блин, какие интересные шляпки носила буржуазия! Я теперь богатый наследник, можно считать, что жизнь удалась и погрузиться в пучину неги, тем более впереди развеселое и разгульное время — «ревущие двадцатые».

Конюшня встретила меня идеальным порядком и веселым ржанием — коники тянулись ко мне мягкими губами, а я, дурак, даже хлебушка с собой не захватил, надо исправиться…

— Держи, — раздалось сзади и я чуть не подпрыгнул, настолько тихо подошел ведающий лошадьми дядя Поль и сунул мне порезанную на крупные куски морковку.

Хотя удивляться нечему — шагов на толстом слое свежих опилок не слышно. Раздав лакомство, я отметил, что сделал это привычно и автоматически, причем с открытой ладони, а не щепотью. И только услышав, с какой силой захрупали челюсти, сообразил, почему — они ведь могут откусить пальцы в легкую.

— Эй, гринго, — Панчо с седлом на плече ввалился в проход между стойлами, улыбаясь в тридцать два зуба, — возьми меня работать конюхом!

Дядя идею немедленно поддержал:

— Мне нужен помощник, тем более он хорошо разбирается.

— Разбираться сейчас надо в автомобилях!

Оба лошадника посмотрели на меня с сожалением:

— Что бы ты понимал, дите неразумное.

При этом Поль уперся рукой в бок и меня постигло второе удивление: под распахнувшейся полой дядиного пиджака висела кобура с револьвером.

— Что смотришь? Мы тут с твоего исчезновения все с оружием ходим.

Мечты о беззаботной жизни сразу померкли. Щеголь наверняка итальянец, если не сицилиец, Розарио он называл fratello — братом, а вендетту никто не отменял. Впрочем, для мальчика тринадцати лет даже Кролика хватит за глаза и надо думать, как избавиться от его внимания.

Но для начала надо определяться с планом действий.

Для этого я потихоньку спер в гараже пару отверток, на обратном пути сгреб радиоприемник из гостинной, а потом улучил момент и забрал второй, из кабинета отца. Там на столе валялась письмо с требованием выкупа — двадцать тысяч долларов, черт его знает, сколько это по паритету.

Радиоаппаратуру притащил к себе в «детскую». Тут, помимо стола и полки с учебниками, нашлись игрушки Джонни — мини-гольф с парой лунок, деревянный конструктор Tinkertoy и классический Meccano, с дырчатыми элементами и кучей винтов и гаечек к ним. Вместо моделек — фанерный аэроплан на резинке и жестяной танк с инерционной жужжалкой. Тяжелое детство, чугунные игрушки, одно счастье, что конфет Джонни перепадало куда больше, чем две в год.

Зато имелся набор типа «Юного химика» — полированная коробка с баночками реактивов, пробирками, колбами, горелкой… Даже с пачкой лакмусовых бумажек!

С некоторым сожалением отложил набор в сторону и принялся разбирать приемники, ловко крутя винты обеими руками сразу.

Так, у меня есть все шансы.

Первый аппарат вообще на кристаллодетекторе — тонкая проволочка упирается в полупроводник, елозишь ей туда-сюда и выбираешь место, на котором приемник звучит громче. Архаика невероятная, даже питания нет — все зависит от мощности принимаемого сигнала. Второй аппарат помодернове, Zenith от Chicago Radio Labs, тяжеленький деревянный ящик, на передней панели хаотично раскиданы пять ручек настройки, индикатор включения и два гнезда для штекеров. Динамиков нет, только телефоны. Хочешь слушать радио в компании? Подключай дополнительные наушники, но больше пяти изделие не вытянет.

А уж внутри…

Блин, если только десятую часть своих знаний реализовать, меня же супер-гением считать будут!

Направлений столько, что глаза разбегаются — пьезодинамики, магнитные сердечники, полимерный компаунд, батареи нормальные, диссектор*, частотная модуляция, пентод, стержневые лампы, усилители с обратной связью, динамический микрофон, стерео, мать моя женщина, стерео! И двухканальная запись!

А ведь впереди война, на которой впервые заюзают радары и магнетроны!

Так, стоп.

Нельзя хвататься за все сразу, как бы ни хотелось. Нужен план — не может ведь подросток взять и выкатить транзистор, для этого нужна солидная лаборатория и лет десять работы. Хотя идея сладкая — за транзистор Нобелевку дали…

Телевидение!!! Блин, дайте мне таблеток против жадности! Хватит, горшочек, не вари! Пусть телевидением Зворыкин и Адамян занимаются. Мне ведь даже «юзер-френдли» идеологии хватит — удобство пользования, модульность конструкции, зеленый глазок индикатора настройки… Да октальный цоколь*, в конце концов! Страх смотреть, как тут радиоприемники собраны — такое впечатление, что в деревенской кузнице, клещами и молотом.

* Диссектор — передающий электронно-лучевой прибор, создан в 1931 году; Октальный цокол ь — стандартный разъем для электронных ламп, впервые выпущен в 1935 году.

Ланч я пропустил — приводил радио в первобытное состояние, потом писал план на бумаге, целую тетрадку извел на неизвестные тут слова.

К обеду, который dinner и ближе к ужину, я успел пережечь завтрак и проголодаться. И опять натрескался так, что почувствовал позывы ко сну. Выполз из-за стола в гостиную, упал в обтянутое атласным шелком кресло и задремал.

Лучше бы я этого не делал.

Через полчасика я продрал глаза почему-то на кушетке, а родителей словно подменили: вместо радости обретения похищенного сына и успокоения они включили режим «молчать, я вас спрашиваю!»

— Завтра же в школу! — развернул отец New York Times.

Ну в школу так в школу, но зачем так резко?

— А вечером поедем к мистеру Кроллу, — он отгородился прессой.

Ну так совсем хорошо, зарабтаю себе на велосипед, ха-ха.

Но мое молчаливое согласие чем-то родителей не устраивало: мама смотрела с неодобрением и жалостью, отец прятал свое возмущение за газетой, но долго не выдержал:

— И чтобы без сопровождения ни шагу! Либо шофер, либо Поль, либо Фернан!

— Либо Панчо.

Отец резко сложил газету и отбросил ее на невысокий столик:

— Хватит, я уже наслушался твоих идей!

— Моих? — несколько обалдел я, но он замолчал и снова схватился за газету.

Так, надо подождать и понять, что происходит… и промочить горло.

— А можно мне апельсинового сока?

Мама полуобернулась к двери из гостинной, позвала горничную и распорядилась.

— А еще можно ли мне дополнительно заниматься по физике?

Мама просияла и чуть не выронила свое рукоделие.

— Чем тебя не устраивают школьные уроки? — уже спокойнее буркнул отец.

— Очень много лишнего. Латынь и греческий вряд ли потребуются мне в будущем, грамматика слишком раздута, история перебирает каждый чих в Америке за последние сто пятьдесят лет и почти ничего не говорит о реально больших событиях в Европе и мире.

— Например? — слегка заинтересовался отец.

— Нуу… какое главное событие 1812 года?

Родители, француз и русская, ответили одновременно, но по-разному:

— Русская кампания Наполеона!

— Нашествие двунадесяти языков!

Я позволил себе усмехнуться:

— Ошибаетесь. Главное событие — англичане сожгли Белый дом.

— Да, они в этом ужасные провинциалы, — отсмеялся отец и обратился к маме: — Помнишь, как в августе 1914 они обсуждали договор с Никарагуа и события в Доминикане?

Мама кивнула — и это во время, когда в Европе разгоралась Первая Мировая! — но все-таки спросила:

— А литература?

— То же самое, что с историей. Мне интересна математика, счетоводство, физика, еще хорошо бы курс по законам и налогам… Ей-богу, у мистера Кролла будет больше толка!

Брови отца встали домиком:

— Не понимаю. Ты только что заявлял, что тебе неинтересно учиться, и что ты желаешь стать летчиком.

— Когда???

— Только что, сразу после обеда.

— Но я спал…

Хорошенькое дело, я что, до кучи еще и лунатик?

— Неважно, сейчас я в здравом уме и твердой памяти. Школа не даст мне ничего полезного по сравнению с практикой работы.

— Нет уж, изволь закончить школу!

— Целых три года! — чуть не застонал я. — Три года псу под хвост! В конце концов, можно ведь закончить экстерном?

Отец сжал губы, отчего усы его слегка встопорщились:

— Посмотрим.

Ну да, вежливая форма отказа. Я недовльно пробурчал:

— Дадут мне в конце концов пить или нет? — и отправился на кухню глянуть, почему требуется столько времени, чтобы налить из бутылки сока.

И был сражен наповал роскошной стимпанковской соковыжималкой. В нее загружались апельсины (с собственных плантаций, да-да), а при повороте ручки машинка, поблескивая начищенной медью, разрезала их на половинки, подавала на ребристую коническую насадку, придавливала сверху сферической лапой, а затем выбрасывала пустую кожуру в специальное ведерко.

То есть сока в иной таре, не в апельсинах, тут не водилось и я немедленно задал отцу вопрос — почему? Я-то думал, что кругом если не тетрапаки, то уж бутылки-то в любом случае. Хрена там — только свежевыжатый. Вот я и спросил — а не выгоднее ли возить не апельсины, а сок в бутылках? Или, того лучше, концентрат в бочках? Урожай ведь не круглый год, его же еще сохранить надо… Пастеризацию тут знали и вовсю использовали, но с концентратом оказалась засада: при упаривании, то есть при кипячении, терялся вкус, цвет, запах и смысл.

— А если я скажу, как делать концентрат, разрешишь экстерном?

— Посмотрим.

— И еще, — принялся я ковать горячее железо, — сопровождение это хорошо, но мне не помешал бы маленький пистолет.

Тут даже до «посмотрим» не дошло — нельзя, и все. Но мысль я закинул, сославшись на то, что Грандер-старший сам взял оружие в руки в четырнадцать лет. Во всяком случае, к идее построить небольшой тир и научить меня стрелять он отнесся гораздо спокойнее.

Первый день в роли Грандера-младшего я посчитал успешным: меня приняли, вопросов нет, Панчо остается с нами, сделаны первые наметки, перспективы воодушевляют.

Утром радостное настроение улетучилось, как только шофер подал «шевроле», чтобы везти в школу — Кролик!

Таращился в окно автомобиля и думал, что предпринять, но постепенно переключился на пробегавшие мимо пейзажи. Ни знаменитых американских дорог, ни общества процветания еще и в помине нет. Все довольно серо, «залитая электричеством Америка» только-только появляется. И вообще, Нью-Джерси — штат контрастов, можно в любой учебник о классовой борьбе вставлять: за чистенькими и богатенькими нейборхудами вроде нашего шли микрорайончики победнее, для среднего класса, а за ними совсем пролетарские домишки, особенно вблизи железной дороги.

Школа впечатления не произвела — мрачноватое здание со стрельчатыми окнами, наполненное сворой маленьких крикливых дебилов и чопорных педагогов. Даже девицы старших классов — сплошь долговязые дуры. Вот интересно, это я сам их так ощущаю или это влияние неполовозрелого организма?

В школу я зашел неторопливо и уже у своего шкафчика услышал визг, выбивавшийся из общего гомона. Из-за угла выскочила помятая и растрепанная блодинистая Бетси, по которой воздыхали все старшие классы, а следом — страшно довольный Уолли Кролик.

И довольно гыгыкнув, он уставился мне в глаза.

Мальчик, будь я запуганным Профессором, это сработало бы. Но я-то не он.

Мерзенько улыбаясь я сделал вид, что достаю из-за пояса пистолет, направил на Кролика палец…

— Бац!

Кролик захлопнул пасть и дернулся.

Только такие штучки требуют более серьезного подкрепления.

На втором уроке мисс Винслоу, сухопарая старая дева лет сорока со сжатыми в гузку губами, в темном платье с белым кружевным воротничком, бубнила про президента Эндрю Джонсона — первого, которого пытались свалить импичментом.

А я, наконец, обдумал ситуацию.

Как я понял, отец в полицию не заявлял или не успел заявить, иначе бы меня и Панчо уже потрошили детективы. Никто из учителей не удивился при моем появлении, значит, в газетах тоже ничего не было, а слухи от Лоренсвилля до Принстона не успели дойти. Вероятно, к таким же выводам пришел и Уолли — ближе к концу занятия он повеселел и свободно развалился за партой.

А вот интересно, что он получил за подставу? Надо будет внимательно посмотреть, не появилось ли у него что-нибудь новое. Но мои мысли бесцеремонно прервала училка, выдернув к доске с вопросом про покупку Аляски.

Что отвечать, я не знал и начал тянуть время:

— Аляска, пятидесятый штат США…

Но был прерван веселым оживлением в классе и резким замечанием Винслоу:

— Какой штат, Грандер? Аляска — территория! Неужели так трудно запомнить? Тем более, твой отец разбогател именно там.

К счастью, прозвенел звонок и одноклассники с шуточками о тупом Профессорое повалили на перемену.

А я вышел медленно — Эндрю Джонсон и развитие радиотехники это, конечно, хорошо, но надо иметь понятие и о грядущих событиях.

Так, ну Вторая Мировая, космос, Холодная война и далее — это понятно и, пожалуй, слишком далеко. До Гагарина я, скорее всего, доживу, но рассчитывать надо на ближайшую перспективу. Первая мировая кончилась, СССР только родился, Ленин скоро помрет и к власти придет Сталин, удушив Троцкого. В Китае этот, как его, Чай Каши, а потом Мао, в Италии Муссолини, в Германии полный трындец и Гитлер. В Америке гангстеры, сухой закон, Аль Капоне, неприкасаемые, ФБР, Великая депрессия и Рузвельт.

Блин, биржевой крах!!! В октябре 1929 года провалились все акции, надо отца предупредить…

Стоп.

Во-первых, он не поверит. А во-вторых, никого предупреждать не надо. Наоборот, надо помочь бирже рухнуть и заработать на этом денег.

Мысль судорожно заработала: взять кредит в банке под залог акций, и не отдавать, пусть после падения забирают залог. Нет, это мало, надо начинать игру раньше, ведь рост был все время, если играть на повышение с плечом один к пяти, то можно увеличить капитал раз в двадцать минимум… А потом разом на понижение… Да еще реинвест… Надо считать, но раз в триста стартовый капитал можно увеличить…

Радужные мечты прервало гыгыканье Кролика. Какие, блин, стартовые капиталы, если этот гаденыш затеет новую пакость? Блин, о чем я думаю? Какой Кролик, если впереди Депрессия и Война?

Разобраться с ним и забыть, осталось только придумать как.

Кто-то из прихвостней подобострастно сунулся к Уилли с парочкой карандашей, и он эдак небрежно достал из кармана перочинный ножик, и заточил их, намусорив стружкой на полу. Последовали просьбы «Дай посмотреть» и общее восхищение новеньким ножом с костяной рукояткой, двумя лезвиями, шильцем и пилкой. Ага, теперь понятно, что этот сучонок сторговал за меня. Дешево оценил, паскуда, но ничго, заплатит по полной.

Дома я забежал на конюшню, нашел Поля и выпросил у него складной нож — попроще, чем кроличий, но мне и того хватит.

— Джонни, мой руки, обедать, а потом за уроки!

— Хорошо, мама, только ты не могла бы узнать, где учат радиоделу? — скорчил я умильную рожицу. — Ты же хотела, чтобы я занимался наукой…

Мама потрепала меня по голове:

— Хорошо, обязательно узнаю.

Уроки сделал быстро, за исключением эссе — любили тут всякую псевдофилософскую муть разводить. Чтобы дать отдых голове, взялся перебирать реактивы в «Юном химике» и сделал выдающееся открытие — нашел баночку с фенолфталеином! Так-то он в наборе работал индикатором кислотности, но я его хорошо знал под коммерческим названием «пурген».

Остаток вечера я планировал операцию и тренировался.

На ланче Кролик, как обычно, жрал в три горла, одно счастье, что не чавкал и не проливал, а когда я хлопнул его по левому плечу, он чуть не подавился и резко развернулся всем телом, чтобы посмотреть, кто там такой борзый. Но я стоял с другой стороны, а когда он повернулся направо, я уже отошел и даже спрятал пипетку в рукав.

Сработало на отлично — уже на следующем уроке Кролик отпросился у мистера Гудмана, вещавшего про натуральные числа и ноль, изображая их точками на координатной прямой. Мы такое проходили классе в четвертом, край в пятом, надо из этой продвинутой школы валить побыстрее.

Минуты через три я скорчил натужную физиономию и поднял руку:

— Мистер Гудман, позвольте выйти, я быстро!

— По одному! Вернется Дьюк, пойдешь ты.

— Очень нужно, похоже, брокколи на ланче несвежая.

Брокколи дружно ненавидели все, от первоклашки до выпускника, и легкий гул поддержал мою просьбу. Впрочем, гул этот больше чем наполовину состоял из шуточек над засранцем Профессором.

— Хорошо, но ты будешь отвечать на следующем уроке!

— Спасибо! — я пулей выскочил из класса, добежал до туалета и бесшумно, на цыпочках, вошел внутрь, морщась от вони. Ничего, потерпим.

Под запертой дверью третьей кабинки торчали башмаки Кролика.

Лезвие ножа вошло между дверью и косяком и легко скинуло поворотную защелку. Одним рывком я распахнул дверь, шагнул вперед и сгреб галстук Кролика.

Или я перестарался с количеством пургена, или от внезапности и страха у Кролика окончательно вышибло днище — дерьмом несло так, что резало глаза.

— Обосрался? — я потянул правой за галстук, а левой приставил острие Кролику под глаз.

Человек со спущенными штанами полностью беззащитен, тем более перед уверенным человеком с клинком — Кролик побледнел, будто старался слиться с фаянсовым унитазом.

— Нож давай сюда.

— К-к-к-какой нож… — над двумя заячьими резцами дрожала губа.

— Тот, что ты за меня получил.

— Я… не…

— Глаз выколю.

Уолли трясущимися руками полез по карманам и выудил ножик, чуть не уронив его в очко.

— Не говори никому. Не надо, — я забрал нож, отступил назад и прикрыл дверь.

Совсем не глава

Выкладка начнется 20.12.2024, а пока, чтобы не пропустить главы — добавляйте в библиотеки и подписывайтесь! Оба действия сильно улучшают карму, к тому же требуют всего пары щелчков мышью или тапов по экрану ))

Чтобы подписаться, надо нажать кнопку на странице автора.

Вот так это выглядит на компьютере или ноуте:

А вот так — на планшете или смартфоне:

Глава 5

Я купил яблоко за один цент

Командир батареи Абрам Шнайдер залез прямо в разорванный купол церкви и сквозь уцелевший каркас рассматривал подступы к Волновахе. Он вытягивал руку с выставленным большим пальцем или крутил перед глазами коробок от спичек и диктовал Осе дистанции и углы до ориентиров.

Снарядов оставалось мало, Нестор приказал высыпать их все кучно и разом, а если контратаку добровольцев остановить не удастся, спешно отходить на Кременевку. Шнайдер ждал, пока цепи деникинцев дойдут до только ему ведомой черты, а Ося кусал губы и еле сдерживался, чтобы не крикнуть «Пора!»

Наконец, Шнайдер повернулся и негромко сказал:

— По четыре снаряда, беглым.

Над широким осенним полем лопнули облачка шрапнели, вздрогнула старая церковь. Осатанелый восторг переполнял Осю: передние цепи залегли, задние смешались и побежали.

— Огонь в глубину, — все так же буднично скомандовал Шнайдер.

Из улочек Волновахи на простор вырывались тачанки Фомы Кожина и сотня «люйсистов» Батьки…

— Эй, Джое-Шмое, опять спишь? — пнул старший уборщик, здоровенный негр с будто вывернутыми наружу губами. — Никто за нас работу не сделает! Давай, осталось немного!

Иосиф Спектор подхватил чуть было не выпавшую щетку и потянул за собой тележку с ведром, шварброй, тряпками, чистыми емкостями для плевательниц и мусорным мешком. Так себе работенка для бывшего махновского артиллериста, но после двух месяцев в ночлежке общества помощи еврейским иммигрантам «Хиас» он схватился за должность обеими руками. Кто кантовался дольше такого энтузиазма не показали, и только потом Ося понял, почему: среди уборщиков подавляющее большинство составляли негры.

Относились к ним не то, чтобы плохо, но словно к неодушевленным инструментам или мебели. Точно так же, как к иммигрантам на острове Эллис. Всей разницы, что тогда его шпыняли и проверяли люди в форме, а он был в обычной одежде, а теперь все наоборот: на нем фуражка и блуза уборщика с кантиками, а все вокруг носят костюмы и шляпы.

— Встать сюда! Повернись! Смотреть наверх! Дышать! — поток иммигрантов разбивался на ручейки к нескольким врачам.

— Снять! Голову наклони! — звучали команды служителей в кителях с двумя рядами золотистых пуговиц.

— Негоден! — прямо на пальто неудачника мелом нарисовали букву.

— Негоден!

— Но поч…

— Вывести!

И так несколько часов, пока иммиграционный пункт не пройдут все приехавшие. Совали разобранный на части деревянный кораблик — сложить вместе! Кто не сумел — получал знак Х, «слабоумный» и отсеивался со второго этажа, где проходил осмотр, по самой страшной центральной лестнице. Кому повезло — уходили по правой к железнодорожным кассам или по левой к парому на Манхеттен.

Но до него еще одна проверка — отсеивали по малейшему подозрению в принадлежности к анархистам и коммунистам. В который раз Ося возблагодарил судьбу за доставшиеся ему документы! После прорыва через Сиваш, когда пулеметчики Семена Каретника посекли кавалерию генерала Барбовича, в юшуньском госпитале умер гимназист Иосиф Шварц. А через несколько дней, когда вчерашние союзники-большевики рубили и расстреливали махновский корпус, Спектор стал Шварцем.

С этими документами он сумел выбраться из смертельной крымской западни в Одессу, но в тамошней ЧК служили несколько его однокашников по коммерческому училищу. И пошло-поехало — Константинополь, Палестина, Англия, Америка…

Здесь везение кончилось.

— Я бы хотел получить работу, связанную с бухгалтерией…

— У вас есть опыт? — скептически сощурился сотрудник «Хиаса»

— Я закончил коммерческое училище в Одессе…

— В Одессе? Не делайте мне смешно, молодой человек! Тут моют полы выпускники университетов! А за позицию бухгалтера нужен большой залог, наша организация не может такого себе позволить.

Вот так и стал Ося рыцарем метелки, швабры и поворотного совка на палке. Вместо шлема — ведро, вместо коня — тележка, вместо доспехов — стопка чистых плевательниц.

Каждый день он стискивал зубы, постигал науку мытья унитазов и коридоров, зубрил в паузах английский.

Каждый раз, когда Ося разглядывал красоток на афишах кинематографа и перебирал в кармане мелочь, приходилось решать, потратить ли квотер на новый фильм или отложить эти двадцать пять центов на обучение в школе бухгалтеров.

Каждый день, возвращаясь в съемную комнату в Нижнем Ист-Сайде, он разглядывал из окна трамвая людей на Восточном Бродвее. По своим делам спешили уверенные американцы, суетливые итальянцы, незаметные китайцы, крикливые евреи, а Ося уговаривал себя, что он не один такой, что все начинают снизу, что он еще заработает свой миллион долларов…

Все изменилось год назад, в начале 22-го.

По коридору конторы «Майкл Александер Кролл» шел новый посыльный — вроде бы такой же, как и все прочие мальчишка лет четырнадцати, в бриджах, пиджаке и кепке. Но вглядевшись, Ося понял, что бриджи и пиджак из дорогого материала, а галстук, пожалуй, из настоящего шелка.

А еще при «золотом мальчике» неотступно ходил черноглазый смуглый парень с узковатыми глазами — мексиканец, что ли? Вот просто ходил, ничего не делал, всегда рядом. И не светил револьвер под мышкой, который Ося разглядел, в общем-то, случайно.

Через пару дней по всему зданию на Тринити-Плейс расползлись слухи, что новый посыльный — сын миллионера Джона Грандера, а премудростям трейдерства обучает его сам Майкл Кролл. И, говорят, бесплатно.

Ну как, как так??? У него — все, у тебя — ничего! Ты каждую ночь ворочаешься на узкой койке под грохот поездов сабвея на мосту Вильямсбург. Он живет всего в двух блоках от конторы на Тринити-плейс, в доме с консьержем, лифтером, электричеством, газом, водопроводом, пнемопочтой и прочими удобствами.

Ты бережешь каждый цент и покупаешь только ношеные вещи, чтобы сэкономить. Он носит новые «рабочие» ботинки, о которых настоящим рабочим можно только мечтать.

Даже язык — то, что тебе приходиться учить урывками, он знает с рождения!

Как ни крутись, а жопа сзади — сколько ты не бейся, а золотые мальчики всегда будут впереди.

Однажды Джонни увезли из конторы на автомобиле, и Осю накрыла густая классовая ненависть. В тот вечер он впервые в жизни напился, спустив отложенное за неделю, и до койки добрался только потому, что пил в занюханной забегаловке на первом этаже прямо в доме, где он снимал квартирку на троих с такими же иммигрантами.

Ночью он разрывался между самоубийственными желаниями податься в мойщики окон на небоскребах и там сигануть вниз или придушить Джонни и получить пулю от телохранителя, а утром мучался от сушняка.

На работу поехал без завтрака, все валилось из рук и старший уборщик, устав покрикивать на Осю, просто покачал головой и сказал:

— Смотри, парень, как бы тебе сегодня не лишиться работы.

До полудня Ося кое-как вытягивал свои обязанности, намывая туалеты и выкидывая очередные мешки с ворохами тикер-тейп — ленты с котировками, но за полчаса до обеда не успел увернуться в коридоре от стремительного коротышки, брокера с поребрика*. Толчок был так силен, что Ося не удержался, упал на колено и попутно свалил тележку, залив грязной водой из ведра весь коридор.

* Брокеры с поребрика, curbstone brokers — низшая страта биржевиков, торговавшая буквально на тротуарах финансового дистрикта Манхеттена.

— Шлимазл!* — завопил брокер, потрясая короткими и толстыми, как сардельки, пальцами. — Понабрали поляков!

— Я не поля… — возразил было Ося и потянулся за шваброй собрать воду.

Но страшно деловой брокер не стал терять время, убежал за своими гешефтами*. В тот же момент лифт бодро тренькнул звонком, бой услужливо распахнул дверцу, и в коридор совершенно некстати вышел менеджер здания.

* Шлимазл(идиш) — придурок, неудачник; гешефт — сделка.

— Что здесь происходит? — под его взглядом Ося почувствовал себя блохой под микроскопом. — Кто это все устроил?

— Прошу прощения, — неожиданно раздалось сзади, — это я бежал с поручением и налетел на тележку.

— Вам надо быть внимательней, мистер Грандер, — скривил лошадиную морду менеджер и двинулся к одной из контор.

Джонни подмигнул Осе и умчался, а менеджер, прежде чем замер перед дверью, обернулся и добавил:

— Когда я закончу разговор, тут должно быть чисто и сухо.

— Будет сделано, мистер менджер.

— Я, конечно, верю мистеру Грандеру, но это значит, что ты поставил тележку поперек коридора. Поэтому вместо ланча вымоешь оба туалета на этаже.

Ося едва успел и удостоился сухого кивка менеджера. Кружилась голова — то ли от вчерашнего, то ли от голода, то ли от нервов. Когда Ося собрал свой инвентарь, погрузил его на тележку и потащил ее к служебному лифту, ему навстречу попался Джонни:

— Блин, парень, ты в порядке? На тебе лица нет.

— Спасибо, все окей.

— Менеджер заставил его работать весь ланчтайм, — негромко шепнул в ухо Джонни телохранитель.

— Ого, а ну-ка, пойдем с нами, — и Джонни целеустремленно, как муравей гусеницу, потащил Осю за собой.

Каморка, в которой стояли плитка, кофейник и стол, была пуста — клерки и служащие уже съели содержимое своих ланчбоксов, но телохранитель принес еще два, а Джонни разделил их на троих.

Наверное, потому Ося и не сдох в тот день.

За едой (никаких лобстеров и фунтовых стейков — вполне обычные, но очень вкусные сэндвичи) Джонни понемногу вытягивал из постепенно розовеющего Оси подробности иммигрантской жизни в целом и сегодняшнего происшествия в частности.

Бонусом Осе достались старые учебники английского языка, из которых «вырос» телохранитель Панчо. А чуть позже — личный подряд на уборку около «доски Грандера-младшего».

Торговавшие под открытым небом на тротуарах у Нью-Йоркской биржи местные брокеры делали такие деньги, что известные в Одессе маклеры в пикейных жилетах просто удавились бы от зависти, а сам Ося просто не мог вообразить таких сумм. Год назад «брокеры с поребрика» обрели собственное здание, New York Curb Exchange. Новая «Биржа-на-Поребрике», расположилась прямо на том же Тринити-плэйс, через здание от того, где снимал помещение под контору Майкл Кролл. Вместе с новым зданием пришла и новая техника — десятки телеграфных аппаратов под стеклянными колпаками, беспрерывно печатавшие ту самую тикер-тейп, сотни телефонов, машинки для передачи запросов и так далее.

Тогда же в количестве появились специальные доски, аккуратно разлинованные на графы для записи ордеров или котировок. Одну такую доску лично для Грандера-младшего затащили в контору Ося и Панчо и, пока устанавливали, успели услышать заявку Джонни:

— Торговать мне еще нельзя, но я попробую представить, что торгую.

И золотой мальчик вывел мелом ордера на продажу двух акций и на покупку пяти других, где-то на «тысячу долларов».

Из своего кабинета выплыл мистер Кролл с неизменной сигарой.

— Зачем тебе это, Джонни? — он показал на доску вынутой изо рта гаваной.

— Учиться!

— Чему ты можешь научиться, не рискуя своими деньгами? — хозяин конторы уцепился большим пальцем за жилетный кармашек, из которого вилась золотая цепочка для часов.

— Хотя бы как открывать и закрывать ордера, — насупился Грандер, а потом вдруг поднял голову: — Хотите пари, что у меня за месяц получится не меньше ста долларов прибыли?

Те вокруг, кто понимал в биржевой торговле, посмеялись — кто тихо, в кулачок, кто громоко, как мистер Кролл:

— Спорить тебе не на что, но посмотрим, посмотрим…

Ося протирал вокруг «доски Грандера» и мало-помалу проникался происходящим в конторе — для почти что выпускника коммерческого училища и артиллерийского вычислителя особых хитростей тут не было.

Персонал конторы поделился на два лагеря: половина болела за Джонни, половина против, и первыми торжествовали скептики — через неделю «торговли» Грандер зафиксировал «убыток» в двадцать долларов.

— Мал ты еще, опыта не набрался, — покровительственно гудел мистер Кролл.

— Посмотрим-посмотрим, — таинственно улыбался Джонни.

И в самом деле, когда через неделю его «торги» вышли в плюс на двадцать пять баксов, торжествовали уже оптимисты. Через две недели — еще пятнадцать в плюс, через три — целых сорок… К концу месяца «на ум пошла» сотня с хвостиком.

Еще на сотню стали бедней скептики и богаче оптимисты — клерки и брокеры делали ставки на результаты Джонни.

Первым успехом дело не ограничилось — Джонни понемногу объяснил Панчо и Осе, какую информацию для него стоит выуживать из носившейся в воздухе, на лентах и в биржевых сводках. Во второй месяц торговых позиций стало десять, «прибыль» вплотную подошла к двум сотням. В третий — пятнадцать позиций и двести пятьдесят.

Кое-кто из старших брокеров конторы, да и парочка младших партнеров даже воплотили сценарии Джонни в реале и малость наварили.

Наконец, в «торговлю на доске» вложился мистер Кролл. Вложился на полном серьезе, рискнув тысячей долларов, чем мгновенно превратил «чистую математику» в реальные деньги. На взрослых условиях — двадцать процентов с прибыли за квартал отходило Джонни, при успешных операциях сумма вложений увеличивается.

Вторую тысячу, узнав об этом, вложил Грандер-старший.

— Итак, джентльмены, наш трест заработал первую сотню долларов, — высоко задирая нос, сообщил через месяц Джонни.

Впрочем, долго он не выдержал, расплылся в улыбке и хлопнул Осю по плечу:

— Сегодня отмечаем, тут рядом с церковью Троицы есть бар, где обычно гуляют брокеры.

Впустили их туда не сразу, а только после клятвенного заверения, что они — сотрудники брокерской конторы и менеджмента здания, где эти конторы расположены. Да и то этого оказалось маловато — все портил возраст Джонни. Но один из мелких брокеров его узнал и заступился:

— Эй, Пол, пропусти мальца! Он действительно трейдер у Кролла! И позаботься о нем как следует — может, это твой лучший клиент в будущем!

Отмечали стейками под содовую — сухой закон свирепствовал, тем более никто бы никогда не налил пятнадцатилетнему. Веселье не портил даже своеобразный пейзаж за окном — кладбище при церкви Троицы, старейшей в Нью-Йорке.

— Вон, белая пирамидка, надгробие Александра Гамильтона, создателя здешней финансовой системы, — показывал Джонни местные достопримечательности. — А вон там лежит Джон Астор, самый богатый человек в стране.

— Тут что, только банкиров и хоронили? — удивился Панчо.

— Полно юристов, конгрессменов и прочих. А, еще Джон Фултон.

— Кто? — хором спросили не-американцы.

— Фултон, изобретатель парохода. Большое дело сделал, доказал, что можно без паруса. Мне бы так.

— А ты разве не по финансовой части хочешь? — на этот раз удивился Ося.

Джонни сморщился и потер глаза.

— Мне радио интересно. Кстати, есть у меня одна идейка, только времени на нее нет. Бли-ин, — он повернулся к Осе, — а ты потянешь нашу торговлю, если я на месяц отключусь?

— Совсем? — рисковать чужими деньгами казалось страшнее, чем собственной жизнью.

— Ну, я буду рядом, общее направление, а вся рутина твоя. И вся прибыль за месяц тоже, — поспешил добавить Джонни.

— Мне придется бросить работу, — печально улыбнулся Ося. — А что потом? Обратно ведь не возьмут.

— Так, давай тогда на постоянную, пэйчек у тебя будет в полтора раза больше, чем сейчас, плюс процент.

— Давай его к нам жить заберем, — предложил Панчо. — Все равно комната пустует.

Еще месяц Джонни, от которого несло канифолью и особым запахом радиоприемников, появлялся в конторе от случая к случаю, что-то вымеряя, или тихо советуясь с вызванным электриком, или затаскивая в каморку мотки провода.

Ося с головой ушел в котировки, биржевую прессу и тикер-тейпы. По вечерам он падал от усталости, но выслушивал указания на следующий день от вымотанного не меньше Джонни. Кому было легче всех — так это Панчо, он разве что таскал ящики с деталями и складывал многочисленные непонятные чертежи.

Наконец, Джонни представил Майклу Кроллу доску наподобие телефонного коммутатора, только с медной шиной вдоль каждого ряда гнезд, и нескольких коробок с лампочками, кнопками и наушниками.

— Начинаем демонстрацию! — провозгласил Джонни.

Несколько клерков, внимательно изучавших инструкцию, надели наушники и уселись перед коробками, а две барышни, точь-в-точь как телефонистки, встали у доски.

— Мистер Кролл, выставьте маржин-коллы.

Глава брокерской конторы свел брови к переносице и на каждой шине подвинул полозки слева и справа к отверстиям, под которыми были подписаны цены.

— Берем вчерашнюю ленту, — продолжил Джонни и принялся диктовать котировки.

Барышни у доски переставляли медные штекеры с разноцветными шляпками в то или иное гнездо под нужной ценой. В двери торчала целая куча зрителей, стараясь пролезть вперед, пихаясь и сдавленно шипя.

Когда первый гвоздик встал в гнездо над полозком, на одной из коробок загорелась лампочка.

— Продаю! — немедленно отреагировал клерк.

После нескольких минут имитации работы Кролл пожевал сигару:

— А если она промахнется и вставит не в то гнездо?

— Ошибки бывают всегда, даже без этой системы. В конце концов, мог ошибиться и телеграфист на той стороне.

— Так удобнее, мистер Кролл, — подал голос один из клерков. — Не нужно держать все цифры в голове и постоянно смотреть на доску.

— Нда? — хозяин забрал наушники и сел за стол сам.

Через неделю система работала в полный рост, а Кролл, убедившись в ее полезности, расширил число позиций и с гордостью демонстрировал ее коллегам.

— Где взять? Кто делает? Как заказать? — сыпались вопросы.

Так возникла Grander Commutations. Нанятые сотрудники паяли схемы, Джонни заказывал материал и контролировал процесс, а вся биржевая активность осталась на плечах Оси. Как ни странно, прибыль даже выросла.

— Пошли, сегодня тебя заменит Смит, — Джонни выдернул Осю из тумана котировок. — Монтируем в одном очень интересном месте, прямо в Нью-Йоркской бирже.

За три дня Ося увидел столько людей в белых шелковых кашне и цилиндрах, сколько раньше не видел даже в кино. Клиентами их клиента были самые известные промышленники и банкиры Америки — Форд, Морган и сам Рокфеллер.

Вкалывали Грандер и Ко так, что под конец монтажа Джонни заснул на стуле. Ося шел мимо на цыпочках, но его вдруг ухватила рука шефа:

— Ты поедешь со мной в экспедицию?

— Какую? — обалдел Спектор.

— Открывать новые земли! На Клондайк! В Россию! Мы построим самолет! Я буду Одинокий Герой, а ты…

Больше, чем несуразные призывы Осю напугали остекленевшие и почти неподвижные глаза Джонни, но ситуацию спас Панчо. Он грубо встряхнул своего подзащитного, а когда это не помогло, влепил ему пощечину.

Джонни вздрогнул, проморгался и неожиданно сказал:

— Mat' moya zhenschina…

— Ты что, русский??? — обалдел пуще прежнего Спектор.

— Мама из России, — массируя шею, отозвался Грандер.

— А что это было?

— Никто, блин, не знает. Главное, не давай мне дремать днем и все будет хорошо.

— Эй, парни, — прервал их Панчо, — невежливо говорить на языке, который не все понимают.

Ося и Джимми переглянулись, ойкнули и перешли обратно на английский.

После заказа из Биржи бизнес крепко встал на ноги — брокеры стояли в очереди, Грандер-младший свалил всю работу на специально нанятого инженера-электромеханика, а сам вернулся к Кроллу, торговать.

На ланче, когда все давились у кофейника, Джонни выудил бутылку с желтой непрозрачной жидкостью и налил себе полный стакан. Комнатку наполнил запах апельсинов…

— Свежевыжатый? — с завистью спросил Смит.

— Нет, в бутылках, продают по двадцать центов.

Через минуту бутылка разошлась на «дай попробовать!» А потом и вторая.

— Где купил?

— В гросери*, на Олбани-стрит.

* Гросери, grocery — бакалейная лавка.

С того дня апельсиновый сок прочно прописался на ланчах — сперва у Кролла, затем у других брокеров и вскоре по всему городу. Дотошный Ося полез читать мелкий шрифт на этикетке и поднял глаза на Джонни:

— Доллак, Грандер и компания?

— Ага.

Чуть позже Ося узнал, что именно Джонни подсказал отцу способ получения концентрированного сока при пониженном давлении, оттого из Флориды в Нью-Йорк и другие города повезли не вагоны апельсинов, а цистерны концентрата, а цена стакана сока во всех заведениях составила те же пять центов, что и чашки кофе.

Работа бок о бок начисто вышибла из головы Джозефа Шварца (то есть Иосифа Спектора) классовую ненависть. Как можно ненавидеть человека, который работает не меньше тебя, знает больше и ни разу не поц и не жлоб? Да еще вытянул тебя со дна жизни и дал неслабую перспективу.

В конце августа по коридорам конторы шатался строительный подрядчик с карандашом за ухом, рулеткой и блокнотом. Он вымерял расстояния, заходил во все незапертые помещения, что-то строчил и выглядел как строительные подрядчики — кепка, костюм из прочной ткани, башмаки, в которых можно и на стройку, и в сабвей.

Но некая странность напрягала Осю — даже не шрам на неподвижно вздернутой правой брови. Ося пару раз прошел мимо, подглядел через плечо в блокнотик — ничего особенного, чертежик с размерами и указанием куда открываются двери.

Тихо напевает? Ну, привычка такая.

Напряженный взгляд? Ну так человек работает.

Военная выправка? Недавно кончилась война, кругом полно отслуживших.

Излишнее любопытство? Вроде по делу.

Только когда подрядчик затеял мерять комнату для ланча, где его не заглушал шум работы, Ося допер — тот дудел не что-нибудь, а махновскую «Эх, за матушку Галину!»*

* Эх, за матушку Галину — она же «Марш дроздовцев», «По долинам и по взгорьям» етс.

Но весь образ подрядчика никак не вязался с Революционной повстанческой армией Украины или с Рабоче-крестьянской Красной армией.

Озарение накрыло внезапно и Ося метнулся к Джонни:

— Это не подрядчик!

— А кто?

— Он напевает «Марш дроздовцев»!!!

— Ну, блин, эмигрант, то есть иммигрант.

— И сразу подрядчик?

— Панчо, — распорядился Джонни, — посмотри сам на него, а я позвоню менеджеру.

Через пять минут слегка побледневший Джонни положил трубку телефона:

— Никаких подрядчиков менеджер не вызывал.

— У него глаза убивавшего человека. Я прогоню его, — доложил Панчо.

А Джонни повернулся к Осе:

— Ты стрелять умеешь?

— Спрашиваешь!

— Тогда держи, — на самом дне саквояжика Джонни нашлись пистолеты.

— Думешь, ограбление?

— Что здесь грабить, Ося? Тикерную ленту мешками? Деньги-то в банке лежат. Это за мной.

Историю с похищением Ося уже знал, поэтому сжимал пистолет так, будто хотел выдавить из него апельсиновый сок.

А в коридоре Панчо и подрядчик бодались взглядами. И штабс-капитан Михаил Крезен, стрелок Дроздовского пехотного полка, ходивший в штыковую на пулеметы, впервые столкнулся с равным противником — Панчо тоже участвовал в самоубийственных атаках на пулеметы, пусть без штыков и верхом.

Крезен отступил.

Почти сразу на лифте приехали служители и вежливенько вывели его из здания.

А троица, ежесекундно озираясь, добралась до квартиры и только там расслабилась. Панчо прямо в одежде упал на свою кровать, Ося отправился на кухню готовить ужин, а Джонни разбирал почту.

— Эй, парни… — негромко позвал он, закончив шуршать бумагой. — Собирайтесь, завтра мы переезжаем.

— Куда? — спросил Панчо, не вставая.

— В Бостон.

— За каким??? — тут уж мексиканец поднялся.

— Массачусетский институт технологий зачел результаты моих школьных экзаменов, сданных экстерном. Меня зачислили в студенты.

Глава 6

От сессии до сессии живут студенты весело

Бостон понравился мне куда больше Нью-Йорка — почти европейский город, даже трамваи катили по улицам степенней, чем в суетном Нью-Йорке. Больше Желтогорск, чем Москва, если в привычных мне терминах. Плюс здесь столица самодельной американской аристократии — «бостонских браминов», полусотни семей с родословными от первых колонистов, а то и дальше (кое-кто утверждал, что аж с XIII века). Из них вышли десятки и сотни сенаторов, мэров, губернаторов, банкиров, промышленников, филантропов, ученых… Президентов? А как же — Адамс, еще один Адамс, будущие Кулидж (нынешний вице-президент) и Франклин Делано Рузвельт как раз из «браминов».

Хороший город. Не задушенный сверху небоскребами, а с боков — фабриками и предместьями, не исчерченный надземным сабвеем. Тут все человечней, даже Boston Braves* лупили битами по мячу интеллигентней, чем New York Giants*.

* Boston Braves, New York Giants — бейсбольные команды

А еще тут не давило ощущение Вавилона — вихри от пылесоса, тянувшего в страну тысячи иммигрантов, сюда долетали краешком.

В кабинет декана электротехнического факультета Массачусетского института технологий меня привела юридическая коллизия.

— Видите ли, мистер Грандер, — осторожно начал Роберт Вандерграф, — все студенты бакалавриата обязаны проживать в общежитиях института в течение первого года обучения.

— Прекрасно, я готов.

— Однако, мы не имеем права селить в общежития лиц моложе восемнадцати лет, а вам пятнадцать.

— Погодите, — посмотрел я в добродушное лицо декана, усеянное веснушками, — а как же меня приняли?

— По результатам экстерната, — вздохнул Вандерграф. — Это наша ошибка, что не обратили внимания на возраст.

Блин, эдак меня сейчас с извинениями выпрут на мороз и прощай диплом? Не-ет, мы так не договаривались… Тем более, что я сам собирался жить отдельно — лабораторию в общаге не развернуть.

— Но за меня уже внесена плата за первый год.

— Все так, мистер Грандер, — сокрушенно развел руками декан, а потом спросил с надеждой: — Может, вы вернетесь к нам, когда вам исполнится восемнадцать?

Ага, разбежались. Чем себя занять три года, я найду, но мне нужны кое-какие сведения местного, так сказать, происхождения, чтобы легализовать мои знания. Можно пойти по пути «самоучки», но диплом МИТ сильно облегчит процесс «врастания» в инженерную и научную среду.

— Не хотелось бы терять три года.

— Понимаю, мистер Грандер, понимаю. Тогда вам предстит беседа с президентом института мистером Страттоном, это уже его компетенция.

Страттон выслушал меня, пошевеливая жесткой щеточкой усов на пятиугольном лице, заверил, что если меняются времена, то должны меняться и правила, и после короткой консультации с юристами, нашел выход: меня зачислят «вольнослушателем», то есть не совсем полноправным студентом, но с допуском к занятиям и экзаменам, через три года их зачтут, а меня зачислят сразу на четвертый курс. Но я не уверен, что так бы обошлись с обычным талантливым парнем, а не с Грандером-младшим.

Подходящее для моих целей жилье нашлось сразу же — множество студентов обитало в так называемый «братских домах», принадлежащих обществам вроде Фи-Каппа-Тета, Сигма-Альфа-Эпсилон или Дельта-Каппа-Бета. Любое сообщество в высшей школе тут почему-то принято именовать греческими буквами, от большой образованности, наверное. Так что ситуация, когда молодые люди из МИТ или Гарварда снимали целый дом, никого в Бостоне не удивляла, удивляло другое — мой возраст. Пришлось телеграфировать отцу, вызывать юриста с полномочиями, вся эта морока заняла еще неделю, но в итоге у нас образовался двухэтажный викторианский домик красного кирпича с неиспользуемым зимним садом. Что характерно — в Кембриджпорте, несколько на отшибе, а не в самом кампусе и не на другом берегу Чарльз-ривер в Бэк-Бее, где каждый третий дом занят будущими инженерами.

На первые лекции шел с некоторым трепетом — пусть я на сто лет впереди, но МИТ это серьезно. Что подтверждала солидная архитектура кампуса — классицизм, колонны-пилястры-капители, дорохо-бохато, чисто римский Форум. Американцы вообще прибивались по Римской империи, чуть ли не духовными наследниками себя числили.

Над главным зданием возвышался купол, Дум, как его называют; между крыльями, вопреки ожиданиям — не вымощенная камнем площадь, а широченная лужайка. Несколько корпусов, все в одном стиле и построены пять-десять лет тому назад. Поначалу я все гадал, откуда у технологического института деньжищи на такой размах, а потом мне разъяснили: некий анонимный благотворитель с 1910 года ввалил в МИТ двадцать (!) миллионов долларов. Это нынешних, тяжеловесных, а в ценах моего столетия раз в пятнадцать больше. Все, разумеется, гадали, что же это за филантроп такой, а пару лет назад выяснилось — Джордж Истмен, тот самый, который «Кодак» придумал и одноименную корпорацию основал. Вот так вот, люди по всему миру фотоаппаратами щелкали, а на их копеечки, центы и пфенниги построили университет в Бостоне.

Вопреки внешней тяжеловесности строений, студенты тут такие же веселые разгильдяи, как во всем мире, только с поправкой на «инженерный подход».

— Мальчик, а ты что тут делаешь? — четверо старшекурсников, дежуривших у входа, нависли прямо надо мной.

Сзади придвинулся Панчо.

— Доброе утро, джентльмены, я вольнослушатель факультета электротехники, — попытался я пройти внутрь, но тщетно.

— У нас нет такого факультета, — с серьезной рожей ответили главный, — и нас не предупреждали, что слушателями могут быть дети.

Эту фишку узнал Ося — тут факультеты принято называть по номерам, нечто подобное было в свое время в Московском авиационном институте. Машиностроение — второй, материаловедение — третий, строительство — первый и так далее.

— О-кей, шестого факультета, мои сильно взрослые друзья, — и я протянул старшему ладонь для рукопожатия.

Он машинально подал руку, я крепко сжал ее, чтобы не вырвался и взялся поверх второй рукой. Старшекурсник с воплем дернулся обратно.

А всего-то делов — ручная динамо-жужжалка, конденсатор и два проводка в рукавах.

Двое дежурных хрюкнули и спрятались за спины товарищей.

— Ну так что же, меня пропустят или нет? — я протянул ладонь следующему, но он почему-то спрятал руки за спину.

Первый месяц ничего интересного на лекциях не давали, новички знакомились, старшекурсники ходили смотреть на новое чудо МИТ — вундеркинда в моем лице, а мы с Осей и Панчо каждую свободную минуту тратили на обустройство дома.

На новоселье нас посетили мистер и миссис Грандер. Мои биржевые успехи и твердое стремление к инженерному диплому вселили в них уверенность, что мальчик, наконец-то, взялся за ум и двинулся по правильному пути.

Я представил им Осю как своего сотрудника, отец отнесся беспристрастно, а вот мама…

— Джозеф, то есть Иосиф… Он что, еврей? — похоже, происхождение Оси восхитило ее значительно меньше, чем способность изъясняться на русском.

— Осип из Одессы, мама, — чуть сместил я акценты, — там все такие, ты же знаешь.

Мама промолчала, только скептически приподняла брови,

Отец прошел по всему дому, оценил двери (сплошные, в отличие от принятых тут с витражными окошками), ставни, спальни, общую комнату, кухню и вообще все на свете.

— Прислугу уже наняли? — только и спросил.

— Пока обойдемся, убраться и приготовить поесть несложно, доллары сейчас не лишние, мы будем делать лабораторию вместо зимнего сада.

— Это на какие деньги?

Я малость опешил:

— Доходы от биржи… от фирмы…

— Нет-нет, прибыль я перевожу на специальный счет, чтобы оплатить следующие годы твоего обучения.

Мать моя женщина, это все планы псу под хвост!

— Но мы заработаем еще!

— Вот и зарабатывайте. А пока на эти глупости нет денег.

— Это не те деньги, которых у вас нет, — мягко, но вместе с тем непреклонно вступил Ося.

— Знаете ли, молодые люди, не в деньгах счастье, — отрезал отец, — вам учиться надо.

— Согласен, не в деньгах, но хотелось бы убедиться в этом лично, мистер Грандер. Хотите пари?

— Какое, Джозеф?

— Если за месяц мы заработаем на следующий год обучения, то вы не будете переводить прибыль.

Я кивнул, подтверждая участие.

— По рукам.

Чуть позже, я припер Осю к стенке:

— Ты что-то знаешь?

— Ну, там впереди две большие сделки, и мы можем перекредитоваться и показать прибыль.

— Действуй.

Гигантские планы пришлось отложить и пока делать лабораторию «на медные деньги». Мы сильно урезали расходы, выгребли резервы, и даже пригласили студентов-волонтеров помочь. Слух об этом прошел по всему институту и в одно из воскресений возле дома остановился автомобиль, из которого вылез пожилой человек в рабочей одежде. Слегка сдвинув с высокого лба пролетарскую кепку, он расправил жесткие усы, вытащил из багажного отделения ящик с инструментом и через минуту позвонил в нашу дверь:

— Добрый день, это здесь требуется помощь?

— Мы не нанима… Мистер Страттон??? Вы?

Нас явился поддержать лично президент МИТ — в юности он работал плотником и столяром, а потом превратил это занятие в хобби.

После чего от добровольцев отбоя не было, а на два рабочих стола, вкусно пахших свежим деревом, мы заказали и с помпой приколотили маленькие бронзовые таблички «Изготовлено президентом МИТ Самуэлем У. Страттоном». Но больше всего меня растрогала уверенность Оси и Панчо в успехе — ребята вложили в лабораторию все свои небольшие сбережения.

Месяц мы пахали как проклятые, Ося не вылезал из телеграфного отделения, но пари выиграли. Ну как выиграли… Недобрали малость и в долги влезли, но если дальше пойдет хотя бы вполовину так же хорошо, то месяца за три-четыре мы все закроем. Но вообще надо думать, как увеличивать доходы.

Стратегия-то более-менее ясна — средний американец как следует не напуган, верит в непрерывный рост рынка, чем беззастенчиво пользуются брокеры, владеющие инсайдом: кто больше знает, тот и капусту рубит. Да еще неразвитая информационная сфера, достаточно заплатить одному журналюге, чтобы он тиснул в газетку нужную статейку, как цена дрыгается вверх или вниз. И этим тоже широко пользуются умные люди — организуют вбросы, от публикаций до слухов. Сегодня «все пропало!» и цена вниз, завтра «да все отлично!» и цена вверх, вот на эти два процента и живут.

Дикий покамест тут рынок, за него еще толком не взялись регуляторы, даже законов нормальных нет. А вот как Депрессия грянет, тогда-то мужики и перекрестятся — и законы нужные примут, и за инсайд штрафовать станут, и даже за махинации сажать.

А сейчас нужно неотрывно следить за ключевыми игроками. Если дело просто в инсайде, первыми начинают два-три «самых догадливых», следом их ближайшее окружение, а уж потом спохватываются остальные. То есть, если знать, куда смотреть, и смотреть внимательно, можно ловить такие движения на втором такте, вместе с «приближенными», и присоединяться. Или наблюдать за действиями «организованных брокерских сообществ» — за два года работы мы определили десяток таких групп. Собираются, составляют планы, сговариваются о действиях и давай качать рынок!

Но если идти след в след за ключевыми, можно перескочить с сотен долларов в месяц на тысячи, может быть, на десятки тысяч. А мне нужны сотни и миллионы. Вот если бы иметь возможность вбрасывать информацию или, по крайней мере, знать о планах заранее…

И вот тут меня клюнуло — мать моя женщина!!! Я же миллионер! У меня же в руках…

— Эй, ты чего вскочил? — Панчо, как обычно, сидел после трудов в кресле и читал газеты.

— Идея пришла, сейчас я ее думаю, — помчался я в зимний сад.

А оттуда в кухню. В гостиную. В спальню. Обратно в зимний сад. Канифоль. Кофе. Табак. Лаванда. Канифоль.

Ком-му-та-то-ры! Наши биржевые коммутаторы. Готовая сеть для прослушки, даже с питанием морочиться не надо — все подключено стационарно. При техобслуживании втыкаем пару-тройку лишних деталек и вуаля, можно слушать… Даже не обязательно слушать — достаточно качать данные, где и как выставлены полозки.

Богатая идея, очень богатая… А если сделать нормальную прослушку и внедрить ее туда, где собираются ОБС — еще богаче. А если вбрасывать им свою информацию и отслеживать реакцию…

Но здесь нужны подставные фирмы в три-четыре-пять слоев, ведь если какой сукин сын вычислит, что тут замешана Grander Commutations, то мне конец. Тут такие деньги, что гангстерам и не снились, утопят даже не с тазиком, а с ванной цемента,.

Я даже вспотел, пока обдумывал. В любом случае, такое с бухты-барахты не внедрить, нужно время создать технику, подставные фирмы… А самому потихоньку пролезть в «биржевые гуру» — ну там, статеек напечатать с предсказаниями и вообще понадувать щеки, уж всяких умных слов я накидать могу столько, что местным мало не покажется.

Стану создателем «технического анализа рынка», или лучше назвать его «инженерным»? Неважно, мэйнстрим определен.

Первый курс в Бостоне пролетел пулей, только к лету мы немного наладили все направления и даже выкроили немного свободного времени. Панчо и Ося дозубривали английскую грамматику и в целях выработки навыка, читали друг другу вслух газеты. В гигабайтах порожняка о местных выборах, заседаниях городского совета, бутлегерских перестрелках тонули сообщения о событиях в мире. Гиперинфляция в Германии (вот бы мы порезвились, только не дотянуться), гражданская война в Ирландии, британский мандат в Палестине. Красные сбросили белых в Тихий океан, турки греков в Ионическое море, гангстеры очередную жертву в Гудзон.

После марша сторонников на Рим премьер-министром Италии стал некий Бенито Муссолини, после смерти президента Гардинга его пост занял Калвин Кулидж, а семью Дженовезе возглавил Джузеппе Массерия.

В апреле женился английский принц Альберт и американские газеты неделю сходили с ума, описывая приготовления и церемонию. Говард Картер открыл гробницу Тутанхамона и американские газеты неделю заламывали руки, подсчитывая стоимость найденного. Полицейский департамент Нью-Йорка упек за решетку некоего Амброзио Маццарино и американские газеты неделю обсуждали, как правильно бороться с мафией.

В тени таких эпических событий, как первый полет дирижабля «Шенандоа», пятнадцать сантиметров снега в майском Мичигане и сооружение знака HOLLYWOODLAND в Лос-Анджелесе, затерялись и военный переворот Примо де Риверы в Испании, и даже создание СССР.

Панчо очень огорчился в июле, когда застрелили его тезку генерала Франсиско Вилью, но малость воспрял при новостях об аграрной и социальной реформе в Мексике.

Ося к тому же пытался отслеживать влияние новостей на курсы акций, но пока получалось плохо — информационная связность общества маловата. Если, скажем, известие о дирижабле могло заметно подстегнуть котировки причастных компаний, то приход Муссолини к власти влияния почти не оказал, хотя масштаб и воздействие на историю несравнимо. То есть мое весьма общее знание о дальнейших событиях XX века позволяло неплохо играть «в долгую». Но для этого нужны большие-пребольшие деньги, которые можно получить только игрой в короткую, а для этого необходимо помнить буквально по дням, что и когда происходило.

Мы даже пофантазировали о том, как можно качать курсы акций, если владеть собственным новостным агентством. И перешли к более насущным делам — к пентоду.

— А что это? — полюбопытствовал Ося, когда я обозначил цель.

— Вакуумная лампа для коротковолновой связи.

— Так все патенты на вакуумные лампы у RCA, для нас тут денег нет.

— Во-первых, не все патенты, а во-вторых, нам нужно имя.

Во всяком случае математический аппарат для расчета имелся, вакуумные триоды выпускали уже лет десять, тетроды существовали как предпромышленные образцы, так что пентод должны были создать вот-вот. Даже если взрослые дяденьки из Radio Corporation of America (патентного объединения Westinghouse, General Electric, AT T и, внезапно, United Fruit Company) оттягают права, то приоритет в любом случае останется за нами.

Уже при планировании выяснилось, что моих компетенций недостаточно и нужно привлекать химиков с десятого факультета.

Поиски нужного человека привели меня в новолуние под восточную трибуну Harvard Stadium.

Цок-цок-цок — подковки на башмаках стучали все ближе и ближе, звук шагов в ночной тишине разносится далеко и четко.

Мы лежали в глухой тьме, укрывшись темно-серыми накидками и напряженно вслушивались — сторож совершал полуночный обход.

К «мальчику» в МИТ за год привыкли, но все равно настоящим «инженером» я пока не стал — мало учиться, надо участвовать в «общественной жизни».

Многие забавы, вроде загулов с выпивкой (несмотря на сухой закон) или игры за спортивные команды института для меня пока недоступны в силу возраста, оставались студенческие пранки.

Руководство смотрело на них сквозь пальцы: лучше пусть студенческое буйство выливается в дурацкие шуточки, нежели во что-то иное. Так что тут как здрасьте при большом скоплении гуляющих швырнуть кусок металлического натрия в Чарльз-ривер, втащить карету в ректорский кабинет или обложить снежными блоками дом конкурирующего братства, начисто перекрыв вход. Или начудить в рамках традиционного противостояния ВУЗов.

— Школа выше по реке играет с Йелем через месяц, — флегматично сообщил Генри Хикс, практически двойник Бастера Китона.

Гарвардский университет действительно находился выше по Чарльз-ривер, в Кембридже, и такое именование было своеобразным шиком «инженеров». На Хикса же я вышел в поисках химика, а уж он пригласил меня на собрание некоего «оргкомитета». В комнате плавали клубы дыма, но в отличие от сигаретных, трубочные были куда приятней. Выделываясь друг перед другом, химики ароматизировали табак кто вишней, кто апельсином, кто черносливом, а кто и коньяком.

— Нужно засветить название МИТ, коллеги, — Хикс изо всех сил подражал «каменному лицу» Китона.

— Воздушный шар! Фейерверк! Покрасить трибуны! — посыпались предложения.

— Фейерверк неплохо, но он быстро закончится. Нужно, чтобы буквы «МИТ» возникли внезапно и остались до конца игры. Думаем, инженеры.

— А если выгоревшей травой? Кругом зеленый газон, а посередине желтые буквы.

— Красиво, но как?

— Подобрать реактивы, полить, чтобы пожухла…

— Но вот как сделать, чтобы это произошло быстро…

И вот тут черт дернул меня за язык:

— Пропитать ночью горючим составом, на игре поджечь.

— Лихо, Джонни, лихо. Но так можно спалить до черта лишнего.

— А есть ли у вас детонирующий шнур, мистер Хикс? — проснулся во мне сапер.

Полторы сотни метров шнура добыл Элайя Кроненшилд, чей отец служил полковником в Инженерном корпусе армии США. Секретность и режим вообще не конек американцев, тем более сейчас, когда после Великой Войны склады раздулись, а численность армии, наоборот, сократилась.

Забор с торцевой стороны Harvard Stadium, построенного подковой по типу римского ипподрома, мы перемахнули около полуночи и затаились в тени, А пока дотошный сторож закончил обход, совсем задубели — не май месяц, градусов сорок богопротивного Фаренгейта или пять православного Цельсия.

В эту авантюру я окончательно вписался только после серии экспериментов с подрывом удаленных лужаек. Определили нужную глубину залегания шнура, заготовили специальные лопатки и накидки, дождались безлунной ночи…

Сложнее всего оказалось с разметкой, но здесь выручили химики с люминофорами — маячки на стенах трибун давали направление длинных ножек букв. Дальше просто: подрезать дерн на нужную глубину, отвалить, проложить шнур, завалить обратно и слегка прибить. Шнур таскал Панчо, наотрез отказавшийся отпустить меня одного.

Мы успели сделать все три буквы, оставалось только присоединить электродетонаторы и проложить кабель, когда внутри стадиона стукнула дверь.

Блин, до обхода еще час!

Цок-цок-цок.

Из тоннеля на поле показался луч света, а затем и сторож с фонарем.

Я чертыхнулся — ведь говорил же, надо создать группу для отвлечения сторожей, если вдруг они нарушат расписание обходов!

Хикс тогда отмахнулся трубкой:

— Мы не можем раздувать состав участников, иначе секрет не сохранить.

Ну вот и не раздули.

Пятно света ползло вдоль стенки, отделявшей трибуны от поля, а я молился, чтобы никто не забыл прибить дерн.

Первым в луч сильного фонаря попался именно Хикс. Нервы не выдержали, он вскочил и кинулся бежать к забору, сторож засвистел и бросился в погоню, тут уж сорвались и остальные…

Через пять минут на лужайке стадиона остались мы вдвоем с Панчо. Пользуясь суматохой, добрались до кучи инвентаря и заныкались между тачек и газонокосилок.

Выбрались мы только за полчаса до рассвета, но домой я едва дошел — шарахнула температура, последние метры Панчо буквально тащил меня, он же уложил в постель, вызвал доктора и вообще исполнял роль сиделки.

Через работающих в лаборатории студентов новость дошла до «оргкомитета» и на следующий день меня визитировали Хикс и Кроненшилд.

Панчо принес стулья и гости уселись в моей комнате, пропитанной благоуханиями анисовой микстуры, лимона и меда.

— Не расстраивайся, Джонни, — потрепал меня по руке Хикс. — Не вышло в этот раз, выйдет в следующий!

— Я не расстраиваюсь, — прохрипел я закутанным горлом. — Тем более, мы с Панчо все проложили.

— Там же приезжала полиция??? — ахнул круглолицый Элайя.

— Как приехала, так и уехала, нас не нашли. Да и не сильно искали.

— Погоди, ты и кабель проложил?

— Да. И детонаторы поставил.

— Не отсыреют?

— Нет, — я страшно чихнул, отчего слушатели отшатнулись, и продолжил: — Все сделал, как планировали, в резиновых трубочках.

— Вот молодец! — Хикс даже не удержал бесстрастное выражение лица и расплылся в улыбке.

— Главное, чтобы сработало на игре.

Ребята очевидным образом прислушивались к звукам из лаборатории — наверняка их сюда привела не только забота о товарище, но и банальное любопытство.

— Панчо, покажи гостям, над чем мы работаем, — махнул я рукой и откинулся на подушки.

Оклемался я как раз к матчу Гарвард-Йель, входившего в программу принципиального соперничества двух университетов из Лиги плюща*. К полукруглой стороне стадиона, до одури напоминавшей Колизей (я говорил про зацикленность американцев на всем римском?) валили толпы студентов с подружками, вились флаги и вымпела, публика рассаживалась на бетонных ступенях амфитеатра. Мы же наблюдали из-за забора с открытой стороны «подковы».

* Лига плюща — объединение восьми самых престижных университетов США.

Оркестры отыграли обязательное приветствие и бодалово началось. Команды, на мой взгляд, примерно одного уровня, нынешняя тактика в американском футболе туповатая, но надежная — игрок получал мяч при розыгрыше и ломился носорогом вперед. Его через два-три шага валили, судья разгребал свалку, назначал новый розыгрыш и так ярд за ярдом куча-мала приближалась к воротам Гарварда.

Ор на трибунах стоял неимоверный — красно-белая сторона бесновалась не меньше синей:

— Go, Yale, go!

— Hold, Harvard, hold!

Как ни упирались гарвардцы, йельцы к перерыву оторвались на пять очков и завоевали право выпустить на поле свой оркестр. Повинуясь жезлу тамбурмажора, трубачи и барабанщики на ходу выдали гимн Йельского университета — под овацию синих и насупленное молчание красно-белых. Оркестранты маршировали, разделялись на части, проходили строем сквозь строй, а дирижер всячески выделывался перед Гарвардской трибуной и, в особенности, перед понуро молчащим оркестром хозяев.

Наконец, йельцы свернули показательные выступления, а из тоннеля на поле показались обе команды.

Я замкнул контакты.

Глава 7

Илон Маск на минималках

Со змеиным шипением пыхнули язычки пламени в форме букв, стадион замер, через секунду ветер разогнал курившиеся над закладкой дымки: на зеленом газоне игрового поля четко выделялись полосы пожухлой, а кое-где и обгорелой травы в форме букв М, И, Т.

Трибуны взорвались — йельская хохотала, гарвардская возмущенно свистела, над сидевшими отдельно студентами МИТ вскипело облако красно-серых флагов «инженеров».

Пользуясь общим замешательством, члены «оргкомитета» тесно обступили нас, под их прикрытием я отсоединил и убрал батарею в чемодан, после чего мы с Панчо выбрались из неиствующей толпы у забора.

С трудом сдерживая желание рвануть бегом, мы спокойно перешли Чарльз-ривер по мосту Андерсона, прямо в кампус Гарварда. Быстрее, конечно, по Вестерн авеню или Ривер стрит, но там мосты откроют только через пару месяцев. Ну и еще — кто подумает, что негодяи, подложившие такую свинью гарвардцам, пойдут прямо в пасть ко льву? Дома я просто рухнул на кровать и смог встать только к вечеру — догнал нервяк, ноги не держали.

Нельзя сказать, что утром я проснулся знаменитым…

— Знатный шухер получился! — Ося протянул мне утренний номер Boston Herald.

Поперек всей первой полосы шел крупный заголовок «МИТ выигрывает 1:0 у Гарварда и Йеля. Звезды матча — шутники из Техно.»

Разумеется, имена героев, учинивших такое непотребство, быстро ушли в народ и я понемногу ощутил, что такое «купаться в лучах славы». Ровно до того момента, когда обиженная «школа выше по реке» заявила нечто вроде формального протеста и провост, то есть ректор института Теодор Лайман IV, потребовал предоставить весь «оргкомитет» под светлые очи.

Роберт Вандерграф еще вечером оповестил всех, чтобы были у него ровно в половине девятого утра. Он взял нас с собой к провосту, не скрывая, что наша судьба висит на волоске — мистер Лайман сам закончил Гарвард.

Недавний майор Инженерного корпуса сурово глядел на нас из глубины тяжелого кресла с кожаной обивкой и сквозь очки в круглой проволочной оправе. Высокий лоб, вогнутое лицо, упрямо сжатые губы плохо вязались с нашими надеждами на милосердие и сострадание.

— Подойдите, разгильдяи, подойдите, — произнес провост. — Дайте мне отругать вас.

Оргкомитет несмело сделал несколько шагов, я держался за спинами товарищей.

— Черт побери! Как это вы ухитрились заминировать поле стадиона? Это слишком, джентльмены, слишком! Что следующее вы взорвете? Бросить натрий в воду еще куда ни шло, не возражаю. Но взорвать Harvard Stadium! Повторяю, это слишком!

— Поэтому-то, как вы можете видеть, они смущены, полны раскаяния и просят их простить, — вступился за нас Вандерграф.

— Смущены и полны раскаяния? Гм… — недоверчиво сжал губы провост. — Я не верю этим хитрым лицам. Особенно вон тому, с физиономией ангелочка. Подойдите-ка сюда, мистер!

Поскольку Лайман указывал именно на меня, пришлось напустить самый сокрушенный вид и приблизиться.

— Вот как? Что же мне рассказывали о каком-то молодом человеке? Ведь это ребенок, совершеннейший ребенок! И это он заминировал поле?

— И лично подорвал заряд.

Провост хмыкнул:

— И детонаторы не отсырели? Ну-ка, молодой человек, расскажите, как все произошло.

Вандерграф и оргкомитет с растущим недоумением слушали разговор двух саперов, а провост выспросил всю схему минирования, дал по ней пару дельных замечаний и, наконец, отпустил нас со словами:

— Хватит шуточек, джентльмены, слышите? Хватит!

Стоило только покинуть кабинет и приемную провоста, как в коридоре соратники подхватили меня на руки и поволокли под неофициальный гимн института Arise all ye of MIT:

Вставайте в круг друзей все, кто из МИТ!

Будущее манит нас, а жизнь полна и хороша!

Вставайте и поднимите бокалы выше

За деяния, которые навсегда запомнят все, кто из МИТ!

По дороге к нам присоединилась еще куча народа и на лужайку перед Думом вывалила уже приличная толпа. В тесноте меня выронили, и я почел за лучшее смыться — пусть ребята празднуют, а у меня дел по горло.

У меня пентод.

Вернее, окончательная сборка того, что лаборатория наколдовала за последние месяцы. Так-то я старался дробить задачи на частные, чтобы не вводить в искушение добровольных помощников — ребята толковые, вполне могут догадаться.

Тем более, что там всей хитрости — воткнуть еще одну сеточку между экранирующей и анодом. Главное, подобрать шаг ячеек так, чтобы сетка основной поток электронов на катод пропускала свободно, а вторичный блокировала. Если такое знание дойдет до какой умной головы, я бы не рискнул ставить на честность против тщеславия — вполне могут идею если не спереть, то разболтать. Поэтому все основные этапы мы делали втроем: сборку, тестирование, построение вольт-амперных графиков. Последнее довольно муторно, но знаний не требует — поменял параметры тока, снял показания вольтметров-амперметров, записал, поменял снова и так до упора.

Заявку на патент мы подали сильно заранее, без действующего образца, только с теоретическим обоснованием и приложением расчетов. Сам же засел за статью в институтский сборник. И тут встала неожиданная проблема — как писать? Как я привык или как тут принято? Выделяться или маскироваться? В конце концов решил — если моя цель заработать себе имя, то надо выделяться. Ну и накропал, осталось приложить таблицы с графиками. В тот же день, когда Ося закончил с таблицей характеристик, усатый почтальон принес толстенький пакет из Вашингтона, и мы буквально пустились в пляс: внутри был ответ из Патентного бюро Соединенных Штатов.

Я крутил в руках, гладил и даже нюхал стопочку листов, прошитых темно-синей ленточкой, с красной рельефной печатью, разглядывал подпись главы Бюро Томаса И. Робертсона. Это еще не сам патент, а подтверждение, что заявка принята, дата приоритета зафиксирована, и нам можно снимать режим секретности. Осталось спокойно довести до ума и отправить в Вашингтон «действующую модель», но уже сейчас можно публиковаться.

Редактор институтского сборника читал мою статью, время от времени поднимая на меня взгляд поверх сдвинутых на нос очков:

— Вы реально сделали все сами?

— Общий замысел, расчеты и разработку сам, лампу изготовили мои помощники, они же провели серии измерений.

— И есть образец? — все еще неверящим голосом спросил редактор.

— Приезжайте, покажем. Кстати, можно будет сделать фотографии.

Сам он не сподобился, послал двух старшекурсников. В силу моей известности среди прогрессивного студенчества, обошлось без снисходительных похлопываний по плечу, как тут принято у старших по отношению к младшим.

Собственно публикация статьи с номером патентной заявки ничего, кроме дополнительной толики уважения в институте поначалу не принесла. Зато потом, когда она дошла до радиоинженеров…

Вызов к декану прозвучал весьма неожиданно — занятия еще не закончились, дел по горло, я еще в библиотеку собирался.

— Мистер Грандер, это мистер Хопкинс, Исследовательская лаборатория General Electric, — рыжеватый Вандерграф на фоне красной рожи сидевшего у стола дядьки смотрелся бледно.

— Я требую отказа от патентной заявки! — с ходу наехал гость.

— Обоснуйте, — я отодвинул стул и в наглую уселся.

Он чуть не лопнул и дернул двумя пальцами душивший его воротничок. Того и гляди, удар хватит — такой цвет лица обычно при повышенном давлении бывают.

Но нет, он справился с раздражением и принялся выкладывать список патентов GE. А потом еще и давить авторитетом Эдисона, основателя лаборатории. По его словам выходило, что в радиотехнике все на сто лет вперед придумано именно Томасом Алвой и его сотрудниками. Тем более они придумали тетрод, а наш пентод — «всего лишь небольшое усовершенствование тетрода».

— Мистер Хопкинс, достижения мистера Эдисона неоспоримы, но мнение, что он изобрел все на свете, умаляет роль господа бога и потому ошибочно, — елейно улыбнулся я в ответ.

Я думал, он сожрет свой крапчатый галстук, но Хопкинс сдержал себя в руках и не прибил молодого наглеца сразу. Мы спорили еще полчаса и по всему выходило, что я все сделал правильно: запатентовал не общий принцип, как любил делать Эдисон, подводя под него все последующие изобретения, а конкретную модель. И правильно задружился с репортером Boston Herald, написавшем уже пару статей о «вундеркинде из Техно», ему-то я завтра и подкину историю о зарубе с GE. Если наши расчеты верны, акции всех трех электротехнических гигантов должны дрогнуть, а мы срубим немножко денег на этих колебаниях.

С конфликтом мы удачно попали в новостную паузу без крупных международных или национальных событий — ну посадили губернаторов Индианы и Оклахомы, так это обычное дело. Ну пообсуждали газеты коллизию в розыгрыше студенческого чемпионата по американскому футболу, когда Иллинойс и Мичиган завершили сезон с одинаковым счетом, так их обоих признали чемпионами. Ну случилось в Мексике очередное восстание, а в Италии король отложил заседания парламента — кого это волнует в Америке?

А вот противостояние «юного гения» и «своекорыстных корпораций» — это прикольно. Библейский мотив «Давид против Голиафа», любовь американцев к изобретателям и предпринимателям, сделавшим нечто из ничего, юный возраст — все работало на раскрутку истории. Вот случись какая серьезная гангстерская заруба, сразу бы меня и забыли, а так устроили национальное шоу. Ну, в пределах Новой Англии во всяком случае.

И мы изо всех сил пытались эту шумиху подталкивать в нужном направлении.

Увещевал нас Самуль Уэсли Статтон — мы вбросили информацию, что он старинный друг Эдисона. Лаборатория GE опубликовала интервью своего президента — я дал интервью в ответ. Написала желтая газетенка (с нашей же подачи) о негодяях, обирающих малыша — мы в ответ прислали статью, в которой говорилось что не все так однозначно.

Ося похудел, но несколько килобаксов с этих учебных качелей мы сняли.

Хохмочки кончились, когда в дело вступила RCA, и нас принялись обкладывать юристы. В стратегической перспективе мы безусловно выиграем, но во сколько это обойдется папаше Грандеру?

Лоеры бились за чужой патент, как львы, и наши ближайшие планы оказались под серьезной угрозой. Два-три судебных разбирательства — и мы погрязнем в крючкотворстве вместо продуктивной работы. Мало того, эти сукины дети начали подкапываться под Grander Commutations. И если так будет продолжаться хотя бы год, мы не сможем создать фейковые компании, без которых вся ставка на Черный Вторник накроется медным тазом.

Неделю скрипел зубами и не мог толком работать — вот тебе Америка, вот тебе богатые родители, вот тебе стабильные законы. И что? Сплошное расстройство.

Причем если нас растопчут, то мне-то пофиг — на апельсиновом соке проживу. А Ося, а Панчо? И такая злость меня взяла за все прошлые неудачи сразу! Ведь каждый раз я объяснял провал внешними причинами, а тут мне дали идеальные условия, и если я даже сейчас не вытяну, то, получается, дело именно во мне. Грош мне цена, как инженеру и бизнесмену, если не найду решения. Оставалось стиснуть зубы и карабкаться вверх, как уже делал неоднократно.

— Эй, ты опять заснул и нес какую-то околесицу! — Панчо тряс меня за плечо.

— Какую именно? — я с трудом продрал глаза.

Блин, надо нормально отдохнуть.

— Что-то вроде win-win и «тот кто нам мешает, тот нам поможет».

Меня аж подбросило — точно! Выход есть, и он не в конфронтации! Win-win, как американцы называют обоюдовыгодное решение.

— Звони юристам RCA, назначай встречу.

— Зачем? — удивился Панчо. — Ты и так с ними завтра встречаешься. Кстати, что такое wood duck?

— Деревянная утка, а что?

— Ты во сне орал, что Эдисон — деревянная утка.

Мать моя женщина, как же лоеры любят чужие деньги! Нет, не мои, а именно чужие — я ведь пентод не сам изобрел, спер у будущего автора. Но стремление оттягать как можно больше читалось в их глазах, жестах и повадках безошибочно:

— … вы же понимаете, мистер Грандер, что у вас нет производственных мощностей и, удерживая патент, вы фактически будете блокировать развитие американской радиотехники…

Вот, даже на патриотизм давят и научную славу.

— Нисколько, джентльмены. Я подумал, посовещался с коллегами и предлагаю следующее. Я передаю патент в RCA…

— За какую сумму? — сверкнул лысиной мистер Янг, юрист лабратории GE.

— Не продаю, а передаю. Вы совершенно правы, неразумно сидеть на патенте, как собака на сене, изобретение должно послужить на общую пользу.

Янг кивнул еще раз, пустив гладкой головой зайчика.

— RCA получает все права пользования, взамен оборудует нашу лабораторию.

— Она лично ваша, мистер Грандер?

— Пока да, но по окончании курса я намерен безвозмездно передать ее институту.

— Это надо включить в договор, — заметил Янг и посмотрел на юриста, присланного отцом.

— Не возражаю, — отреагировал тот.

— Какое оборудование потребуется, мистер Грандер?

— Вакуумный насос… стеклодувная печь… я подготовлю список, но проще будет установить некий лимит, поскольку новые направления исследований могут потребовать нового оборудования.

Юристы бились до вечера, но компромисс устроил всех: RCA получает вожделенный патент и благородно поддерживает молодое дарование (на чем еще и списывает часть налогов), а я получаю дорогостоящее оборудование и славу первооткрывателя.

Win-win.

Ну и пару тысяч баксов с новости, что RCA и вундеркинд Грандер достигли мирового соглашения. И дикий головняк, поскольку про нашу лабораторию теперь знали все коммивояжеры Восточного побережья.

Я, конечно, сам виноват — мало того, что впустил первого, так еще и купил у него пылесос «Эврика». Нормальный такой электрический пылесос, со щеткой на колесиках, вентилятором и длинным мешком вдоль ручки — ну сколько можно по всему дому с метелкой и совочком шоркаться? Что лопухнулся, я понял уже через пару дней — коммивояжеры полезли изо всех щелей, как тараканы. Вот ей-богу, будто по сигналу «Все сюда!» встроенной в каждого системы оповещения.

Чего только нам не насовывали!

Крайне нужный изолирующий шлем с подачей кислорода и весом, как у чугунного моста. Правда, он навел меня на одну мысль — надо заказать защитные очки из закаленного стекла.

Громадный холодильник с гордым названием Frigidarium, в котором, по мнению коммивояжера, мы должны хранить наши вакуумные лампы.

Грузовик готовых обедов в стиле «только добавь воды». Ну, мы же занятые ребята, вот чтобы не возиться на кухне. Пищевая промышленность высот «доширака» еще не достигла и предлагаемые наборы отличались не слишком приятным вкусом, как ни пытался доказать обратное продавец, глотавший демонстрационное хрючево с восторгом в глазах и белозубой улыбкой. Надеюсь, ему приплачивали за каждый съеденный обед.

Терпение лопнуло, когда нам попытались всучить «лучи смерти Мэтью Гринделла» для остановки двигателей автомобилей и самолетов. За каким хреном они нужны исследовательской лаборатории, торговый агент объяснить затруднился. Ну, типа мы научные физики, а тут такая полезная научная приблуда.

Весь поток до одури напоминал тот, который я застал до ухода в армию — «Я представитель канадской торговой фирмы, и если вы купите у меня какую–нибудь фигню, то вы автоматически становитесь представителем канадской торговой фирмы, чтобы эту фигню продать!» Красавцы, практически ничего в методике за семьдесят лет не поменяли, кроме названий.

В конце концов мы повесили на дверь табличку «Мы не покупаем», а незнакомых визитеров долго мучали вопросами, прежде чем впустить в дом.

Чем ближе Рождество, тем больше студенты, особенно первокурсники, впервые оторванные от дома, ждали писем. Дважды в день, на ланч и после ужина, около небольшого здания почты на Массачусетс-авеню, выстраивались очереди. Неопытные бедолаги мерзли, подняв воротники пиджаков — они-то считали, что быстренько добегут, заберут письмо и вернутся обратно. Внутри толчея продолжалась у окошка, у абонентских ящиков и усугублялась тем, что почтовое отделение находилось в аккурат между МИТ и Гарвардом.

Очередь четко иллюстрировала разницу в подходах: «инженеры» полагали, что между ними и Гарвардом из поколения в поколение передается эпическое соперничество, а гарвардцы изо всех сил делали вид, что никакого МИТ не существует.

Получив письма, кто сразу бежал к себе, кто вскрывал на ходу, и брел, уткнувшись и ничего не замечая вокруг, кто прислонялся к дереву или фонарю и читал, шевеля губами, слово за словом. По лицам сразу ясно — от кого и о чем письма, и вообще получены ли они.

Паренек, каждый день ждавший весточки от подружки из маленького городка на Среднем Западе, печально возвращался с пустыми руками. Добродушный увалень, домашний мальчик, перечитывал письмо от родителей и предвкушал скорые каникулы и рождественский обед. Два или три гарвардских ловеласа обмахивались веерами надушенных посланий, распространяя вокруг парфюмерные ароматы, и снисходительно оглядывали менее удачливых соперников.

А мы паковали чемоданы — домой!

Пять часов ночным поездом до Pennsylvania Station в Нью-Йорке, день на инспекцию фирмы и брокерских дел, и вечером на станции в Трентоне нас встретил Фернан на «шевроле». Неделю мы отсыпались и отъедались, Панчо пропадал на конюшне, Ося в гараже, я приводил в порядок записи. Ну и все втроем — в тире, где настрелялись до одури. И обратно, тем же путем. Поезда тут ходят часто, есть экспрессы с минимумом остановок, есть тягучие, встающие в каждом городке, выбирай любой.

Новый семестр принес курс по философии и двоякие чувства от него. С одной стороны, профессор Палфри — великолепный преподаватель, энергичный, умеющий зажечь студентов. С другой — вся его концепция состояла слепленных в кучу идей, надерганных из разных учений, от Аристотеля до Шопенгауэра.

Первоначальный скепсис улетучился, как только я понял, что профессор ломал «мозговой ступор» у ребят, воспитанных в религиозных семьях, учил не бояться лезть с вопросами в святая святых, в самое мироздание. Инженерам ведь нужен незашоренный разум, вот он и внедрял картезинаский метод «подвергай все сомнению». Разумеется, чопорный Бостон, столица WASP (белых англо-саксонских протестантов), считал его опасным вольнодумцем и чуть ли не Лениным с Троцким в одном лице, спасала же его поголовная любовь студентов.

Еще мы возились с вакуумным насосом, переданным из RCA — не новым, но как нас уверили, вполне годным. Правда, пришлось угробить почти месяц, прежде чем мы побороли его капризы.

С ним наши лампы резко прибавили в качестве и я уже задумывался над разработкой нувисторов, то есть тех же ламп, но в металлических корпусах — стекло слишком хрупкий материал для грядущей войны. Еще до Исповедальной недели (вроде как Масленицы), я закончил документацию на октальный цоколь (обычный разъем, если знать, что делать, вообще беспроблемная вещь) и отправил следующую заявку в Бюро патентов. Если выгорит, зададим стандарт разъемов и сильно упростим монтаж ламповой техники.

Собственно Масленицы в Америке нет. Есть Жирный вторник, который отмечают в традициях предков — Марди Гра по-французски в Луизиане, Фастнахт по-немецки в Пенсильвании и так далее. В благонравном Бостоне все веселье сосредотачивалось в университетах, разве что в центре на Конгресс-стрит мэрия устраивала «Блинные бега», как в старой доброй Англии — домохозяйки со сковородками мчались, подкидывая и ловя блины.

Студенты же, приехавшие со всех концов страны, вносили в праздник привычные им обычаи и нас нисколько не удивила компания в костюмах бобров — природных инженеров, символа МИТ, в сопровождении маленького джаз-банда.

— Добро пожаловать, гости дорогие! — вышел я из зимнего сада в гостинную.

Размалеванные под негров музыканты исполнили бравурную мелодию, а «бобры» принялись скакать и грызть мебель.

Под саксофон, банджо и барабаны они опрокинули сперва стулья, потом стол и комод, рассыпав по полу патефонные пластинки.

— Джентльмены, ваши шутки заходят слишком далеко!

Не обращая внимания на мои протесты, двое ломанулись к лаборатории, я успел поймать их за воротники и развернуть обратно. На шум примчались Ося и Панчо.

— Джентльмены, прошу покинуть дом!

Тщетно — оркестр играл все быстрей, а «бобры» уже отпихивали меня в сторону.

— Прекратите! — рявкнул я.

И как по мановению волшебной палочки, музыка захлебнулась, а вся орда попятилась к дверям.

— Я знал, что разумным словом можно добиться…

— Ноги в руки и до хаты! — гаркнул за спиной Ося.

— Viento fresco en popa! — Панчо одновременно пожелал гостям попутного ветра в корму.

«Бобры» натурально ломанулись наружу, я обернулся — эти двое сжимали в руках пистолеты.

С крыльца гости ссыпались почти без потерь, но последний запнулся в дверях, и его ухватил за шкирку Панчо.

Ося пронаблюдал с крыльца за бегством находников и повернулся к пленному «бобру».

— Ты кто такой, хлопчик? — проникновенно спросил Ося у гостя, вежливо тыкая ему в пузо пистолетом.

Все-таки Ося и Панчо пережили гражданскую войну, видели смерть в упор, сами несли ее, и мирные студентики оказались им на один зуб — Гарвард! Школа выше по реке затаила обиду и наиболее радикально настроенная группа решила разнести вдребезги пополам нашу лабораторию под прикрытием карнавала. Блин, неужели придется заводить охрану?

Мы сидели на поставленном на ноги диване посреди разгромленной гостинной и ловили отходняк.

— Поехали в клуб, — неожиданно предложил Панчо. — Музыка, девочки, выпивка…

— Ты помнишь, сколько ему лет? — показал на меня подбородком Ося.

— А мы ему не нальем. А так хоть повеселимся.

Откуда эти перцы знали нужный адрес, я не выяснял — наверняка шарахались в свободное время, когда пошли хорошие деньги с биржи. Мы вылезли из такси у вполне приличного заведения и шагнули под навес. Откуда этих перцев знали вышибалы на входе, я тоже не спросил, но перед нами молча распахнули двери из цветного стекла в стиле модерн. Откуда этих перцев знали симпатичная блондинка и жеманная полноватая брюнетка, неизвестно, но девицы тут же подсели к нам.

Зал превзошел мои ожидания — просторно, большой круг танцпола отгорожен кадками с неизвестными мне растениями, вроде пальмами. Вдоль обитых кожей стен от сцены ко входу шли П-образные отсеки с темно-зелеными диванами, массивными столам и маленькими лампами под зелеными абажурами. Между отсеками и танцполом два ряда столиков попроще.

Публики немного, но только потому, что программа еще не началась. Музыканты тихонько переговаривались и пробовали инструменты — саксофоны, трубы, пианино, барабаны и гитару.

Зал наполнялся — те же гарвардские франты с эмансипированными девицами-флепперами, начались танцы. Мы что-то ели, ребята с девицами отрывались в фокстротах, наконец, на сцене появился паренек во фраке, помесь стендапера и конфераньсе. После его потуг на шутки полная тетка со страусовым пером в волосах спела смешную песенку, оркестр в перерывах наяривал модные мелодии, а потом свет погас, занавес задернули и в него уперся луч прожектора.

Через пару тактов минорного блюза подключился контрабас, а в в круг света скользнула певица лет двадцати.

— Сердце на двор, — прошептал Ося, позабыв про блондинку и уставился на расшитое блестками зеленое платье в пол.

Точнее, на вырез от шеи до самого пупка, который не шел дальше только благодаря пояску на заниженной талии.

Тряхнув короткими рыженькими кудряшками, девчонка запела низким, с хрипотцой голосом.

Я почувствовал, как у меня по всему телу дыбом встают волосы.

Глава 8

My name is Tallulah

Слова песни и смысл начисто ускользали от меня, я смотрел, как после первого куплета она спустилась со сцены в зал и пошла вдоль столиков. Мать моя женщина, как она двигалась! Плыла! Не на пятку, всей тяжестью работающей девушки, а на носочек, балетным шагом, слегка виляя из стороны в сторону.

— Панчо, ты глянь, какая тазобедренная композиция! — ахнул обалдевший не меньше меня Ося и тут же получил локтем в бок от блондиночки.

— Я эстетически! — запнулся Ося и принялся что-то ворковать ей на ушко, но бросать взгляды на певичку не перестал.

— Она слишком худая, — резюмировал Панчо и притиснул счастливо пискнувшую брюнетку.

А рыженькая шла между столиками, трепала замерших мужчин по щекам, ерошила им волосы, даже выдернула у одного из нагрудного кармана белоснежный платок и махнула пару раз в такт, прежде чем вернуть.

Когда она приблизилась к нам, я наконец-то как следует разглядел лицо — нос крупноват, глаза чуть-чуть навыкате, губы пухлые вопреки нынешней моде на «бантик». По отдельности ни разу не эталон красоты, но все вместе било наповал, особенно в сочетании с пластикой и тембром.

Глаза вообще казались огромными, так что когда она полуприсела прямо на наш столик, я уже был готов — бери меня голыми руками.

Она то ли поняла, то ли почуяла и немного наклонилась. Ярче зеленых блесток сверкнула в разрезе белая грудь, мой верхний мозг отключился начисто и передал управление спинному и нижней голове.

Еще мгновение — и я бы не удержался.

Но она уже скользнула к следующему столику, оставив вместо себя только легкий цветочный аромат.

— Какая фемина! — простонал Ося и еще раз получил локтем в бок. — Дарлинг, я исключительно эстетически!

С последними тактами мелодии рыженькая изогнулась у стены и замолчала. Под овации она послала в зал несколько воздушных поцелуев — гадом буду, один точно мне — и скрылась в разрез занавеса.

Следом ушли две девицы из подпевки — блин, там еще и подпевка была??? А я и не заметил… Наэлектризовало меня так, что с волос даром что искры не срывались, хоть в сеть включай в качестве генератора.

Оркестр продудел заставку, в которой я с трудом угадал гершвиновскую «Рапсодию в стиле блюз» и перешел к танцевальным мелодиям.

Круг заполнился почти мгновенно — взвинченные не меньше меня мужчины прижимали к себе партнерш, но нашлось и несколько одиноких дамочек. По привычным мне канонам так себе — ноги коротковаты, брови выщипаны, губки эти бантиком дурацкие, но мне уже было море по колено. Глотнул из оставленного Панчо стакана и чуть не сдох — вискарь, натуральный вискарь! Выскочил на танцпол, ухватил первую попавшуюся девицу помоложе и пошел выделывать.

После второго танца мы уже двигались вплотную, а моя рука блуждала в районе заниженной талии со стороны спины. Девица хохотала над моими древними шуточками и я понял — пора!

— Эй, парни, продолжим дома!

Ося и Панчо сгребли блондинку с брюнеткой и несколько недопитых бутылок, а я свою даму. Видимо, я был достаточно убедителен, а девица достаточно пьяна — возражений не последовало.

Дома мы еще накатили, танцевали под патефон, еще выпили и вскоре разбрелись по спальням. Несмотря на кирпичные стены, слышимость ничуть не хуже чем в хрущевках — стоны и вопли доносились отлично. Время от времени участники выползали догнаться спиртным, пока оно не кончилось, так что утром я проснулся с трещащей головой и почему-то в компании блондинки.

Проснулся не сам, всех разбудила брюнетка:

— Сладкие, вызовите такси, нам на работу!

«Моя» девица выползла из спальни Панчо, глянула на часы и кинулась собирать свои вещи, что было весьма непросто — детали одежды всех трех девушек усеивали весь дом вперемешку, еще и нашего барахла хватало.

Такси увезло случайных подружек под обещания непременно созвониться, а мы собрали раскиданное и побрели на кухню, где Панчо вознамерился сварить кофе. В разговорах выяснилось страшное — у нас кончились презервативы и неизвестно, до окончания загула или одновременно? Но в любом случае, надо думать, где достать новые. Тут, понимаете ли, пуританская страна, аборты запрещены, а презервативы не приветствуются. Прямо хоть в Канаду засылай бутлегеров за дюрексами… Представил, как полиция настигает контрабандистов, а вместо выпивки в фургоне только резинки, и заржал.

Зря это я — голова чуть не взорвалась изнутри, но тут, слава богу, поспел кофе. Впрочем, по здравому рассуждению, я заменил его целой бутылкой апельсинового сока, а затем чаем с лимоном и таблеткой аспирина. Поглядев на постепенно розовеющего меня, то же самое сделали и соратнички.

Едва-едва оклемались, как явилась троица добровольных помощников и застала нас неумытыми, всклокоченными и в халатах поверх пижам. Прямо сказать, и они выглядели так себе: тоже не выспавшись, в рабочем — старых командных свитерах с буквами «Т» на груди, парусиновых штанах с дырками от припоя или олова, теннисных туфлях. Но они-то готовы к труду и обороне, а мы нет…

— Ох, не спрашивайте, — выдавил я и жахнул еще соку, — через полчасика присоединюсь.

Ребята со смешками проследовали в лабораторию, а я блаженно раскинулся на кушетке, переживая эпизоды ночной разрядки. Ну, те, которые смог вспомнить. Но с половым вопросом надо что-то решать. Шататься по проституткам так себе идея, не говоря уж о том, что большинство страшны, как атомная война. Случайные подружки тоже не вариант, намотать на винт можно как здрасьте, надо что-то постоянное. Вот если бы ту рыженькую охмурить…

Организм отреагировал мгновенно и я метнулся в спальню, чтобы никто реакцию не заметил. Прямо хоть девчонок в лабораторию набрать и замутить с одной… Они и работают аккуратнее… Нет, нельзя — парни тоже не удержатся, вместо исследований и разработок получится дом свиданий.

Но рыженькая… Стоило только представить голос и движения, как по всему телу пробегала дрожь. Кое-как справился, приняв холодный душ, но к вечеру все равно раззадорил себя воспоминаниями.

— Поехали в клуб! — дернул я Панчо и Осю, как только свалила уже третья за сегодня смена наших помощников.

— О, а мальчик-то вырос и просится на травку… — покачал головой Ося.

А Панчо рубанул напрямую:

— Ты хоть знаешь как ее зовут?

А ведь точно, я даже имени не знаю!

Ося взял телефон и минут через пять доложил:

— В Paradise, где мы были, Таллула выступает через три дня.

О, Таллула! Но через три дня…

— Может, она поет где-то еще?

— Может, и поет. Только я не буду обзванивать все ночные клубы и кабаре Бостона.

Ну да. Интернета нет, все сами, все ручками и ножками.

Два дня я провел в мечтаниях. Не совсем, конечно — в институте и лаборатории от меня в таком состоянии толку никакого, но хоть бумагами для подставных фирм мог заниматься. Как ни привлекали меня названия вроде Kum Gou Brokerage, General Major Co, Passmore Shareholders Trust, выбор пал на более унылые Zingelshuher Industries и тому подобное. Первые будут на Осю с Панчо и Поля с Фернаном, а потом надо будет искать каких-нибудь забулдыг. Кстати, надо форсировать процесс получения ребятами американского гражданства.

— Ты только посмотри на него, — комментировал Ося мои метания по дому. — Он первый раз на моей памяти озаботился крахмальной сорочкой.

И костюмом, и глажкой, и дебильными носками на резиновых подвязках.

— Бриолин, одеколон… Мы его теряем, — поддакнул Панчо.

— Он хотя бы помыл шею или поедет как поц, с немытой?

— Два часа, Хосе, — сокрушенно вздыхал Панчо, — два часа он торчал в ванной и я не понимаю, зачем, если он еще не бреется? И что он будет делать с помытой шеей, если его отошьют?

— Тоже мне горе, помоет на обратно…

— Друзья называется, — огрызнулся я. — Лучше скажите, букет уже доставили?

— Тот веник размером с пальму? — Ося сокрушенно посмотрел в прихожую, где торчал куль в цветной папиросной бумаге. — Да, и я уже вызвал грузовик, в такси он не влезет.

Но так-то мне все подколки пофиг — еще час, от силы два и я увижу Таллулу…

Второе явление оглушило не меньше, чем первое и отличалось разве что песней, но мне было без разницы. Я тревожно оглядывал зал, пытаясь понять, кто еще ломанется с букетами за кулисы…

На этот раз друзья не ехидничали, а ловко оттеснили конкурентов и к ногам Таллулы я пал в одиночестве. К хорошим, надо сказать, ногам — новое платье имело разрез не сверху, а снизу. Еще бы заменить туфли с квадратным каблуком на шпильки… ммм…

Что я там нес в тумане, пытаясь сократить дистанцию до вожделенного тела, я не помню. Но Таллула аккуратно отстранила меня ладонью:

— Ты не слишком молод?

— В самый раз! Инженеры-радиотехники возраста не имеют! — я гордо распушил хвост и тут же совершил стратегическую ошибку: начал рассказывать о своих разработках, вместо того, чтобы восхищаться Таллулой.

Так бы и остался я одним из десятков поклонников, но ухитрился заметить, что пентоды и коммутаторы ее мало увлекают, запаниковал и от растерянности брякнул:

— А еще я придумал, как делать апельсиновый сок в бутылках…

Она наклонила голову, отчего рыжая прядь выбилась из-под бандо и упала на глаза:

— Это тот, что Dollack, Grander Co?

— Да, я Джон Грандер-младший.

Вот тут-то в ее зеленых глазах и блеснул индикатор настройки, но она убрала волосы с лица таким жестом, что меня опять повело в туман, а голос разума и чувство самосохранения окончательно заглохли. Слава богу, мне хватило не мозгов, а везения не трепать о брокерской конторе — она могла посчитать меня пустым хвастуном. Или хуже, решить, что я не вру и вцепиться мертвой хваткой. А так она предпочла держать меня не слишком близко, но рядом:

— Завтра я пою с девяти вечера в Hawthorn-е, вот визитка. Все, иди, мне нужно переодеться.

Я бы предпочел остаться, но меня практически вытолкали за дверь, в руки товарищей.

— Ну что, у вас все серьезно? — с покер-фейсом спросил Ося.

— На себя посмотри! Где твоя блондинка?

— Ты же меня знаешь, если я влюбился, так это на целый день.

— Хорош трепаться, где этот Hawthorn?

Всезнающий Панчо неодобрительно хмыкнул — если Paradise заведение относительно респектабельное, то Hawthorn откровенный спикизи, подпольный клуб, где нелегальный алкоголь наливают в открытую, а не под видом чая или содовой. Зато совсем рядом с нашим домом. Но каково название, а? «Боярышник» — идеальный нейминг для шалмана!

Через сутки мы перебрались на другую сторону Чарльз-ривер, нашли несколько стоявших бок о бок небольших гостиниц и нырнули в проход между двумя из них. В конце, под ржавой пожарной лестницей, нашлась затрапезная дверка с окошком, куда я и подал вчерашнюю визитку. Вышибала внимательно осмотрел нас и впустил:

— Прямо по коридору, вторая дверь справа.

Там негромко играл джаз-квартет — хрипел саксофон, бумкал контрабас — а возле бара скалили зубы завсегдатаи.

— Мистер, сколько вам лет? — вопрос официанта, прямо скажем, поставил меня в тупик.

— Восемнадцать.

— Мы не продаем алкоголь лицам моложе двадцати одного года.

Каких усилий мне стоило не расхохотаться! Американцы на редкость упертая нация в части законов. Пусть тут торгуют выпивкой нелегально, но двадцать один год это святое!

— Я пришел слушать музыку.

— Мы также не можем продать алкоголь вашим спутникам.

— А им-то почему?

— Они могут поделиться с вами.

Панчо и Ося закатили глаза. То есть заведение, которое зарабатывает на продаже алкоголя, не будет продавать его из принципа. О-кей, приятель, о-кей.

Потом, отходя от шока и прихлебывая кока-колу со льдом, допер: а ведь официант прав! Ведь если их прихватят на продаже алкашки, то это обычное дело, кто не грешен. Нехорошо, конечно, но общество (за исключением двинутых пуритан) в глубине души их не осудит. А вот если их поймают на спаивании малолетних…

Мои юридические изыскания прервало появление Таллулы — она вышла на малюсенький подиум в почти что обычном платье и запела нечто джазовое, изредка поглядывая на меня. Низкие вибрации опять пробрали до самых пяток и я очнулся, только когда Таллулу сменил дуэт негритянок.

Вперед, за кулисы! Гримерка там одна на всех и попал в нее только отстегнув двадцать баксов вышибале.

— Привет, Джон Грандер-младший, — улыбнулась Таллула от зеркала, глядя в которое поправляла губную помаду.

— Привет, — прохрипел я.

Она скользнула по мне взглядом и скорчила едва заметную гримаску — ну да, я сегодня даже без цветов. И без айфона, или что тут принято дарить девушкам? Сумочку от Версаче? Айфон? Брюлики? Не книгу же…

— Смотри, какая красота, — без лишних слов она сунула мне под нос дамский журнал.

На рекламе томно изгибалась девица в жемчугах, но в фокусе лежало колье-чокер с блестящими камушками. Я с ужасом подумал о том, сколько это может стоить, если они настоящие, но следующая фраза позволила облегченно выдохнуть:

— Потрясные стразы, правда?

— Считай, что они уже твои.

— Ты такой милый, — она без церемоний обхватила мою шею и чмокнула в губы.

Перед глазами пронеслось, как я задираю ей подол и разнузданный секс на туалетном столике, но прежде чем я протянул руки, за дверями послышался шум, и в гримерку после короткого стука бесцеремонно всунул голову Панчо:

— Облава.

Блин, если в МИТ узнают, что меня замели в притоне, это крах.

— Пошли! — вскочила Таллула. — Тут где-то есть второй выход…

Ося героически остался прикрывать, а Таллула, Панчо и я ломились по узким подвальным коридорам, петлявшим между котельной, шахтой лифта и котлом с мазутом. Вскоре мы выскочили в в проход между двумя зданиями, близнец того, где вход в спикизи.

Там-то нас попытался перехватить некто в шляпе и плаще, но он не успел даже показать значок — Панчо с ходу вломил прямой в челюсть и добавил в бочину. Мы пробежали мимо упавшего на колени бедолаги и что есть сил помчались по Коммонвелс-авеню, слушая за спиной трели свистков, свернули на Дирфилд-стрит и дальше, на Бэй-Стейт-роуд. На наше счастье, общество Phi Delta Theta отмечало какой-то праздник и возле братского дома собралось человек сто студентов. Мы проскочили под шуточки и восторженное улюлюканье, а вот полицейские завязли…

Хоть мы и двигались быстро, но замерзли — удрали без верхней одежды, а в марте поздним вечером хорошо если не морозец, тем более, я отдал пиджак Таллуле.

Через десять минут, запаленно дыша, мы ввалились в наш теплый дом.

— Ой, ноги не держат… — Таллула плюхнулась на диванчик в гостиной.

— Очень помогает массаж, — прохрипел я, поднося ей стакан с согревающим вискариком, — могу сделать…

Панчо закатил глаза, а я зыркнул на него — сгинь, чтоб я тебя не видел! Он с ухмылочкой скрылся, а я провел Таллулу в ванну, подал полотенце, халат и тапочки. Она заперлась, а я метнулся перестилать белье.

— Эй, дон Хуан, держи, — сквозь приоткрытую дверь Панчо протянул мне пачку дюрексов.

— Где взял?

— В спикизи, у бармена, пока ты на сцену таращился.

Через полчаса она выплыла из клубов пара в махровом халате и с тюрбаном на голове. Без этой дурацкой пудры и нарисованных губ выглядела она умопомрачительно.

Начал я с пальчиков и стоп, потом потихоньку взялся за узкие щиколотки, икры, поднялся к бедрам…

Самое сложное было не спешить — внутри все кипело, особенно от ее вздохов, но я сдерживался и пробирался все выше, выше, выше…

Наконец, она тихо простонала и раздвинула коленки.

До самого рассвета меня никто не остановил, наоборот, в паузах Таллула старалась привести меня в боевое состояние.

Заснули мы в обнимку, но ненадолго — утром меня ждал МИТ и я с грехом пополам заткнул будильник на втором дребезге.

— Отстань, Гаспар, — пробормотала Таллула и накрылась с головой одеялом.

При этом наружу высунулась нога, и я понял, что если сейчас не уйду, то прогуляю все занятия. И вообще, после ночной разрядки в голове зашевелился разум.

В кухне шерудил Ося — его после краткого допроса отпустили из полиции, чему немало помогло абсолютно трезвое состояние.

Я ухватил чашку кофе, привалился к косяку и выхлебал ее в три глотка:

— Ося, найди, где продаются колье-чокеры со стразами.

Сзади присвистнул Панчо.

— А ты узнай о ней все. Да, парни, я запал, и запал сильно. Но мозг вроде еще работает.

— Вали учиться, мозг, — заржали эти двое.

Сведения, которые добыл Панчо за месяц, совсем не обрадовали — она, конечно, не зиппер, как тут называли гулящих девиц свободного нрава, у нее один постоянный друг, но какой! Мистер Гаспар Мессина, сорока пяти лет от роду, глава «Конторы» — бостонской мафии, местного отделения семьи Беннини.

Что никак не мешало Таллуле ночевать у меня или принимать в своей квартирке. Причина же оказалась проста: у Секретной службы США имелись некоторые претензии к мистеру Мессина на тему распространения фальшивых десятидолларовых купюр аж на полмиллиона. И хотя обвинение предъявлено не было, папик уехал на Сицилию, проведать родных. А поскольку родни у него много, то возвращения ждали не раньше, чем через полгода.

И я кинулся как в омут — за колье последовала таки сумочка, за сумочкой новое платье, за платьем уже сережки с жемчугом…

Семестр я не завалил только потому, что Ося и Панчо время от времени хватали меня за шкирку и сажали учиться буквально под замок. Наши биржевые доходы тоже снизились и компаньоны не горели желанием выпускать меня на волю.

Деньги — это серьезно и пришлось напрячься. Сделал себе бумажный Excel — лист ватмана на крупную компанию, с историей торгов. Слева — цены, справа — график от времени. Работа муторная даже в компьютере, чего уж говорить о рукописном варианте… Зато эти двое тоже заняты по уши и мне не надоедают: Ося съездил в Нью-Йорк и освободил контору мистера Кролла от подшивок старых газет с биржевыми ценами, Панчо каждый день пририсовывал новые столбики цен. Рассчитывать скользящие средние я поручил Осе, как обладающему каким-никаким коммерческим образованием.

По результатам анализа мы несколько переиграли нашу стратегию, перенацелив вложения на самые эффективные направления. Уже через месяц доходы вернулись к норме и даже потихоньку поползли вверх. Так будет не всегда, средние неплохой инструмент для бескризисных времен, но я-то твердо знал, что еще пять лет у нас точно есть. А когда грянет Черный вторник, средние и нафиг не нужны будут.

На встречи с Таллулой меня отпускали раз в неделю, и мы отрывались на всю катушку — из-за криков даже домовладелец приходил. Правда, он очень смущался из-за темы и стремался из-за Гаспара, но все равно претензию высказал.

Остальное время мы обходились длинными телефонными разговорами, но ребята тоже не давали засиживаться у аппарата больше получаса. Хотя я вряд ли бы и сам высидел больше — связь покамест так себе, в трубке хрипы, шумы…

Усилитель!!! Усилитель с отрицательной обратной связью!

Когда эта мысль стукнула мне в голову, я первым делом разобрал телефон — ничего похожего на каскад с ООС не имелось. Собрал обратно, полез в радиоприемник — нету! Даже в новейшем аппарате от RCA — нету! Элементарная вещь: чем больше уровень на выходе, тем больше зажимаем вход. Все, шумы срезаны!

Да что я удивлялся, если даже приемники с питанием от сети только-только появились, а там всего-навсего выпрямитель надо воткнуть! Обычная инерция мышления: если вижу телефон, значит, он такой же, к которому я привык. А тут дофига чего только-только появилось и до известного мне состояния десять верст, хорошо хоть не лесом. Вон, Метро-Голдвин-Майер, лев рыкающий Голливуда — я-то думал, она существовала испокон века, ан нет, буквально на днях основана.

Схемку с ООС мы собрали за полдня, еще два дня я строчил статью, за которые «сотрудники лаборатории» собрали еще несколько вариантов по моим наброскам. На третий день в Вашингтон срочным письмом ушла заявка на патент, через неделю вышла статья, а еще через одну я имел счастье лицезреть мистера Хопкинса. На этот раз он был сама любезность — еще бы, я представляю, сколько эти жлобы из RCA наварили на пентоде — и вежливо интересовался, что я намерен делать со схемой.

Короче, мы разжились от щедрот деловых партнеров осциллографом, здоровенным и громоздким, слабо похожим на привычную коробочку, без которой трудно представить радиомастерскую и вообще работу с электроникой. На радостях даже собрали приемопередатчики — слабенькие, один поставили у нас, второй в общежитии первокурсников, и это привлекало к нам людей почище любой рекламы.

А институтские преподы убедились, что первое изобретение было не случайным, с их благосклонности я успешно завершил семестр, лелея тайные планы все летние каникулы не вылезать из постели с Таллулой.

Но, видно, мои намерения слишком хорошо считывались, и Ося с Панчо, не надеясь на свои силы, привлекли к делу моих родителей. Для начала нас выдернули домой, в Лоренсвилль, где долго восторгались успехами и пытались ездить по мозгам.

Однако, мама довольно быстро успокоилась, стоило мне подробно изложить историю отношений с RCA и перспективы, а отец переключился на крайне взволновавшую его историю с убийством фашистами депутата Маттеотти в Италии — как француз, он внимательно следил за европейскими событиями и, к моему полному обалдению, восхищался Муссолини. Я попытался мягенько намекнуть, что это не тот персонаж, которым стоит восхищаться и нарвался на получасовую лекцию.

— Джонни, ты пока не понимаешь в политике, но если тебе интересно, найди и прочитай его программу!.

— Лучше ты расскажи вкратце.

— Вкратце… — отец потеребил подбородок. — Ну что же, слушай. Во-первых, он за два года восстановил финансовую систему Италии.

Я пожал плечами — тоже мне достижение. Жесткая экономия и конфискации.

— Во-вторых, и это ты должен понять, он требует снижения избирательного ценза до восемнадцати лет и предоставления права голоса женщинам.

Я кивнул — действительно, неплохое начало. Бенито вроде был социалистом? И следующие слова отца это подтвердили:

— Восьмичасовой рабочий день и минимальная заработная плата, страхование по инвалидности, — восторженно перечислял отец, — снижение пенсионного возраста с шестидесяти на десять лет, признание профсоюзов…

Революционно, спору нет. Только я помнил, что в итоге все организации в стране оказались «фашистскими», а кто не оказался, тех распустили.

— Прогрессивный налог на капитал, церковный секвестр, частичная национализация!

Ну просто заинька.

— «Тайм» поместил его портрет на обложку!

О да. «Тайм» даже Гитлера «человеком года» объявлял.

— И посмотри, как он пришел к власти! Не кровавая революция, как в России, — отец бросил быстрый взгляд в сторону комнат мамы, — а народное волеизъявление, марш сотен тысяч людей на Рим!

И тут на тебе, убили Маттеотти.

В итоге мы тупо поссорились — нет бы мне сдержать язык и подождать годиков десять-пятнадцать, время все на свои места расставит. А тут еще Панчо и Ося настучали родителям о моих похождениях и желаниях.

И едва я заикнулся о возвращении в Бостон, как родители взяли меня за жабры и отправили инспектировать семейные апельсиновые плантации во Флориду. Очень хотелось устроить скандал «Я уже взрослый!», но океан и пляжи перевесили. Тем более, в Дейтоне уже проводили мотогонки, а у меня был некий интерес к двигателям, чисто на будущее.

Ося остался «на хозяйстве», а мы с Панчо отправились загорать и ловить тунцов. Там, в Дейтоне, я заскочил в почтовое отделение и купил money order, перевод на сотню для Таллулы.

— Сообщение для получателя будет? — меланхолично поинтересовался клерк в нарукавниках и козырьке.

— Да, — я продиктовал адрес и добавил «Срочно приезжай.»

Глава 9

От Дейтона до Бостона

В ночной темноте цепь с винтовками наперевес двигалась к насыпи скорым шагом. Когда до вагонов оставалось саженей сто, двери теплушек с грохотом отъехали в стороны и в черноте по глазам ударили вспышки пулеметов.

— Вперед! Вперед!

Офицеры перешли на бег, вместо «Ура!» над цепями несся злобный рык — при двух-трех патронах на ствол вся надежда только на быстроту и дерзость.

«Миша, Мишенька, скорее…» — тихо позвала мама.

Ноги вязли, Михаил никак не мог догнать товарищей. Он понял, что не успеет и закричал от отчаяния.

Как всегда.

Все, как всегда — постель смята, исподнее в поту.

Кошмар снился регулярно, всегда про бой, когда дроздовцы получили сильнейший удар во фланг и откатились, отчего Армавир был взят только через месяц. Но за этот месяц красные убили всю семью. С того дня поручик Крезен каждый раз вызывался добровольцем на расстрелы — чувство мести глушило горечь потери.

Гимназию Миша Крезен закончил в 1914 году, аккурат чтобы успеть на Великую войну. Вместо обещанного родителями путешествия в Америку к дяде, восторженный Миша записался вольноопределяющимся. Как гимназиста, его направили в военное училище, на ускоренный курс. Выпустили через год, так что он успел хлебнуть и Великого отступления, и окопного сидения 1916 года, получить шашку за храбрость, выслужить два чина, а потом все покатилось в тартарары.

Шли дроздовцы твердым шагом,

Враг под натиском бежал,

Под трехцветных русским флагом

Славу полк себе стяжал…

Как тогда, в походе из Ясс на Дон и потом, в бесчисленных атаках, из которых запомнились только Армавир и Торговая, где дроздовцы вплавь перебрались через Егорлык.

Как тогда, в Донецком бассейне, где Крезен с отрядом изо дня в день дежурил в эшелоне, ожидая приказа — подвижные резервы перебрасывали на угрожаемые направления. Они ходили в атаки по три-четыре раза в сутки, в разных местах, создавая иллюзию силы на всех направлениях. Бессменно, ежедневно, без пополнений громили красных.

Как тогда, в сентябре 1919, во время победоносного похода на Москву — Сумы, Курск, Фатеж, Орел, Брянск…

Месяц по всему фронту под Орлом и Кромами гремели выстрелы, станции и разъезды переходили из рук в руки, силы дроздовцев таяли, но они продолжали бороться. Казалось — еще одно, последнее усилие, большевицкий фронт рухнет, и вот она, Москва!

Там, под Севском, осколок снаряда рассек лоб и порвал мимические мускулы, навсегда оставив вздернутой правую бровь. Но куда хуже, что все покатилось назад.

Верил он: настанет время

И опомнится народ —

Сбросит варварское бремя

И за нами в бой пойдёт…

Не пошел. Вся эта хитрозадая сволочь, народ-богоносец, предпочитал отсиживаться на хуторах и бежать от мобилизаций. Или шляться по Украине с атаманом Махно, вспарывая коммуникации армии.

Тяжелое отступление, бои за Ростов, страшный разгром на Кавказе и раненого Крезена, уже штабс-капитана, эвакуировали в Крым. Только потому он избежал смерти или позора Новороссийской катастрофы — панической эвакуации, самоубийств друзей, расстрела красными тысяч пленных.

Но лучше бы умереть там, под Новороссийском, чем видеть гибель Белого дела, а неизбежность краха в полной мере Крезен понял, валяясь в алуштинском госпитале. Впервые с 1914 года он вспомнил о дяде и об Америке.

Кое-что из чудом уцелевших трофеев перекочевало в карманы пронырливому докторишке и штабс-капитан обзавелся отпускным свидетельством «для лечения в Константинополе». Оттуда он отбил телеграмму дяде и, получив ответ, двинулся через океан. На остров Эллис Крезена с тысячей других иммигрантов выгрузили летом 1920, еще до падения Крыма. Встречавший дядя тут же разбил все надежды:

— Миша, дальше сам. У меня трое детей, я еле-еле тяну семью. Здесь многие начинают с самого низа, у каждого есть шанс подняться наверх.

И — фьюить! — упорхнул. Штатская сволочь, отсиделся в сытой Америке, пока Миша в голоде и холоде душил большевицкую мразь…

Военный опыт, заслуги и награды здесь никого не интересовали, как и гимназический курс — «Даже выпускники университетов и приват-доценты начинают с мытья полов!» Месяц без денег и без связей в торгашеской стране чуть было не сломали Крезена — он запил.

Из чего гнали отвратное пойло, Михаил не спрашивал — доводилось пить самогон и пострашнее, главное, что дешево.

Все изменила та ночь возле железной дороги.

Ему было край как худо, он стоял у стены и старался не проблеваться. Мимо, стуча башмаками, пронесся мелкий шкет и скрылся в темноте тупичка напротив, следом с сопением туда забежал здоровенный детина. Когда появился третий, Крезен не запомнил, но слышал и шум драки, и разговор. Шкет предлагал сто долларов за то, чтобы его довели до дома! Сто долларов! Да на такие деньги Михаил мог прожить два, а то и три месяца! А уж когда мелкий заявил, что у них собственный дом и конюшня, штабс-капитан понял, что такое классовая ненависть. Его скрутило и вывернуло, он едва устоял, оперевшись рукой о стену.

Потом в переулок въехала машина и те двое убежали к станции. Водитель остановился, вылез и сунулся в тупичок, откуда выскочил, матерясь на итальянском, и схватил Крезена за ворот:

— Куда они побежали?

Как ни был пьян штабс-капитан, но понять, что водителю доводилось убивать и стоять под пулями, он сумел. Михаил криво усмехнулся и махнул рукой в сторону станции. Машина с пробуксовкой умчалась, а он, будто ведомый провидением, побрел вслед.

Он успел — водитель, шипевший ругательства сквозь зубы, уже садился в машину.

— Эй, мистер!

— Иди своей дорогой!

— Я знаю, куда они направились, — Мишу еще качало, но когда выпивка была помехой настоящему русскому офицеру?

— И куда же? — презрительно сплюнул водитель, тонкогубый щеголь с усиками.

— В Лоренсвилль, у них там дом и конюшня.

— Ха! Как будто я без тебя этого не знал! — сверкнул белыми зубами водитель. — Но ты мне нравишься, как зовут?

— Михаил. Майкл.

— Микеле… как моего дедушку. Что умеешь делать?

— Стрелять. И убивать, — почему-то Крезен понял, что надо сказать правду.

— Воевал?

— В России.

— Хм, — потер щеголь подбородок. — Садись в машину.

Вот так Михаил Крезен, потомственный дворянин, штабс-капитан, дроздовец, стал киллером мафии.

Первые заказы он исполнил походя — какая сложность завалить из винтовки даже не сидящего в окопе, а идущего по улице в полный рост? Кто там попал в прицел, его совсем не интересовало, после сотен убитых в России одним больше, одним меньше — никакой разницы.

Появились деньги, приличный костюм, менялись съемные квартирки в Бруклине и Квинсе, раздражала только самоуверенность работодателей-итальянцев, из которых никто не воевал и не представлял, каково сутками не выходить из боя, лежать в стылой грязи или атаковать пулеметную батарею в штыки.

По оговоркам и скупым рассказам, Михаил разобрался в том, что произошло тогда в Нью-Джерси — братья Маццарино, Амброзио и Розарио, похитили шкета, сына миллионера. Ему как-то удалось бежать, а неизвестно откуда взявшийся мексиканец зарезал Розарио. И теперь Амброзио пылал жаждой мести.

Крезен несколько раз предлагал застрелить мекса, но нет, видите ли, нужно сперва похитить мальчишку, чтобы никто не посмел сказать, что Маццарино не доводят дело до конца. А уж потом мекса нужно зарезать.

Хозяин — барин, тем более, младший Грандер олицетворял все, что ненавидел Крезен в Америке: богатенький, чистенький, ни дня не воевавший, все на блюдечке, да еще делает деньги из воздуха…

Провал с налетом на брокерскую контору Михаил переживал тяжело — его срисовал жиденок-уборщик, а проклятый мекс глядел на Крезена будто через прорезь пулемета. Штабс-капитан впервые дрогнул и отступил — не решился рискнуть невеликим благополучием.

Амброзио вскоре посадили за решетку, чего и следовало ожидать, но заказы не прекратились — семья большая, врагов много. Сомнениями Михаил не мучался, всяко лучше делать, что умеешь, а не водить такси в Париже, как некоторые уцелевшие дроздовцы, разве что приходилось время от времени менять адреса и документы.

Маццарино вышел довольно быстро — усилиями ловких адвокатов срок скостили, а тут из семьи Беннини, имевшей интересы в Бостоне, передали, что есть любопытные сведения о «золотом мальчике»…

* * *

Рев моторов, бензиновая гарь, апельсиновые рощи, песок, океан и солнце — так выглядела Дейтона-Бич летом 1924 года. С туризмом тут еще напряженно, богатенькие буратины предпочитали ездить в Европу, а средний класс пока только копил жирок. Зато «самый знаменитый пляж в мире» — тридцать с лишним километров плотного и гладкого после отлива песка — облюбовали автогонщики и носились по нему с утра до вечера.

Но первым нашим пунктом стала не Дейтона, а Окала и окружающие ее плантации Dollack, Grander Co в Цитре, Вейрсдейле и Оксфорде. Чего там потребовалось инспектировать — не понимаю, вероятно, отец хотел, чтобы персонал увидел «наследника», а наследник — движимое и недвижимое имущество компании. Из движимого мне и Панчо выделили такой же шевроле, как дома и мы катались по центральной Флориде ровно до телеграммы Таллулы «Выезжаю, встречай.»

Два часа дороги среди апельсиновых плантаций, крокодиловых болот и цапельных озер — и вот Дейтона-Бич. Через день поезд привез Таллулу, и мы принялись страдать от жары и влажности вместе. Мы — это без Панчо, которому такой привычный климат позволил вспомнить родину. Белые штаны и полотняный пиджак не спасали, равно как и платье со шляпкой.

— Да брось ты эти чулки, — посоветовал я, глядя, как в номере раздевается Таллула, — зачем в них париться?

— Ты что, — ее большие глаза сделались просто огромными, — без чулок нельзя, неприлично!

— Ой, кто бы говорил, — я ухватил ее за руку, когда она только сняла панталончики и притянул к себе.

Чулки и пояс с подвязками улетели в угол, в завязавшейся дискуссии о современной одежде наверху оказывались то я, то она.

Нынешний общественный вкус со скрипом принял юбки чуть ниже колен, но тут на пользу новым веяниям играла массовость: тысячи и миллионы девчонок-флепперов недавно получили избирательные права, почуяли свободу, и политики предпочли с ними не ссориться. Некоторые особо продвинутые особы даже совсем оголяли колени, но так, на полшишечки — либо скашивали подол, либо навешивали бахрому. А вот без чулок никто не рисковал, ходили в фильдекосе, шелке или вискозе несмотря на жару.

Пару дней мы втроем катались в соседние Делеон Спрингс и Остин, где тоже были плантации, а потом Таллула затребовала купаний и развлечений. Ее появление на пляже вызвало неодобрение женской части, роение вокруг нас мужской, укол ревности и почти мгновенное появление полиции.

Помощник шерифа с сопением встал на колено и тщательно измерил расстояние между краем купального костюма и коленом Таллулы. Видел бы он бикини или стринги — наверное, сошел с ума. А тут спортивная майка с длинными спортивными трусами одним куском, такое в XXI веке даже в рестораны годится. Результат измерений был признан благопристойным, и полицейский удалился под смешки:

— Хорошая работа, я бы не отказался.

— Наверное, в Дейтоне покончено с преступностью.

— Джентльмены, надо же полиции хоть чем-то заниматься!

Гонщики, автоинженеры и механики, молодые уверенные в себе мужчины, наперебой приглашали вечером в бар, и я не на шутку испугался конкуренции и взревновал. Но Таллула похлопала ресничками -пойдем, Джонни? — к тому же, там обсуждали гонки, машины и моторы.

— Джимми Мерфи разбился насмерть, — закрыл газету улыбчивый парень со вполне русским лицом, Френк Локхарт.

— Как? Когда?

— Вчера, в Сиракузах под Нью-Йорком, на грунтовом треке.

— Утром пришла телеграмма, его вынесло с трассы, ударило о дерево, рейка кокпита лопнула и пробила грудь, — добавили из угла. — Умер мгновенно.

Несмотря на молодость и бесшабашность, компания гонщиков загрустила. Таллула встала, шепнула пару слов музыкантам и через мгновение они заиграли популярную песенку «Дарданелла». Под звуки фокстрота и при виде поющей Таллулы лица автоманьяков разгладились, некоторые встали танцевать, а я очень удачно остался лицом к лицу с Гарри — так все называли пятидесятилетнего Гарольда Миллера. Больше всего он выделялся адски смешными усиками — представьте, что к гитлеровской щеточке приделали малюсенькие кончики а-ля Сальвадор Дали.

О Гарри отзывались как об отличном инженере, он строил собственные гоночные машины и моторы, и я уже потирал руки на предмет захомутать двигателиста, но меня постиг облом — у Миллера собственный миллионный бизнес по продаже карбюраторов.

Таллуле устроили овацию и, если бы не Панчо, меня бы нахрен оттерли от рыжей. Ревность буквально душила, и пришлось вносить срочные изменения в планы — нам еще нужно было съездить на плантацию в Порт-Пирс, но туда полторы сотни миль, одним днем не обернешся, а после сегодняшнего я бы ни за что не оставил Таллулу в Дейтоне одну.

Стартовали ранним утром, по холодку, а когда солнце начало припекать, она все-таки сняла чулки, отчего руливший Панчо чуть не свернул себе шею и не последовал за Джимом Мерфи. Во всяком случае, косым он мог остаться на всю жизнь. Зато я получил роскошную возможность гладить голые коленки. Ну и немножко выше.

Закончив дела в Порт-Пирсе, сдали персоналу компании машину, взамен нам насунули корзину осточертевших цитрусов. Слишком много было апельсинового запаха за последнюю неделю, как бы не возненавидеть его.

В Бостоне мы вздохнули — все-таки двадцать пять градусов Цельсия куда приятнее, чем флоридские девяносто пять Фаренгейта и девяносто пять процентов влажности. Таллула умчалась демонстрировать загар подружкам, мы же вернулись к Осе.

— Пока вы там ля-ля, я видел поца со шрамом идти по Вассер-стрит.

— Того, из Нью-Йорка? — нахмурился Панчо и удостоился кивка в ответ.

Военный совет решил обороняться — бросать лабораторию нельзя, главное, успеть вызвать полицию и продержаться до ее приезда.

— О-кей, — подвел я итог. — Надо распустить помощников, оповестить полицию и… и подготовить дом к налету. Что у нас с оружием?

Через несколько минут в гостиной запахло оружейной смазкой: Панчо выложил на столик два шотгана и четыре пистолета.

— Откуда? — обалдел я.

— Пока некоторые волочатся за певичками, другие занимаются делом.

— Ой, все! — заржал Ося.

После ревизии запасов Панчо услали за едой, брусом и досками, а мы с Осей принялись набивать дополнительные косяки и заколачивать окошки в подвале чем было. Вскоре Панчо привез пиломатериал и неприятные известия:

— Я видел щеголя с усиками. И два авто на обоих концах улицы, в каждом по четыре человека. Клянусь Девой Марией, это по нашу душу.

И наверняка еще парочка машин с четырьмя пассажирами каждая стоят на параллельной улице, перекрывая отход через дворы.

Дежурный в полицейском участке ответил сразу, но выслушал весьма скептически:

— Люди в автомобилях? Просто сидят, не стреляют, не угрожают? Даже не выходят? Мистер, у нас свободная страна. Гражданам не запрещается сидеть в автомобилях.

— Но что если это засада? Меня уже один раз пытались похитить!

— Мы не можем проверять каждый автомобиль в городе. Звоните, если они начнут действовать агрессивно.

Ну да, вот когда убьют — тогда и приходите.

День и ночь прошли тревожно, мы организовали дежурство, а с утра все предвещало нехороший день, так как я с недосыпу разбил в кухне бутылку сока и апельсиновый запах пропитал весь дом.

Началось с визита стремного коммивояжера, долго топтавшегося на крыльце и не желавшего уходить, несмотря на наше «Здесь ничего не покупают». Затем приперлись еще два, которые тупо жали на кнопку при входе минут по пять.

— Чем больше звонят, тем сильнее нас нет дома, — нервно хохотнул Ося, поправляя пистолет за поясом.

Часиков около двенадцати, видимо, только проснувшись, позвонила Таллула. Тягучий «женский» разговор ни о чем вместо привычного возбуждения вызвал раздражение, но говорить, что меня сейчас будут убивать, я не стал. Тут мужские разборки, зачем впутывать в них женщин?

Ультиматум нам предъявили, как только стемнело. С освещением тут пока не очень, это на центральных улицах свет и тысячи лампочек на вывесках, а в жилых районах фонари хорошо если на перекрестках — ночью спать надо, а не шарахаться.

— Мистер Грандер, лучше бы вам выйти.

— А если нет?

— Если нет, нам придется войти самим. Ждем пять минут.

Ну вот и время звонить в полицию, но трубка ответила оглушительной тишиной — не иначе, злодеи перерезали линию, и наверняка во всем квартале, а то и в соседних. И как нам вызвать полицию?

— У тебя же есть радиостанция с передатчиком, стучи SOS! — пнул меня в сторону лаборатории Ося.

Стучи, ха! При попытке врубить питание выяснилось, что электричество тоже тю-тю, а свет в доме мы не включали, чтобы не маячить мишенями в окнах.

Матерясь сквозь зубы, я в темноте ползал по зимнему саду, пытаясь вспомнить где у нас могут быть заряженные батареи и даже нашел две штуки. Трясущимися от возбуждения руками подсоединил контакты, дождался прогрева ламп и еле сдерживаясь чтобы не кричать, начал:

— Грандер вызывает общежитие МИТ, на нас напали, вызовите полицию. Грандер вызывает общежитие МИТ…

Приемник в общежитии запитан всегда, теперь лишь бы кто-нибудь оказался рядом и услышал.

— Грандер вызывает общежитие…

— Общежитие Грандеру, что у…

Блин! Лампа погасла — батарея сдохла. Сжав зубы и роняя капли пота, я поменял батареи и забубнил снова:

— Грандер вызывает общежитие, на нас напали, телефон перерезан, вызовите полицию.

— Общежитие Грандеру. Принял, вызываю.

Фффух… Но в ту же секунду за окнами мелькнули две тени, завесили стекло полой пальто и долбанули локтем.

Посыпались осколки и неразборчивые ругательства. Не дожидаясь, когда налетчики очистят раму, я ломанулся в дом и запер за собой дверь, подперев брусом.

Блин, если эти дебилы порушат мне оборудование — убью нахрен!

Одновременно во входную дверь ударили тяжелым, но Ося с Панчо заранее подтащили туда комод и диван. Зазвенело в кухне, туда метнулся Ося и с ходу шарахнул из дробовика. Это Америка, тут принято стрелять в налетчиков без затей.

— А-а-а! — завопили за окном, откуда раздался звук падения тела.

И тут же ночь разорвали вспышки выстрелов.

В стеклах появились дырки со лучами трещин во все стороны — одна, вторая, и осколки посыпалось на пол. Лопнула лампочка в люстре, за ней вторая. Блин, надо было замотать головы чтоб не посекло острым…

Громыхнул дробовик Панчо, еще одно тело выпало наружу. Из лаборатории слышалась возня.

— Vafanculo! Mario, spara!

Нападавшие пошли ва-банк — загрохотала «Чикагская шарманка», автомат Томпсона. Привалившись спинами к кирпичным стенам, мы тупо смотрели, как в комоде и диване появляются линии рваных дырок. Остатки люстры со звоном обрушились вниз, жалобно взвыла пружина патефона, вдребезги разлетелась стопка пластинок, усеивая пол кусками шеллака. Н-да, ребята, а пулемета нам и не дали…

Ося ловко развернулся, выстрелил в окно и упал обратно. На улице завопили и ответили из нескольких пистолетов 45-го калибра.

Опять звякнуло на кухне и к пороховой вони примешалась проклятая апельсиновая струя. Я ужом скользнул в коридор как раз вовремя, чтобы увидеть, как налетчик перекинул ногу через подоконник и скрючился, чтобы пролезть в окно. Там он и застрял после двух моих выстрелов.

Мать моя женщина, Америка, законность, идеальные условия для бизнеса!

В дверь из лаборатории ударили тяжелым, брус скрипнул и подался на полдюйма.

Где, блин, полиция???

Пуля ударила в косяк и осыпала меня ворохом колючих щепок. В гостиной залпом грохнули два дробовика.

Дверь в лабораторию вылетела одновременно с дверью в ванную, и в обоих показалось по два человека.

Хорошо, что у меня два пистолета — я палил в обе стороны, не заботясь о прицеле, на такой дистанции хрен промахнешься. И только когда дострелял до железки, понял, что завалил всех.

Пока перезаряжался, подсчитал — противник уже потерял семерых. А их вряд ли больше двадцати человек. Стрельба с улицы малость стихла — тоже перезаряжаются?

Рыбкой нырнул в гостиную, распоров штанину и голень осколком:

— Парни, залпом по машинам!

Улицу освещали фары трех авто. Зря это они — нам удобнее, но мы успели сделать только по паре выстрелов, как снова загрохотал томми-ган. Но еще двоих или троих мы точно зацепили.

— Mario, spara! — заорали снаружи.

Следующие секунды мы залегли на пол под градом падающих на нас осколков, щепок и стекляшек — гангстеры врубили огневую мощь на полную.

Кавалерия из-за холмов подоспела в самую решительную минуту — в конце улочки взвыла сирена, за ней вторая. От дома с пробуксовкой рванула машина — рефлексы у этих ребят что надо, чуть помедлив, стартовала вторая, а третья, дымя пробитым радиатором, осталась на месте.

Как и четыре тела — двое скрючились у переднего и заднего колеса, один, видимо, навернулся прямо с крыльца и лежал с нелепо задранными ногами. И еще один катался по земле, держась за колено и заглушая трели сирен своим ором.

Сквозь разгром, освещенный фонариками полицейских и переносками, я добрел в одну из спален, где врач делал перевязки Осе и Панчо. Зацепило обоих, и обоих в левую руку, не считая мелких царапин. Кровные братья, блин, и еще скалятся:

— Панчо, ты видел, как этот босяк стрелял? Ладно мы с тобой, ветераны гражданских, но чтобы с двух рук?

— Ося, он же ам-би-декстр.

— Кто???

— Джонни.

— Тьфу на тебя и на твое каменное сердце, — не обращая внимания на врача балагурил Ося. — Еще немного такой жизни, и черным кошкам будет незачем перебегать нам дорогу…

Раз шутят, значит, все в порядке. А вот в лаборатории наоборот — все, все что нажито непосильным трудом…

Колба осциллографа вдребезги. Спасший нас радиопередатчик вдребезги пополам. Слава богу, целы вакуумный насос и стеклодувная печь. Но, блин, сколько денег придется ввалить в ремонт, чтобы домовладелец не выставил нас на улицу…

Ночь мы провели в общении с детективами, врачами, коронером* и криминалистами. Утром явились уборщицы, стекольщики, электрики и столяры. Кругом ранняя осень, в Новой Англии она теплая, но жить с окнами настежь, когда повсюду гуляет ветер, как-то неуютно.

* Коронер — специальный следователь, определяющий причины смерти.

Утром же потянулись доброхоты с помощью, Генри Хикс с невозмутимой китоновской рожей предложил открыть подписку на восстановление и первым внес десять баксов. Чуть позже Элайя притащил кучу газет, где уже вышли репортажи и заметки о «войне на Честнат-стрит». И если респектабельная Boston Herald ограничилась фактами, то желтая Boston American вышла с заголовком «Золотой мальчик участвует в гангстерских разборках». И гадом буду, не они одни такие умные, вся воспитанная Херстом пресса с удовольствием ухватится за жареное.

А нам нужна тишина и хорошая репутация. И что делать? Оправдываться или разубеждать — все равно, что тушить костер бензином. Вот бы перебить какой другой новостью…

Я меланхолично листал газеты, пока меня не привлекло имя в заголовке небольшой статейки в подвале на шестой или восьмой странице. Обычная история — некогда человек неплохо взлетел, но сейчас испытывает большие проблемы. Большинство его патентов истекли, выплаты за них прекратились, а новые разработки никак не могут их заменить.

И дело уже к тому, что из офиса в доме восемь по Вест 40-й стрит в Нью-Йорке скоро начнут выселять фактического банкрота Николу Теслу.

А раз так, то можно попробовать пригласить его на работу. И эта новость должна сыграть и в глушении шумихи, и на бирже…

— Ося, свяжись с Нью-Йорком, найди мне телефон мистера Теслы.

Глава 10

Гений и безумие

Секретаря у Теслы, как и предполагалось, не обнаружилось — ответил сам. И почти сразу «включил царя»:

— У вас есть участок в двести-триста акров? Мне необходимо восстановить башню беспроводной связи и передачи энергии.

— Э-э-э… мы небольшая лаборатория при Технологическом институте.

— В таком случае меня это не интересует, молодой человек.

— Мистер Тесла, мы готовы обеспечить вас жильем, оборудованием и годовым окладом в шесть тысяч долларов.

— Мои проекты будут для вас великоваты.

— Мистер Тесла, подумайте, а я перезвоню через неделю.

— Вряд ли я переменю мнение.

Поговорили, называется. Хотя от почти семидесятилетнего дедушки вполне можно было ожидать стариковского упрямства, но я даже растерялся — а что делать-то? Выручил Ося, поднабравшийся от американцев:

— Зря он разоряется без копейки денег, надо ему немного помочь, чтоб согласился.

Ося уехал в Нью-Йорк на поиски владельцев дома, где размещался офис Теслы, и гостиницы, где Тесла проживал. Искал не сам, зарядил сотрудников — да, у нас там уже вовсю работала брокерская конторка, приносившая, в основном Осиными трудами тысяч по пять-шесть в месяц, которые частично шли на лабораторию. А частично — на создание подставных фирмочек и расширение биржевой игры.

Пока Ося добывал контакты и выкупал у владельцев часть задолженности Теслы с условием, что они на упертого арендатора наедут и потребуют денег, я занимался осциллографом. О подписке, организованной Хиксом, узнал весь МИТ, даже провост прислал чек на двадцать долларов и его примеру последовали многие преподаватели и студенты — внесли кто десять, кто пять, кто доллар. С миру по иголке — вот и ежик из слона, первичные расходы на ремонт и восстановление дома и лаборатории мы покрыли. Не то, чтобы мы не могли оплатить все сами, но такие деньги сразу из бизнеса не выдернуть, доллар лишним не бывает, не говоря уж о чувстве поддержки.

А когда RCA нежданно раскошелилась на пять сотен, я побежал заказывать новую колбу для осциллографа. Всю остальную начинку мы могли сделать сами, в теории могли даже попробовать выдуть колбу, но у профессионалов всяко выйдет лучше.

Прибор в итоге получился компактнее, вакуум в нем глубже в силу лучшей запайки и герметизации, плюс я применил парочку трюков для стабильности эмиссии электронов с катода. Теперь бы кто-нибудь подкинул нам еще полтысячи, чтобы купить три пулемета «льюис» и можно спать спокойно.

С всей этой возней чуть не забыл про Теслу, но Ося позвонил мне, а я несговорчивому сербу, и слегка прижатый Тесла мое предложение принял, хоть и со скрипом.

После налета все улеглось и признаков нездорового внимания к нам не проявлялось. Уж не знаю, то ли полицейские раскрутили раненого гангстера на показания, то ли мы нанесли нападавшим серьезный ущерб и они будут некоторое время зализывать раны, то ли сыграли нанятые отцом мне в охрану два частных детектива.

Мне, в принципе, хватало Панчо, но в МИТ его не пускали. Там как-то не сложилось практики присутствия на занятиях студентов в сопровождении телохранителей. Как ни просил я Вандерграфа, он отнекивался тем, что отвечает за учебный процесс, и пришлось написать Страттону формальную просьбу выдать Панчо нужное разрешение.

Ответ не порадовал — посторонних быть не должно. В МИТ допускали только студентов, преподавателей и сотрудников. А если Панчо будет сидеть на лекциях, то он фактически будет обучаться бесплатно.

Поскольку Осин метод против Страттона не работал, я отложил задачу на потом, тем более, к нам явился Тесла.

Жизнь Николу Милутиновича потрепала изрядно: вместо черноволосого усатого красавца в Бостон приехал желчный и высокомерный старикан. Худое костистое лицо, на котором прямо-таки доминировал немаленький балканский носяра, разве что прямой пробор посреди головы прежний, да только волосы уже не черные, а седые крашеные.

На вселение Теслы в снятый для него по соседству дом примчались не только репортеры и наши друзья из МИТ, но и сам сильно занятой Страттон.

Президент института долго тряс руку Тесле и говорил пафосные слова, а потом принялся за меня:

— Мистер Грандер, это прекрасное паблисити для нас! Вы большой молодец!

Лучше бы деньгами. Но Страттон нашел, чем отблагодарить: он придумал, как допустить Панчо в МИТ. Вилью зачислили… дворником, с зарплатой в один доллар, над чем жутко потешался Ося. А Панчо после первой недели лекций совсем загрустил: там все время говорили непонятное.

И как я его не уговаривал, он все мрачнел и мрачнел. Ося, который вернулся из Нью-Йорка, выслушал друга:

— И что ты ноешь?

— Зачем мне этот институт?

— Образование полезно! — воздел палец вверх Ося, заложив другую руку за пройму жилета. — Что ты сможешь, если останешся босяком? Обчистишь кассу, а если повезет, то несколько. А человек с высшим образованием может украсть весь банк!

Панчо проникся. А я глядел на новенький костюм Оси, на записку от Таллулы, в которой она приглашала в Paradise, на остатки прежней роскоши на нас с Панчо…

— Поехали за покупками!

— Нам стало некуда потратить деньги?

— Ося, ты вон приоделся, нам тоже надо восстановить гардероб.

Самый главный универмаг Бостона Filene’s вознес семь своих монументальных этажей в даунтауне, на углу Вашингтон и Саммер-стрит. Он неуловимо напоминал московский «Детский Мир», да и вообще после знакомства с американской архитектурой начала века я гораздо лучше понимал, где лежали истоки «сталинского ампира».

Козырьки из кружевного чугуна прикрывали входы, над ними эклектично смешали фронточики, карнизики и громадные окна. Разумеется, с древнеримскими мотивами, как же без них — металлические колонны в виде фасций, перевитых лентами.

Мы потерялись почти сразу. Готовое платье, посуда, часы, оружие, игрушки, багаж, обувь, радиоприемники, кафетерий — десятки отделов, эскалаторы и лифты, сотни девчонок-продавщиц в форменных халатиках поверх платьев, тысячи покупателей сбивали с толку. Не знаю, сколько времени мы бы потратили в «Файленисе», но судьба смилостивилась и послала нам Оськину блондиночку.

— Что интересует джентльменов? — начала она традиционную песню продавщиц.

— Обновить гардероб, сверху донизу.

Тут она узнала нас и засмущалась, при этом покраснела так, как могут только люди с очень светлой кожей — волной, от шеи вверх, до пунцового цвета. Наверное, вспомнила, в чьей постели проснулась в тот вечер.

Чтобы скрыть неловкость, она развила по-американски бурную деятельность — мгновенно вызвала коллег-подружек из нужных отделов и вскоре нас окружал цветник из десяти или пятнадцати девиц, наперебой тараторивших список:

— Костюм, рубашки, галстуки, ремень, подтяжки, свитер, кепка, носки, белье, летние брюки, шарф, носки, шляпы, пальто на зиму…

Блин, я никогда не задумывался, сколько у человека шмоток! Нас передавали с рук на руки, обмеряли, выясняли предпочтения, и все это в темпе вальса, время — деньги! Где-то через час блондиночка закрыла все поименованные позиции и подсчитала сумму. Немаленькую, надо сказать.

На запах денег тут же нарисовался управляющий, оглядевший наш совсем не блестящий прикид, но блондинка нашептала ему на ухо и скепсис тут же сменился радушием — разумеется, мистер Грандер, мы принимаем чеки! Как ваши исследования? Весь город только о них и говорит! Это прекрасно, что вы пригласили мистера Теслу!

Под его заверения, что все купленное будет подогнано по размерам и доставлено на дом, мы наконец-то добрались до выхода. Управляющий сверкнул напоследок улыбкой, мы раскланялись и чуть ли не бегом покинули храм торговли.

Как пришли с пустыми руками, так и ушли, только деньги потратили — действительно, не с пакетами же шататься двум солидным покупателям.

На следующий день нам под дверь притарахтел фургончик, доверху забитый купленным, и тогда выяснилось страшное. Так получилось, что мы высказывали предпочтения на разные вещи: Панчо хотел темно-синий костюм в мелкую полоску, а мне без разницы; я хотел джемпер с рисунком ромбами, а Панчо без разницы и так далее. Ну и по простоте душевной персонал универмага просто сделал два одинаковых комплекта, с отличием только в размерах.

Хотел было отослать обратно, но подумал — а какой смысл? Шмотки есть, а что одинаковые — переживем. Тем более можно варьировать.

Правда, это не очень получалось без предварительной договоренности, и по Бесконечному коридору, пронзавшему пять зданий института, мы почти каждый день ходили, как близнецы.

Единственное неудобство — мы стали объектом для шуточек «инженеров», но они прекратились после инцидента, когда некий не в меру борзый первокурсник, наглядевшись на «мы с Тамарой ходим парой», довольно громко спросил:

— Они что, педики?

И тут же получил в торец от Панчо. А немедля образовавшиеся вокруг доброхоты объяснили, кто мы такие. На шум прямо с лабораторных занятий явился Хикс, от которого несло реактивами. Я втянул носом острый фенольный запах — эпоксидка! — и потащил Генри из коридора на лестницу, где не толокся народ.

— Есть дело!

Дело, то есть бизнес, американцы любят, и Хикс подробно рассказал, чем занимаются инженеры-химики:

— Берем пластичный олигомер, нагреваем, добавляем отвердитель и получаем бакелит, по методу Лео Бакланда. Тебе-то зачем, это же не радиолампы?

— Нужен термостойкий материал, чтобы застывал после применения.

— Электропроводный?

— Нет, изолятор.

Хикс вытащил из кармана пустую трубку, воткнул ее в зубы и уставился в окно, выпав из разговора на несколько минут. Я терпеливо ждал, чуть ниже переминался на площадке Панчо.

— Черт его знает, можно попробовать смеси…

— Генри, если получится, то это золотое дно! Все права твои, у меня только право использовать первому, идет?

Все так же заторможено Хикс хлопнул по рукам. Если он сумеет сделать эпоксидный компаунд, то это будет рывок — не открытые всем ветрам потроха радиотехники, а залитые прочной изоляцией! Платы уже придуманы, даже патент получен с полгода назад, если я сумею сделать нувисторы* или стержневые лампы, то у меня будет отличная военная радиосвязь.

* Нувистор — миниатюрная радиолампа в металлокерамическом корпусе.

Но это дело далекого будущего, меня больше волновала одна из последних, если не последняя встреча с Таллулой перед возвращением Гаспара. А еще подойдут ли по размеру купленные в подарок лаковые туфельки — насчет мехового боа вопросов не было.

Когда она открыла дверь в пальто и шляпке, у меня упало сердце — наверное, собралась уходить…а как же я? Но она отступила вглубь коридора, и пока я возился, закрывая дверь, сбросила пальто на пол, и в следующую секунду у меня на шее повисла совершенно голая Таллула. Еще секунд пять ушло на то, чтобы донести ее до кровати, и полчаса, чтобы из спальни выбраться.

Я лежал и блаженно наблюдал, как Таллула выскользнула из ванной и, так и не одевшись, распечатала подарки.

Туфли подошли, она немедленно надела их, а когда застегивала перемычку, то нарочно повернулась ко мне попой, чем вызвала мгновенную горячую волну в крови.

— Ох, сейчас кое-кто доиграется, — прохрипел я.

Но она улыбнулась через плечо и накинула белое песцовое боа, кокетливо изогнулась и прикрылась мехом, слегка шевеля пушистым краем несколько выше колен. Зарычав, я выпрыгнул из постели и несколько минут ловил хохочущую и визжащую Таллулу.

Радость обладания друг другом в конце концов сменилась грустью — неизвестно, когда мы увидимся в следующий раз. Но Таллула на прощанье обняла меня, жарко шепча «Я обязательно что-нибудь придумаю».

Окрыленный надеждами на женскую хитрость, я добрался до дома. Тесла уже возился в лаборатории и немедленно вылил на меня ушат холодной воды:

— У вас недостаточно приборов.

— Что вам требуется, мистер Тесла? — я все еще радовался перспективам и почти не обратил внимания на недовольный тон гения.

— Вот список.

По мере чтения брови мои лезли все выше и выше — ничего себе аппетиты у банкрота!

— Это необходимо для моих исследований эфира.

Мать моя женщина… Кругом все заняты электромагнитными волнами, а он, оказывается, все еще верит в «эфир»… Теория флогистона, блин.

Попытки направить Теслу на более перспективные задачи успеха не имели — в лице наших добровольных помощников он нашел свежие уши и упивался их вниманием, рассказывая, как лично Ленин приглашал его в Россию, как лично Тесла менял окружающую среду и климат практически вручную, как лично Эдисон рыдал от горя, когда осознал, кого отпустил на вольные хлеба… Но чего не отнять — вера в науку и в ее развитие у него непоколебима.

Он даже предсказал мобильники:

— Телефоны станут беспроводными! И уменьшатся настолько, что их будут носить в жилетных карманах!

Правда, когда это произойдет, вокруг почти не останется жилетов.

На фоне боданий с Теслой и попыток получить от него хоть какую-нибудь реальную отдачу, выборы нового президента США прошли практически незаметно. Заметишь тут какого-то Калвина Кулиджа, когда каждый день Тесла пропагандировал свои взгляды в лаборатории:

— Все есть свет! В одном его луче судьба народов, у каждого народа есть свой луч в том великом источнике света, который мы видим как Солнце. И помните: никто из тех, кто существовал, не умер. Они трансформировались в свет, и как таковые существуют до сих пор.

И такое он мог гнать если не часами, то все равно очень долго. Немного отвлекла ребят газетная кампания по случаю первой авиакругосветки — четверо американских военных летчиков и четверо техников за полгода с апреля по сентябрь облетели весь мир. Но как только громкое событие завершилось, вниманием вновь завладел Тесла.

Несколько раз я упрашивал его, говорил с ребятами, на неделю все затихало, мы возобновляли нормальную работу, но потом все скатывалось к прежнему. А еще каждый раз перед обедом он протирал тарелки, столовые приборы и руки, изводя салфетки десятками, и у меня понемногу забрезжила мысль, что у Теслы крыша набекрень,

Вскоре я получил тому еще одно подтверждение. Зимой Тесла простудился — он почему-то решил передвигаться между нашим и своим домом без пальто. Расстояние невелико, и шустрому студенту пробежаться в самый раз, но вот медлительному пожилому человеку не сильно полезно. Но врачебную помощь принимать отказался наотрез — само пройдет, и это, оказывается, принципиальная позиция уже много лет, никакого общения с врачами.

Две недели мы разрывались между больным и работой, небольшая передышка закончилась, когда Тесла поднялся на ноги и явился к нам похудевший и заросший щетиной, но с прежним блеском в глазах:

— Я не могу и не должен прекращать работу над проектами, которые создавал!

И пошел шпарить, не иначе, обдумывал, пока лежал в постели:

— Я верю, что мои открытия делают жизнь людей легче и терпимее, и направляют их к духовности и нравственности.

Тесла некогда работал у Эдисона и вусмерть рассорился с ним из-за, так скажем, не слишком моральных деловых практик американца. Оба терпеть друг друга не могли, но забавным образом оба к концу жизни скатились ко всякой метафизике и паранормальщине, связанными с потусторонним миром — Эдисон создавал «некрофон» для общения с умершими, а Тесла искал бессмертие.

— Секрет вечной жизни заключается в том, что частицы света восстанавливают свое первоначальное состояние, возвращаются к предыдущей энергии. Христос и несколько других знали этот секрет. Я ищу, как сохранить человеческую энергию для блага всех. Это формы света, иногда прямые, как небесный свет.

К весне Тесла отгородил себе кусок лаборатории и занимался исключительно «генератором атмосферного электричества» и, как это не смешно, «лучами смерти». Но хоть перестал тормозить остальные работы, а я почти полностью уверился, что у него проблемы с головой.

В тот день посыльный доставил сережки, которые я намеревался вечером подарить Таллуле — симпатичные жемчужинки в серебряной оправе — и пошел похвастаться. Ребята порадовались, позавидовали, а вот Тесла шарахнулся, как ужаленный и еще полчаса маниакально проверял все вокруг, не занес ли я с сережкой женских волос.

Гений и безумие вообще ходят рука об руку, достаточно вспомнить Гоголя, Хемингуэя или ван Гога, но одно дело читать про закидоны Свифта, Гойя и Ницше, и совсем другое — наблюдать вплотную. Вот решит Никола Милутинович, что нас надо для жизни вечной превратить в свет и подключит в розетку, что тогда?

Или сорвет свидание с Таллулой, которые мы планировали, как настоящие шпионы. Приезжали-уезжали на встречи в разное время, сняли квартирку, примыкающую к той, где жила ее подружка, да еще с общим ходом. Это называлось «ночевать у подруги», недоверчивый Гаспар несколько раз звонил проверить и даже прислал своего человека, но там всего делов в стену стукнуть и вот она, Таллула. И никаких посторонних, прошу заметить!

Только встречи все равно стали гораздо реже, а Таллула полюбила обсуждать со мной газеты — у меня такое подозрение, что научилась этому в одной из множества «школ для современных девушек», прообраза будущих «тренингов личностного роста». Сам-то я предпочел бы без обсуждений переходить сразу в горизонтальную плоскость, но нет, ей нужно изобразить приличную девушку. А сама при сексе стонала так, что подружка сперва смущалась, потом делала вид, что ничего не происходит, а затем начала строить мне глазки.

Вот и обсуждали мы то «Великую гонку милосердия», когда эстафета собачьих упряжек доставила вакцину в затерянный городок на Аляске, где разразилась эпидемия, то избрание президентом Германии Гинденбурга (мне икнулось), то возвращение Британии к золотому стандарту. Последнюю беседу скрашивали несколько тысяч, которые Ося поднял на колебании цены желтого металла от такой новости. Но все равно обидно — и так виделись едва ли раз в месяц, а тут еще половина времени гробилась на пустопорожнюю болтовню.

Или вообще все свидание насмарку — я только-только скинул пиджак, как Таллула своим низким голосом проворковала:

— Джонни, а этот Тесла, он же на тебя работает?

— Да, а что ты его вспомнила?

— В утренней Boston Herald интервью с ним.

— И что сказал наш гений? — я взялся развязывать узел галстука.

Обычно к концу политинформации я успевал раздеться сам и раздеть Таллулу — хоть какая-то, но экономия времени.

— Он ругательски ругал Эдисона.

— Дай газету! — видимо я сказал это слишком резко и она вздрогнула.

Бли-ин… Бросив галстук, я схватил пиджак, чмокнул опешившую Таллулу и умчался.

Вот же — не было у бабы хлопот, так купила порося! Мне пофиг, что они там с Эдисоном друг о друге думают, но такие заходы могут легко порушить хрупкие отношения с RCA и лабораторией GE.

К появлению Теслы я малость остыл и сделал ему выговор сквозь зубы, который он привычно пропустил мимо ушей. Все, надо от него избавляться, но как? Контракт ведь, неустойки, да еще паблисити…

Март начался с инаугурации Кулиджа, когда его речь впервые транслировали по радио, а в середине месяца торнадо разнесло вдребезги Миссури, южный Иллинойс с Индианой и убило семь с половиной сотен человек. У пары ребят из «оргкомитета» попали под удар родственники, в институте и городе собирали помощь, так что заседания пришлось отложить, и первое проходило уже впритык к первому апреля.

— Ничего серьезного мы уже не успеем, — бесстрастно констатировал Хикс.

— Давайте закупим оптом сотню садовых гномов, воткнем им флажки «Гарвард — это мой размер!» и расставим у них в кампусе!

Элайя хихикнул, представив, как будут выглядеть гипсовые фигурки, но возразил:

— Гарвард-Ярд большой, как это сделать незаметно?

— Надо чем-нибудь отвлечь их внимание, — резонно заметил Хикс, и все почему-то посмотрели на меня.

А у меня в голове только Тесла и его дурацкие «лучи смерти» да «атмосферное электричество».

— Отвлечь… А что гарвардцы ценят больше всего, за что они встанут грудью?

— Библиотеку… Звонницу… Статуи…

— Библиотека табу, — отмел предложение Хикс. — Звонница тоже, церковное здание. А вот статуя это интересно…

— Джон Гарвард! — выпалил Элайя, даже подскочив в кресле. — Пустить слух, что мы собираемся покрасить его памятник!

— Лучше сказать, что мы собираемся его похитить.

— Никто не поверит, — отмахнулся трубкой Хикс, — слишком тяжелый и большой.

Тут у меня все и сложилось:

— Нужно, чтобы в Гарварде узнали, что я планирую телепортировать памятник при помощи «лучей смерти» Теслы. А для этого на него надо перед похищением поставить, ну, скажем, концентратор волн.

Деза уплыла в школу выше по реке, в ее поддержку в лаборатории развили бурную деятельность (тем более, что нам привезли новое и громоздкое оборудование), а по кампусу Гарварда некоторое время шатались «инженеры» с вольтметрами-амперметрами и сосредоточенно меряли электрические свойства почвы и зданий, нарезая круги вокруг статуи.

Гарвардцы купились и даже выставили наблюдение у моего дома, но их быстро вычислили и прогнали нанятые для охраны детективы.

В ночь на первое апреля кампус утыкали пусть не сотней, а шестью десятками гномов, вызвав бурю веселья по всему городу. За одним исключением — Тесла топал ногами и требовал прекратить профанацию его разработок и несанкционированное использование его идей. Каких идей и разработок — неизвестно, я ничего не использовал, а он нихрена толкового за время присутствия в лаборатории не выдал.

После моей претензии Тесла хлопнул дверью и укатил обратно в Нью-Йорк искать спонсора посговорчивее. Я порадовался, что расторжение контракта прошло без больших финансовых потерь с нашей стороны и даже сохранил за Теслой ставку «консультанта», полтораста долларов в месяц. В конце концов, пусть потом биографы гения напишут, что его поддерживал некий Джон Грандер-младший.

Окончание семестра прошло под восторженный гул читающей публики — Фитцджеральд опубликовал «Великого Гэтсби», но у меня случились более значимые события. Мне исполнилось восемнадцать лет (да, во второй раз, но все же!) и я получил целых два подарка — статус полноправного студента МИТ и неожиданного гостя.

— Мистер Грандер, — энергично тряхнул мне руку светловолосый визитер в очках, — я инженер компании Вестингауз…

Ф-фух, блин, я уже думал, что это очередной коммивояжер в дом пролез…

— … моя фамилия Зворыкин, zee-vee-ou-ar… — начал он по буквам.

— Здравствуйте, Владимир Козьмич! Не надо спеллинга, я не американец и вполне способен произнести вашу фамилию.

— О, вы говорите по-русски, очень рад! Я наслышан о ваших пентодах и о схеме с обратной связью, решил познакомиться…

— Пойдемте, — я повел Зворыкина в зимний сад, радуясь, что сама по себе нашлась замена Тесле.

Будет на кого спихнуть лабораторию, а то тащить в одно лицо разработки, учебу, биржу и прочие дела, да еще с Таллулой, тяжеловато. Но стоило Зворыкину увидеть осциллограф, как весь разговор свелся к катодным трубкам — как, каким образом, за счет чего достигнуты такие показатели. Там ведь трубка почти такая же, как в телевизоре, вот он и вцепился.

Талантливый человек, мои объяснения понимал с ходу, но только весь сосредоточен на телевидении, все остальное интересовало постольку-поскольку. Так что нет, отказать. Но мысль поручить лабораторию главному инженеру из русских не давала мне покоя и я принялся перебирать известные из истории радиотехники фамилии — Папалекси, Вологдин, Розинг, Бонч-Бруевич, Адамян, Татаринов… И перебирал, пока не вспомнил Льва Термена.

Все, теперь я знал, куда поеду на каникулы.

Глава 11

Начало конца «Кондора»

Между «знать, куда поехать» и «поехать туда, куда знаешь» — дистанция огромного размера.

Для начала, Ося и Панчо еще не имели паспортов, процедура натурализации — дело неспешное, а внутри Штатов можно жить практически без документов. Но это ладно, паспорта не было и у меня! И не потому, что не озаботился получить, а в силу возраста — мне восемнадцать, а совершеннолетие тут в двадцать один год. Дикие времена!

Ломали головы, наконец Ося сказал, что мы дураки:

— Мы где? В Америке! Тут как? Без лоера ни шагу! Вот пусть он и думает!

У Grander Communications лоер, разумеется был. И у биржевой конторки тоже, и они знали других адвокатов и поверенных, кто занимался иммиграционными делами. И того, кто занимался эмансипацией.

Причем в нашем случае не женщин, а меня.

— … основаниями для эмансипации несовершеннолетнего из-под опеки родителей согласно Акту Конгресса, законам штата Нью-Джерси и, в особенности, решением Верховного Суда в деле «Ропер против Симмонса», а также разделом 2169 статутов Соединенных Штатов… — лоер старательно и монотонно перечислял все постановления и прецеденты.

Непонятный для не-юриста птичий язык живо напомнил мне переписку с российскими властями, бывало, задашь им элементарный вопрос, например, «В этом году будет зима?» так вместо короткого ответа приходят три-четыре страницы цитирования федеральных законов, пунктов и подпунктов, указов президента, решений местных органов, и только в самом конце невнятный абзац, из которого так и неясно, да или нет.

Но адвокат поправил очки в золотой оправе, зачем-то пригладил жиденькие волосы и перешел к перечислению оснований:

— … финансовая самостоятельность, подтвержденное дипломом высшее образование, военная служба, женитьба…

Вот только не последнее — не на Таллуле же? Как объект юношеской страсти она первый класс, а вот как жена… очень сильно сомневаюсь. Сколько раз видел, особенно когда в Желтогорске учился — сходились примерно в этом возрасте, любовь, сутками в постели, огонь, пламя, мы созданы друг для друга, бегом в ЗАГС! А дальше стандартно — через полгода насыщение, через год привыкание и скука. Кто импульсивнее или поумнее, разводились сразу, другие терпели еще несколько лет. Да что там другие, я что ли не так на Татьяне женился? И результат такой же…

Кольнула совесть — дочка, Желтогорск, к родителям бы на кладбище сходить… Здесь ведь хуже, чем в тюрьме, Антарктиде или на космической станции, оттуда возвращаются или хотя бы позвонить могут, а тут… Не зря, наверное Эдисон с «некрофоном» возился, может, и мне какой межмировой переговорный аппарат создать? На лампах и неизвестном принципе работы.

Прямо комок к горлу подкатил с этой ностальгией, даже лоер кашлянул, чтобы мое внимание вернуть. Пришлось сжать зубы, отбросить пустые сожаления и снова вникать. Военная служба совсем не вариант, тем более, сейчас в армию и не пролезть — навоевались. Высшее образование… Тоже нет — бакалавра я получу только через год и как это ускорить, ни малейшего понятия. Остается финансовая самостоятельность, тем более, что де-факто она есть.

Лоер как раз на нее упирал:

— Мы подадим заявление в суд, по которому ответчиками выступят мистер и миссис Грандер…

— Нет, давайте сперва досудебным порядком.

Тут, конечно, Америка, и всякого рода иски почти что национальный спорт, но идея судиться с Грандерами мне точно поперек души.

— В этом случае необходимо соглашение сторон, — юрист несколько поскучнел: гонорар-то за судебный процесс заметно больше.

— Отлично, есть стандартная форма?

Едва закрыл семестр, всей компанией с полными портфелями бумаг, уехали в Нью-Джерси, оставив лабораторию на Хикса, он как раз увлеченно тестировал различные смеси для компаунда.

Дома в Лоренсвилле все по-прежнему: дом, лужайки, конюшня… Даже краснорожий Коллинз на подходе тот же.

— Куда это мы напра… А, мистер Грандер-младший с друзьями! Давненько вас не было, домашние, наверно, соскучились, — он попытался изобразить радушие.

— Вас можно поздравить? — я показал на новенькие сержантские нашивки.

Он скосил глаза на рукав и даже сумел улыбнуться.

За торжественный ужин сели все домочадцы, включая Панчо и Осю. Мама уже попривыкла к нему, но упорно именовала Джозефом. Позвякивали серебряные приборы, булькал в фарфоровой супнице клам-чаудер*, горничная с кухаркой умилялись. Все прошло отлично, даже Панчо не полез через весь стол за солью, а Ося не уронил вилку, поднатаскались.

* Клам-чаудер — крем-суп из морепродуктов

Покончив со стейками, вином и десертом, мужская часть собралась в библиотеке, вроде как покурить. Пользуясь благодушным настроением, я подсунул отцу соглашение о моей эмансипации. Он пробежал бумагу наискосок:

— Зачем тебе это?

— Хочу съездить в Германию, — про Россию я твердо решил не упоминать, опасаясь маминой реакции.

— И что тебя там интересует?

— Сименс, Телефункен, АЕГ.

— Ты хочешь их купить? — полушутя спросил отец.

— Только одного-двух инженеров.

— Разумно, — отец поглядел на Поля и Фернана, — там сейчас не лучшие времена…

Ну да, только-только побороли дикую инфляцию, когда цены за неделю вырастали в четыре раза.

— Но тебе, пожалуй, надо бы сперва получить бакалавра, а лучше магистра, — отец все еще колебался.

— План Дауэса. Он уже действует, выплаты репараций давят не так сильно.

— При чем тут репарации?

— Как биржевой аналитик, — при этих словах все в библиотеке заулыбались, — предсказываю, что в Германии начнется серьезный промышленный рост. И все инженеры будут востребованы на месте, мы просто опоздаем.

— Жан, — тронул отца за плечо Фернан, — не сомневайся, лучше вспомни, что ты сам творил в его возрасте. А парень твоя точная копия.

Отец потянулся за авторучкой и поставил подпись. Как я и рассчитывал, одного не отпустили — едва мама узнала о путешествии, как сразу потребовала, чтобы ехали втроем: Панчо как силовой компонент, Ося как умственный. Что дало мне возможность поплакаться — у ребят нет паспортов, поскольку они не граждане США.

Мама зыркнула на отца, отец снял трубку… Так-то тут с коррупцией все в порядке, мзду пока берут почти что в открытую, но солидные люди, столпы демократии, которые играют вместе в гольф, сидят бок о бок на предвыборных обедах и ходят в одни клубы, предпочитают не вульгарные деньги, а обычный блат и телефонное право.

Так что федеральный судья округа Мерсер принял у Френка Вильи и Джозефа Шварца присягу, трентонский офис Бюро натурализации выдал сертификаты о гражданстве, а паспорта мы оформили уже в Нью-Йорке.

Причем за взятку, поскольку у нас стало очень плохо со временем. Контора путешествий Кука нашла нам подходящие маршруты, и две недели до отправления лайнера «Париж» мы носились, как наскипидаренные. С лабораторией все ясно — там Хикс, к тому же, почти все наши помощники разъезжаются на каникулы, с Grander Commutations тоже, они прекрасно наловчились работать почти без надзора, но на кого оставить брокерскую сеть? Инструкции-то я им написал: чисто консервативная игра, небольшие объемы, минимум риска, но все-таки? В конце концов, упросил отца, как учредителя, приглядывать.

За что немедленно поплатился — родители потребовали сшить «приличный костюм». Наследнику семейства Грандеров, видите ли, некузяво ходить в магазинном. Ося поволок в какие-то дикие бруклинские закоулки, к «феноменальному», как он выразился портному — хрестоматийному еврею лет семидесяти с гаком. Он печально и неторопливо снял мерки и велел зайти через неделю.

— Аванс или по исполнению?

— Ой, молодой человек, мне все равно, лишь бы да.

А еще нужно оформить в банке дорожные чеки и, блин, заготовить чемоданы. Тут ведь с рюкзачком не полетаешь, тут буквально все приходится тащить с собой, вплоть до зубного порошка и пижамы. Багаж «человека из общества» — как минимум два здоровенных кофра, в которых, если их составить вместе, вполне можно жить. А если не разгружать, то за ними можно пересидеть небольшую осаду — монументальные изделия! И совершенно неподъемные, даже для молодых-здоровых, как мы. Одна радость, что пассажирам первого класса не полагается их тягать самому, для этого есть носильщики. Максимум, что нам достанется — саквояжик или портфельчик с документами и несессером*.

* Несессер — специальный дорожный футляр с отсеками для бритвенных и гигиенических принадлежностей.

Через неделю вместо костюма мне представили нечто, утыканное былавками и сметанное белыми нитками. На настойчивые требования сделать побыстрее ввиду скорого отъезда, портной только покивал и велел зайти через четыре дня.

За это время мы мотнулись в Бостон, закончили там дела с лабораторией и умчались обратно. Таллулу даже не повидал, не говоря уж о прощальной ночи — послал цветы и записку. Как бы мне такое невнимание не отлилось по возвращении…

Через четыре дня костюм готов не был, зато были готовы паспорта — нового образца, книжечкой, а не просто листом бумаги. С фотографией, печатями, по-взрослому. Заодно посмотрели, как паспорта выдавали другим просителям — оказывается, мужу и жене положен один паспорт и на фото они вдвоем! Точно так же и дети — если их вписывали в паспорт, должны быть на общем с родителями фото.

Портной успел в самый последний момент, когда наш багаж уже отправили на пароход, а мы приехали в Бруклин на такси, ждавшее нас, чтобы сразу отвезти на пирс.

Костюм сел как вторая кожа, идеально.

Я поглядел в зеркало — прекрасно! Но долго, слишком долго, и не удержался при расчете с портным:

— Господь весь мир создал за шесть дней, а вы шили один костюм вдвое дольше!

— Ой-вэй, молодой человек! Вы же видите этот костюм? А теперь посмотрите на этот мир! — и он сделал полукруг рукой, приглашая разделить с ним горечь по поводу несовершенства бытия.

На пароход мы едва не опоздали по глупейшей причине — никто из нас не помнил, от какого пирса должен отходить «Париж». На счастье, это знал таксист и высадил нас на нужном причале буквально под отвальный гудок, развернув машину юзом.

На борт запрыгнули, когда матросы уже убирали сходни.

— Черт, я забыл сорочки! — Панчо замер, раскрыв рот.

— Будешь ходить как шмаровозник, в пиджаке на голое тело, — гыгыкнул Ося, но тут же утешил товарища: — Не кипишуй, я видел, на пароходе есть где купить приличной рубашки!

Панчо облегченно плюхнулся в кресло под квадратным окном-иллюминатором и мы поплыли. Первым классом, двухместная и одноместная каюты, все по высшему разряду, даже в стенку стучать не надо — в каждой по телефону, как в привычных мне гостиницах.

После всей беготни и нервотрепки, мы отоспались, выползая из кают только чтобы поесть. Ресторан первого класса занимал три этажа — основной зал, галерею и световой фонарь, а меню предлагало любые изыски. Впрочем, большинство американцев высот французской кухни не оценили: бесстрастные официанты в белоснежных кителях подавали стейки с жареной картошкой, изредка оживляясь при заказе coq au vin или boeuf bourguignon.

Некоторые сидели за едой часами, некоторые чесали языки в салонах, мы же предпочитали библиотеку, спасаясь там от пустопорожней болтовни и от шансов разожраться и пустить прахом все старания лучшего в мире портного.

Сгонять-то вес негде, здесь пока не принято делать на лайнерах бассейны, корты и тренажерные залы, максимум, чем себя можно нагрузить — прогулками по открытой палубе. Только не в шортах и футболочке (это же неприлично!), а в костюме. В лучшем случае — в летнем полотняном и теннисных туфлях, но обязательно в шляпе, без головного убора обонять морской бриз не допускалось.

По вечерам измученная сухим законом американская публика как в последний раз отрывалась в барах, а затем выплясывала на танцполе. Чем мы и пользовались — девиц-флэпперов хватало, а наши две каюты давали изрядную свободу маневра. А когда Ося с Панчо закрутили с подружками из Филадельфии (блондинкой и брюнеткой, разумеется), у меня вообще оказались развязаны руки.

В Гавре девушки простились с нами без слез, буднично — подумаешь, партнером больше, партнером меньше, нравы свободные. Забавно, что через сорок лет эти же люди будут возмущаться поведением молодежи и «сексуальной революцией».

Таксисты и носильщики бодро обеспечили трансфер к спальному вагону «Гавр-Берлин», в который из-за давней боязни поездов я заходил с опаской. Париж решили пропустить, хватило одноименного корабля, и мы покатили на восток с некоторым отклонением от плана:

— Из Берлина заедем в Прагу.

— Чего вдруг, Джонни? — вытянул лицо Ося. — Нет, мне без разницы, но зачем?

— Есть там пара заводов, хочу присмотреться, — захлопнул я атлас железных дорог Европы.

На самом деле, я мечтал побывать в Праге еще в той жизни, а тут такой шанс! Но он едва не обошелся нам в парочку переломов, а то и месяц-другой в больнице…

— Der Angriff!* Der Angriff! Свежий номер! — кричал на всю привокзальную площадь светловолосый и голубоглазый мальчишка.

Его перекрикивал почти такой же паренек с пачкой газет в руке:

— Die Rote Fahne!* Покупайте Die Rote Fahne!

* Der Angriff — нацистская, Die Rote Fahne — коммунистическая газеты.

Публика, больше озабоченная тем, чтобы не опоздать на поезд или поскорее добраться домой с Хауптбанхоффа, текла мимо, редко-редко кто останавливался и хватал пахнущие типографской краской листы.

Пока носильщики возились с нашими чемоданами, пацаны заспорили и уже толкали друг друга.

— Ося, это они чего?

— Кажется, делят территорию, — Ося знал идиш и потому немножко понимал немецкий.

В свару вступило несколько ребят постарше, затем появились решительные молодые люди, а за ними набежали взрослые в гимнастерках.

— Надо быстро валить, сейчас будет драка, — подхватил я саквояж, но опоздал.

Мордобой начался сразу и везде, словно сквозь людей пропустили ток — лица перекосило, замелькали кулаки. В стороны опрометью бросились случайные прохожие, но не всем повезло — когда на тебя бежит человек, некогда разбираться, атакует он или удирает, бей!

Полицейские дули в свистки и выхватывали дубинки, а драка вокруг нас втягивала все новых и новых людей, всей разницы, что с одной стороны коричневые гимнастерки заправлены в штаны, а с другой зеленые навыпуск. Но большинство кто в лес, кто по дрова — куртки, гимнастерки, рубахи, обмотки, даже в баварских шортах было несколько человек.

Мелькали повязки, фуражки и каскетки, глухо впечатывались в морды и печенки кулаки.

— А-а-а! — из свалки выпал парень, держась за рассеченное лицо, сквозь пальцы сочилась кровь.

Он сделал шаг, его толкнули, споткнулся, толкнули еще раз, упал под ноги, и я видел, как на него наступили, а потом двое, мутузивших друг друга, запнулись и рухнули на него сверху всей тяжестью. Парень хекнул и как-то подозрительно обмяк.

— Walther getotet! — заорал рослый мужик со шрамом и выхватил кастет.

Мы втроем старались держаться спина к спине и пробивались к зданию вокзала, навстречу шеренге работающих дубинками полицейских, когда мне прилетело в ухо. Панчо резко отмахнул, туда же развернулся Ося и вломил наседавшему…

— Judisches Schnauze!

Будто керосина плеснули в огонь — все коричневое кубло взревело и повалило в нашу сторону. Зеленые волей-неволей встали за нас, а полиция, которой становилось все больше, лупила всех без разбору, досталось и нам, пока пробирались в вокзал…

— Что-то мне не нравится здешний режим, — Ося прикладывал к ссадине платок.

Панчо озабоченно щупал фингал под глазом, глядя в зеркало выкупленного целиком сидячего купе. Я отделался шишкой на затылке и гудящим ухом. Ну и порванными брюками. А вот с трофеями было худо, если не считать значка, подобранного уже в самом конце мордобоя — медный кружок с изображением сжатого кулака, прямо с куском зеленой ткани.

— Что написано, разберешь? — я передал добычу Осе.

— Roten… front… kampfer… bund.

— Это я и сам прочитал, что значит-то?

— Ну, roten это красный, bund это союз, front сам знаешь… а вот kampfer не соображу…

И не надо, сам допер — Союз красных фронтовиков, Рот-Фронт. А месились они, судя по цвету рубашек, с гитлеровскими штурмовиками. Возможно, я бы догадался и раньше, да больно все отличалось от парадных фотографий, где все в единообразной форме. Видно, пока еще не успели достаточно денег накачать на обмундирование.

Доктор нашелся еще на вокзале, и за несколько рейхсмарок выдал нам в дорогу примочки и мази, ребята лечились, а я уселся в кресло у окна, приложил влажную вату к шишке и думал, глядя на аккуратные домики и поля, проносящиеся мимо.

Чем там закончилась драка, неизвестно, шла она относительно на равных, так что скорее всего победила полиция. А через несколько лет все радикально изменится: коричневые возьмут верх и будут травить и убивать тех, кто против. Быстро восстановят военную промышленность и начнут обкусывать соседей, сперва понемногу, а потом целыми странами.

И кончится все это мировой бойней.

Но как показала сегодняшняя драка, фашистов можно бить и лучше не дожидаться, когда они войдут в силу. И желательно не лично, кулаком по морде, а системно.

Тем более мне столько дано — положение, возможности, грядущие деньги… Надо подумать, что я могу сделать.

Сталина предупредить? В 1925 году, при моих слабых знаниях истории я в лучшем случае вспомню, что через девять лет к власти придет Гитлер. Так вокруг таких пророков — по копейке за фунт сушеных. Вон, биржевые аналитики после каждого скачка рынка хором делали умные рожи и вещали «Мы так и говорили, мы на это и намекали!», грош цена такому предсказанию.

Уверенно я помнил о событиях начиная с 1936 года, Гражданской в Испании. Аншлюс, Мюнхен, Польша… Вот после трех-четырех «удачных 'предсказаний» мне, может, и начнут доверять, да только поздновато будет. Нет, так-то я свои наработки по радиотехнике в СССР передам, это без вопросов. Вон, Термен, поговаривают, на советскую разведку работал, вот пусть и создает канал. Глядишь, чего толкового и выйдет.

Или с поднятыми на крахе 1929 года деньгами заявиться в Москву супер-инвестором и понастроить заводов? Только для них в Советском Союзе ни персонала обученного, ни сырья в нужных количествах нет. Зато есть непогрешимое партийное руководство и вал по плану. Или план по валу, неважно. И меня либо выставят, отобрав заводы, либо определят во вредители и отправят поднимать хозяйство Магаданской области. Ведь в реале так и произошло — концессии у иностранцев отжали, а тех друзей СССР, кто приехал создавать колхозы или работать на заводах, в итоге скопом записали в шпионы.

Хорошо, предположим, все будет идеально, и я дам Красной Армии нужную продукцию в нужном количестве. Так дело-то не только в оснащении, а прежде всего в организации — немцы со слабенькими танками всю Европу нагнули, а мы с Т-34 и КВ от них отбиться не могли. Ровно до той поры, пока сами не выучились. То есть надо влезать в военное строительство, а уж в него меня точно не пустят.

И как ни крути, неизбежен конфликт с партией — они же носители единственно верного учения и потому уверены в правильности своих решений. А мнение какого-то классового врага в моем лице им пофиг, несмотря на то, что я-то как раз точно знаю, что и как делать. Сколько ресурсов улетело на разного рода бредовые проекты партийного руководства? Уж куда может партия зарулить, я на своей шкуре в девяностых ощутил.

Нет, от них надо держаться подальше и заводы строить там, где ни один бюрократ не посмеет мне указывать, что делать. То есть не в Советском Союзе. А раз так, то и крылышки блицкригу придется тоже самому резать и сильно раньше, пока из чайника паровоз не вырос.

Поубивать всех гудерианов, манштейнов, риббентропов и гиммлеров? Так новые нарастут, причем неизвестно какие будут хуже. Опять же, для террора такого размаха нужна немалая организация, а это требует конспирации, в которой я слаб. И практика показывает, что при столкновении группы террористов любой мощности с государством, последнее всегда выигрывает. Вопрос цены и времени, но выигрывает всегда.

Так что в Германии, где всей силой будут давить англичане, американцы и местная буржуазия, мне тоже делать нечего. Нужно искать место и время, где малое усилие может слегка свернуть махину истории с наезженной колеи.

Я таращился в окно и вспоминал споры моделистов. Франция, Норвегия? Поздно, Вермахт уже силен. Польша? Та же проблема, что в СССР: паны сами с усами, все знают, что им какой-то богатый юнец! Хрен их заставишь делать нужное, а не гоноровое. Чехословакия? Тоже нет — Гитлеру на руку играли Англия и Франция, не моя весовая категория, растопчут и не заметят, сколько бы я денег не намыл. Австрия? За кого там выступать, если вся страна приветствовала «воссоединение германской нации»?

Остается Испания. Власть слабая, никто мне не указ. Относительное равновесие сил, как внешних, так и внутренних. Легион «Кондор» — это не весь Вермахт, его можно если не в блин раскатать, то очень сильно потрепать. А ощипанный «Кондор» — это провал «испытаний блицкрига на практике», и немцы либо застрянут, либо не успеют нарастить силы. Самая что ни на есть ключевая точка, и в военном, и в моральном отношении.

Идеально же получается — там и советские будут, посмотрят мои наработки вблизи, и франкистов можно ущучить… Они же наступали группами по пять-восемь тысяч человек, если будут деньги, вполне посильно создать ЧВК такой же численности…

Опять же, личные мотивы — прадед в Испании погиб, под Мадридом. А его двоюродный брат, моряк, в Валенсии с Кузнецовым, будущим наркомом и Адмиралом флота Советского Союза, испанцам помогал. Плюс Панчо испанский знает, пустячок, а приятно.

Значит, и заводы надо строить там же, в Испании. В тех районах, которые дольше всего оставались республиканскими.

И при них создавать службу безопасности, частную армию. Прикинуть, что для нее нужно, что нужно республиканцам, и что можно продавать по всему миру (пусть те, кто стоял в сторонке, оплатят победу!). Развернуть производство техники — танки, самолеты, пулеметы, грузовики… Сам я в этом ничегошеньки не понимаю, но точно знаю, что «выстрелило», а что оказалось тупиком, а еще помню нескольких инженеров и конструкторов, кто не откажется переехать в Испанию.

Можно даже устроить рекламную кампанию по всему миру, вписаться в несколько конфликтов — обкатать технику и людей, отработать управление, связь и взаимодействие. Семь лет, вполне можно успеть создать свою ЧВК, народ в Испании боевой, ему только дисциплины не хватает.

Под монотонное мелькание пейзажей за окном я строил наполеоновские планы и представлял бронированные армады, эскадрильи бомбардировщиков, носимые радиостанции сотнями…

— Эй, Джонни! Джонни! Проснись и кончай орать! — тряс меня за плечо Панчо.

— А? Что? Я что, спал?

— Спал и орал, что ты Зорро, — скалил зубы Ося.

Вот блин…

Но стоило вспомнить, что я надумал, меня буквально бросило в жар — это же какого масштаба задача! Это не фирмешку в регионе поднять! Это цель, настоящая цель в жизни!

— Давай, умойся, сейчас граница будет.

За окном невысокие горы, поросшие лесом, прямая и неширокая Эльба, которая вот-вот станет Лабой.

— Паспорта на проверку! — раздалось в коридоре.

Через минуту в дверь постучали и возникший на пороге пограничник в широкой чехословацкой фуражке недоуменно уставился на наши побитые рожи.

Глава 12

Мистер Грандер, миллионер, едет туристом в СССР

Полицейские на Главном вокзале в Праге проводили троицу американцев такими же удивленными взглядами, как и пограничники — вроде бы приличные люди, одеты солидно, багаж недешевый, а морды драные, как у пьяниц в Нуслях или на Виноградах. Примерно так же отреагировал портье в «Эспланаде», куда носильщики доставили чемоданы прямо со станции, оставив извозчиков и таксистов с носом.

Все мгновенно переменилось, когда на мраморную стойку легли три паспорта с орлами на обложках — портье заулыбался и, не переставая кланяться, с почтеньем, будто брал чаевые, мгновенно все оформил. Вызванные белл-бои утащили пожитки в номера, а Ося вытаращился на меня, когда я спросил портье:

— Где можно найти адресную книгу Праги?

На вполне правильном, но медленном английском портье объяснил, где ближайший книжный магазин, а заметив, как я мимолетно поморщился, призвал не беспокоиться и обещал доставить просимое прямо в отель.

Панчо устроился на диване, а Ося плюхнулся в кресло под картиной в массивной деревянной раме:

— Зачем тебе адресная книга?

— Хочу найти одного человека. А сейчас приводите себя в порядок, пойдем гулять.

От гостиницы мы вышли на Вацлавскую площадь, по ней, отчаянно дребезжа звонками, катились вереницы трамваев, почти впритык один за другим. Между ними сновали повозки, автомобили, множество людей, а всей круговертью управлял невозмутимый регулировщик в длинных белых нарукавниках поверх полицейской формы.

Суматохи добавляла и стройка прямо напротив универмага Koruna — сквозь воротца в заборе с надписями Bata сновали пустые и порожние грузовики со стройматериалами.

— Bata? Это что, халатами торговать будут? — ткнул пальцем Панчо.

— Это не испанский, — объяснил я. — Это фамилия, читается как «батя», обувщик здешний.

— Батя это хорошо, — усмехнулся Ося, — только батька лучше.

Но мысль развить не успел, в него врезался читавший на ходу пражанин. От столкновения газета, шляпа и очки разлетелись в разные стороны, пока троица подбирала раскиданное по брусчатке имущество, упитанный чех рассыпался в извинениях, но почему-то на немецком.

Закончив с незадачливым пешеходом, от которого в качестве отступного получили адрес приличного ресторана «не для туристов», мы гуляли по Старому городу, от Вацлавской до Староместской площади и дальше, до Карлова моста и обратно.

— Ося, тут рядом есть средневековое гетто, хочешь посмотреть?

— Ой, я что, местечек не видел?

— Ну, не знаю, рабби Лев, Голем и прочее…

— Голем? Это тот, что из фильма? — заинтересовался Панчо.

— Скорее всего да.

— Так он что, настоящий? — ахнул мексиканец. — Пресвятая Дева!

— Сказки, все сказки. Так что, пойдем?

— Не, — дернул головой Ося, — лучше бы поесть.

— Точно, — поддержал Панчо, — у меня кишка с кишкою разговаривает.

В указанном чехом ресторанчике на троих американцев слетелись разом четыре кельнера, и мгновенно наметали на стол жареный сыр, заливную тлаченку, завиначи из сельди, а чуть попозже — гуляш с кнедликами, свичкову на сметане и прочий чешский специалитет.

— Что ты мне говорил, что чехи славяне? — пробурчал Панчо, с сомнением разглядывая маринованные шпикачки-утопенцы. — Тут кругом сплошные немцы!

— Богемия лет триста была частью Австро-Венгрии, и немцев тут осело много, и чехи сами изрядно онемечились. И вообще, кончай трепаться, еда остынет.

После обильного ужина мы еле доползли до гостиницы, где в качестве десерта я обрел адресную книгу. Пролистал под яркой хрустальной люстрой персональный раздел и вздохнул:

— Что же, по фамилии его нет, значит, завтра нам на ЧКД.

— Кого нет? Куда?

— Нужного человека, инженера. А ЧКД это здешняя фирма.

— Тут что, приличные инженеры? — изумился Ося.

Следующие несколько минут его представления о месте Чехословакии в мире радикально менялись: после распада Австро-Венгрии чехам и словакам досталось три четверти промышленного потенциала империи, включая военный концерн Škoda, химические и машиностроительные производства, фабрики фарфора и стекла, сахарные заводы, не говоря уж о пивоварнях.

— Сейчас входит в первую десятку промышленно развитых стран, лет через десять будет пятой экономикой в Европе, — закончил я экскурс в страноведение.

— А что же немцы отдали такой лакомый кусок?

Я посмотрел на Панчо с умилением, а Ося растолковал:

— Ты когда в Мексике партизанил, тут небольшая такая войнушка случилась, Мировая, может, слышал?

Панчо угукнул.

— Четыре империи под откос, на обломках десяток новых государств. А немцев все скопом били, вот они и отдали.

— А если они захотят вернуть свое? — не сдавался мексиканец.

Ося открыл было рот, чтобы возразить, но я успел первым:

— Захотят, непременно захотят. Помните драку в Берлине? Вот те, что в коричневых рубашках, уже захотели. А за ними и все остальные.

— Так никто ведь просто так не отдаст!

— Вот именно, Панчо, вот именно. Европу ждет еще одна большая война, и как бы не пострашнее прошедшей.

В кровати Ося долго ворочался и думал — куда же еще страшнее? И зачем? Германию побили, обо всем договорились, но Джонни почему-то считает иначе, а Джонни это голова. Да еще его намеки на грядущий антисемитизм… Да ну эту Европу к черту, пусть сами разбираются! Ося твердо решил заработать миллион в Америке и забыть все войны, укрылся с головой и заснул.

Следующий день прошел в бестолковых разъездах по Праге — никакого ЧКД в ней не обнаружилось, и только всезнающий портье предположил нечто невнятное. Сжимая в руках адресную книгу, я диктовал водителю абонированного на весь день такси новые и новые адреса, пока Панчо, которого заметно укачало, не процедил сквозь зубы:

— Ты порой хуже ребенка, Джонни.

После чего отобрал адресник, скомандовал таксисту «Америка, консулат!», стиснул зубы и откинулся со страдальческим видом на сиденья.

В посольстве на Тржиште Панчо ухватил первого попавшегося клерка и вытребовал у него контакты местного детектива, работавшего с дипломатами. После чего позвонил сыщику, договорился о встрече и выдал ему все данные, которые я вспомнил: Алексей Сурин*, русский эмигрант, техник, механическое производство.

* Алексей Сурин — эмигрант, инженер-конструктор, создатель танка vz.38 и САУ Hetzer.

Бывший полицейский обещал управиться за три часа, а ждать определил нас в ресторан «У короля Брабантского» по соседству с посольством. Свой гонорар чех отработал на все сто — нашел не только адрес дома, но и работу, и любимую пивную, и даже контакты девушки, с которой встречался Сурин.

Несколько обалдев от такой эффективности, я пригласил детектива на кофе:

— Как это вам удалось?

— Ничего сложного, — тщательно подбирая английские слова, ответил сыщик, — я проработал в полиции тридцать лет. Всего лишь наличие связей и знание, кому задать тот или иной вопрос.

— Тридцать лет? Солидно! — я аж присвистнул и слегка прищурил глаз. — А вы, случайно, не знали агента Бертшнейдера?

Чех невозмутимо поставил кофейную чашечку на блюдечко:

— Я знал двух Бертшнейдеров, один из них отравился жидкостью для ращения волос, а второй свихнулся на почве несчастной любви и выпрыгнул из окна. Оба никогда не служили в полиции. Может, вы неправильно запомнили фамилию?

— Может, и неправильно.

Сразу после кофе ожидавший таксист отвез нас на квартиру Сурина.

— Не стоит идти к нему втроем, я посижу в машине, — заметил Ося.

— Почему?

— Когда к одному приходят трое, это пугает.

— А двое не пугают? Хорошо, только давай не в машине, — Панчо оглядел улочку и ткнул в ближайшее заведени, — вон там, «У Круху».

— Я больше не могут жрать, — застонал Ося.

— А ты пиво пей. Пошли, Джонни.

Дверь открыл человек среднего возраста, но, приглядевшись, я понял, что первое впечатление обманчиво — Сурина делали старше слегка одутловатые щеки и обширные залысины.

— Мистер Сурин? Добрый день, я Джон Грандер-младший, вот моя визитная карточка, мы не могли бы поговорить?

Сурин с недоумением разглядывал визитку и визитеров:

— Прошу прощения, господа, я только что с работы…

— Тогда «У Круху»? Ужин за мой счет.

Ося и Панчо деликатно отсели за соседний столик, а я принялся убеждать…

— Как думаешь, он его уломает? — несколько громче, чем следовало, спросил Ося на англйском и отхлебнул смиховского пива.

— Смотря какой оклад предложит, — невозмутимо ответил тем же Панчо. — Хочешь пари?

Пришлось показать им за спиной кулак.

Сурин не желал уходить с работы (что неудивительно — эмигрант, только-только закрепился и снова бросай все), и мы договорились на будущее — пусть пока набирается опыта, а контракт подпишем, как только дело дойдет до строительства завода.

На утренний берлинский поезд чуть не опоздали — все Врхлицкие сады от гостиницы до самого вокзала заполняли прибывающие молодые люди и девушки в белых брюках, рубашках и юбках. Они разбирались по группам, над которыми вились красные флаги с белым вензелем.

— Вас ист дас? — тронул носильщика за плечо Ося.

— Сокольски слет, пан!

— Как бы нам в еще одну драку не влипнуть, — пробурчал Панчо, потирая только-только сошедший фингал.

— Это физкультурники, видимо, съезд у них, — припомнил я и скомандовал: — Вперед, если хотите ночевать в Берлине!

В столице Веймарской республики мы пересели в другой поезд — Штеттин, Данциг, Кенигсберг, потом еще в один…

— Не пойму, Джонни, — бурчал Ося, — за каким интересом тебе сдался этот Сурин? Я думал, он знает за радио, а он железками занят!

— Про грядущую войну помнишь? Есть у меня мыслишка построить танковый завод.

— Завод??? Зачем?

— Ну, не все же биржевыми спекуляциями заниматься. А танки пойдут нарасхват.

Ося и Панчо переглянулись и молча пожали плечами.

Немецкие железные дороги с идеально точным следованием расписанию и плавным ходом остались позади, Каунас, Вильно и Даугавпилс тоже. Вежливые до приторности пограничники Германии, Литвы, Польши и Латвии сменились хмурыми ребятами в зеленых фуражках. Они молча проверили документы, откозыряли и удалились. Таможенники задержались чуть дольше — заполнили декларации и отпустили с миром. Уже советский паровоз потянул состав через Псков на Ленинград, то застревая на полустанках, то наверстывая на всех парах.

Едва ступив на выметенный перрон Варшавского вокзала, Ося расцвел — все родное! Зазывали лоточники, вздрагивал дощатый перрон, сновали встречающие и отъезжающие, репродуктор дудел марш с неразличимыми из-за хрипов и шорохов словами, после которого вполне чисто зазвучал романс «Дорогой длинною».

У международного вагона чемоданы подхватили колоритные мужики в картузах, с номерными бляхами и фартуками чуть белее, чем у носильщиков других вагонов. Едва весь кортеж выбрался за ограду перрона, как Ося ловко закрутил и отправил в обратную сторону мелкого беспризорника, пристроившегося за мной:

— Парни, смотрите за карманами, или я за себя не отвечаю!

— Смотрим, — глухо отозвался Панчо.

Мы пробились к стоянке такси, где шофера в кожаных крагах наперебой кинулись к выгодным клиентам, но носильщики сдали нас с рук на руки, и мы угнездились на заднем сиденье.

— Надо купить кепки, — заметил Панчо по дороге в «Асторию», — в шляпах мы сразу выделяемся.

Однако сразу не получилось — к иностранцам полагалось приставить гида, которым оказался вертлявый человечек в полосатом костюме. Гид попытался увлечь зарубежных гостей в экскурсию по Питеру, но был остановлен решительным «нет!» и несколько обалдел от назначенных целей: магазин головных уборов и физико-технический институт. По дороге за кепками я завис у соседнего здания, тупо глядя на вывеску гостиницы и бормоча:

— Почему «Интернационал»? Должно же быть «Англетер»!

— Это прежнее название, мистер Грандер, — услужливо подсказал гид.

Заминка чуть не стоила жизни, но Панчо ловко выдернул нас из-под сцепки четырех трамвайных вагонов, грохотавших от Адмиралтейства. На мою задумчивость это не повлияло, я копался в воспоминаниях ровно до того момента, как автомобиль «Акционерного общества Совтур» доставил нас в Государственный физико-технический рентгенологический институт, как сообщала табличка при входе.

Нас встречало предупрежденное гидом по телефону руководство в лице профессора Чернышева*, хотя его напряженный взгляд из-под пенсне особой радости не выражал. Но я энергично встряхнул руку высоколобому заместителю директора, и принялся раздавать визитки, пока один из молодых сотрудников не воскликнул:

— Погодите! Джон Грандер, пентод, это вы?

Отношение моментально переменилось — докучный иностранец превратился в коллегу, и нас потащили по лабораториям, крайне похожим на «логова безумных ученых» из голливудских фильмов. Ося и Панчо таращили глаза и еле успевали за растущей группой сотрудников.

— Следим, следим за вашими успехами, — благосклонно улыбался сам «папа Иоффе»*, которому в конце тура представили гостей из Америки.

* Александр Чернышев — советский ученый-электротехник, академик, Абрам Иоффе — «отец советской физики», создатель научной школы, академик.

Как опытный администратор науки, директор института ловко повел разговор от достижений юного американского дарования к описанию проблем с оборудованием. Пять минут — мое сочувствие и понимание неведомым образом вылилось в обещание прислать несколько приборов, а Иоффе перешел к возможностям найти американского спонсора…

— Богатые американцы, Абрам Федорович, обычно плохо разбираются в науке. Чтобы добиться от них денег, нужно шоу.

— Что, простите?

— Шоу, зрелище, яркая демонстрация на грани театра, нечто такое, что поразит воображение, — улыбнулся я и сделал рассчитанную подачу: — Например, музыка сфер или погибающий под лучами смерти цветок, если вы понимаете, о чем я.

— Лучи смерти, ха-ха-ха!

Отсмеявшись, Иоффе разгладил пушистые черные усы:

— А вы знаете, Джон, музыка сфер у нас как раз имеется!

Директор распорядился и через пятнадцать минут сосредоточенный мужчина лет тридцати с вдохновенным узким лицом принес и подключил солидный ящик с двумя антеннами, после чего вопросительно посмотрел на Иоффе.

— Прошу, Лев Сергеевич, прошу!

Названный щелкнул тумблером, вознес руки… и полилась мелодия.

— Это изобретение называется «терменвокс», — шепнул мне на ухо Иоффе.

А Лев Термен*, при полностью неподвижном корпусе порхал кистями — левая рука над горизонтальной антенной задавала громкость, а правая возле вертикальной — тон. Закончив исполнение, он поклонился и собрался уйти, но я вскочил и задержал его:

— Потрясающе! Это именно то, что нужно! Мы организуем концерты в Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии! Лев Сергеевич, вы готовы поехать в Америку? Абрам Федорович, вы сможете направить Льва Сергеевича в командировку?

* Лев Термен — выдающийся советский изобретатель, инженер-электромеханик, музыкант, физик-акустик.

Ося, пришибленный необычным звучанием, смотрел на происходящее с оторопью, а почти лишенный слуха Панчо — со скукой.

Договорились быстро — как только я организую ангажемент, сразу отправлю телеграмму с приглашением Термену на адрес института. На радостях Иоффе вызвал сотрудников для общей фотографии.

— Становитесь, становитесь, вот сюда, мистер Грандер, Лев Сергеевич… Товарищ Курчатов, прошу!

Молодой и совсем безбородый физик возился с фотоаппаратом, а я таращился на него во все глаза…

Вопреки пожеланиям, гид и водитель потащили нас на Площадь жертв революции. Хотя зачем это показывать американским туристам, непонятно — квадратная стенка из серого и розового гранита с пафосными надписями на торцах, внутри несколько могил, дорожки, да клумба с серпом и молотом из цветов. Ну разве что для галочки в отчете гида. Но после я сразу приказал рулить на Невский, то есть на проспект 25-го октября — его тоже затронула вакханалия публицистических переименований.

НЭП гулял здесь во всей красе — юноши в соломенных шляпах и девушки под летними зонтиками сторонились пролетарского вида мужчин, от сапог которых на два квартала разило дегтем. Колыхая животами и размахивая портфелями семенили совслужащие в подпоясанных тонкими ремешками рубахах-толстовках, грызли семечки красноармейцы и краснофлотцы, отпуская шуточки проходящим женщинам. В глаза бросался избыток военной и полувоенной формы, как у нас в девяностые, когда камуфляж вдруг оказался чуть ли не самой востребованной одеждой. Серые, зеленые, синие гимнастерки самых разнообразных фасонов, со знаками различия и без, флотские форменки, кителя, сапоги, галифе, фуражки и бескозырки переполняли Невский.

В Мойке, Грибоедовском канале и Фонтанке плескались мальчишки, а выскочив из воды, натягивали штаны и бежали по домам, сверкая мокрым торсом, сжимая в руках рубашонки и пиджачки.

Обедали мы в «Европейской», по выходе из которой нас ждал сюрприз: то ли водитель разболтал, то ли, скорее, мальчишки сами вычислили, но вокруг машины вилась целая стайка разной степени оборванности и беспризорности.

— Эй, американец, — весело кричали они, — дай доляр!

Водитель и гид попытались их разогнать, но безуспешно. Тогда Ося грозно нахмурил брови и рявкнул:

— Может, вам еще дать ключ от квартиры, где деньги лежат?

Меня сложило пополам от хохота, но беспризорники не отставали, и автомобиль тронулся от гостиницы под исполняемую хором дразнилку:

— Один американец засунул в жопу палец!

Тут ко мне присоединился Ося и мы заглушили крики ржанием. Водитель наддал, оставляя за спиной в клубах бензинового выхлопа бегущих за машиной пацанов, следом отчаянно зазвенел вагоновожатый трамвая, и мы оторвались от погони.

— Карманы проверьте, — резонно заметил не понявший причин нашего веселья Панчо.

— Вот блин! — я недосчитался трех червонцев.

Красный, как лозунг на здании, гид немедленно предложил остановиться, вызвать милицию и успокоился только после того, как я клятвенно заверил, что никаких жалоб писать не буду.

На завтраке в «Астории» нас ожидал триумф: персонал косился и перешептывался, то же самое делали и некоторые из посетителей. Загадка разрешилась просто: заметка в свежем номере «Ленинградской правды» о посещении Физ-Теха американским радиотехником Джоном Грандером сопровождалась вчерашней групповой фотографией.

Публикация имела еще одно неожиданное следствие: в нас вцепился проживавший в той же «Астории» журналист по имени Михаил. Наш гид стенал, но редакционное удостоверение уже не ленинградской, а просто «Правды» сделало свое дело: мы двинулись к лавочкам в сквере напротив гостиницы, грех в летний солнечный день, совсем нечастый в Питере, торчать в помещении.

На краю сквера стояла тележка с надписью «Мороженое в вафлях» с четырьмя бидонами среди колотого льда. Вокруг несколько взрослых и куча детей — серьезных пацанов в матросках и девочек в клетчатых платьицах, больше похожих на рубашки. Я не удержался, взял три порции — корреспондент отказался. Солидный продавец в белоснежном фартуке приступил к священнодействию: в жестяную приспособу вложил вафельный кружочек, ложкой добавил мороженое, сверху вторую вафельку и ловким движением выдавил ледяной сэндвич наружу.

Присев на скамейку, Михаил пригладил густые волосы, поправил круглые очочки на семитском носу и выудил репортерский блокнот:

— Мистер Грандер, как вы видите дальнейшее развитие радио?

Странно ожидать от возможной заметки в «Правде», что она повлияет на развитие радиотехники в СССР, но почему бы не воспользоваться случаем:

— Массовость, простота, удобство пользования, резкое уменьшение размеров.

— За счет чего?

— Общие принципы монтажа, стандартные разъемы, плотная компоновка.

— А что насчет новых ламп? Октоды и септоды после пентодов?

— Для массовой радиотехники лампы не слишком подходят ввиду хрупкости.

— Я слышал о работах по созданию цельнометаллических ламп…

— Михаил, это все попытки выжать последние капли. Ну, как развивать строительство из дерева, когда есть возможность строить из бетона.

— Что же станет «бетоном» в радиотехнике?

— Элементы на новых принципах работы. Например, полупроводники, там масса интересного.

Как легко быть пророком и визионером, когда знаешь все наперед…

— Боюсь, это не сильно понятно массовому читателю, давайте о чем-нибудь попроще. Как вы видите перспективы радио в военном деле?

Ну слава богу, а то я уж забеспокоился — странный такой корреспондент «Правды», которого интересует не развитие мировой революции в Америке или противостояние с империалистическими державами, а только наука.

— Во-первых, широкое применение радиосвязи, в идеале, каждый танк, самолет и батальон должны иметь радиопередатчик.

— Не приемник?

— Именно передатчик! Обстановка на поле боя меняется быстро, а командир не всегда может охватить его взглядом.

— Но это потребует тысяч и тысяч радистов!

— Более того, когда радиостанции станут настолько малы, что их можно будет носить в кармане, радистом станет каждый солдат.

Михаил недоверчиво покачал головой, но записал все до последнего слова. Еще бы, тут обычных водителей не хватает, а залетный американец фантазирует что каждый призывник будет экспертом в радиоделе!

— Во-вторых, появятся новые средства ведения боя на радиоуправлении, самоходные мины, самолеты-торпеды и так далее.

— Да, об этом пишут…

— В третьих, телевидение, и, наконец, использование электромагнитных волн для обнаружения и слежения за объектами.

— Джон, здесь нужно подробнее.

— Вчера я видел прибор «терменвокс», у него от положения рук в пространстве меняется высота и громкость звука. Точно так же высота звука или другой индикатор может меняться от положения в пространстве корабля или самолета.

— М-м-м… Можно будет отслеживать приближение вражеских армад?

— Да хоть одиночного танка, а с развитием техники и одиночного солдата!

— Это было бы интересно пограничникам…

Ося и Панчо, ухитрившись не изгваздаться, закончили с мороженым и скучали поодаль. Мне же пришлось с сожалением выбросить свое — разговор отвлекал, оно таяло быстрее, чем я успевал слизывать сладкие капли.

— Джон, а что скажете о «лучах смерти»?

— Выдумки. По сравнению с обычной пулей все, что подходит на эту роль, либо чрезмерно дорого, либо неудобно, либо действует только в упор. Еще лет пятьдесят никаких «лучей смерти», пригодных для применения, нам не видать.

Ф-фух… Вроде все, что надо я сказал, но впал в ступор, когда журналист попросил созвониться с ним через пару дней для уточнения и назвал свою фамилию — Кольцов*.

* Михаил Кольцов — писатель и журналист, член редколлегии «Правды», редактор «Крокодила», политический советник республиканского правительства Испании в 1936−38 гг.

— Предвижу, Михаил, что мы с вами еще встретимся, — я тряхнул ему руку на прощанье.

Нас ждали гид и экскурсия в Петергоф, но из подъезда «Астории» выскочил служащий гостиницы, заполошно оглядел сквер и с криками «Молния! Молния!» бросился к нам, размахивая листком бумаги.

— Что там? — сунулись через мои плечи ребята, как только я распечатал телеграмму.

— Нам кранты… эти придурки сумели оттоптать ноги Рокфеллеру…

Михаил деликатно исчез, а я плюхнулся обратно на скамейку, утирая внезапно выступивший пот платочком из нагрудного кармана и представляя, чем эта новость может обернуться. Если нашей конторкой сейчас займется Рокфеллер, то не помогут никакие капиталы Грандера-старшего, нас просто сожрут и выплюнут.

Но как, как? Им же было приказано действовать консервативно, никаких резких движений! И что сейчас делать? Я совсем расплылся, но меня вернул к жизни резкий рывок за ворот:

— Не раскисай, Джонни! — тряс меня Панчо.

— Подумаешь, Рокфеллер! Не мы одни на бирже ему мешаемся! — добавил Ося. — Лопни, но держи фасон!

— Блин, и ведь быстро не вернешься… — я с тоской вспомнил перелеты XXI века, — вот бы сейчас такой самолет, чтобы раз — и в Нью-Йорке!

— Ну ты хватил! Хорош нюнить, айда на телеграф!

Глава 13

Achtung — Panzer!

Все-таки НЭП — это хорошо. Кругом люди, не отвыкшие от товарно-денежных отношений, да еще в условиях, когда эти отношения не только разрешены, но и приветствуются. Короче, бабки порешали.

Нас поместили в отдельную комнату, приставили двух телеграфистов и понеслось — кто бы знал, насколько увлекательно обмениваться через полмира сообщениями на несколько страниц! Правда, настолько велики были только первые два-три, дальше пошли покороче.

Поначалу у меня прямо опустились руки, настолько сильно в телеграммах читалась истерика оставленного «на хозяйстве» сотрудника — шеф, все пропало, гипс снимают, клиент уезжает! Причем «мы ничего не трогали, оно само!» Но Ося заменил мне упрямство, а Панчо — ответственность, подпинывая в нужном направлении и не давая впадать в рефлексии.

Несколько часов наводящих вопросов и завуалированных угроз уволить всех нахрен раскрыли корень зла — неоправданную инициативу. В наше отсутствие контора провернула первую сделку — успешно, вторую — успешно, третью, четвертую… А раз все хорошо, почему бы не поднять ставки? И снова поперло, тем более, что такие маневры акциями мы проводили ранее, ничего сложного. Ну, кроме моего запрещения лезть в зону повышенного риска.

А ведь хочется отличиться, да еще удачные сделки внушили уверенность — на руках неиллюзорный шанс принести конторе доход куда больше ожидаемого! А там приедет барин, барин нас похвалит — повысит, или оклад увеличит или бонус выпишет.

Вот и полезли куда не следует — раскручивать собственную комбинацию. В аккурат в противофазе к брокерам Рокфеллера. Если бы миллиардер действовал «грубой силой», никто бы потуг нашей конторки не заметил. Но его люди запланировали «на тоненького» и наши относительно небольшие трепыхания заметно поломали им игру. Репутация у нашей конторки-то была, на нас поглядывали и другие брокеры, а что там происходило у Рокфеллера, поначалу никто не понял. Вот и получилось, что возникла своего рода «встречная волна», в результате чего доходы обеих сторон оказались существенно меньше ожидаемых. То есть налицо не злая воля, а неудачное стечение обстоятельств.

А такое на бирже каждый день — кто-то выигрывает, кто-то проигрывает, nothing special, как говорят американцы. Но сотруднички наши, когда осознали, что натворили, ударились в панику и совершили гораздо более серьезную ошибку: кинулись извиняться.

Явка же с повинной, как известно, облегчает душу и увеличивает срок. До этого момента все выглядело как обычные колебания биржи — ну, не сыграло в этот раз, сыграет в следующий. А тут нарисовались виновные, на которых брокеры Рокфеллера с удовольствием повесили свою неудачу и с которых можно слупить компенсацию — если не деньгами, то сотрудниками, а в идеале проглотить наглую контору.

То есть после четырехчасового обмена телеграммами выяснилось, что все не так страшно, как представлялось — зуб на нас вырастил не дедушка Рокфеллер, а его брокеры. Мы выдохнули и короткими репликами в стиле картины «Ленин у прямого провода» принялись отдавать команды для разруливания ситуации.

Но все чуть было не сорвалось, когда вместо НЭПа включили диктатуру пролетариата. Социальное государство в раннем варианте: научно обоснованная продолжительность рабочего дня, профсоюзный контроль, инспекция по охране труда и все такое. Проще говоря, ночью телеграф для обычных граждан (включая интуристов) закрывали. При восьмичасовой разнице с Нью-Йорком это означало, что наши действия опоздают на сутки.

Схлынувшее было напряжение вновь взяло за горло — до закрытия оставалось пятнадцать минут.

— Ося, сделай что-нибудь! — оторвался я на секунду от составления очередной телеграммы.

— Скандал, чтобы стало весело?

— Что угодно, но чтобы мы могли работать дальше!

— Мистер Шварц, — наблюдавший за нашими метаниями телеграфист верно вычислил их причину, — если надо работать в ночную смену, идите к секретарю партячейки товарищу Гусеву, он на втором этаже, комната четыре.

— Он что, директор?

— Нет, но директор и председатель профкома без него ничего не решат.

Ося умчался и вскоре вернулся в сопровождении мужика в подпоясанной кавказским ремешком гимнастерке и почему-то в кожаном картузе с красной звездочкой. Суровая рожа и взгляд, как у Троцкого на мировую буржуазию, идеально дополняли облик. Я мысленно застонал, представив, как сейчас с нами поведут классовую борьбу, но все оказалось куда проще и свелось к тому, сколько платить за сверхурочные телеграфистам. Ося настаивал на стандартной ставке, товарищ Гусев требовал втрое, строго следуя недавнему лозунгу Бухарина «Обогащайтесь!».

Пока шла торговля, я наконец смог внимательно рассмотреть обстановку. Частично перестроенное лет десять тому назад, Управление городского телефона и телеграфа требовало как минимум косметического ремонта — понятно, что никто во время двух войн этим не занимался, а потом просто не хватало денег. В старых крыльях здания полно трещин и отвалившейся местами штукатурки, их закрывали многочисленные кумачовые полотнища и плакаты: «В ответ на угрозы империалистов, укрепим Красную армию, Флот, Красную Авиацию», «Вперёд, рабочая молодежь всех стран, под красное знамя», «Три завета Ильича — учиться, учиться, учиться — выполним!». Еще попадались здравицы Коминтерну и товарищу Зиновьеву, агитпроп от реально крутого до почти детских рисунков, на фоне чего терялись таблицы тарифов, деловые «Уходя, гасите свет!» или призывы вступать в потребкооперативы.

Руководствуясь транспарантом «Да здравствует единый фронт пролетариата всего мира против капитала», товарищ Гусев выбил двойную ставку и распрощался, не забыв напоследок напомнить телеграфистам о необходимости оплатить партийные и профсоюзные взносы с дополнительного заработка.

На радостях я выдал служащим аванс, и они, пользуясь служебным положением, устроили мне телефонный звонок в редакцию «Правды», Кольцову. Удивительно, но Михаил записал мои слова почти без искажений, потребовалось только два небольших уточнения и заметка о беседе с американским изобретателем и радиотехником ушла в печать.

Часов до двух ночи, пока на заокеанской бирже не закончились торги, мы гоняли телеграммы туда-сюда.

— Жрать, — простонал Панчо, неотлучно карауливший дверь в кабинет.

Легко сказать, но я сомневался, что в Советской России общепит работает ночью. Хорошо, Ося успел спросить закончивших вахту, служащие переглянулись, вполголоса посовещались и старший выдал:

— Столовые точно нет, рестораны тоже, разве что в кабаре, у них программы заполночь кончаются…

«В сверчок на печи» вызванный таксомотор доставил нас за сорок минут до закрытия, нам как раз хватало времени смолотить оставшееся на кухне, не обращая внимания на любопытные взгляды посетителей — ну как же, настоящих американцев показывают!

По занавес программы на небольшую сцену вышла певичка и у меня екнуло сердце — в полутьме зала она выглядела, как Таллула. Очень похожее платье до колен, бандо с перышками, даже боа из мексиканского тушкана… Только не рыжая, а брюнетка, что произвело неизгладимое впечатление на Панчо, он даже от еды оторвался.

Это не ускользнуло от внимания певички, и свой номер она исполнила практически для него одного, отчего сидевший за два столика от нас человек в нелепом зеленом фраке рассерженно уронил монокль из глаза. Ревность, бессердечная ты сука — я в первый раз представил, что там делает Таллула без меня, и чуть не зарычал. Разумная мысль, что ну нахрен такие связи, растворилась под воспоминания о глазах и губах Таллулы, от чего меня отвлек только зеленый фрачник, наливавшийся злобой.

Но тут кончилось время, отведенное на непманский загул, задремавших за столиками прожигателей жизни разбудили и выставили. Нервозное ожидание пьяного мордобоя не оправдалось, публика чинно-благородно разошлась и разъехалась, оставив нас посреди ночного Ленинграда. До «Астории» всего минут пятнадцать ходу скорым шагом, да и небо уже начало сереть ранним питерским рассветом, но что-то меня не прельщала перспектива гулять по незнакомому городу, где всего три года назад действовала чрезвычайная комиссия по борьбе с бандитизмом.

Конечно, Невский относительно безопасен, проспект Рошаля* вообще идет мимо Управления милиции, а дальше по Майорова* до «Астории» рукой подать, но береженого бог бережет.

* Рошаля и Майорова — тогдашнее наименование Адмиралтейского и Вознесенского проспектов.

— Так это, господа хорошие, — выручил нас швейцар заведения, — у дома Зингера, прямо через канал, биржа таксомоторов, ночью завсегда машины есть.

— О!

— Пожалуйте за совет, — он тут же протянул лапу, игнорируя плакатик «Чаевые унижают».

Серебряный целковый перекочевал в руку нисколько не униженного, а весьма довольного стража дверей, а мы через сто метров набрели на сонное царство — в трех машинах дремали водители и милиционер.

Напротив, в Казанском соборе едва светились распахнутые двери главного входа и еле-еле доносилось пение.

— Это что, служба? — обалдел я настолько, что задал вопрос на русском.

— Служба, гражданин, служба, — потянулся, сбрасывая дрему, постовой. — Обновленческая* митрополия там.

* Обновленчество — просоветский раскол в РПЦ.

Мотор домчал нас до гостиницы, и следующие два дня мы жили по часам Нью-Йорка: спали до трех пополудни, затем сидели заполночь на телеграфе. Прожорливый Панчо с помощью Оси договорился в ближайшем коммерческом заведении, и еду нам доставляли прямо на «рабочее место».

Для купирования кризиса в ход пошло все — участие отца, наличие общих знакомых с управляющим «головной» брокерской конторой Рокфеллера, моя известность, коммутаторы Грандера… Говоря языком девяностых, от наезда мы отбились, и даже наметили ряд совместные действий на бирже для заглаживания «вины».

То есть все сложилось, только гид, все дни, что мы провели на телеграфе, изнывал и страдал — накрылась вся утвержденная программа! Накрылись два дня в Москве с экскурсией на радиостанцию Коминтерна! Да что там Москва, мы даже в Эрмитаж не успели, чего особенно жаль — ведь большевики еще не распродали картины Рафаэля, ван Эйка, Боттичелли… А все из-за денег.

Единственный, кто благоденствовал — приставленный к нам водитель. Ехать никуда не надо, машина не изнашивается, клиент мозг не клюет, зарплата капает, шикарно же! Оттого и провожал нас в Москву с искренним сожалением и даже гуднул на прощанье, напугав извозчицкую лошадь. А гид расстался с нами у вагона, продолжая стенать о том, чего мы так и не увидели.

В Москве нас перехватил Кольцов с редакционной машиной и перебросил на Белорусско-Балтийский вокзал задолго до отхода поезда на Берлин.

По сравнению с пусть изрядно потускневшем, но имперским шиком Питера, Москва смотрелась удручающе. Вот натурально, блин, «большая деревня» — только коров на выпасе не хватало, а так все приметы налицо, от крестьян в лаптях до деревянных избушек, особенно на окраинах, где тогда находились вокзалы.

За ограду на платформы пропускали только обилеченных — или отъезжающих, или тех, кто не поскупился на специальный перронный билет. Вечные железнодорожные запахи креозота и угольных топок с трудом перебивали нотки дегтя и пота в сочетании с луком и чесноком у вагонов третьего класса, почти заглушали вежеталь и одеколон у второго, но почтительно отступали перед ароматами парфюма и дорогой кожи у первого.

Носильщики потащили чемоданы дальше, в багаж, а гренадерского роста проводник спального вагона величественно принял наши билеты, проверил плацкарты и указал нам полтора купе. Панчо сразу отправился внутрь, а Ося застрял на перроне, тревожно поглядывая в сторону вокзала.

— Ты чего? — составил я ему компанию.

— Да так, ничего, — повернулся на сто восемьдесят градусов Ося и сменил тему. — А соседи-то у нас военные.

Я глянул на стоящих поодаль пассажиров — оба невысокие, оба темноволосые и темноглазые, но один скорее славянин, а второй то ли грузин, то ли армянин, то ли вообще турок. Кажется, это называется «левантийский тип». Одеты вполне обычно: кепка и шляпа, серый и синий костюмы-тройки, у старшего круглые очки в тяжелой оправе, ни тебе лампасов, ни кубарей со шпалами*.

* Кубари и шпалы — знаки различия РККА в виде квадратов и прямоугольников.

— С чего ты взял? Они даже без усов.

— Выправка, Джонни.

— Хм… пожалуй, оба будто лом проглотили. Из бывших?

— Вряд ли, у царских офицеров левая рука как пришита, привыкли шашку придерживать.

— Ося! Спектор! — раздалось сквозь толпу.

К нам, лавируя между пассажирами, носильщиками и проверяющими, бежал смугловатый большеухий паренек. Вот он-то как раз носил военную гимнастерку с петлицами и размахивал фуражкой со звездочкой.

— Марк! — дернулся навстречу Ося и они влетели друг другу в объятия у второго конца вагона.

— Простите, товарищ, — раздалось за спиной.

— Да? — повернулся я к соседям.

— Вы до Берлина едете? Втроем?

— Да.

— Вы не могли бы поменяться одним местом? — попросил тот, что в очках. — Мы вдвоем, а билеты в разные купе. А у вас, как ни крути, один человек все равно отдельно.

— Конечно! — я стукнул в окно, за которым устраивался Панчо, а когда он открыл его, спросил: — Gentlemen asks to change places as they like to travel together, will you?

— No problem, — кивнул Панчо.

Переговоры эти, однако, соседей ошеломили, они замерли и после долгой паузы очкарик спросил:

— Вы… иностранцы?

— Да, американцы.

Тут до нас добрались Ося с Марком:

— Вот, Джонни, мой брат! Едва успели повидаться!

Мы пожали руки, а я обратил внимание на петлицы с литерами «ВПШ»:

— Это что, Высшая партийная школа?

— Нет, — засмеялся паренек, тряхнув густой шевелюрой, — пограничная.

Паровозный гудок заставил нас вздрогнуть, а трубный зов проводника — распрощаться и сесть в вагон. Пока состав набирал ход и выкатывался за пределы города, мы разобрались с местами — проводник уверял, что «По инструкции не положено!», но небольшое подношение легко переменило его взгляды.

— А скажи мне, мил человек, — придержал я Оську в коридоре после того, как он перекинул свои вещи на новое место, — пограничники это ведь ГПУ?

— Ну-у… да, наверное, — малость покраснел Ося.

— А что же ты, schmuck*, не сказал заранее, что у тебя родной брат чекист?

— Двоюродный! — отперся Ося. — А что чекист, я сам не знал!

— А как он оказался на вокзале?

— Мы договорились писать на одесский адрес, потом он переехал в Киев, а потом в Москву. Ну я и написал, что буду в Москве…

— То есть нас провожал чекист, который знает, что ты не Джозеф Шварц, а Иосиф Спектор? Ты, блин, понимаешь, чем это чревато?

— Да не знал я!

— Если границу спокойно пройдем, считай, повезло тебе с братом.

* Schmuck — глупец, дурак, популярное нью-йоркское ругательство еврейского происхождения.

Пришибленный Ося предпочел засесть в купе, а голодный Панчо увлек меня в вагон-ресторан. За каждым столиком уже сидело по два-три человека — делать-то в поезде особенно нечего — но официант в белой куртке и с полотенцем через руку развеял наши сомнения:

— Не извольте беспокоиться, сей секунд устроим!

Место нашлось как раз у наших соседей, что привело к формальному знакомству.

— Владимир, — представился очкарик.

— Константин, — чуть мрачнее, чем следовало, назвался второй.

— Джозеф остался в купе, это Френк Вилья, он не говорит по-русски, а я Джон Грандер.

— А вы откуда знаете язык?

— Мама уехала из России в начале века. Джозеф, кстати, тоже родился здесь, но уехал до революции, — малость приврал я.

Собеседники несколько расслабились, ровно до того момента, как Константин воскликнул:

— Погодите! Джон Грандер, заметка в «Правде», это вы?

Он полез в карман пиджака и вытащил свернутую трубочкой газету, раскрыл ее и потыкал в подвал на третьей странице:

— Радио в военном деле?

— Да, я.

— О, это потрясающе! Видите ли, мы с товарищ… — Константин осекся, когда Владимир ткнул его локтем в бок. — Да, об этом лучше не здесь.

Не понимавший ни слова по-русски Панчо отправился после обеда подремать, а я засел с попутчиками в теперь уже их купе.

— Вот! — воодушевленно заявил Константин. — Я же говорил, что радио необходимо!

— Так я и не спорю, — спокойно возразил Владимир, — но почему в каждом танке? Это слишком расточительно, достаточно в танках командиров батальонов. Для управления есть флажки, сигналы голосом…

— Товарищ Триандафиллов не верит в перспективы бронесил! — поддел коллегу Константин.

— А товарищ Калиновский перспективами слишком увлекается! — вернул подачу Владимир.

Они пикировались еще несколько минут, поминая старые споры, а я хлопал глазами и пытался поймать дыхание — это же Триандафиллов и Калиновский! Создатель советского оперативного искусства и создатель советских бронетанковых войск!

После спора в клубе моделистов, когда недобрым словом помянули Резуна, я прицепился к седому — если для всех полемика с «Ледоколом» осталась в прошлом, то я из-за службы, учебы и бизнеса отстал и потому выслушал контраргументы с большим интересом. Тогда-то я и услышал эту фамилию:

— А правильного он написал разве что характеристику сочинений Триандафиллова, на редкость толковые вещи, ознакомься на досуге, не пожалеешь.

Я тогда как раз собирался делать диорамку с ранними советскими танками Т-18 и Т-26, совету последовал и прочел его «Операции современных армий». Честно говоря, я и не представлял, что о таких сложных вещах можно писать настолько просто и ясно… Полез в Википедию, узнал о трагической гибели Триандафиллова в авиакатастрофе, где вместе с ним погиб Калиновский, полез дальше… И вот теперь они оба, живые, сидят передо мной и спорят.

— И все-таки, товарищ… то есть господин…

— Да хоть горшком назовите, только в печь не сажайте! — засмеялся я, — Мне все подходит, хоть товарищ, хоть мистер! Или просто Джонни.

— О! Джонни, все-таки, почему вы считаете, что радио нужно в каждой машине?

— Поглядите на бурный рост техники! Пятнадцать лет назад самолеты еле-еле перелетали Ла-Манш, а сейчас со дня на день перелетят океаны! А что будет через пятнадцать лет? Техника развивается стремительно, и война будет выглядеть совсем не так, как представляется сегодня. Будут и неподвижные фронты, зарытые в землю, будут и стремительные прорывы…

— Так в прорыве достаточно наличия связи у командира!

— Ни один командир не сможет разом увидеть всего, что видят его подчиненные. Радио дает такую возможность, не говоря уж о согласовании действий.

В дверь постучали — проводник осведомился, не желают ли пассажиры чаю, мы пожелали.

— А что у вас в Америке думают о танках? — возобновил разговор Калиновский, помешивая ложечкой в стакане. — Особенно про разделение на танкетки, маневренные танки и танки прорыва?

Я оторвался от созерцания старорежимного подстаканника, украшенного имперским орлом, везелями «МПС» и топорами накрест с якорями.

— А зачем нужен танк прорыва?

Следующие пять минут мне излагали теорию прорыва глубоко эшелонированной обороны, которая, в принципе сводилась к тому, что если артиллерия за пехотой не успевает, то пусть это делает танк.

— Мне кажется, это слишком дорого. Неужели не проще сделать мобильную артиллерию?

— Вы не военный, вы не понимаете… — начал было Константин, но его прервал Владимир.

— Мобильная артиллерия, Джонни, не имеет броневой защиты и будет уничтожена при следовании за пехотой!

— Что мешает вместо дорогой башни поставить на те же гусеницы орудие? Получится дешевая, проходимая и защищенная артиллерия. А сэкономленный вес пустить на более тяжелое орудие… Ведь ему не нужно наступать прямо в пехотных цепях, так?

Концепция САУ и прочих «штурмгешютцев» легла на подготовленную почву — теоретики опять забыли про меня в своих обсуждениях, а я прихлебывал недурной чаек и в который раз думал, как легко быть пророком, если знать все наперед.

До вечера я успел рассказать о единой платформе, на которой можно собирать танки, САУ, ЗСУ и транспортеры, что вызвало живейший отклик и бурную дискуссию.

Утром наши беседы продолжились, дело дошло до развития связи, но от обилия радиотехнических подробностей товарищи командиры заскучали, и я перешел к самому важному:

— Но вся грядущая война моторов невозможна без надежной логистики. Как говорил отец моего соученика полковник Кроненшилд, «Любители обсуждают тактику, кабинетные генералы стратегию, а профессионалы логистику».

— Логистика? А что это? — свел брови Калиновский

— О, простите, я полагал, что термин известен. Это в широком смысле перевозки, снабжение и обслуживание, а так же их планирование.

— Наверное, это то, что мы называем тыловым обеспечением?

— Наверное… в первую очередь это своевременная и достаточная поставка м-м-м… расходных материалов.

На этой теме в меня вцепился Триандафиллов, и мы обсуждали с ним транспортные проблемы еще несколько часов, во всяком случае, проводник приносил чай три раза.

— Все это хорошо, когда дороги целые, — Владимир запустил пятерню в жесткие волнистые волосы, — проблема же в том, что их будут уничтожать и противник, и мы сами. А современная техника восстановления не соответствует потребностям современных армий ни по быстроте, ни по качеству. В решительный момент армии, сделавшие большой бросок вперед, неминуемо окажутся в невыгодных условиях.

— Это не проблема, это задача, как говорят у нас в Америке, — слегка улыбнулся я. — Значит, нужно создать такую технику.

— Вам хорошо говорить, у вас за спиной тысячи заводов и миллионы квалифицированных рабочих! А у нас тыл крестьянский, он просто не вывезет обеспечение механизированного фронта!

— И это тоже задача. Строить тысячи заводов, учить миллионы людей…

— Эк вы хватили, Джонни! Мы отстали от передовых стран лет на пятьдесят.

— У вас есть лет пятнадцать, либо вы догоните, либо вас раздавят. Да-да, я знаком с отношением к коммунистам, если та же Германия враг, так сказать, свой, понятный и близкий, то вы непонятны, от этого страшны, а значит, подлежите полному уничтожению.

Я вываливал одну за другой очевидные для меня вещи — сорокатонные танки с противоснарядным бронированием, палеты, бомбежка с пикирования, глубокие охваты, путеукладчики, десантирование, сотни орудий на километр фронта, краны на платформах, ракетное оружие, контейнеры и многое другое. Что-то находило отклик сразу, что-то отвергалось с ходу, о чем-то Владимир и Константин подолгу спорили. А я думал, что многое стало очевидным только после того, как они до этих принципов дошли и сумели внушить своим ученикам, которые уже занялись претворением в жизнь во время большой войны.

Возможно, Триандафиллов и Калиновский посчитали меня мечтателем и фантазером, но человеческий мозг устроен так, что все слышанное запоминается, а они не из тех людей, кто отбрасывает чужую мысль просто потому, что она им не нравится. Тем более, я старался формулировать как можно более похоже на их собственные сочинения.

Чем ближе к границе, тем больше напрягался Ося, но никакого интереса у советских властей Джозеф Шварц не вызвал и был отпущен со штампом о выезде. Высокомерные поляки начали разговор с «большевиками» через губу, однако американский паспорт мгновенно привел их в более вежливое состояние. Варшаву и переезд в Германию за разговорами проскочили незаметно. Уже в Берлине, где наших попутчиков встречали офицеры Рейхсвера, а нас — агент конторы Кука, я успел шепнуть Триандафиллову, пока ждали выгрузки багажа:

— Не рассказывайте немцам. Пусть сами думают.

— Но Германия в военном отношении…

— Это сейчас. А что будет через пятнадцать лет?

Мы распрощались и разошлись — я с удовлетворением, а товарищи командиры в задумчивости.

Глава 14

Секс в большом городе

Михаил провел большими пальцами под широкими лацканами и оглядел себя в ростовое зеркало. Костюм сидел отлично, и в целом мистер Браун (как написано в его нынешних документах), смотрелся не хуже признанных икон стиля Дугласа Фербенкса или Рудольфа Валентино.

Темно-серая двубортная тройка в мелкую полоску, сорочка плотного шелка с серебристым отливом, начищенные ботинки, галстук и платочек в кармане подобраны идеально. Такую работу следовало вознаградить и Крезен раскрыл бумажник — новые хрусткие банкноты, с острым запахом краски, четыре сотни баксов. Михаил взялся за десятку, но остановился — не из жадности, нет, просто такие чаевые вдвое больше обычных, приказчик Brooks Brothers запомнит слишком щедрого клиента — и ограничился пятью долларами.

Убирая бумажник в карман, Крезен еще раз бросил взгляд в зеркало — он в прекрасной форме, подтянут, отутюжен, выбрит, сбрызнут одеколоном. Даже шрам не виден — в барбер-шопе его ловко замазали гримом и подклеили лаком накладные волоски.

Гардеробщик подал шелковый шарф, пальто и шляпу-федору, подарок из Италии. Вообще-то шляпу привез для Амброзио очередной родственник, а Крезену она досталась только из-за размера — у макаронника изделие фирмы Borsalino висло на ушах.

Но к черту мысли о работодателе, тем более, что Крезен не только выполнял заказы Маццарино, но и понемногу набирал собственную клиентскую базу. Михаил мельком глянул на серебряный прямоугольник наручных часов Dunhill и натянул перчатки под мыслишку, что американцы, большие поклонники всяческой машинерии, не сумели создать известной марки часов.

За хромированным столиком в закусочной на углу Бродвея и Гранд-стрит киллера уже дожидался суетливый лысеющий заказчик с некогда пухлыми, а сейчас впавшими щеками. Давнему клиенту, от которого пришел господинчик, хватило ума предупредить Крезена и слегка обрисовать ситуацию. Прежде чем начать разговор, Михаил пронаблюдал издалека, сопоставляя увиденное с наведенными справками.

Потенциальный заказчик работал брокером на Рокфеллера, но полгода назад на бирже случились очередные пертурбации, миллиардер реорганизовал свои биржевые структуры, а этого попросту выставил за дверь, назначив виновным в убытках. Но хоть не раздел догола — деньги у заказчика водились, хватало даже на кокаин, судя по лихорадочному блеску глаз с расширенными зрачками и неостановимым движениям рук. Паренек в белом фартуке и колпаке-пилотке попытался забрать у него поднос, но получил резкий выговор и свалил, а заказчик вернулся к еде и кофе. Н-да, неприятный тип…

По-хорошему, надо бы встать и уйти, но давний клиент мог обидеться на такое отношение к его просьбам и пришлось подсаживаться.

— Добрый день, я Гарри.

Суетливый чуть не подскочил и, даже не представившись, горячо зашептал:

— Мне нужно отомст…

— Говорите тише, — жестко приказал Крезен. — И помните, что мы обсуждаем поездку, кое-кому надо уехать далеко и надолго, ведь так?

— Да, да, именно! Далеко и надолго! — заказчик решительно отодвинул тарелку с сэндвичем и чашку кофе.

— Кто поедет?

— Мальчишка! Высокочка! Влез в бизнес, подставил и разорил! Я этого так не ос…

— Тише, я понял. Как зовут путешественника?

Заказчик вытащил не сильно свежий платок и нервно промокнул лоб:

— Грандер, Джон Грандер.

Михаил опешил, а заказчик, все больше распаляясь, излагал историю краха брокерской конторы. Почти все билось с информацией Крезена, разве что заказчик все валил на Джонни, а не на Рокфеллера. Понятное дело, туда не дотянется…

— Тише, сколько можно повторять! — еще раз оборвал Михаил. — Поездка непростая, этого человека… м-м-м… уже пытался отправить в путешествие мой наниматель, и новый тур может бросить на моего босса большую тень.

— Я заплачу! Любые деньги!

— Тише, — прижал руку заказчика к столу Крезен, но тут же убрал свою, настолько неприятным оказался контакт с разгоряченной потной кожей.

— Я не могу видеть, как он…

— Пять тысяч.

— Сколь… — глаза заказчика вылезли из орбит, он сглотнул и сипло вякнул: — Да вы с ума сошли!

— Это долгое и трудное путешествие, очень рискованное. За меньшую сумму я не возьмусь, — Михаил нашел способ отказать, не обидев давнего клиента.

— У меня столько сейчас нет…

— Дайте номер телефона, я позвоню через две недели. Будут деньги — будет путешествие. До свидания, и не ищите меня.

Крезен встал, надел шляпу и вышел на улицу в полной уверенности, что ничего заказчик не найдет. А если найдет, то жадность не позволит потратить такие деньжищи на глупую месть — это же бизнес, ничего личного.

Грандер, надо же…

Времени до открытия клуба хватало и Михаил решил пройтись по Манхеттену, тем более ветер с Атлантики разогнал тучи и дождя со снегом можно не опасаться.

Крезен наслаждался редкими неспешными минутами — никуда не надо бежать, выслеживать очередную цель, его никто не ждет, он никуда не торопится… Почти все встречные девицы и молодые женщины стреляли в его сторону глазами, мгновенно оценивая и рост, и внешность, и недешевую одежду, и самое главное — чувство спокойной уверенности, которое так ценится в мужчинах.

Он не обращал внимания, когда мимо стучали каблучками деловитые секретарши, продавщицы или телефонистки, разве что снисходительно усмехался. Работающие девушки разочарованно торопились дальше, а Михаил высматривал свободных от забот флэпперов, кивал особо симпатичным, порой даже приподнимая шляпу. От такого одни фыркали или просто отворачивались, другие делали вид что ничего не заметили, но некоторые отвечали заинтересованным взглядом, который мог перерасти в быструю интрижку.

У отеля «Мерсер», не самого знаменитого, зато весьма дорогого, он залип — ко входу прошелестел шикарный длинный лимузин, а когда метнувшийся к нему швейцар открыл сияющую красным лаком дверь, бархатное нутро автомобиля явило диву в мехах и с задорными перышками на круглой шапочке.

Дива равнодушно мазнула по Михаилу темными глазами и величественно проследовала в распахнутые створки, а Крезена накрыло, наверное, то же чувство, что и пялившуюся на него машинистку, которую он не удостоил своим вниманием пять минут назад.

Что ж, по Сеньке и шапка. В его нынешней профессии важно не выделяться, касается ли это размера чаевых или выбора женщин. Ему никогда не пришло бы в голову, как некоторым франтам, заказать розовый или голубой костюм, или носить яркий аксессуар — все должно быть неброско, зато высокого качества.

Страсть к хорошим вещам прорезалась у Михаила вместе с появлением денег. Вернее, она не прорезалась, а встрепенулась. Он тщательно подбирал одежду, часы, бумажник, обувь, шляпы и прочее, от бритвенного прибора до чемодана. Последний был чуть ли не самой важной его покупкой: при частых переездах во вместительное чрево прочного сьюткейса помещалось почти все нажитое имущество.

Неудобства кочевой жизни штабс-капитан переносил стоически, хотя его донимала невозможность обзавестись собственным домом или хотя бы квартирой. Нет, деньги были, с избытком — рынок рос, только за последний месяц трое сильно отравились свинцом…

Но и документы за это время пришлось сменить три раза, а жилье пять.

В одном Бостоне он сменил несколько гостиниц, когда по требованию Амброзио устанавливал все связи и распорядок Грандера. С похищением тогда не выгорело — вокруг постоянно вились люди. Еще бы, деньги за патенты мальчишке просто лились рекой, вот к нему и стояла очередь из авантюристов, репортеров, искателей места, изобретателей… Михаил даже подумывал затесаться среди них, но чертов мексиканец, наверняка помнивший его в лицо, все время торчал рядом с Джонни. Даже в институт они ходили вместе — Грандер загадочным образом пробил разрешение тупому мексу заниматься радиотехникой! Н-да, забавный получится из него инженер… Хотя те два преподавателя в кафе говорили, что если не инженер, то неплохой техник выйти может.

А газетчики носились с Грандером и его «портативным радио», которое можно брать с собой! Батарей хватало ненадолго, но все равно, за эту штуку уже уцепились большие дяди, от RCA до автопромышленников — в машине-то есть своя батарея, а патефон на ходу не послушаешь.

Это же сколько денег он получит? Не чета пяти тысячам… Михаил внезапно замер посреди тротуара — а ведь если заказчик наберет назначенную сумму, то можно будет выйти в отставку на год раньше!

— Эй, приятель, что встал столбом? — весело хлопнул его по плечу случайный прохожий. — Это Нью-Йорк, здесь нельзя останавливаться!

— Да так, вспомнил кое-что, — через силу улыбнулся в ответ Крезен и тронулся дальше, размышляя, какой дом можно купить за пять тысяч.

Навсегда избавиться от надоевших съемных квартирок или микроскопических номеров в третьеразрядных отельчиках — открыл дверь, споткнулся о коврик, выпал в окно. Впрочем, нет — в таких номерах из окна можно достать рукой до глухой стены напротив, особенно не вывалишься. Чтобы вылететь на улицу, нужна гостиница разрядом повыше.

Нет, при его нынешней жизни собственное жилье невозможно! Кто-то должен будет присматривать, убираться… Завести прислугу — подпустить к себе постороннего человека. Жениться? То же самое. В любом случае, это означает двойную жизнь и лишний риск разоблачения.

Михаил довольно усмехнулся — полиция и шерифы пяти штатов безуспешно ловили разных киллеров, поскольку в каждом из них он пользовался разным оружием и намеренно оставлял разные следы. Их, правда, не всегда находили — он предпочитал действовать издалека, а не устраивать пальбу в упор, как безмозглые громилы из банд. Вышел человек из дома и поймал пулю — поди, разберись, откуда она прилетела, особенно если охранники начинают палить в белый свет и заполошно увозят босса в госпиталь.

Некоторую опасность могло представлять Бюро расследований, которое все больше переключалось от борьбы с радикалами на борьбу с преступностью. Год назад там сменили директора и поставили некоего Гувера, известного тем, что создал картотеку на почти полмиллиона «коммунистов» и «анархистов». Американцы лет пять назад устраивали рейды на красных, с массовыми арестами и депортациями, но потом поутихли. А зря — эту сволочь надо выпалывать под корень.

Но для рядового американца бандиты с «чикагскими шарманками» выглядят опаснее, вот Бюро и взялось за гангстеров — по скупым сведениям, Гувер создает картотеку отпечатков и школу для агентов. Совсем скоро придется завязывать с прибыльным ремеслом, и нужно успеть заработать на спокойную жизнь. Главное, не браться за совсем сомнительные заказы, после которых исполнителя могут зачистить.

На Хоустон-стрит сносили дома по нечетной стороне — улицу расширяли для строительства подземной линии сабвея. Гудящий паровой экскаватор бил в стены чугунным шаром, поднимая тучи пыли. Чуть дальше, у пересечения с 6-й авеню из ресторанчика выволакивали ящики и кули с отбросами, отчего в нос шибануло тухлой рыбой, как на Фиш-маркете* по вечерам. Михаил досадливо сморщился и перешел на другую сторону, поминая недобрым словом жадных владельцев заведения. Нью-Йорк порой удивлял такими контрастами — например, Уолл-стрит, где ворочали миллионами, отстояла всего на пару кварталов от пакгаузов на пирсах, вокруг которых летом кишели откормленные складские тараканы размером в пол-ладони.

* Фиш-маркет — рыбный рынок в Манхэттене, у Бруклинского моста.

Он свернул на Бедфорд и через пять минут входил в клуб Chumley’s, спикизи, где из-под полы наливали приличный виски, куда собирались потанцевать свободные девицы из Гринвич-Виллидж и Сохо. Но главное достоинство клуба состояло в нескольких входах. Бог весть почему, но полиция всегдла вламывалась только со стороны Памела-корт и персонал выводил посетителей через неприметную калиточку между двумя домами на Бедфорд. На самый крайний случай Михаил разведал еще одну дорожку, через соседний доходный дом, на Гров-стрит.

В клубе пока пустовато — время раннее, занято всего несколько столиков. Люди в основном незнакомые, хотя пару лиц Михаил встречал здесь раньше. В уголке у камина, на кожаном диванчике сидела странная парочка — безукоризненно одетый молодой человек с британским выговором, и несколько рыхлый американец, сочившийся благополучием. Он рассеянно слушал, как англичанин с мелькавшим в глазах хищным блеском тихо и сосредоточенно убеждал его. Михаил скривил рот — нашел место! люди с большими деньгами приходят сюда выпить и погулять, а не покупать акции, полисы или делать невиданно выгодные инвестиции. Но легкая нажива дразнила и туманила глаза молодому денди, создавая уверенность, что стоит только напористо обрисовать грядущие выгоды, как деньги сами окажутся в кармане.

— Добрый день, рад видеть снова! Как обычно?

Михаил, не чинясь, пожал протянутую барменом руку — с персоналом нужно поддерживать хорошие отношения:

— Да, стандартно.

Через минуту перед ним поставили фарфоровую чашку с «чаем». Все знали, что это виски, но по части соблюдения внешних приличий американцы порой могли дать фору и англичанам.

— Меня не было неделю, что новенького в городе?

— О, вы пропустили целую войну! Представьте, позавчера двадцать, да-да, двадцать автомобилей с гангстерами подъехали и расстреляли дом на 20-й улице в Бруклине!

— Чем помешал дом? — Крезен отпил и отсалютовал бармену чашкой, давая понять, что виски хорош.

Бармен, протирая стаканы, наклонился над стойкой и тихо сказал:

— Там штаб-квартира Ричарда Лонегана, того, из «Белой руки».

— Итальянцы опять воюют с ирландцами? — поморщился Крезен.

— Да, но представьте, столько пальбы, а убитых нет, даже ранили только одного человека!

Михаил досадливо отмахнулся, не хватало еще на отдыхе слушать про осточертевшие разборки. Сюда, в Chumley’s он ходил еще и потому, что это территория Маццарино, но если в городе начнется очередная война, то придется менять охотничьи угодья на более безопасные.

— Еще тут носятся с каким-то гениальным изобретателем из России.

— Из России? Вот как? И что он изобрел, какую-нибудь коммунистическую дрянь?

— О нет! Новый музыкальный инструмент! Я сам не видел, но пишут, что он извлекает звуки прямо из воздуха!

— Это как? — оторопел Крезен.

— Фотографии в газетах так себе, но у него что-то вроде радиоаппарата, который реагирует на положение рук. Говорят, исключительное впечатление!

— Надо будет глянуть, — задумчиво потер подбородок Михаил. — Но как он вообще попал в Америку?

— Его привез тот головастый парень, что продал RCA патент на какую-то лампу. Извините, я в этом ни черта не понимаю.

«Грандер!» — стукнуло в мозг штабс-капитану. — «Господи! Ну, почему ты помогаешь этому счастливчику, а не мне?»

— Он ездил летом к большевикам, вернулся и устроил ангажемент этому, как его… — бармен полез под стойку, достал газету и нашел в ней заметку: — Лео Термен.

Крезен изо всех сил сжал челюсти, чтобы не заскрежетать зубами. Этот сучонок свободно катается по миру, якшается с красными и у него все отлично! Продался, не иначе!

— Черт с этим коммунистом, — выдавил Михаил и чуть было не потер шрам на брови, но вовремя отдернул руку. — Что еще?

— Хм… Вчера у нас был мистер О’Нил…

Крезен недоуменно нахмурился и бармен поспешил объяснить:

— Мистер Юджин О’Нил, драматург. Его пьеса «Любовь под вязами» сейчас идет на Бродвее…

— Не интересуюсь театром.

— Тогда, может, кино? Премьера первого звукового фильма?

— Великий немой заговорил?

— Не совсем, — сощурил глаз бармен, — только музыка, но публика ломится на сеансы до сих пор!

— Надо будет глянуть, — Крезен бросил на стойку четвертак, — спасибо, приятель!

Бармен как заправский фокусник взмахнул полотенцем, и монета исчезла.

Михаил бросил пальто на диванчик рядом с портьерой, сел и откинул голову на деревянные панели стены. Спикизи понемногу наполнялся людьми и клубами табачного дыма, заиграла музыка, большой отсек заняли громкоголосые парни, одного из них Крезен точно видел рядом с Амброзио.

От Памела-корт с веселым смехом ввалилась стайка девиц. Заводила, дылда с лошадиной челюстью, сделала заказ и тут же потащила подружек на небольшой танцпол.

Они задорно отплясывали, вскидывая лодыжки и сверкая коленками, отчего бахрома на платьях так и летала. Дылда солировала, но Крезен не отводил глаз от крепко сбитой шатенки в синем платье, бандо со стразами, с болтавшимся на запястье ридикюле. Двигалась она живо, с удовольствием и грацией, Михаил почувствовал возбуждение — такая должна быть темпераментна в постели.

Не он один уставился на нее: парни Маццарино примолкли и жадно глядели на танцпол, даже чопорный англичанин оторвался от охмурения американца. Несколько мужчин дергались под музыку и полноватый кавалер уже подбирался к синей…

Да, нельзя терять ни секунды, уведут.

Крезен встал, сделал два шага и попросту отодвинул полноватого. Тот попытался вякнуть, но штабс-капитан подарил ему лучший из своих волчьих оскалов и кавалер исчез.

Обернувшись к своей цели, Михаил решительно взял ее за талию и сделал с ней несколько танцевальных па. Девчонка заразительно улыбалась, ее ореховые глаза блестели, она легко отдала роль ведущего партнеру.

Крезен подтянул ее почти вплотную — она не отшатнулась, и перешел к главному тесту: сдвинул руку с талии ниже и секунду спустя без церемоний прихватил за попку. Безотказный метод быстрой селекции: неготовая вспыхнет и отвалит, ну разве что попытается дать пощечину. А готовая в худшем случае взвизгнет, а в лучшем сразу спросит «К тебе или ко мне?». И чем нахальней себя вести, тем больше шансов на второй вариант, женщины ценят решительность.

Девица в синем только плотнее прижалась и скользнула язычком по ярко накрашенным губам.

Все предвещало отличную ночь, если бы не глухой удар, а за ним еще несколько со стороны входа.

В спикизи порывисто вошли четверо в накинутых на плечи пальто. Крезен оценил подозрительно рыжие морды, потянул партнершу в сторону своего диванчика и не ошибся.

Первый, в надвинутой на глаза шляпе, выхватил из-под полы «томпсон» и дал очередь поверх голов. Зеркало за стойкой и люстра брызнули тысячами осколков, завизжали женщины, несколько мужчин предпочли нырнуть под столы.

Пули рвали обивку и афишки на стенах, рамки картинок разлетались щепками, по залу горячими волнами разлеталась ненавистная кислятина горелого пороха. Публика сбивалась в углы и падала на пол, а по едва вскочившим из-за неудобного стола парням ударил автомат второго из вошедших, а следом гулко бахнули два дробовика. Картечь и пули разорвали пижонские костюмы итальянцев, сквозь дыры хлынула кровь.

— Эй, спокойно! Нам нужны только люди Маццарино! — раздалось, когда выстрелы затихли.

Ирландский акцент еще раз подтвердил сложившееся мнение — Амброзио тупоголовый дебил, недаром шляпа оказалась ему велика. Удивительно, как его до сих пор не грохнули или не засадили на пожизненное.

Бармен тем временем подобрался к выходу на Бедфорд и даже открыл его, но тут же влетел обратно от удара в челюсть. Первый автоматчик сменил магазин и дал длинную очередь по стойке. Под ней зазвенели разбитые пулями бутылки, по заведению пошел густой алкогольный дух.

Крики и вопли усилились, плотно сбившаяся куча паникующих отжала Крезена с девицей к стене и он двумя ударами расчистил путь к диванчику, схватил пальто и подтолкнул партнершу к портьере, скрывавшей неприметную дверь в тон обивке.

Девица дрожала, но судя по безумно сверкающим глазам и быстрым движениям, вовсе не от страха.

Михаил протолкнул ее в приоткрытую щель дверцы, проскользнул сам и задвинул засов. Это и был третий, самый запасной выход.

— Мое пальто! — вскрикнула синяя девица, но Крезен тут же зажал ей рот, притиснув к стене.

Ему самому было чертовски жаль оставленной шляпы, но чертовы бабы! Тонуть будут, а за свои шмотки схватятся!

— Жизнь важнее, — прошептал он прямо в расширенные от адреналина глаза и отпустил руку. — Как тебя зовут, кстати?

— Флоренс, — пискнула она, опять облизнув губы, — а ты смелый!

За спиной опять бахнули дробовики — погром спикизи набирал силу.

— На том стоим, — Михаил ухватил ее за локоть и потащил за собой, во мрак прохода.

Вторая дверь направо вывела их в малюсенький глухой дворик, шириной в два мусорных бака, стоявших как раз под железной пожарной лестницей. Штабс-капитан подсадил Флор на баки, успев невзначай ощупать упругую грудь и крутые бедра, залез сам, вытянул нижнее звено лестницы:

— Вперед!

Она неуверенно поставила туфлю с высоким каблуком на перекладину и Крезен легонько подтолкнул ее. Девица вздрогнула, но полезла вверх, предоставив возможность полюбоваться ягодицами и даже заглянуть под юбку, отчего Михаил ощутил растущую тесноту в брюках.

После вертикального звена пошли обычные наклонные ступеньки, по которым пришлось взбираться осторожно, чтобы не всполошить двор грохотом металла. Пальто Крезен отдал Флоренс, но от движения и возбуждения холода не чувствовал. На предпоследнем этаже он после трех попыток поддел ключом и сдвинул вверх незапертую раму.

— Полезай!

— А что там? — заволновалась девица.

— Кладовка или что-то подобное.

Флоренс перекинула ногу через подоконник, отчего мелькнула полоска белой кожи между панталончиками и верхушкой чулок, а затем забралась внутрь. За ней, внимательно следя, чтобы не зацепиться и не порвать костюм, влез Михаил и тихо опустил раму с пыльным стеклом, отчего в темной комнатке стало еще темнее.

— А как зовут тебя? — Флор уже скинула пальто на коробки и придвинулась вплотную.

— Майк.

Она обняла его за шею и поцеловала в губы:

— Я хочу тебя, Майк.

После короткой возни с одеждой, Крезен подсадил ее на ящики и расстегнул брюки, она задрала юбку…

Такого острого соития не было у него никогда в жизни — где-то позади убивали его формальных союзников, а здесь жарко отдавалась девчонка-оторва и всех забот было зажимать ей рот, чтобы крики не разносились по всему дому.

Едва отдышавшись, она спросила:

— Сигареты есть?

— Не курю.

— Жаль… — протянула Флоренс, подтягивая чулки. — Ой, а как ты без пальто и шляпы?

Если без пальто еще туда-сюда, то мужчина без головного убора — нонсенс.

— Сейчас найду что-нибудь, — он выглянул в коридор и пошел вдоль квартир, прислушиваясь.

У одной замер, тем же ключом, что поднимал раму, пошерудил в замке, щелкнул ручкой, всунул голову в приоткрытую дверь, зашел внутрь и через пару мгновений позвал девицу:

— Заходи, тут никого.

Она нервно хихикнула, но последовала за ним. Михаил распотрошил шкаф у входа и добыл приличную кепку и женскую накидку.

Из окон лестницы они выглянули на Гров-стрит — там уже стояли полицейские «Форды», освещая фарами ближайшие перекрестки. Из-за угла доносились свистки и сирена.

В подъезде на парочку удивленно уставился консьерж, довольно молодой человек со светлыми волосами, но через пару секунд сопоставил стрельбу в спикизи и появление незнакомцев.

— Эй, что там происходит? — спросил он с польским акцентом.

— Гангстерский налет, — широко улыбнулся Крезен, сунул ему в руку пять баксов и добавил, склонившись к уху: — Леди не стоит попадать в газетную хронику.

— Конечно, мистер… э-э-э… Смит! — улыбнулся в ответ поляк, пряча купюру, и метнулся открыть им дверь парадного.

Михаил и Флоренс под ручку неспешно прошли мимо двух полицейских и свернули за угол. На 7-й авеню он свистнул и усадил Флоренс в подъехавшее такси, а она вложила ему в руку записочку с телефоном.

Глава 15

Радио будет управлять миром

Вот уж чего я не ожидал, так вопиющего консерватизма музыкального сообщества Нью-Йорка — и это в Америке, которая старательно бежит наперегонки с техническим прогрессом! Попытки объяснить, что такое терменвокс натыкались на скептические гримасы и лучшее, чего я сумел добиться — неопределенные обещания «Мы с вами свяжемся». Ага, точь-в-точь эйчары XXI века после собеседования, и с теми же последствиями. После семнадцатого вежливого отказа «слушать непонятно что от этих ужасных большевиков», как выразилась дама из частной консерватории, я шваркнул телефонную трубку и выбросил в корзину лист, на который заранее выписал возможные места для выступлений.

— Джонни, ты без малого настоящий академик и выучил почти все буквы, — съехидничал Ося, — но ты не знаешь правильно делать концерт!

— Ну давай, умник, покажи, как надо! — я достал лист из корзины и сунул его Осе.

— Это лишнее, начинать надо с МИТ.

Он оказался прав — при моей репутации и открытости МИТ изобретениям, первую демонстрацию электромузыки согласовали на февраль 1927 года на факультете электротехники. Сам Вандерграф обещал присутствовать и вызвался пригласить своих коллег-деканов.

Телеграмма в институт Иоффе ушла с уведомлением об отгрузке обещанных приборов и оплатой билетов на поезд из Питера в Гавр, а оттуда на трансатлантике в Нью-Йорк. Термен прибыл за неделю до назначенной даты, только в результате вечного грузчицкого пофигизма — со сломанным терменвоксом. Лев собрался впасть в отчаяние, но мы приволокли его и прибор в лабораторию, поразившую гостя своей оснасткой и возможностями. За три дня аппарат привели в рабочее состояние, за два настроили и Термен заявил, что стало даже лучше, но Осино предложение почаще путешествовать через океан не оценил.

В аудиторию битком набились студенты, члены «оргкомитета», преподаватели и журналисты — бостонская пресса привыкла, что «золотой мальчик» постоянно дает поводы если не для сенсаций, то для интересных новостей. Термен стоял возле своего инструмента, пока все рассаживались, а я вкратце рассказал про «музыку сфер».

После первых же звуков «Лебедя» Сен-Санса по залу прокатился восторженный вздох, а репортер в проходе чуть не выронил блокнот, но тут же захлопнул челюсть и принялся яростно строчить. Его примеру последовали и остальные писаки.

Рев аудитории после завершения опуса наверняка был громче, чем после победы «Инженеров» в бейсбол и заставил вздрогнуть здание. А уж ладони присутствующие точно отбили.

После выступления нас тесно обступили не журналисты, а руководство МИТ во главе с Вандерграфом, каждый считал долгом потрясти руку Термену. Лев принимал все восторги смущенно, обходясь буквально несколькими фразами вроде «Очень приятно», «Весьма польщен» и тому подобных — в гимназии и университете он в основном учил немецкий и французский, английский же знал слабее.

Вандерграф не допустил нас до лап журналистов и утащил в свой кабинет, где нам с ходу назначили еще несколько концертов в МИТ, а один из гостей декана снял трубку и через пять минут застолбил для нас выступления в зале Orpheum и театре Metropolitan. Демократия, без связей никуда.

Попутно с концертами вышли репортажи в газетах и даже желтая Boston American писала кипятком от новизны, но походя пнула меня за «излишнюю эксцентричность». Вот после этого бостонские антрепренеры едва не разорвали нас на куски — Термена желали видеть одновременно в Simphony и Jordan, крупнейших залах города. Едва мы с грехом пополам устаканили график, как меня вызвал провост.

Теодор Лайман даже встал навстречу из своего кожаного кресла и подал руку:

— Поздравляю, коллега! Черт побери! Как это вы ухитрились найти нечто столь выдающееся у коммунистов?

— Кто ищет, тот всегда найдет! — порадовался я обращению «коллега», но счел нужным добавить: — Лев Термен не коммунист, он из дворянской семьи с французскими корнями.

— О, даже так? — провост снял очки. — Хм… а вы не думали, молодой человек, пригласить его в лабораторию на работу?

Не то что думал, а попросту планировал и рассчитывал, но вслух этого говорить не стал:

— Прекрасная идея, мистер Лайман! Я обязательно предложу это мистеру Термену!

— Отлично, отлично… Но знаете ли, зачем я вас вызвал?

Я только развел руками.

— Мне сообщили мои соученики, так сказать, в частном порядке, что моя alma mater, которую вы именуете «школа выше по реке», заинтересована в концерте.

— В чем же дело? Мы открыты для предложений.

— Дело в вашей репутации, молодой человек! — он отечески потрепал меня по плечу. — После взрыва стадиона и нашествия гномов вы в Гарварде persona non grata. Любое официальное лицо университета за контакт с вами будет подвергнуто остракизму!

Мы вежливо посмеялись над ситуацией.

— Потому-то, молодой человек, они и действуют приватным образом.

— Я так понимаю, что мне там появляться не следует?

— Именно так, именно так.

— Что же, просвещение должно быть выше тщеславия. Что если предложить мистеру Вандерграфу выступить перед концертом вместо меня?

После триумфа в Мемориальном зале Гарварда из Нью-Йорка позвонил страшно довольный Ося — слухи по городу поползли один другого хлеще и уже появились желающие ухватить кусочек бостонского успеха. Особенно ему понравился его почти земляк Сол Юрок*, которому Ося своей властью передал организацию концертов. Вот даже при моем слабом культурном уровне я это имя припомнил — американский музыкальный импресарио, недавно он возил по Штатам балерину Анну Павлову и самого Шаляпина, о чем много писали в газетах. Юрок немедленно развил бурную деятельность, но вначале ему удалось получить только средний по качеству зал Музыкальной академии — в основном, потому, что здание собирались сносить и расписание имело дырки.

* Сол Юрок, при рождении Соломон Гурков — музыкальный и театральный продюсер, эмигрировал в США из Российской империи.

Как в Бостоне, первый концерт прошел с триумфом, на волне успеха Юрок выбил нам Aeolian Hall, дал рекламу…

Ося притащил газету с проплаченной статьей и добавил:

— Я сегодня видел очередь, где люди стояли за послушать твою гуделку.

— Терменвокс.

— Ой, не делай мне голову! У людей такие глаза, будто они стояли за убить! Распродано все!

Пронырливый Юрок организовал три рецензии — в The Sun, Herald Tribune и New York Times, после чего к нему с предложением о выступлении обратилась администрация Carnegie Hall, самого крутого зала в городе.

— Блин, я даже не рассчитывал на такой успех…

— Это еще не все, Джонни! — таинственно понизил голос Ося. — Сразу, как вышли публикации, качнулись акции RCA и всей электротехнической тройки!

— Данные зафиксировал? — подался я вперед.

— Обижаешь, — наигранно возмутился Ося. — Я предлагаю вот что…

Мать моя женщина, еще и биржевая игра!

Весна и без того забита под завязку…

Во-первых, мне предстояло завершить свое образование в МИТ, для чего я старательно кропал магистерскую диссертацию. В качестве темы выбрал «Некоторые вопросы теории передачи сигналов», поскольку эту работу Найквист напишет только через год, а Котельников докажет свою теорему* только через шесть. На лавры соотечественника я не покушался, но вот «частоты Найквиста» теперь, скорее всего, будут называться «частотами Грандера».

* Теорема Котельникова или Найквиста-Шеннона, она же «теорема отсчетов» — фундаментальное утверждение в области цифровой обработки сигналов, доказана в 1933 году.

Во-вторых, Термен подкинул идею, уже апробированную им в Советской России — сопровождать выступления цветомузыкой, и мы экстренно паяли еще один концертный ящик под названием «илюмовокс». Лев, кстати, очень впечатлился нашими схемотехническими приемами и все больше втягивался в работу лаборатории. Правда, от идеи создания «аромавокса», разбрызгивателя запахов, я его отговорил, сославшись на возможные аллергические реакции у слушателей — при общенациональной страсти к сутяжничеству хлопот потом не оберешься.

В-третьих, в апреле меня настиг Хикс, уже два года как закончивший МИТ и работавший на DuPont de Nemours. Химический гигант среди прочего вел исследования полимеров и синтетических каучуков, так что для Хикса не представляло особых трудов добить проект по созданию компаунда, который он мне и продемонстрировал.

— Отлично, Генри! — пощелкал я ногтем по стеклообразной массе. — Хрупкая?

— Если сильно ударить, да.

— Отлично, отлично! Теперь надо бы сделать пластичную…

Ага, разбежался.

— Видишь ли, — пыхнул трубкой Хикс, — на меня и так уже косятся, что я занимаюсь какими-то своими делами. Если я продолжу, меня заставят внести их в план работ и тогда плакал наш патент, его заберет компания.

— А что с научной базой?

— Пока методом тыка, но уже есть понимание, что надо использовать смесь эпоксидной и фенолформальдегидной смол. Вот у этого образца соотношение примерно три к семи…

Блин, упускать компаунд не хочется, но как извернуться, чтобы DuPont не мог подгрести его под себя? Проще всего, чтобы Хикс работал на меня, но это дополнительные расходы и немаленькие, фактически вторая лаборатория…

— Давай так, — помассировал я лоб растопыренными пальцами, — заявку подавай на свое имя, но работу притормози. Мне все равно после окончания курса надо передать бостонскую лабораторию МИТу, а себе строить новую. Если все сложится, к осени у нас будет своя база.

— Своя? Положим, при таких условиях я добью твой компаунд за полгода. А что дальше?

Я наклонился к уху Генри и страшным шепотом сказал:

— Никель-кадмиевые батареи!

— Так они дорогие! — брови на бастер-китоновском лице Хикса полезли вверх. — Даже Эдисон делал нечто похожее, никель-железные, кажется…

— Есть несколько идей, как повысить эффективность. Короче, без работы не останешься.

В-четвертых, та самая биржевая игра — каждый раз перед выступлением Термена я минут пять говорил про развитие электротехники и каждый раз мы с Осей не спали перед этим ночей, согласовывая действия нашего брокерского оркестра. Не знаю, какие там гонорары получил Лев от щедрот Сола, но мы очень неплохо раскачали рынок, заработали на колебаниях и даже сумели прикупить парочку небольших клиринговых контор.

Концерты Термена в Нью-Йорке закончились в середине мая, в аккурат перед тем, как страна чуть не сошла с ума от новости о трансатлантическом перелете. Через океан летали еще восемь лет назад, но по короткому маршруту из Ньюфаундленда в Ирландию, да еще вдвоем, да еще какие-то англичане… А тут — американец! В одиночку! Без посадки! Из Нью-Йорка в Париж! Spirit of St.Louis! Чарльз Линдберг!

Энтузиазм и экзальтация зашкаливали, на этом фоне прошли и без того малозаметные события — Троцкого и Зиновьева выперли из Политбюро и вообще из партии, а в Никарагуа полевой командир Аугусто Сандино начал войну против американских оккупационных войск.

Об этих новостях мне светским тоном сообщала Таллула («в-пятых» этой весны), взявшая моду кататься со мной в Нью-Йорк при каждом удобном случае. А что можно делать в поезде? Запереться вдвоем негде, только беседой или чтением спасаться. Я все больше возился с диссером, стараясь написать его так, чтобы можно при минимальных доработках опубликовать как статью, а Таллула в такие минуты отгораживалась «Философией любви» за авторством некоей Элеоноры Глинн или аналогичными книжками.

Свое она добирала на шопинге в Большом Яблоке*, не стесняясь испытывать на мне почерпнутые в книгах техники «управления мужчинами». Мне и без техник много не надо — как взмахнет ресницами, как глянет своими зелеными глазищами, так бери меня тепленьким. А если еще и грудью к боку прижмется… Пару раз меня посещала мысль проследовать с ней в примерочную кабинку и там примерно наказать, но тут при всей свободе нравов до таких вольностей еще не доросли — на страже примерочных стояли продавщицы, мужчин подпускали не ближе двух ярдов, только для того, чтобы оценить обновку издалека.

* Большое яблоко — прозвище Нью-Йорка.

Разумеется, сходили мы и на Термена, она внимательно прослушала не только завывания эфирных полей, но и оба моих выступления — до концерта и во время ужина в ресторане, когда я расхвастался, как мы (то есть Ося) пробивали ангажемент.

В некоторой рассеянности она доехала со мной до квартиры — старая, где мы втроем жили в начале брокерской эпопеи, осталась за Панчо, а я и Ося вселились в две соседние. Удобно — и место знакомое, и все трое рядом, и у каждого свой угол, есть куда девушку привести. Таллула бывала в моей уже не раз, консьерж привычно делал вид, что не замечает постороннюю женщину поздним вечером — зачем лишаться доллара из-за соблюдения дурацких инструкций?

Заторможенность Таллулы закончилась, стоило нам перешагнуть порог. Скинув пальто с меховым воротником мне на руки, она метнулась внутрь, к доставленным еще днем пакетам и коробкам с покупками.

Пока я развешивал верхнюю одежду, освобождался от галстука, пиджака и обуви, из комнат слышалось шуршание оберточной бумаги, а потом заиграл патефон.

Таллула выплыла из спальни в гостиную завернутая в шаль с бахромой. Под тягучий джаз она выставила вперед ногу в туфельке, затем дала ткани сползти с плечика… Мать моя женщина, где и когда она этому научилась? Ведь настоящий стриптиз!

— Иди ко мне, — проворковала Таллула, отбросив, наконец, ненужную шаль и представ во всем великолепии обнаженного тела.

Цель шоу обнаружилась примерно через час, когда я выдохся и уплывал, а Таллула водила пальчиком по моим щекам:

— Не спи.

— Не сплю, — блаженно откинулся я на спину.

Она придвинулась ближе и вдруг пробежалась язычком по уху — меня будто током ударило!

— Вот, другое дело, — довольно сообщила Таллула и устроилась поверх меня, настолько близко, что ее короткие рыжие волосы щекотали мне лицо.

— Почему ты сделал ангажемент Темену, а мне нет?

Честно говоря, в тот момент меня больше волновали два соска, упертые в мою грудь и я брякнул, не подумав:

— А у тебя есть терменвокс?

Рыжие пряди и соски возмущенно отодвинулись, а зеленая молния из глаз чуть не спалила меня дотла. Таллула сжала губы и почти прошипела:

— Я тебе безразлична!

А бездушный я чуть не заржал — она действовала точно по инструкции, которую я подглядел в одной из ее книжек.

— Хорошо, завтра я покажу тебя Юроку. Скорее всего, из этого ничего не выйдет, — она нахмурилась и я поспешил объяснить: — он продюсирует классику. Но он, возможно, знает нужных людей.

Пришлось выяснять, когда можно попасть на прослушивание к Юроку, отодвигать дела, ехать с Осей и Таллулой в бродвейский зальчик, где толпились жаждущие славы старлетки и жаловаться в темноте партера Соломону, пока на сцене распевали кандидатки:

— Сол, я вас умоляю, пристройте ее куда-нибудь, мне жизни нет!

— Джонни, я вас умоляю ответно, вы же видите, сколько тут жаждущих! — довольно скептически хмыкнул Сол.

Но тут дошло дело до Таллулы и она выдала свой лучший номер, от ее низкого голоса и грации пробрало не только меня, но, похоже, и Соломона.

— Голос, конечно, не оперный, к себе я ее не возьму, но за вас просил вот этот yiddishe kopf*, — он сварливо кивнул на Осю, пускавшего слюни при виде очередной претендентки. — Я напишу записку Флоренцу Зигфелду.

— Ого! — рекомендация к продюсеру Ziegfeld Follies стоила дорого. — Я ваш должник!

— Сочтемся, — сверкнул зубами Сол. — Привезите мне кого-нибудь еще из России.

* yiddishe kopf — буквально «еврейская голова», в переносном смысле «умник».

Таллула после своего номера не ушла за кулисы, а спустилась прямо в зал, что было вопиющим нарушением порядков.

— Настырная девочка, — отметил Юрок на русском, — она пробьется.

После Соломона мы съездили к Зигфелду, где Таллуле, похоже, достался ангажемент, чему она радовалась, как дитя. Мы тоже возвращались в прекрасном настроении — я скинул с плеч эту обузу, а Ося выцепил из кандидаток симпатичную девицу. Блондинку, разумеется.

Только Панчо разобиделся — у него как раз очередная брюнетка вильнула хвостом, а тут мы такие красивые, а у Оси еще и новая пассия!

— Панчо, они приходят и уходят, не бери в голову!

— Тебе хорошо, а у меня кровать наполовину пустая! — мрачно ответил мексиканец.

— Это потому, что ты пессимист! — зубоскалил Ося. — А у одинокого оптимиста кровать всегда наполовину полная. Так что при встрече с купидоном стреляй первым и не вешай нос, женщины любят веселых!

Окончание МИТ прошло на фоне тревожных сообщений из Европы — Британия из-за «инспирированной Коминтерном» всеобщей забастовки разорвала дипломатические отношения с СССР, Чемберлен выкатил ультиматум, военные обозреватели хором говорили о возможности боевых действий… Про ультиматум я помнил только «Наш ответ Чемберлену», а вот в чем он заключался и чем кончилось — увы. Но судя по тому, что никакой европейской войны у Советского Союза в двадцатых не случилось, все улеглось.

Косвенно это подтверждали и письма от Кольцова и Триандафиллова — внутреннее напряжение в них было, но была и уверенность. Кольцов просил навести справки среди инженеров-радиотехников, не согласится ли кто-нибудь возглавить строительство завода радиоаппаратуры и намекал на желательность моего присутствия, но я предпочел намеков не понимать, у меня совсем другие планы, нежели завод в СССР.

На церемонию выпуска надлежало явиться в предписанном академическом платье — дурацкой квадратной шапочке с кистью, в мантии с разрезами у локтей, капюшоном и с отделкой оранжевого цвета, присвоенного инженерам. Пока я примерял прокатную одежду, клерк выдал мне целый кодекс — этим занималось целое Бюро Академической формы! И правила у них чуть ли не строже, чем в армии! Как писал Грибоедов, «есть отлички: в мундирах выпушки, погончики, петлички»: докторантам, например, полагались мантии серые с красными «разговорами» из плюша на рукавах. Перенеси их на грудь — чисто буденновские кавалеристы получатся.

Но все рано или поздно собрание, посвященное вводу в эксплуатацию нескольких сотен инженеров, закончилось. Радостные выпускники получили свои дипломы, большинство тут же разъехалось по домам и дальше к новому месту работы — почти всех расхватали большие компании.

Так что торжественный митинг по случаю передачи институту «Лаборатории Теслы-Грандера» прошел камерно. Всего человек двадцать, включая провоста, декана, представителей фонда, выкупившего здание, Хопкинс от имени General Electric и RCA, плюс работавшие в лаборатории младшекурсники, несколько журналистов и специально приехавший Хикс.

— Джонни, я навел справки по никель-кадмиевым батареям…

— Погоди, — остановил я его. — Вопрос к тебе, как к химику. Что такое «сегнетова соль»?

Хикс, как всегда, когда его одолевала мысль, застыл с трубкой в руках. А я напряженно смотрел на него — сегнетова соль мне нужна для пьезодинамиков. Формулы я, разумеется, не помнил, знал только это название, но в англоязычной химии такого не обнаружилось!

— Соль чего? — отвис Генри.

— Если бы я знал! Давным-давно встретилось такое название с описанием свойств, вот и пытаюсь найти, что это.

— Где встретилась?

Мне оставалось только развести руками — не говорить же, что при обучении в Железногорском политехе.

— Это не могла быть немецкая или французская книга? — вдруг сообразил Хикс. — А ну-ка, пойдем.

— Куда?

— В институтскую библиотеку.

Нас допустили к стеллажам, и буквально через полчаса листания химических справочников Хикс удовлетворенно заявил:

— Ну конечно! Рошельская соль!

— Точно? — недоверчиво наклонил я голову.

— Точно! Seignettesalz на немецком, sel de Seignette на французском. Тебя интересуют пьезоэлектрические свойства, правильно?

Ну все, теперь без ошибки! Ведь именно из нее делали пьезодинамики! И если пустить их в ход, можно неплохо заработать — они годятся в телефоны, микрофоны, усилители слуха, даже в приборы для отпугивания кротов. Одна беда — не любят влагу, но с этим мы поборемся…

После завершения весенних дел переезд в Нью-Джерси, где отец специально для наших забав прикупил участок и даже построил дом для лаборатории, прошел на ура.

Из устроенного Юроком турне по Америке успел вернуться Термен, причем последний концерт он дал в Филадельфии, куда выбрались мои родители. Так что они очень впечатлились, когда я представил его лично: мама особенно порадовалась, что он русский, а отец — что он из французской семьи и воодушевленно утащил Льва рассказывать о своем родословии и показывать трофеи.

После экскурсии по усадьбе Термен вернулся в задумчивости и поглядывал на меня искоса. Наконец, решившись, он начал:

— Знаете, Джон, у меня такое впечатление, что я читал про вашего отца. Все эти приключения на Клондайке, в Трансваале…

— Ну, не совсем про отца, мсье Буссенар очень многое присочинил, но так-то да, отец — один из прототипов Жана Грандье. Но он в основном занимался снабжением, а большую часть подвигов совершил Даниэль Терон*.

* Даниэль Терон — трансваальский разведчик, герой англо-бурской войны, двоюродный прадед Шарлиз Терон.

Но все эти оговорки не смогли смазать пиетета, на волне которого я сделал Термену предложение, от которого он не смог отказаться — возглавить лабораторию.

— Это весьма лестно, особенно после выхода вашей статьи о частотах…

— Особенно? — удивился я.

— Ну, раньше я считал, что вам просто повезло… Знаете, богатый наследник, от скуки…

Я рассмеялся. Где я и где скука!

— Но у меня обязательства в России, Джонни, я даже не знаю…

— Да знаете, знаете, вы уже согласились!

— Почему? — опешил Термен.

— Потому, что радио будет управлять миром, и вы встанете у истоков этого процесса! А с вашими обязательствами мы уладим, не беспокойтесь.

На фоне веселой суеты с запуском исследований на новом месте, когда Панчо ругался с подрядчиками, отец выговаривал мне за неправильную разгрузку ящиков с приборами, а Термен и Хикс все больше влезали в работу, подтверждая мою тайную надежду скинуть на них всю лабораторию, захандрил Ося. Даже Панчо, несмотря на появление у него подружки-брюнетки, вызывал больше опасений, а уж от Оси я такого совсем не ожидал!

— Ну и что за моду ты взял? От твоей рожи молоко киснет! — хлопнул я товарища по спине, когда мы вечером сидели на террасе дома в Лоренсвилле.

— Вечер, тепло, птички поют, а этот куксится, — поддержал меня Панчо.

Ося зябко повел плечами, поглядел на темное небо с первыми звездами, а потом разом допил стакан с «отверткой»*:

— Надоело все. Сколько лет мы крутимся? Десять тысяч туда, десять тысяч сюда… Акции все время растут. Утром купил, вечером продал, за месяц набегает процента два, на них и живем… Все одно и то же, перспективы нет.

— Ну знаешь! — возмутился я. — Мы в отличном положении по сравнению с большинством населения земного шара!

— Да пофигу мне на земной шар. Скучно, — он встал и ушел спать, оставив нас с Панчо в недоумении.

Выгорание. Самое натуральное выгорание. Но у меня, казалось, было чем его взбодрить.

* «Отвертка» , Screwdriver — коктейль из апельсинового сока и водки.

Утром я вытащил его на прогулку:

— Слушай, запоминай и никому не слова. Перспективы у нас просто феерические, — Осю придется посвящать в детали все равно, так почему бы не сейчас?

— Прикупить еще акций? Качнуть RCA? Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

— Осталось два года, — таинственно понизил я голос.

— До чего? — хмыкнул Ося

— До обвала рынка. До такого обвала, что все прежнее покажется детской игрой в крысу.

Ося остановился как вкопанный и недоверчиво спросил:

— Ты точно знаешь?

— Да. Если мы как следует подготовимся и все правильно сделаем, речь пойдет о миллионах. Один точно твой, — я тряхнул его за плечо, наблюдая, как в Осиных глазах просыпается интерес.

— И намного упадет? Пять, десять процентов?

— Сорок. За неделю.

Он захлопнул открытый было рот и замолчал. До самого вечера Ося сидел у себя в комнате, крутил ручку арифмометра, черкал бумагу и не говорил ни слова, а потом постучался ко мне:

— Я здесь посчитал немного…

Глава 16

Пятилетку — в два года!

Мою детскую давно переделали в небольшой кабинет: вместо ящиков с игрушками в комнату впихнули письменный стол, полки с книгами и радиотехникой, стопки справочников и технических журналов. Неизвестно зачем ухваченный в России сувенир — литой бронзовый медведь — тоже нашел свое место в качестве пресс-папье, убранство довершили два телефона, обычный и внутренний.

Мы устроились за столом, где я внимательно проглядел принесенные листки. Посчитал Ося верно: мы и так играли на повышение в долгую, да еще с плечом не меньше, чем один к четырем. Обычно же к пяти, а несколько раз нам удавалось получить и шестикратное плечо. Простыми словами — мы рисковали не только своими, но и в несколько раз большими заемными средствами. Я знал, что индекс Доу-Джонса будет надуваться до самого краха осенью 1929 года, наша ставка на это постоянно срабатывала, авторитет рос, брокеры охотнее ссужали нам акции, а банки легче давали кредиты под залог ценных бумаг.

Потом реинвест — добытую прибыль не выводили, а снова вбрасывали в биржевую игру. Эдакая стратегия финансовой пирамиды, но с точным знанием, когда лафа закончится. На прогнозируемом обвале, даже с плечом всего один к четырем, можно увеличить капитал раз в восемь. И это не считая кредитов — часть банков неизбежно лопнет и возвращать будет особо некому. А если будет кому — так у банка в залоге акции, а что они сильно упали в стоимости, мы не виноваты, мы сами пострадали.

— В целом, — слегка дрогнувшим голосом закончил Ося, — по моим выкладкам получается трехсоткратный рост капитала. То есть, если у нас в игре будет миллион, то мы заработаем триста…

Это совпадало с моими прикидками, но уж больно раздухарился Ося…

— А налоги ты посчитал?

— Ну хорошо, двухсоткратный, тоже не слабо.

— А если нам не дадут получить такие доходы?

— Как это? — слегка обалдел Ося. — Тут же все по правилам, по закону, любой суд…

— Сакко и Ванцетти.

Ося медленно закрыл рот — эту историю не знал только глухой, тем более почти все действие разворачивалось в Бостоне. Двух итальянцев-анархистов приговорили к смертной казни и недавно отправили на электрический стул за ограбление.

Юстиция косячила невероятно: свидетели обвинения несли пургу, их показания не сходились, но судья все засчитал и легко принял весьма сомнительные улики против Сакко и Ванцетти. А вот показания свидетелей защиты отверг — дескать, они все тоже итальянцы и анархисты, выгораживают своих.

— Слушай, но они сами пару раз приврали… с оружием и алиби точно, — попытался возразить Ося.

— Может, они и виновны, но в любом случае приговорили их откровенно неправосудным способом!

Такое дело при нормальном судопроизводстве должно разваливаться в следующей инстанции, но эти двое крепко насолили своей активностью губернатору, так что власти наотрез отказались переназначить судью или, тем более, пересмотреть дело. Не помогли и миллионные протесты по всему миру — от рабочих до писателей, от Эйнштейна до Пия XI, папы римского.

— Но мы же никого не грабим!

— А скажи мне, Ося, откуда эти двести миллионов возьмутся?

— Ну, кто-то потеряет, а мы подберем…

— Точно. И потеряют в первую очередь большие банки и корпорации, причем будут считать, что их ограбили. Как думаешь, что они сделают с конторой, которая забрала их деньги?

Ося помрачнел и ожесточенно поскреб затылок, а я давил дальше:

— Это ведь даже не склад со спиртным, за который гангстеры убивают направо и налево, это во много раз больше! За такие деньги они купят любой суд! А поскольку мы на их фоне никто и звать нас никак, в лучшем случае мы успеем добежать до канадской границы.

Ося нервно хохотнул — он тоже читал «Вождя краснокожих»:

— И что делать?

— Заметать следы заранее, — я посмотрел на ночное небо за окном и закончил: — Но об этом мы подумаем завтра.

Редко когда все Грандеры и примкнувшие собирались в таком полном составе — родители, Фернан, Поль с женой и мы втроем. По случаю осеннего тепла окна и двери на террасу были открыты, ветерок едва шевелил занавески, а присутствовавшие, не стесненные дресс-кодом, чувствовали себя прекрасно. Тем более Панчо с Полем успели вернуться с конной прогулки, мы с Осей настрелялись в тире, а отец предвкушал какую-то важную телеграмму.

Термен сосредоточенно расправлялся глазуньей или «солнечной стороной вверх», как ее называют в Америке, с беконом и обжаренным тертым картофелем с луком. От всего остального — маленьких сосисок, ветчины и пышных оладьев-панкейков, да еще с кленовым сиропом — он отказался.

Мы же пользовались случаем и набивали желудки домашней стряпней, так что некоторое недовольство мамы от меня ускользнуло — как я задним числом понял, триггером стало слишком явное преобладание мужчин за столом.

Когда подали кофе, мама кивнул горничной и, дождавшись, пока она уйдет на кухню, сказала:

— Тебе надо жениться.

Тут чуть не подавился Панчо, а я прямо-таки взвыл:

— Зачем?

— Хотя бы для того, чтобы от тебя на завтраке не пахло порохом.

Почти все мужчины за столом посмотрели на миссис Грандер с некоторой укоризной — вот уж что-то, а любовь к оружию в этом доме никогда не шла в минус.

— Если ты станешь управлять делом, ты должен вести себя солидно, — поспешила уточнить мама.

— Не понимаю, как этому поможет женитьба.

— Девушка из хорошей семьи, с правильным воспитанием…

— Анна, — дотронулся до ее руки отец, — мы обязательно это обсудим. А вы, джентльмены, готовьтесь к большому разговору.

Закончив завтрак, все разбрелись кто куда, а мы выбрались на лужайку за домом. Солнце пробивалось сквозь листья красного клена и нагрело траву, на которой мы разлеглись и принялись пугать друг друга: один предлагал решение, остальные пытались подкопаться. По-любому выходило, что число подставных компаний надо увеличивать, чтобы ни одна из них не нагребла выше «порога внимания». Кому интересно, что там творится у мелочи? Пусть грызутся за свои доллары, а вот тех, кто пожирнее, кто намыл миллиончик-другой, уже можно раскулачить.

Все-таки высшее образование — великое дело. Пусть Панчо был вольнослушателем, пусть не получил диплом, но несколько лет, проведенных рядом со мной на студенческих скамьях МИТ словно проапгрейдили или натренировали мозг — может, он и раньше неплохо думал, но где-то внутри себя, а сейчас участвовал на равных.

Он-то и подкинул мысль, что динамическая маскировка лучше статической — по Осиным подсчетам, для надежного прикрытия операций требовалось чуть ли не двести подставных контор, чего мы явно не вывезем. Максимум — полсотни, вот их-то и надо качать вверх-вниз, проводя через имитации провалов и банкротств, чтобы в постоянном мельтешении денег и акций не был заметен вывод средств через клиринг или их концентрация в одних руках.

— Пусть все снаружи видят, что контора просела, — пустился Ося развивать идею Панчо. — Кредиты вовремя не вернула, с низколиквидными активами связалась, выиграли-проиграли, заработали-потеряли. Еще можно изобразить поглощение, когда более сильная контора сжирает мелкую, но удачливую. Кого-то и полностью закрыть можно.

Определить «порог внимания» и не давать подниматься выше него — выводить и прятать намытое. Но, блин, это же сколько считать придется! Эксель бы нам или простенькую ЭВМ…

Теоретически, на нынешних технологиях счетную машину построить можно, но это сожрет столько времени, что ну его нафиг, обойдемся арифмометрами. А вот без чего мы не сможем…

— Нужно составить подробный план, — резюмировал я. С примерными датами, что куда перекачивать и так далее.

— Как в Советском Союзе? Пятилетний? — ухмыльнулся Ося.

— Вроде того, двухлетний.

— Эй, молодежь! — раздался от дома голос Фернана. — Мистер Грандер зовет в кабинет!

Отец дождался, пока мы усядемся в тяжелые резные кресла, открыл лежавшую на столе папку и раздал бумаги. Очень, надо сказать, разные бумаги — от накорябанных карандашом на обрывках до солидных писем из адвокатских контор. Чем больше мы вчитывались, тем больше офигевали — это же натуральный наезд!

Dollack, Grander Co расширяла операции и продажи концентрата апельсинового сока перекинулись через границу, в Канаду. Я поначалу подумал, что происходит обычная война за рынки сбыта, но сообразил, что кроме нас, пока никто концентрат не производит. Вернее, этим уже занялись в Калифорнии, но по нашей лицензии и они окучивают Западное побережье.

Проблема заключалась в порожняке — обратно емкости возвращались пустые, а умные люди, прекрасно знавшие, что в Канаде нет сухого закона, зато есть неплохой виски и другие интересные напитки, сделали предложение.

От которого, как предполагалось, мы не сможем отказаться — обратно гнать не пустую тару, а бухло в ней. Бутлегерам хорошо — они срубят бабок и лягут на дно, а что делать нам? Ведь рано или поздно все вылезет наружу… Тем более, согласиться на откровенно незаконную деятельность — значит, навсегда стать «клиентами» гангстеров. Они ведь предпочитали взимать дань с темных делишек — с той же торговли спиртным, с проституции, с азартных игр — просто потому, что криминал легче шантажировать. Если не считать рэкета всякой мелочевки, легальные бизнесы, тем более крупные, предпочитали не трогать, опасаясь разборок с властями. Своего рода раздел сфер влияния — если мафия не борзеет, полиция ее не трогает.

Вот и думай…

— Пока это только угрозы, — Панчо закончил шевелить губами и отдал листок отцу. — Каковы возможные убытки?

Отец показал листок с написанной суммой, Ося присвистнул.

— Поэтому, Джонни, я хочу сделать тебя партнером нашего семейного бизнеса.

— Но… — что-то мне не очень хотелось взваливать на себя еще и криминальные разборки.

— Погоди, — выставил ладонь отец. — Это еще не все. Нам нужна своя фирма, которая займется охраной.

— Свое детективное бюро, — угукнул Панчо.

— Именно это я и хотел вам предложить, — отец достал распечатанную телеграмму. — Я просил о помощи одного старого знакомого из Парижа, который сильно помог мне…м-м-м… урегулировать отношения с англичанами лет двадцать тому назад, он согласился и скоро прибудет, чтобы возглавить это направление.

Блин, своя силовая структура, да еще с зачатками контрразведки, это прекрасно, но вот только постороннего человека при наших планах и не хватает! Глядя на проступивший на моей роже скепсис, отец припечатал телеграмму ладонью:

— Это не обсуждается!

Мать моя женщина, и что делать??? Бунтовать? Юридически я совершеннолетний, к тому же с дипломом, плюс вскоре как раз исполнится двадцать один год, так что никто не подкопается, но ссориться с родителями и упускать связи и возможности Грандера-старшего?

Пока я сопел в чашку, которой прикрыл бушевавшие эмоции, отец подсластил пилюлю:

— Извини, я сразу не сказал — не просто партнером, а управляющим партнером.

А вот это уже сильно меняло дело: я смогу распоряжаться всем портфелем акций Грандеров, что резко повысит наши возможности! Ради такого можно потерпеть и человека со стороны, тем более отец наверняка хочет держать при мне своего контролера. Похоже, Ося тоже это просчитал — даже покраснел слегка. Поэтому я не стал упираться, а спросил:

— Может мы сами справимся, без посторонних?

Ося сделал мне большие глаза, а я незаметно наступил ему на ногу и дал отцу возможность меня уговорить.

В ожидании гостя мы сверстали планы и даже провели первое согласование. Ося прикинул, какие конторы можно задействовать «в темную», какие потребуется создать и как качать через них деньги. Я накидал грядущие «открытия» в радиотехнике, которые можно использовать для раскачки рынка. Панчо… Панчо расписал силовую компоненту — охрану, детективов, агентов…

— Дорого, — поджал губы Ося. — Это ж сколько дармоедов на нашу голову.

— Фирму надо делать отдельной, чтобы вообще с нами связи не было, — хмыкнул Панчо, — и продавать услуги на сторону. Ту же охрану.

— Как Пинкертоны?

— Вроде того, — кивнул я, — но добавить аналитиков.

Ребята вытаращились:

— Зачем?

— Риски бизнеса, от рэкета до недобросовестных контрагентов. Я помню пару светлых голов у нас в конторах, вот их для начала перевести. И, конечно, самим учиться…

— У Mooney Boland’s есть школа агентов, — протянул Панчо. — Охрана, разведка и все такое.

— А ты откуда знаешь?

— Интересовался…

— Значит, тебе этим и заниматься, — сформулировал я для гарантии.

— Ну, если больше некому… — Панчо с надеждой посмотрел на нас, но сочувствия не встретил и обреченно вздохнул: — Займусь, что же делать…

Солнце склонялось, журчал недалекий ручей Шайптокен-Крик, у конюшни на кругу ржали лошади, которых выводил Поль, а я напряженно думал.

Знакомый отца, тем более человек с опытом, это хорошо, но нам нужен абсолютно свой контрразведчик, который будет работать в первую очередь за идею, и только во вторую — за высокую зарплату. Мотивированный настолько, что мысли о предательстве даже не возникнет. А кто у нас сейчас готов жизнь за идею отдать? Фашисты и коммунисты, остальные на их фоне слабоваты. Но фашисты — безусловное табу. А коммунисты… Может, Кольцову написать? Он в разные круги вхож, подкинет специалиста от щедрот… Нет, тоже нельзя. Коммунист в первую очередь — боец партии, что ему наши мельтешения по сравнению с Мировой революцией?

Вот так вот — тут кругом золотой век разведки и контрразведки, а ни Орлова-Орлинского, ни Быстролетова*, о которых я когда-то читал, уж не помню, в связи с чем, под рукой нет.

* В. Г. Орлов — российский и белогвардейский контрразведчик, Д. А. Быстролетов — легендарный советский нелегал

Пока Ося шлифовал бизнес-план, а Панчо рыл землю по части силового обеспечения, я вернулся к электронике. Заметной частью наших действий должна стать прослушка и я занялся эндовибратором. Вернее, начал потихоньку подталкивать Термена к изобретению, вроде как для моих работ над видами модуляции радиосигнала нужен частотный тестер.

Сварганить изделие «Златоуст» я мог бы и сам, но вот он автор, живой и здоровый, зачем тырить то, что можно заказать и получить, не обижая создателя?

Там ведь все довольно просто — диафрагма на объемном резонаторе, никакого питания, никаких радиодеталей, если не считать четвертьволновой антенны, да и та — кусочек металла. Звуковые волны заставляют вибрировать диафрагму, отчего меняется емкость резонатора. Если при этом облучать изделие сигналом правильно подобранной частоты, антенна будет выдавать ответ, модулированный по амплитуде и фазе. Остается только принять и демодулировать его — точно так же, как обычное радио превращает трансляцию в звук. И слушать, слушать, слушать…

Все тонкости — в размере, толщинах и материалах. Вот их подбором и согласованием и занялся Термен, с немалым, между прочим, энтузиазмом. Он перебрал десятки вариантов, но как-то не очень удачно. И тут я особо помочь не мог — если принцип я знал, то вот спецификации…

— Медный корпус неплох, мистер Грандер, но требуется очень точная обработка.

— Это не проблема, в Филадельфии есть прецезионное производство измерительного инструмента, закажем там. Что-то еще?

Термен замялся.

— Лев, не стесняйтесь, говорите! Чем можно помочь, как ускорить?

— Можно ли посеребрить резонатор изнутри?

Блин, вот что с человеком гражданская война и разруха делают. До сих пор над драгметаллами трясется!

— Да хоть позолотить! Там же микроскопические объемы, стоимость покрытия в первую очередь это стоимость работы, а уж потом металла!

Худо-бедно дело двигалось, попутно с разработкой эндовибратора у Термена получились своего рода мембранные микрофоны, а уж превратить их в «жучки» — легче легкого. В девяностые и нулевые, пока оборот спецтехники не взяли под контроль, кто только не клепал «подслушки», а уж студенты-радиотехники баловались этим через одного. А что — «утром сделал зарядку, днем отнес ее на радиорынок», трудов немного, а заработать можно, я тоже в этом отметился. Разумеется, на нынешней элементной базе получатся не «жучки», а «жучищи», но ведь у других и такого нет!

Всю осень мы провели кто где — Ося в конторе, Панчо в разъездах, я в лаборатории, изредка выбираясь в Нью-Йорк, где в Ziegfeld Follies восходила звезда Таллулы. Встречи наши становились все реже, не в последнюю очередь благодаря сонму более перспективных поклонников — во всяком случае, она уже стала владелицей симпатичного автомобильчика и снимала квартиру в Гринвич-Виллидж.

В ноябре публика обсуждала взрыв газгольдеров в Питтсбурге, при котором погибло почти тридцать человек, и почти не обратила внимания на расстрел забастовщиков в Колорадо — подумаешь, всего тринадцать убитых! А что полиция фигачила из «томпсонов» по безоружной толпе — поделом красным! Русская эмиграция малость возбудилась по случаю десятилетия Октября, в честь которого товарища Троцкого выперли из партии, но завершение под Гудзоном первого в мире подводного автотуннеля мгновенно вытеснило прочие события из новостного поля.

Прокатиться по нему нам довелось почти сразу после открытия — в Нью-Йорке у меня случилось два больших дела. Для начала я обзавелся собственным Фордом-А, забрав его у дилера еще до официального релиза. В отличие от старичка Форда-Т у новой модели имелись нормальные педали, руль и рычаг переключения скоростей. А еще радиоприемник — он-то и был причиной, по которой я заполучил машину, хрен бы кто мне ее продал до срока, не будь я создателем авторадио и миноритарным акционером недавно созданной корпорации NBC*! Тем более в варианте хот-рода, с форсированным до пятидесяти лошадок движком.

* NBC — вещательная компания, а также принадлежавшая ей общенациональная радиосеть, ныне телекомпания и телевизионная сеть.

Но главное, мы встречали гостя из Парижа, прибывшего на одноименном лайнере. По трапу сошел пожилой человек в идеально отглаженном костюме с перекинутым через руку пальто. Увидев отца, он приподнял мягкую шляпу, под которой обнаружилась круглая, как биллиардный шар, лысина:

— Jean! Bonjour! Comment allez-vous?

Отец обнял его и произнес с ударением на последний слог:

— Владимир!

Я же смотрел на гостя — седые усы без военной лихости, две вертикальные морщины над носом, редкие брови — и весь его штатский облик никак не вязался со званием «генерал-майор».

— Лучше называй меня Вальдемар, — перешел гость на английский.

— Хорошо, Вальдемар. Это мой сын, тоже Жан или Джон, — представил меня отец.

Гость подал руку, внимательный взгляд его темных глаза несуетливо пробежался по моему лицу и мне показалось, что Владимир запоминал мой словесный портрет.

— Прекрасно, что ты приехал, Вальдемар!

— Во Франции стало скучно, к тому же, десять премьеров за последние четыре года слишком много для меня. Хочется стабильности и настоящего дела.

Автомобиль подкатил к чреву тоннеля, гость напрягся, но проезд под толщей вод перенес стоически. Понятное дело, дядьке под шестьдесят, а тут прогресс чуть ли не в преисподнюю тащит, да еще джаз из приемника гудит.

Пока я рулил, старшее поколение предавалось воспоминаниям из которых я узнал много нового. Владимир Лавров, генерал русской службы, был перед мировой войной чем-то вроде неофициального резидента во Франции. Такой статус позволял ему действовать свободнее и у него под рукой сложилась целая агентурная сеть. Но самое главное, именно он познакомил отца с мамой. Последние десять лет он жил под чужим именем, намеренно дистанцируясь от разборок красных с белыми.

К новому, 1928 году при помощи инженеров Grander Commutations мы выкатили новую модель «доски маржин-колов» и разослали клиентам предложение проапгрейдиться или хотя бы провести техническое обслуживание.

В бригаду, помимо Панчо, вошли еще два человека, электрик и телефонист, которых привел Ося — он взял их в профсоюзе и клялся, что люди надежные. Впрочем, все главные работы Панчо делал сам, встраивая секретную часть и маскируя ее «лишними детальками», припоем и обрезками проводов. Даже я не всегда мог с первого взгляда определить, где именно стоит жучок.

Тогда же испытали эндовибратор, поставив его прямо у отца в кабинете — разговор слышно, слова разобрать можно.

Но Ося сразу же выхватил главное:

— Мало ли за что балаболить могут! А нам сутками сидеть и ждать, пока они важное скажут? А если таких микрофонов будет десять?

— Не надо ждать милостей от природы! — методика прослушивания засела у меня в голове еще в девяностых, попав туда из детективного романчика, названия которого я бы не вспомнил и под пытками. — Не ждать, а самим провоцировать. Позвонили, вбросили новость, слушаем реакцию.

Панчо, хоть его сомнения не развеялись окончательно, признал, что способ рабочий. Дальше мы прикинули, куда можно вкарячивать эндовибраторы — сувениры, картины, обшивку стен, косяки и так далее. Но это опять же приводило нас к задаче преданного и мотивированного персонала и тут советы Лаврова могли сильно помочь…

Беседы с генералом я начал сразу после приезда Владимира Николаевича, стараясь определить его возможности. Но хитрый дед больше усмехался в усы и в лучшем случае отвечал нечто неопределенное.

Пока речь не зашла о прошедшей войне.

— Видите ли, Джонни, — вещал Лавров, постукивая палкой по дорожкам вокруг дома, — война не закончена.

— Это как?

— Противоречия, из-за которых она разгорелась, не устранены, а значит, нас ждет продолжение.

— Но люди не желают воевать! — подыграл я генералу.

— Это так, особенно во Франции. Но вы же бывали в Германии, видели жажду реванша? Полагаю, году в сороковом, когда подрастет новое поколение, не успевшее на прошедшую войну, все и начнется. Сейчас наметился ситуативный союз между униженной Германией и большевиками, но спайка двух континентальных империй это страшный сон англичан. Они сделают все возможное, чтобы этот союз развалить, а в идеале, натравить стороны друг на друга.

Мощный дед, все верно вычислил.

— Мне тоже кажется, что ближайшим противником России станет не Польша или Румыния, а Германия. И начаться все может лет на пять раньше, мелкими шажками.

Лавров бросил на меня заинтересованный взгляд.

Понемногу прощупывая друг друга (хотя больше он меня, чем я его) мы сошлись, так сказать, по вопросам геополитики и стратегии — мы против Германии, как бы слабо она сейчас не выглядела.

Понемногу складывался Ноев ковчег нашей контрразведки — мы передали Лаврову двух «аналитиков», а молчаливого господина, бывшего сотрудника морской разведки США он привел сам, вместе с ними набирался ума и опыта Панчо. Лавров несколько раз посетил лабораторию, общался с Терменом, но к технике отнесся равнодушно — старая школа.

По случаю дня рождения Александра Гамильтона* я презентовал его портрет коллегам из одного брокерского сообщества, глава которого фанател по первому казначею США.

* Александр Гамильтон — выдающийся американский государственный и политический деятель, один из отцов-основателей США, умер от ранения на дуэли.

Эндовибратор встроили в раму картины, долго возились с подбором размеров, но управились — небольшая полость служила своего рода декой, усиливая звук, а тщательная шпаклевка и фальшивая позолота скрывали закладку.

Через два дня в доме напротив, за плотно задернутыми шторами, я включил излучатель и приемник. Как только аппарат разогрелся, начал шевелить тонкую настройку и почти сразу поймал вторую, отраженную гармонику.

— Давай, — скомандовал я Осе.

Он снял трубку, набрал номер и договорился о займе акций Bethlehem Steel на сто тысяч.

Панчо напрягся, сжатый в руке карандаш навис над бумагой.

Я нервно сцепил пальцы.

Тихо гудел усилитель.

— Ну? — спросил Ося, но Панчо только отмахнулся и вдруг принялся быстро писать.

Закончив, он снял со вспотевшей головы наушники и блаженно улыбнулся:

— Они будут продавать.

Глава 17

Грузите апельсины бочках

Studebaker Commander прицепился где-то в Ньюарке, а может и раньше, но обратили мы на него внимание только на выезде из города. Мы — это я и Ларри, охранник-водитель, которого затребовал Лавров, как только Панчо отбыл на учебу. Генерал категорически запретил показываться где-либо одному, по крайней мере, до тех пор, пока не разрешится ситуация с наездом.

Парня я подобрал сам, дернул дайтонские связи — кому, как не гонщикам, знать хороших водителей? Ларри успел повоевать, затем подрабатывал механиком, изредка гонялся, нашел более серьезную работу шофером, вступил в профсоюз работников грузового транспорта, активничал и вылетел за ворота. Тридцатилетний мужик не боялся ни черта, ни бога, но категорически отказывался идти в криминал, хотя там хорошие водители были нужны ничуть не меньше. Так что мы нашли друг друга и он сел за руль моего «Форда», в котором успел сделать несколько усовершенствований — например, поставил зеркала заднего вида, не входившие в основную комплектацию.

Темно-зеленый Studebaker пропускал одну-две машины вперед, но цепко держался поодаль, повторяя наш маршрут.

Едва мы выбрались в пригороды, где движение поменьше, я скомандовал:

— Наддай!

Ларри притопил педальку, двигатель заурчал громче, но «студер» не отставал.

— При возможности, резкий поворот направо!

Ларри и сам видел преследователя в зеркало, поэтому только кивнул и почти сразу заложил вираж, да такой, что мне показалось, будто пара колес оторвалась от земли.

За поворотом Ларри обернулся посмотреть на результат.

— Рули, не отвлекайся!

Под конец зимы все вокруг выглядело серо и уныло, даже несмотря на покрывший всякое непотребство снег, но в машине становилось все жарче — работала врезанная над выхлопом чугунная решетка, отводившая часть тепла в кабину.

— Помотай их!

Ларри тут же свернул на проселок, через полмили проскочил ферму, распугав куриц и двух привязанных у амбара лошадей и снова выскочил на брусчатку.

Studebaker осторожно объехал силосную башню и помчался за нами по камням, оставляя за собой шлейф взбаламученной пороши.

— Давай, в Эдисоне полно поворотов, ты их сделаешь!

Ларри протащил «форд» в улочку боком, с заносом, едва не чиркнув бортом о чугунный гидрант. Зеленая машина отставала на секунду-другую на каждом вираже, и по настилу моста над Раритан-ривер мы прогрохотали в одиночестве. Но уже в Брансуике сзади снова замаячило зеленое пятно.

Уже никаких сомнений, что это по наши души, но интересно, кто? Вряд ли конкуренты по бирже, ведь основная контора в торгах почти не засветилась — нам же акций взаймы не дали, вот мы и оказались не при чем.

На движении фишек Bethlehem Steel мы намыли почти пятьдесят тысяч в один день. Жадные контрагенты посчитали, что у нас имеется инсайдерская информация о грядущем падении котировок и немедленно выбросили акции сталелитейного гиганта на биржу, надеясь после падения цены откупить их обратно за меньшие деньги.

Но тут вступили наши подставные конторы, начавшие скупку, за ними кинулись другие, возник локальный вихрь и стоимость акций поползла вверх. В итоге вечером мы продали набранное по более высокой цене, а жадины подсчитывали убытки.

Премию Термену я повез сам, и теперь мы гонялись по дорогам штата Нью-Джерси, где рано или поздно нам придется выскакивать на Атлантик-Хайвей, недавно получивший знаменитое имя US Route 1, там будет тяжко. Компания Studebaker недавно обещала выкатить новый движок-шестерку, но вот успела или нет? Если не успела, шансы есть даже на прямой — фордик на полтонны легче и короче, плюс нас в машине двое, а не четверо. Если успела… тоже есть, но значительно меньше.

— Надо было через Клайд… — буркнул Ларри.

— Чего уж сейчас… Гони!

— Куда?

— В Принстон, к полицейскому участку!

— Семь миль, — мрачно сообщил Ларри.

— Гони!

Он лишь сжал губы, пригнулся и сжал руль.

Это точно не полиция и не Бюро расследований, у них к нам претензий нет, да и не работают они так. Остаются гангстеры — так сказать, надавить морально. Во всяком случае, для вооруженных разборок рановато, да и вряд ли наши зеленые друзья захотят устраивать пальбу в городе. Значит, есть шанс их отпугнуть.

Извернулся, с грехом пополам перелез на заднее сиденье и вытащил пистолет. Если мы не успеем повернуть в Принстон, придется стрелять. Я вдруг улыбнулся — представил, как высунулся из окна, как сдуло у меня шляпу, как после первых трех-четырех выстрелов «студер» пошел юзом и кувырнулся в кювет.

На скулах Ларри перекатывались желваки, Studebaker медленно, но верно настигал. Я только взялся за ручку стеклоподъемника, как Ларри крутнул баранку так резко, что меня вжало в дверь, а потом отшвырнуло обратно, но секунд пять мы выиграли.

Впереди уже заблестело незамерзшее водохранилище Карнеги, сразу за которым начинались кварталы Принстона. За мостом Ларри снова бросил машину в сторону, сзади отчаянно загудел грузовик, у которого под носом проскочил Commander, но тут в звуки погони вплелся треск мотоцикла и через минуту-другую преследователи отстали, а за ними помчался патрульный на «харлее».

В участок мы ввалились чуть не сбив шагавшего перед ним полицейского и сразу потребовали телефон.

— Спокойнее, мистер, что случилось?

— Нас преследовал зеленый Studebaker, от самого Ньюарка!

— Вы уверены?

— Полностью! Водитель несколько раз делал случайные повороты, они не отставали!

Ларри кивнул в подтверждение. Пока я звонил в Лоренсвилль с просьбой прислать пару человек, на площадку, где стояла парочка машин с красными номерами и небольшой надписью Princeton Police на дверцах, притарахтел мотоцикл. Через полминуты в дверь ввалился водитель «харлея» в кожаном пальто, заляпанный снегом и грязью по самые уши:

— Где они???

— Кто?

— Кто приехал на «форде»!

— Это мы, офицер, — как можно приветливее улыбнулся я. — А в чем дело?

Он чуть не подавился собственным возмущением:

— Скорость! Вы превысили лимит скорости!!!

— За нами гнались, зеленый Studebaker!

— Они уже оплатили штраф! — он вытащил из планшетки и гордо бросил на стойку дежурного квитанцию и деньги.

Заплатили и мы, но жесть на этом не кончилась. Когда прибывшие Поль и Фернан отконвоировали нас домой, там уже все было готово к торжественному приему — мама, узнав о моем приезде, оперативно пригласила «давнюю подругу с дочкой», с явным прицелом нас познакомить. Вот матримониальных раутов мне только и не хватало, после гонок-то по скользкой зимней дороге с пистолетом в потной ладошке. Так что я половину вечера «приводил себя в порядок», а вторую изображал, что вот-вот засну, за что получил довольно резкий выговор.

Одно счастье, что мама русская и представления о женской красоте у нее заметно отличаются от американских — как вспомню девиц в школе, так вздрогну, почти на всех без слез не взглянешь. А эта ничего так, ей бы живости побольше…

На следующий день мама вытащила меня на благотворительный вечер в Трентон, где представила другой подруге, как можно догадаться, тоже с дочкой. Потом последовал еще один визит, причем мама выбирала девиц почти одинаковых — все светленькие, бледненькие, в беседе участвовали дежурными фразами, никакого энтузиазма не проявляли. Наверное, это комплексы. Хотя я знавал в прежней жизни двух редкостных оторв, которые умели прикидываться такими вот паиньками.

В любом случае, я понял, что из Нью-Джерси придется бежать: либо мама, взявшаяся за дело всерьез, меня женит, либо я за себя не отвечаю. Идею перевода лаборатории в Нью-Йорк горячо поддержали Хикс и Термен — там больше возможностей, легче найти помощников, материалы, да что угодно. Не говоря уж о том, что тратить каждую неделю часов двадцать на дорогу из Нью-Йорка до Лоренсвилля и обратно — непозволительная для меня роскошь.

Короче, мы удрали.

Термен довольно быстро нашел и снял целый дом на Перри-стрит — четыре этажа, считая с цокольным, шесть окон по фасаду. Что характерно, ему сдали даже охотнее, чем мне — я-то искал место под непонятную домовладельцам лабораторию, а он под музыкальную студию и (мелким шрифтом) лабораторию при ней. Как ни странно, но внимание к нам со стороны всяких зеленых «студеров» сошло почти на нет — несколько наездов на конторы Dollack, Grander Co отразила новообразованная охранная фирма, но расслабляться не следовало. Мало ли что еще придумают — подкинут, к примеру, какую-нибудь «апельсиновую гниль» на плантации и привет семье.

С переездом раскачка рынка акций приобрела относительно регулярный характер. Выбирали малоинтересные, низколиквидные позиции, а потом делали вброс — например, я съездил в Чикаго, на Zenith Radio Company, бывшую Chicago Radio Labs, с продукции которой началось мое знакомство со здешней радиотехникой. Дела у них шли так себе, акции котировались низко, поскольку RCA с моей подачи перехватила самые интересные направления — портативные и автомобильные приемники,.

Причем чикагцы сделали за нас всю работу — ну какой американец упустит шанс для паблисити? Вот они и раздули, что к ним «приезжал сам Грандер!» И как только акции подскочили на несколько десятков процентов, мы все слили.

Но тут объемы небольшие, а вот над «голубыми фишками» приходилось потрудиться, организуя и прослушку, и публикации в прессе, и «панику» на бирже.

Ося уверился в правильности нашей стратегии, в нем прорезалась солидность и даже некоторая вальяжность. Он занимал акции на десятки тысяч долларов разом и почти на миллион в месяц, прокручивая все основные наши комбинации. Время от времени в нашем доме появлялся схуднувший Панчо, которого заездили учителя и Лавров, но он нашел себе отдушину — звуковой мультфильм «Пароходик Вилли». Уж не знаю, чем немудрящее творение Диснея привлекло Вилью, но смотрел он его раз пятнадцать.

А я на некоторое время вернулся к радиотехнике и благодаря Хиксу закончил с пьезодинамиками. У него из больших проектов оставались только никель-кадмиевые батареи, и я подкинул ему задачу создания магнитных сердечников из прессованного порошкового железа. Ну да, не совсем химия, но я сам влез в разработку частотной модуляции — того и гляди, Армстронг* обгонит!

* Эдвин Армстронг — американский радиоинженер, пионер частотной модуляции.

Немало нам помог генерал Умберто Нобиле, правда, он об этом не узнал. Фильм «Красная палатка» я смотрел еще в детском возрасте и потому знал, что широко разрекламированный полет на Северный полюс окончится крахом, на этом мы и сыграли. Широкая публика в двадцатых увлекалась дирижаблями, и когда Нобиле на «Италии» величественно стартовал из Норвегии, акции всяких там Douglas* и Curtiss* пошли вниз, а Naval Aircraft Factory*, наоборот, вверх. А когда итальянская экспедиция закончилась катастрофой, котировки дирижаблестроителей упали, а вверх рванули авиапроизводители, тем более, что Boeing, Pratt Whitney, Sikorsky* и несколько других компаний создали альянс United Aircraft and Transport. Обычные биржевые «качели», сплошной профит.

* Douglas, Curtiss, Boeing, Pratt Whitney, Sikorsky — авиастроительные, Naval Aircraft Factory — дирижаблестроительная фирмы.

Но особенно хорошо получилось с RCA, не в последнюю очередь благодаря ее вице-президенту Давиду Сарнову, выходцу из Российской империи и заодно основателю радиовещательной сети NBC, в которой я состоял акционером.

Он был весьма известен как новатор, и я счел нужным познакомить его со Зворыкиным, которому не давали широко размахнуться в «Вестингаузе». Демонстрация высоковакуумного кинескопа, созданного не без моих подсказок, произвела хорошее впечатление, и Сарнов с ходу предложил Зворыкину возглавить экспериментальную телестанцию и лабораторию электроники RCA.

— Этим грех не воспользоваться, — пробормотал я как бы про себя и не ошибся.

Сарнов повернул ко мне приятное круглое лицо:

— В каком смысле?

— Акции. Если правильно подготовить новость, да еще поддержать ее демонстрацией трубки, — я кивнул на стеклянную колбу с проводами, — акции пойдут вверх.

Зворыкин замер и прекратил заворачивать свой прибор в мягкую ткань, чтобы уложить в футляр. А Сарнов чуть прищурил глаза и внимательно смотрел на меня, словно прикидывая, можно ли мне доверять в таком серьезном деле, как деньги.

— Давид Абрамович, вы же ничего не теряете: Владимир Козьмич ваше предложение принял, студия и лаборатория будут работать в любом случае, я и так занят игрой на бирже. Так почему бы нам немного не подзаработать, тем более, мы, русские, друг друга не обманываем!

Сарнов поверил и включился в игру значительным пакетом акций RCA и NBC, которые мы продали валом через нашу сеть, сильно сбив цену, потом откупив обратно, потом назанимав их у других брокеров… А потом Зворыкин провел четыре лекции в Нью-Йорке с демонстрацией телевидения, Сарнов объявил о создании телестанции и назначении, а когда ко мне кинулись журналисты за комментариями, я выступил в духе «в будущем отомрут кино, газеты, книги и театры, будет одно сплошное телевидение».

В итоге все участники концессии остались довольны, а Зворыкин получил практически неограниченное финансирование на три года вперед.

Усилилась и приятная сторона публичности, вскоре ставшая не сильно приятной — вокруг меня вилось все больше девушек. И ладно бы клерки или телефонистки в наших конторах, к их взглядам я давно привык, а они привыкли к тому, что ловить тут нечего. Но после нескольких публикаций, когда я попытался взять паузу в общении с газетчиками, ко мне стали подсылать корреспондентов женского пола. Причем я бы не поручился, что это была именно инициатива редакций, а не пронырливых девиц.

Еще одна категория ломилась ко мне с целью пригласить на благотворительные выставки, благотворительные базары и благотворительные вечера, включая празднование нерушимой американо-филиппинской дружбы и тому подобное. Тут организаторы специально подбирали девиц посимпатичнее, а уж они просто из кожи вон лезли. И вовсе не из-за моих внешних данных — неважно, красавчик я или крокодил, прежде всего для них я удачливый брокер, знаменитый изобретатель-радиотехник и богатый наследник.

Хорошо еще, что плотина строгих нравов не рухнула окончательно, а то бы меня точно трахнули прямо на рабочем месте. Зуб даю — две, а то и три из них были готовы отдаться здесь и сейчас.

Не знаю, как там распространение электромагнитных колебаний в мировом эфире, но вот флюиды женского внимания распространяются заметно быстрее скорости света. Точнее, их моментально улавливают заинтересованные женщины, и в моей квартире довольно внезапно появилась Таллула.

Она успешно делала карьеру на подмостках варьете и недостатка поклонников явно не испытывала, но считала, что имеет на меня все права. А тут какие-то девки вьются, того и гляди, уведут! Виделись мы с ней редко, я уже был морально готов прекратить отношения, но если такая женщина сама падает в объятия, то я буду последним, кто откажется.

— Я приеду вечером, никуда не уходи, — низкий голос в телефонной трубке, как обычно, пробрал до мурашек.

Время до вечера я провел как на иголках — уж больно многообещающими были интонации, но в конце концов взял себя в руки, заработался и чуть не опоздал к намеченному времени. Хорошо, что тут город желтого дьявола и за деньги тебе предоставят хоть черта лысого — консьерж в мое отсутствие принял цветы, коробочку с ожерельем и шампанское, мне оставалось только забрать их, когда вошел в подъезд.

Торопился зря — начисто вылетело из головы, что представления Ziegfeld Follies могут заканчиваться заполночь. Пока ждал, засел за статью о модуляции, и звонок снизу «К вам гостья, мистер Грандер» заставил подпрыгнуть от неожиданности.

Таллула влетела румяная с холода и тут же принялась вываливать на меня сценические новости, попутно избавляясь от одежды, в чем я ей всемерно помогал. Глаза ее сверкали, она буквально подпрыгивала на месте, словно собираясь пуститься в пляс, особенно после вручения длинной нитки жемчуга.

Радостно завизжав, она кинулась мне на шею, измазала в яркой помаде щеку и тут же убежала в ванную, я даже не успел обнять ее как следует.

Зато через десять минут она с воплем «Та-дам!» выскочила обратно, словно на сцену, вскинув одну руку вверх и тут же потащила меня в спальню. Поскольку кроме бандо с перышком и жемчуга на ней больше ничего не осталось, я и не думал сопротивляться.

Несмотря на молодость и здоровье, хватило меня только на один заход — слишком устал и хотел спать.

— Подожди минутку, я сейчас! — подскочила Таллула и бросилась копаться в своих вещах, раскиданных по квартире.

Действительно через минуту она плюхнулась обратно на постель, сунув мне под нос серебряную пудреницу.

— Сейчас я тебя взбодрю! — хихикнула Таллула и отщелкнула замочек.

Внутри оказалась маленькая серебряная ложечка, закрепленная на второй крышечке, а уже под ней…

— Это что, мука? — тупо спросил я, глядя на содержимое.

— Кокаин! Давай, нюхай!

Наркотик подействовал мгновенно — я вышиб коробочку у нее из рук, порошок белым вихрем рассыпался по простыням и комнате. Она ойкнула, а я вскочил и влепил оторопевшей Таллуле со всего размаха такую затрещину, что ее отбросило в угол.

— Дура!!! Дура!!! — заорал я. — Если хочешь сдохнуть, лучше застрелись, чем эта дрянь!

Я топал ногами и призывал громы и молнии на голову Таллулы, размазывавшей слезы по щекам, — несколько человек из числа моих знакомых сторчались до смерти. В том числе те самые Мишка и Юрка, с которыми мы начинали первую «фирму» — Мишка подсел сразу же после того, как ее отжали, а когда я вернулся из армии, его уже схоронили. Юрка продержался дольше, поскольку был при деньгах, но дотянул только до 2011 года, когда словил инфаркт миокарда.

— Если у тебя появились бабки, это не повод совать в нос всякое дерьмо!!!

— Но… — пискнула Таллула.

— Никаких «но»! — прорычал я. — Или сдохнешь под забором! Ясно???

Она мелко закивала, а я, выплеснув во вспышке последнюю энергию, упал обратно на кровать и отрубился.

Когда я продрал глаза, Таллула, к моему удивлению, лежала рядом — чистенькая, умытая и причесанная. Я-то думал, она после скандала и мордобития свалит, ан нет, она тут же встрепенулась и принялась вокруг меня ворковать, что напугало меня как бы не больше, чем кокаин:

— А на медовый месяц поедем на Кубу, да, милый? Дом построим в Джерси, поближе к морю…

Наверное, я охренел еще больше, чем Таллула от моей плюхи — она вела себя так, будто я сделал ей предложение, хотя раньше никаких поползновений в смысле женить на себе за ней не водилось. Я ей нравился, вот и все — деньги она любила куда больше, а надеяться выйти замуж за миллионера могут только дурочки из голливудских фильмов или чертовски умные хищницы, ни той, ни другой Таллула не являлась.

Пока я напряженно соображал, что случилось, она предъявила на меня права по-взрослому — добыла из сумочки давнюю Trenton Times с заметкой о благотворительном вечере, да еще с весьма сомнительной подписью под фотографией и потребовала объяснить, «что за мымра отирается рядом с тобой?»

Странно, что среди контрразведчиков так мало женщин — если они захотят что-то узнать, то узнают несмотря ни на что. Помню историю, как девица вычислила измену по смайлику — парень некстати прислал «поцелуйчик», извинился, дескать, промахнулся, тут же прислал другой. Она залезла в эмодзи, увидела что эти два отстоят довольно далеко друг от друга, то есть промазать можно только в том случае, если они оба рядом в строке недавно использованных. Значит, недавно посылал кому-то еще, ну и раскрутила всю историю…

А Таллула, оказывается, отслеживала мои появления в прессе… Но это никак не объясняло ее порывов.

— Погоди, какой, блин, медовый месяц? Что ты несешь? — тут лучше рубить сразу, не рассусоливая.

Она с растущим недоумением рассказала, что я признавался ей в любви, звал замуж, а еще практически изнасиловал и показала синяки от пальцев на бедрах. Судя по размеру, пальцы точно мои, да и во время первого захода никаких синяков не было…

Обещания оторвать руки репортеру из Трентона плюс история про мой лунатизм ее не очень-то убедили, Таллула ударилась в слезы и расстались мы сильно недовольные друг другом.

С этого момента все как под гору покатилось: уж не знаю, совпало так или согласовано, но нажим усилился на все наши компании. Всплыли и древние, еще довоенные конфликты отца с Рокфеллерами, про которые все и думать забыли, несколько контор на бирже начали играть против нас и жирной точкой стал расстрел одного из вагонов с концентратом. Вот просто тупо взяли и расстреляли из томпсонов, выпустив на землю тонн двадцать оранжевой жижи. Причем ни один соседний вагон не пострадал, то есть это очевидное предупреждение.

Тут, понимаешь, пятнадцать государств пакт Бриана-Келлога подписали, чтобы исключить войну как способ решения международных противоречий (три раза «ха» с высот XXI века), а мы втягивались в полугангстерский конфликт.

Отец за неделю осунулся и словно постарел лет на десять, Лавров сохранял спокойствие, но я видел, чего это стоит — у него еле заметно подрагивало нижнее левое веко. Мы строили линии защиты, когда отец вдруг потребовал от меня уехать из Штатов. На время, чтобы буря улеглась, чтобы меня ненароком не грохнули.

Вот уж хрен.

Если нас растопчут, мне-то пофиг — на том же апельсиновом соке проживу, пусть и с криминальным душком. А Ося, а Панчо? И такая злость меня взяла за все прошлые неудачи сразу! Ведь каждый раз я объяснял провал внешними причинами, а тут мне дали идеальные условия, и если я даже сейчас не вытяну, то, получается, дело именно во мне. Грош мне цена, как инженеру и бизнесмену, если не найду решения. Оставалось стиснуть зубы и карабкаться вверх, как уже делал неоднократно.

Первым делом я вытряс расклады из Лаврова, он даже несколько опешил от моей настойчивости, но расстановку обрисовал:

— Сложнее всего с экспортом концентрата. Атакует семья Беннини, но им интереснее договориться, чем побить все горшки и остаться ни с чем.

Потому как только поступил запрос на встречу, я согласился.

— Я с тобой, — одернул пиджак Панчо.

— Я тоже, — заявил Ося. — Я умею вести разговоры до людей.

Утром у Памела-корт остановился Chrysler Imperial 80L благородного бежевого цвета, с красными спицами колес и сияющими крылышками над хромированным радиатором. Из приехавшего вместе с ним Plymouth Q вышли два лба и скользнули по нам взглядами из-под нависших бровей. Один зашел в Chumley’s, второй подошел к «империалу» и взялся за ручку задней двери и открыл ее, только когда первый вышел обратно и кивнул.

Из машины вышел худой и невысокий человек с острым лицом, одетый с иголочки и благоухающий цветочным одеколоном — Сальваторе, глава семьи Беннини.

Тем временем мы втроем зашли в пустой Chumley’s через Бедфорд, дождались контрагентов и уселись за единственный стол, стулья с которого были сняты и расставлены вокруг. Тонкий портфель я положил чуть сбоку.

Сальваторе сел передо мной:

— Доброе утро, молодые люди, надеюсь, вы вправе обсудить сложности апельсинового бизнеса.

Я хотел было ответить, но у стены рядом со входом встали Амброзио Маццарино и тот белогвардеец с рассеченной бровью, которого вычислил Ося.

Глава 18

Процветание будет бесконечным

Сердце екнуло и провалилось ниже пяток — сейчас нас будут убивать и грабить. Правильно я не верил их политесам, доны корлеоны только в книжках и фильмах мудрые да справедливые, а на деле — бандиты и сволочи, любой подлянки ждать можно.

Но деваться некуда, надо держаться, хотя этому очень мешала предательская капля, стекшая по хребту, да вспотели кулаки, которые я положил на портфельчик.

Гангстеры с презрительными ухмылочками встали у стены, один только Амброзио таращился на меня и Панчо испепеляющим взглядом, проявляя куда больше темперамента, чем мог позволить себе капореджиме* при большом боссе — такие бешеные долго не живут. Наконец, он не выдержал, дернул покрасневшей щекой, приблизился к дону и зашептал ему на ухо на сицилийском диалекте. Несложно догадаться, что он там вещал — уж больно злобно он зыркал на меня и Панчо, имя «Розарио» я тоже разобрал.

* Капореджиме — глава отдельной ветви в «семье»

Белогвардеец же как встал у стены, так и стоял, равнодушно глядя на барную стойку, словно происходящее его не касалось.

— От жеж золотопогонная морда… — выдавил сквозь зубы Ося.

Его слова я скорее понял, чем услышал, настолько тихо он сказал, даже не изменившись в лице. Панчо тоже делал каменную рожу и скучающе рассматривал телохранителей Беннини, в точности исполняя мои инструкции, которыми я пичкал их весь день перед походом в спикизи: держать себя как можно более равнодушно, не спорить, не дергаться.

Тем более, вокруг Chumley’s Панчо расставил детективов и агентов, так что если тут начнется заварушка, гангстерам мало не покажется. Нам, впрочем тоже, живыми не выберемся. Но вчерашняя накачка помогла не скатиться в панику — слишком уж нелепо сперва объяснять другим, как надо себя вести, а потом самому обосраться.

Сальваторе с интересом взглянул на меня из-под густых бровей и спросил с легким итальянским акцентом:

— Мой человек говорит, что ваш человек убил его брата. Это кровное дело, и я бы не хотел, чтобы оно мешало нашим отношениям.

Блин, пришлось «включать дурака».

— Когда убил? Кто? — нахмурился я, глядя на мафиози.

Сицилийцы снова перекинулись парой слов.

— Восемь лет тому назад. Вот этот. Черные волосы, темные глаза.

Панчо только пожал плечами.

— Фрэнк работает со мной только шесть лет. Ваш человек не мог спутать? — изо всех сил изображал я спокойствие, несмотря на мокрую спину. — Все-таки столько времени прошло, а под описание подходят и три четверти ваших людей.

Боковым зрением я заметил, что белогвардеец высокомерно скривил рот, а кое-кто из телохранителей задавил ухмылку — похоже, не все любят Амброзио. А Панчо за восемь лет сильно изменился: исчезла юношеская пухлость щек, тело набрало мускульной массы… А что кожа смуглая да глаза черные — так масть такая, южная.

— Со всем уважением, мистер Беннини, я бы предпочел от личных дел перейти к бизнесу.

— Амброзио, — держа меня взглядом, полуобернулся Сальваторе, — ты можешь поклясться на распятии, что этот тот самый человек?

Амброзио вздрогнул и снова что-то горячо зашептал на ухо дону. Тот выслушал его и отпустил взмахом руки.

— А где были вы в тот день? — палец Беннини уставился на Панчо.

— В какой именно день?

Ай, молодец Панчо! Не был, не знаю, не помню — все по классике. И вообще, приехал в США на год позже. Что, кстати, подтверждается его документами.

Пока он там вальяжно отнекивался, я для сохранения спокойствия считал капли, катившиеся по спине и молился, чтобы не взопрел лоб. Для отвлечения думал о чем попало — о Таллуле, о технологическом институте, о Хиксе, компаунде и полимерах, о письме Кольцову, которое давно пора написать.

Наконец, Сальваторе пальцем поманил того, с рассеченной бровью.

— Нет, мистер Беннини, уверенно опознать не могу, слишком давно все случилось. Да и темно было, — прозвучал спокойный ответ с русским акцентом.

— Что, совсем никого?

— Почему же, мистера Грандера узнаю, я следил за ним по указанию мистера Маццарино.

Пока белогвардеец отходил обратно, где привалился спиной к панелям и снова принялся разглядывать фотографии на стенах, сидевший по правую руку от Сальваторе консильери* наклонился к боссу, вполне разборчиво и достаточно громко произнес несколько слов на диалекте.

* Консильери — «советник», второе лицо в иерархии «семьи»

Телохранители у стен откровенно осклабились, а лицо Амброзио из красного стало багровым. Я даже подумал, что он вот-вот сорвется и начнет пальбу, но он прохрипел нечто, на что Беннини предпочел ответить на английском, чтобы мы тоже его поняли:

— Амброзио, — Сальваторе, — мы пригласили мистера Грандера к нам, и теперь, как добрые хозяева, должны его выслушать. Подожди нас снаружи.

Бормоча проклятия, Амброзио вышел, а Сальваторе повернулся ко мне.

— Будем считать, что мы разобрались, — изобразил он мудрого босса.

Но уж больно нехорошо блестел у него глаз, того и гляди, спустит своих псов с цепи. А им все равно, что людей резать, что жвачку жевать. Даже не обыскали нас при входе, такой вот понт — хоть обвешайтесь стволами, ловить нечего, не дергайтесь. Мы и сами не рассчитывали, что успеем кого-то перестрелять, пистолеты с собой не брали, ставку сделали на другое.

— Что же, давайте займемся бизнесом, — босс покончил с прелюдиями и принялся отжимать у нас экспортную торговлю.

Ну типа риски такие, что нам не справиться, а он, так и быть, возьмет эту тяжесть на себя. Я прямо офигел, насколько методы похожи у здешних и у тех ребят, что отобрали нашу фирмешку перед моим уходом в армию. Ну разве что формулировки другие и без «Ты чо, блин, борзый, да?» обошлось. А так — один в один, я даже не удержался и спросил, а почему вдруг такое внимание к Dollack, Grander Co.

— Это сентиментальность, молодые люди, — соизволил объяснить Сальваторе, — возле дома, в котором я родился, росли апельсины.

Хорошо хоть не бочки с концентратом. Все они одним миром мазаны, никакие костюмы и шляпы не скроют бандитского мурла. Как ни странно, после этого пассажа я успокоился и даже спина высохла. Покосился на ребят — тоже в порядке. Не мальчики, многое повидали: махновский артиллерист, мексиканский повстанец и русский сапер.

— Прошу прощения, мистер Беннини, но зачем вам этот чемодан без ручки? Успеха на копейку, зато полный карман проблем, — вступил Ося в своем обычном ключе.

«Не вздумай сердиться» — внушал я ему вчера, — «не выходи из себя и уж точно не угрожай. Заставь его считать, вычислять доходы и расходы. Помни, что мы говорим о деньгах и еще раз о деньгах.»

На каждую предъяву Ося отвечал расчетом прибылей и убытков, но уже после третьего захода Сальваторе, все также вальяжно шевельнул рукой, и по моему загривку скользнул легкий сквознячок, а затем в шеи нам уткнули твердые и холодные стволы. Мать моя женщина, подлянку примерно в таком духе я и ожидал, но только стволы появились уж больно неожиданно — зальчик был пуст, за портьеркой втроем не спрятаться…

— Мне нужна тара, мистер Грандер, и я получу ее, хотите вы этого или нет, — процедил Сальваторе. — Даже если придется стрелять. Я не из тех, кто получает удовольствие от подобного, тем более вы мне нравитесь, и я не хочу доводить дело до стрельбы. Но от меня зависит моя семья, мои люди, их жены и дети, потому я сделаю то, что должен.

Ну да, ну да, истощенные жены и голодающие дети, семеро по лавкам. Исключительно высокоморальные причины, а что на одну его бриллиантовую заколку в галстуке вся эта шобла месяц прожить может, это другое.

— Вы принесли документы? — с нажимом спросил дон.

Ну что же, пришло время сыграть козырям. Я расстегнул замочек портфеля, откинул клапан и показал содержимое Сальваторе.

Ему не понравилось — а кому понравится два кило взрывчатки с детонаторами и проводками, идущими ко мне в рукав?

— Это что? — спокойно спросил он, только раздувшиеся ноздри и два красных пятна на скулах выдали его волнение.

— Это гексоген, он в полтора раза мощнее толуола и в три раза мощнее динамита. Это радиовзрыватель. Это кнопка, — слегка шевелил я кулаком. — Если провод порвать, все взорвется. Если я отпущу кнопку, все взорвется. Есть и третий способ, так что пусть ваши люди отойдут.

Ося и Панчо благожелательно улыбались. Брутальные мачо в отличных костюмах и гамашах ощутимо занервничали, в густой аромат цветочного одеколона все больше вплетался острый запах пота. Даже смуглая кожа не скрывала, что некоторые побледнели — одно дело красиво и героически поубивать лохов, и совсем другое, когда тебя разнесет на клочья. Спокойным оставался только белогвардеец, он соизволил посмотреть на меня с интересом и даже усмехнулся краешком рта

Консильери справа сжал челюсти, но щеки у него все равно отвисли и залысины побагровели. Сальваторе держался — он не мог позволить себе терять лицо при подчиненных, только над верхней губой заблестела пленочка влаги, но людей своих отозвал.

— Давайте поговорим как деловые люди, мистер Беннини, — медленно, чтобы не дрогнул голос, проговорил я. — Мне тоже претит смертоубийство, и я последний, кто его хочет. Но мы с вами мужчины и вы совершенно верно сказали, что от нас зависят другие люди, и потому мы делаем, что должны.

Из под тщательно уложенных и зачесанных назад волос парня, сильно похожего на Сальваторе, по виску скатилась капелька пота. Сам босс, сохраняя несколько оцепенелую улыбку, медленно достал сигарницу, вытащил гавану и не торопясь закурил:

— Я вижу, вы человек серьезный, как мне и передали. Что ж, каково будет ваше предложение?

— Вам ведь нужна только возвратная тара?

— В основном.

— Возить… м-м-м… товар в порожних бочках можно, но его быстро обнаружат — ткнет кто-нибудь в бок и поймет, что бочка не пустая.

— Наливать на донышко, — Сальваторе прищурил глаз.

— Чтобы плескалось? У меня есть идея получше.

Он вздернул подбородок — говори!

— Кленовый сироп.

— Что? — кажется, я сумел его удивить.

— Кленовый сироп, Канада его крупнейший производитель. Вы учреждаете фирму по торговле сиропом и арендуете у Dollack, Grander Co затоваренную бочкотару на обратном пути. А в бочку с сиропом легко можно запрятать связку бутылок, причем ни по весу, ни по звуку их не обнаружить. Кроме того, искать в липком и сладком охотников будет немного.

Сальваторе положил сигару на край граненой пепельницы:

— Фирма… фирма это долго, и у нее не будет репутации. Вас же знают и уважают… Нет, фирма не подходит. Или мы договариваемся, или нам придется воевать.

Мозг неожиданно заработал четко и ясно, просчитывая сразу две-три ветки событий — словно мощность удвоилась. На фоне летящих стрелой мыслей я успел удивиться, что никогда раньше такого не случалось и даже осознать собственное удивление.

— Канадский рынок терять, конечно, жаль, но у нас есть некоторые обязательства, которые не дают возможности договориться, нам придется свернуть операции в Канаде.

— И что же это за обстоятельства?

Прежде, чем я успел осознать пришедшее в голову решение, я услышал свой голос:

— Мы спонсируем избирательную кампанию мистера Гувера. Если, не дай бог, разразится скандал с контрабандой, то мы подставим не столько себя, сколько будущего президента. А такого не простят ни нам, ни вам.

В глазах консильери мелькнуло нечто, похожее на уважение — солидный уровень! Местная мафия только-только вышла на уровень властей штатов, ее расцвет, когда боссы будут налево и направо скупать сенаторов и конгрессменов, впереди.

— Зачем это вам?

— Гувер обещает ввести контроль над радио, это затрагивает мои интересы.

Я наклонился вперед, нависнув над портфелем. Советник медленно откинулся на спинку стула, Сальваторе остался неподвижен, хотя это стоило ему изрядных усилий.

— Если мы договоримся насчет тары, у меня есть предложение от которого вы не сможете отказаться.

— Слушаю, — не знаю, как, но Беннини заставил себя склониться к столу и портфелю.

— Слишком много посторонних, — я показал глазами на застывших у стен «солдат».

Сальваторе подался назад, пожевал сигару, выпустил синий дымок…

— Оставьте нас.

Мафиози, толкаясь, вышли из зала. Белогвардеец бросил напоследок оценивающий взгляд и закрыл за собой дверь.

— Надеюсь, я не ошибся, и вы способны на действия крупного масштаба.

— Какие именно? — чуть лениво спросил Беннини.

— Гарантированные десять процентов годовых на вложения в игру на бирже.

У советника чуть дернулась бровь — при нынешних четырех процентах, которые дают банки, это отличное предложение. Даже если федеральное правительство поднимет до шести, как давно собиралось.

— Зачем это мне? — босс осторожно помахал сигарой у носа.

— Вы можете получить пакет акций совершенно легальных, чистых компаний. Ни один суд не подкопается к такому источнику дохода.

Он и консильери посмотрели друг на друга, едва заметно кивнули, и советник спросил:

— Вы сможете выкупить контрольный или хотя бы управляющий пакет такой компании?

— Это потребует времени и денег, — объяснил Ося. — Но в любом случае десять процентов годовых останутся за вами. Страна сходит с ума от игры на повышение, процветание неограниченно, такие возможности упускать не стоит.

— Сто тысяч, — Сальваторе словно забыл про портфель со взрывчаткой.

Вот тут я чуть было все не испортил, уж больно хотелось заржать — ну елы-палы, мы ворочаем миллионами, а тут прямо-таки подачка! Это что, все деньги мафиозной семьи? Негусто…

Видимо, от него не ускользнула тень скепсиса на наших лицах:

— Если все пойдет по сказанному, я смогу увеличивать вложения на такую же сумму каждый месяц.

— Тогда мы договорились, а детали можно будет обсудить позднее.

В дом ребята меня ввели под руки — трясло так, что я боялся упасть, но как только мы вошли, все втроем попадали кто куда и минут пятнадцать только вздыхали и стенали. Потом начали передразнивать друг друга, потом хихикать и, наконец, внутреннее напряжение разрядилось пятиминутным истерическим ржанием.

Отсмеявшись и вытерев слезы, Ося озвучил программу-минимум:

— В гробу я видал такие переговоры, надо расслабиться.

— Ы-ы-ы, — только и выдал я.

Но Панчо сообразил, с кряхтением поднялся из кресла и доковылял до бара. Первую порцию мы заглотили даже без льда.

— Я, пожалуй, пойду по бабам, кто со мной? — предложил Ося.

— Не, сил нет. Водки и спать, — отказался я.

Мысли, в отличие от бешено работавшего на встрече с Беннини мозга, тянулись еле-еле, порой замирая и тогда я тупо таращился на любой предмет, на котором остановился взгляд.

— Я бы «Пароходик Вилли» посмотрел еще раз, — мечтательно улыбнулся Панчо.

Удивительное дело, как он залип на первые диснеевские мультики, но если это помогает снять стресс — почему бы и нет?

— Только сейчас нам поодиночке ходить нельзя, — печально похоронил он свою мечту.

— Почему?

— Амброзио. Тормозов у него нет, а мы его макнули носом в дерьмо при больших людях, он точно будет мстить.

— Тогда ходим только с телохранителями. Ты, — я слабой рукой показал на Панчо, — купи себе кинопроектор и смотри свои мультики дома. А ты, Ося, проверь своих баб, а то доведут тебя до цугундера.

— А сам? — гыгыкнул Ося.

— А я еще водочки выпью.

Ося одобрительно хмыкнул, а Панчо поморщился — никак мы не могли приобщить его к высокому искусству употребления водки. Не помогали ни холодные соленья, ни острая горячая закуска, а от студня он вообще позорно бежал.

С грехом пополам я встал, добрел до подаренного мне лабораторией General Electric холодильника и вытащил из него пару стопок и бутылку водки. Ее мы подпольно покупали в «Русской чайной», недавно обосновавшейся на Вест-57-й улице, оттуда же поставляли мне соленые огурцы и рольмопсы из сельди.

Панчо уже налил себе привычной текилы, а я, собрав на подносе небольшой натюрморт, вернулся в гостиную, где нацедил две рюмки тягучей водки, одну Осе, а вторую себе:

— Ну, желаю, чтобы все.

И немедленно выпил.

Ледяная водка провалилась в желудок, а вдогон последовал пупырчатый и в меру упругий огурчик, деликатно пахший чесночком, укропом и смородиновым листом.

Чтобы не терять темпа, тут же разлил по второй:

— Прежде чем мы напьемся, запомните, что надо срочно найти тех, кто ведет избирательную кампанию Гувера, и дать им денег.

Ося скривил рожу — сейчас-то зачем?

— Чтобы никто не смог сказать, что я соврал. Кстати, Панчо, выясни все про Амброзио и этого, со шрамом. Где живут и все такое.

Панчо кивнул, а Ося отсалютовал запотевшей рюмкой:

— Ну, будьмо!

Отпустило меня только после пятой, но дальше я продолжал в одиночестве — Ося позвонил одной из своих подружек, а Панчо отправился раздавать указания подчиненным, так и не рискнув тяпнуть водки.

Глаза я продирал с большой осторожностью — удивительно, но после вчерашнего голова не болела, но подозрительно звонкая пустота в черепной коробке могла от неловкого движения в любое мгновение сорваться в мигрень.

Свет пробивался сквозь щели в задернутых шторах, я осторожненько перевалился на бок, открыл ящик прикроватной тумбочки и вытащил упаковку алка-зельцера. Набулькал в стакан воды из графина, кинул две таблетки, наблюдая за пузырьками и слушая шипение, отпил и чуть не поперхнулся: поверх моего пиджака валялись чулки.

Дернув из тайничка пистолет я навострил уши — с кухни доносились негромкие звуки радио и приглушенное шуршание. Неслышно откинул одеяло, стараясь не шлепать босыми ступнями, тихо подкрался…

У плиты возилась с кофейником незнакомая девица: наскоро собранные в пучок светлые волосы открывали длинную шейку в вороте моей рубашки. Нижний край опускался чуть ниже попы, дальше приплясывали две очень неплохие ноги.

— Ф-фух, — привалился я к косяку и опустил пистолет.

— Ай! — взвизгнула девица и чуть не выронила кофейник. — Ты меня напугал!

— Ты кто? — успел я спросить, прежде, чем осознал, что рубашка вообще не застегнута и открывает не только ложбинку между грудей, но и светлые кудряшки в самом низу.

— Ай! — взвизгнула она еще раз, осознав, куда я смотрю, и быстро запахнулась. — А еще джентльмен называется!

Смысл претензий от меня ускользал, но она продолжла:

— Пригласил девушку, а сам напился и задрых! И еще храпел!

Ее палец обвиняюще уставился на меня, отчего рубашка снова распахнулась, и я понял, что зря не надел пижамные штаны. Она хихикнула, а потом скинула рубашку, подошла вплотную и выдохнула мне прямо в лицо:

— Пошли, оправдываться будешь.

После третьего оправдания она добыла из раскиданных вещей сумочку, закурила и удобно устроилась у меня на плече. Пустота и звон из головы улетучились — все-таки секс неплохое средство от похмелья, тем более в сочетании с аспирином.

— И все-таки, ты кто?

— Мэри, — она слегка пожала плечами.

— Уже лучше. Откуда ты взялась, Мэри?

— Странно, Шварц говорил, что ты умный… Мы приехали к нему втроем, но Джо сказал, что всех не вытянет и привел меня сюда, а Джейн и Люси остались…

Ай да Ося, ай да сукин сын…

— А что ты рассказывал про лучи смерти? — мурлыкнула она.

— Я??? — блин, что у меня на уме, если я пьяный несу такое?

— А кто же еще!

— И что я рассказывал? — я судорожно вспоминал, что именно успел растрепать.

— Я ничего не поняла, но вроде их можно сделать… Еще ты говорил про Теслу и Эдисона…

— А, — я облегченно выдохнул, — я когда-то работал с Теслой, он все уши прожужжал с этими лучами смерти, пунктик у него. Наверное, засело в мозгу. Я вообще в полусонном или пьяном состоянии всякую чушь несу.

— Тогда у тебя тоже пунктик! Тебе надо к психоаналитику!

— Куда???

— К психоаналитику! Это сейчас модно, учение Фрейда, все мои знакомые хоть раз побывали на сеансе!

Блин, разобраться со своими закидонами было бы неплохо — то лунатизм со странными разговорами, то вчерашнее быстродействие мозга, напугавшее меня ничуть не меньше. Но психоаналитик? Вот что я ему скажу — что у меня два папы и две мамы? Что я будущее знаю? От таких откровений он может меня в психушку упечь, если сам крышей не протечет. Нет уж, нет уж.

— Встаем! — решительно скомандовал я. — Нас ждут великие дела! Меня во всяком случае.

Вероятно, она рассчитывала на продолжение, но я позвонил консьержу, чтобы он вызвал такси, а сам полез за бумажником.

— Я не такая! — вспыхнула Мэри.

— Не обижайся, я не могу сейчас купить тебе подарок, выбери сама, пожалуйста.

Она поджала губки, но купюры в сумочку спрятала, быстро оделась и, суховато чмокнув меня на прощание, растворилась в кипени нью-йоркской жизни. Я даже удивился, что она не сделала никаких поползновений закрепиться — ровно до того момента, когда пошел умываться и обнаружил «Мэри» и телефонный номер, выведенные поперек зеркала помадой.

Панчо уже умчался по своим многотрудным делам, а Ося еще дрых, так что я имел возможность полюбоваться на переполох в курятнике, когда ввалился к нему без предупреждения — две блондинистые девицы подскочили, как ошпаренные и заметались в поисках одежды.

— Ну что, герой-любовник, — растолкал я соратника, — поднимайся, тебе пора придумывать, как отмывать деньги Беннини.

— Ой, не делай мне нервы, их есть кому испортить! — сварливо отозвался Ося.

— А я поеду в Джерси.

— Тебя там женят.

— Мне надо найти выходы на избирательный штаб Гувера.

— Ищи в Нью-Йорке.

— У отца связи в Филадельфии.

— Ой, езжай куда хочешь, только возьми охрану.

Мистер Берглин, глава штаба Гувера в Пенсильвании, явился в Лоренсвилль практически одновременно со мной — телеграмму отцу я отправил задолго до выезда, а дозвониться в Филу и найти там нужного человека заняло от силы полчаса.

Еще часа полтора занял обед, то есть динер, и только потом мужчины удалились в курительную комнату. Горацио Берглин уселся в кресло, вытянул длинные ноги и пригладил обильно усеянные сединой волосы:

— Вас, молодой человек, наверняка интересуют положения платформы мистера Гувера относительно регулирования радио?

— В очень малой степени, — улыбнулся я как можно приятнее.

— Вот как? — его мясистые щеки дрогнули.

— Меня больше интересует как мистер Гувер собирается уменьшить государственный долг при одновременном снижении налогов.

Отец, сидевший рядом с Берглиным, отвернулся, чтобы скрыть усмешку.

— Однако! Вам, молодой человек, палец в рот не клади! Например, путем взыскания репараций с Германии.

Битый час мы обсуждали экономическую программу будущего президента. Ничего, что могло бы предотвратить биржевой крах, я не услышал и с чистым сердцем подписал чек на пятьдесят тысяч долларов в фонд избирательной кампании, после чего практически выпал из разговора.

— Сторонник прав негров? Полнейшая чушь, мистер Грандер! — тряхнул брылями Берглин. — Более того, мистер Гувер считает, что необходимо ограничить иммиграцию, оградить Америку от проникновения коммунистических элементов, но я считаю, что этого недостаточно. В новые времена нужны новые методы.

— Какие же?

— Во многом стоит взять пример с мистера Муссолини.

Вот тут я насторожился, прямо как Штирлиц.

— Вы посмотрите — в течении двух-трех лет он избавил страну от смутьянов, выправил финансовое положение…

— … втрое срезал число избирателей, — невинно поддакнул я.

— Да, молодой человек, да! Но скажите, из имевших право голоса многие ли понимали хоть что-нибудь в управлении государством? Они голосовали за анархистов и коммунистов!

Ну лапочка же. Правда, сейчас всего лишь конец 1928 года — а кто-то верно сказал, что умри Гитлер в 1935-м, ему бы по всей Германии памятники стояли. И ведь пока мистеры берглины не обожгутся, пока наверх не вылезет мурло тоталитарного сколачивания нации, для чего допустимы любые методы и любые жертвы, так и будут считать фашиков респектабельными политиками и с умилением смотреть на их дела.

А потом поздно будет.

Глава 19

Игра на повышение

Хорошо, что в избирательную кампанию Гувера мы вписались буквально в последний момент. Не в том смысле, что успели, а в том, что все быстро закончилось и кроме двух или трех избирательных банкетов время тратить ни на что больше не пришлось.

На одном из них меня познакомили с национальным героем, Чарльзом Линдбергом, тем парнем, что в одиночку долетел из Нью-Йорка до Парижа. Кавалер несколько наград и полковник в двадцать шесть лет отличался не только ростом, возвышаясь над собравшимися минимум на полголовы — но и совсем мальчишеским лицом. Даже я выглядел взрослее, хотя Грандеру-младшему едва стукнул двадцать один.

Вокруг местного Гагарина вились разного калибра республиканцы, старательно подставляясь под вспышки фоторепортеров. Мне, в отличие от партийных деятелей, паблисити не слишком нужно, так что я держался в сторонке, но речи улавливал.

— … некоторые расы продемонстрировали превосходные способности в проектировании, производстве и эксплуатации машин, — вещал Линдберг как по-писаному. — В целом, рост нашей цивилизации тесно связан с этим превосходством.

Слушатели согласно кивали, здесь каждый второй по меркам XXI века — расист, а каждый первый — антикоммунист, и слова летчика находили искренний отклик.

— Непреложным фактом является, что люди определенно не были созданы равными, — Линдберг изливал свою мудрость на головы собравшихся буквально сверху вниз. — Я восхищаюсь немецким гением науки и организации, английским гением правительства и коммерции, французским гением жизни и понимания жизни. Но мы, в Америке, можем сплавить их, получив величайшего гения из всех!

Последовали оживленные аплодисменты, что неудивительно — многие тут вполне одобряли методы Муссолини за эффективность, считали евгенику главным способом улучшения человечества (в основном, путем отсечения «неполноценных» особей) и благосклонно относились к идеям Мэдисона Гранта о нордической расе. Все эти воззрения идеально ложились на самодовольное высокомерие WASP-ов, «белых англосаксонских протестантов», а у меня стойко ассоциировались с фашизмом.

Да уж, послал бог союзничков…

Но избирательная кампания закончилась, Гувер прошел в президенты буквально «на ура», не оставив шансов оппоненту, после чего я не без скандала полностью взвалил лабораторию на плечи Термена и Хикса.

Наука же не что иное, как удовлетворение собственного любопытства за чужой счет, причем чем больше становится известно, тем больше увеличивается граница неизвестного. То есть конца-края расходам нет и не предвидится. В пределе это означает появление «британских ученых», занятых феерической фигней, чего я постарался избежать.

Ну в самом деле, без волшебного пенделя Хикс мог провозиться с порошковыми сердечниками еще несколько лет, а Термен слишком увлекся своей музыкальной деятельностью, посвящая большую часть времени гастролям и обучению игры на терменвоксе.

Таким пенделем стало уменьшение финансирования, после чего оба мгновенно насели на меня с требованием «вернуть как раньше». Разговор получился долгий и трудный, но в конце концов мы друг друга поняли — проще было с Хиксом, он, как американец, не мог не согласиться с требованием отдачи от вложений. Термен же больше упирал на расширение горизонтов, приоритеты и продвижение науки вперед, так что я местами начал понимать организаторов «шарашек» — ученым нужен офигительный стимул, чтобы не превращались в британских.

Договорились на том, что до конца года они вдвоем обязались закончить работы с никель-кадмиевыми батареями и выдать пригодный для промышленного производства образец. В качестве пряника я обещал им небо в алмазах — увеличение финансирования и каждому по новому отдельному проекту, который обеспечит их до конца жизни.

Оставалось еще управление семейным бизнесом, но после соглашения с Беннини там все двигалось по накатанной и я переключился исключительно на биржевые дела.

— Все идет по плану, — свернул Ося Wall Street Journal, — редактор выдал очередные рассуждения о росте индекса Доу-Джонса.

— Немудрено, коли Wall Street Journal* и создал индекс, — хмыкнул я и углубился в желтоватые страницы британской Financial Times*.

* Wall Street Journal — основное бизнес-издание США, Financial Times — Англии.

Ося бросил взгляд на книжный шкаф в конторе, где напоказ стояли «Барометр биржи», «Акции как долгосрочные инвестиции», «Фондовый рынок» и другие финансовые бестселлеры последних лет. Все они в один голос вещали о непрерывном росте акций, о том, что при выпуске акций (в отличие от облигаций) компании сохраняют часть прибыли, вкладывают ее в производство, чем генерируют еще большую прибыль и, следовательно, более высокую доходность.

А если такое утверждают поголовно все состоятельные кроты, благосклонно одобряет сам Джон Кейнс, да к тому же обыватель ежедневно видит рост котировок ценных бумаг, как тут удержаться? Акции General Motors, купленные в 1919 году за сто долларов, доросли к началу 1929-го ни много ни мало до полутора тысяч! US Steels за то же время скакнула в семь раз!

Господствовала натуральная эйфория — мало того, что держателям акций выплачивали дивиденды, так еще и сама цена акций лезла вверх! Сплошной профит, чистый win-win! Как сообщали отчеты, на рынке толкалось около полутора миллионов «инвесторов» — и это без всякого интернета! Тут его роль выполняла пресса, в которой про акции не писал только ленивый. Казалось бы — женские журналы далеки от вопросов финансового рынка, но нет, даже они публиковали статьи экономистов, уверявших что в основе роста лежат незыблемые фундаментальные причины.

Как результат, акциями барыжили не только профессионалы-брокеры, но и учителя, строители, продавцы, и все были уверены, что так пойдет и дальше. Это мельтешение крайне напоминало мне ажиотаж наших девяностых вокруг всякого рода «инвестиционных фондов» и пирамид. И с той же оконцовкой, что характерно.

— Как думаешь, может нам все-таки начать работать с частными лицами? — высказал давно тревожившую мысль Ося.

— Не, не стоит.

— Почему? — он заинтересованно подсел ближе. — Все тащат деньги на биржу, мы могли бы, по самым скромным оценкам, привлечь тысяч двести-триста.

— Потому! — отрезал я. — Кого будут винить эти люди, когда все рухнет?

— Ну-у… мы же не одни такие…

— Знаешь, нам каждому хватит и одного разоренного, впавшего в отчаяние и воспылавшего жаждой мести. Одно дело сторожиться от гангстеров, а другое — от нескольких тысяч человек, причем совершенно непредсказуемых.

Ося пожал плечами и одновременно развел ладони:

— Ну, не знаю…

— Ося, не все, что идет в руки, следует хватать. Тем более, с одного банка мы можем получить куда больше, чем с тысячи таких инвесторов, да еще при куда меньших хлопотах. Так что давай, от греха подальше, работать только с фирмами.

Не знаю, убедил я его или нет, но тут явился Панчо, принес сводку прослушки за прошедший день. К ней добавились биржевые сводки и газетные новости — мы сели за стол уточнить планы на завтра.

Основные, стратегические действия пока шли в русле коротких займов — нашу сеть кредитовали полсотни банков, которые мы выбрали из числа наиболее рисковых в расчете, что они накроются при крахе. Заодно мы обанкротим и большую часть наших анонимных контор, так что возвращать придется лишь малую долю.

Схемы простые — заняли денег, купили акций, запросили у коллег-брокеров плечо, дождались подъема, продали, рассчитались с кредитом и комиссионными. И так раз за разом, день за днем, постепенно увеличивая объемы, нарабатывая репутацию и приучая всех к нашему образу действий.

Плечо, то есть возможность оперировать заемными инструментами, нам уже давали один к семи, порой даже больше. Но тут главное не зарываться — очень легко потерять на локальных отскоках цены. Впрочем, мы относились к этому проще, вплоть до того, что несколько раз теряли намеренно, в качестве маскировки, чтобы наши конторки не выбивались из общего ряда. И реинвестировали всю прибыль и вкладывали все средства, до которых могли дотянуться.

Где-то там вступил в должность Гувер, офис губернатора Нью-Йорка занял молодой талантливый политик Франклин Д. Рузвельт, а мы проводили наши дни читая тикер-тейп с котировками, под щелчки «коммутаторов Грандера» и стрекот арифмометров. Даже резня в день Святого Валентина не тронула наши заскорузлые сердца, а когда в СССР застрелили генерала Слащева, Ося только и спросил:

— Да что там творится? То вредители, то стрельба…

— НЭП сворачивают, военспецов сажают.

— Да? Ну ладно, нам-то что, — хмыкнул «мистер Шварц» и снова зарылся в сводки.

Все работало, все процессы устаканились. Телефонистки давно не строили нам глазки — убедились в бесполезности этого занятия, особенно после того, как я сделал втык Панчо и настрого запретил заводить шашни на работе. Курьеры — тридцать тысяч одних курьеров! — метались между биржей и конторами. Каждое закрытие торгов приносило в общую копилку десятки, а порой сотни тысяч долларов.

Первый звоночек раздался в конце марта — рынок за день упал на десять процентов с годового максимума. Но вспыхнувшая было паника погасла, стоило ряду банков заявить, что кредитование продолжится, индексы отыграли обратно и все вроде успокоилось. По итогам скачка Федеральная резервная система, вопреки общим настроениям, заявила, что ожидать вечного роста рынка попросту иррационально, отчего запаниковал я.

В самом дела, а что, если все рухнет раньше??? Мы пока вовсю играем на повышение и обвал убьет нас ничуть не хуже, чем прочих! Восемь лет работы — насмарку, все гигантские планы — насмарку… Ося успокаивал меня, как мог — рынок недвижимости не падает, продажи автомобилей не падают, скачок легко купирован словами… Так что мы еще успеем намыть и реинвестировать денег!

Впрочем, когда ко мне притащились репортеры за комментарием, я с максимально серьезной рожей поддержал ФРС. А оркестр из прикормленных журналистов в то же время бабахнул кучу статей и заметок, что все хорошо и рост продолжается — стадо экспертов втоптало мое заявление в прах, записав меня если не в паникеры, то в осторожные игроки и на том все закончилось.

— Я здесь посчитал немного, — завел Ося свою мантру, — даже если твои предсказания верны, денег много мы не заработаем. А вот скупить тех, кто будет еле стоять на ногах, можно запросто. Знать бы еще, кого именно, кто не сдохнет, а поднимется…

— Пиши, — перекинул я ему блокнот через стол. — Pratt Whitney, American Locomotive Company, RCA, Continental Motors Company, Cadillac Car Division, Curtiss-Wright, Sikorsky Aircraft, Studebaker…

Честно говоря, я не знал, существовали эти компании или нет, носили такие или же другие имена, но выдал все, что помнил из своего увлечения моделированием — кто делал танки, двигатели, самолеты и прочее. В список вошла и Bethlehem Steel и некоторые другие компании.

Мы на всех парах неслись к биржевому краху, отлаживая на ходу взаимодействие контор. Тикерная лента и телеграммы снились мне каждую ночь, порой я вскакивал и бросался к телефону, у которого с облегчением понимал, что очередной кошмар всего лишь отражение реальных просчетов и ошибок, без которых не обходилось.

То подставная конторка задержится с выполнением команды и мы вместо ста с лишним процентов прибыли получим только пятьдесят, то начнут тупить исполнители, то попросту, как и в случае с Рокфеллером, самовольничают. Даже с трудовой дисциплиной не все слава богу — срывы, прогулы, запои хоть реже, чем в моем мире, но случались и тут.

Я пытался отладить все до идеального блеска, раздражался, когда не получалось, стервенел, несколько раз наорал на людей, пока не выступил Ося:

— Джонни, не изводи себя. Мало тебе цореса, зачем нервничать за лишнее?

— Хрена себе лишнее… Мы только что потеряли пятнадцать тысяч!

— Мы теряли и больше, а тут люди, две сотни человек живых людей! Они будут ошибаться, опаздывать и делать мимо кассы! Так было всегда и так будет! Не надо их зря дергать, чтоб не стало хуже!

Мысль о том, что это не баг, а фича, примирила меня с косяками — в конце концов, наши неудачи прикрывают наше неуклонное движение в нужном направлении. Да и как увязывать действия полусотни акторов, не имея даже паршивого факса, не говоря уж о мессенджерах? Вздохнув, мы махнули рукой на мелочи брокерской жизни и добавили к операциям фьючерсы на нефть и зерно — как я помнил, в следующем году американцам придется сжигать часть урожая, чтобы поддержать цены, а общее падение спроса и производства непременно скажется на автомобильном рынке и потреблении нефти в целом.

— Я тут заезжал к дилеру, ремень на «шевроле» подтянуть, — в мой кабинет зашел Панчо, — так он говорит, что с июня продажи идут хуже некуда.

Мы с Осей переглянулись и схватились за сводки и графики.

— Похоже, началось… Недвижимость тоже вниз поползла, едва заметно, но все же, — заключил Ося.

— Ждем еще пару дней, проверяем все досконально, потом работаем по основному плану.

— Я бы не ждал, часть сети можно понемногу переориентировать.

— Ну, если ты уверен, действуй.

Летом мы назанимали акций и быстро нарастили объем, когда стало ясно, что тренд на понижение — не сиюминутное колебание, а надолго. Причем, как и в случае с банками, брали у самых рисковых, готовых работать с большим плечом и надолго. С конца лета создавали сотни коротких позиций каждый день и, наконец, дождались — в середине сентября Доу-Джонс дрогнул и ме-е-едленно пополз вниз, несмотря на мелкие колебания.

На них мы тоже заработали, когда в «бычьи ловушки» угодили слишком оптимистичные инвесторы, решившие что все, дно достигнуто и нужно откупать обратно. Порой от этого цены подскакивали на десяток-другой процентов, а взятое оптимистами большое плечо лишало их денег — с планируемой прибылью не выгорело, а комиссии вынь да положь.

Месяц до середины декабря мы провели в Нью-Йорке практически безвылазно, не отходя от телефонов и телеграфов. Мы даже установили несколько дополнительных номеров и аппаратов в наших квартирах, чтобы иметь возможность реагировать в любую минуту.

Гостиная с каждым днем все больше напоминала контору с кучей скомканных лент котировок, дрезбегом тикерного аппарата и орущим в трубку Осей. С каждым днем росло напряжение, которое усугубляли звонки из наших отделений в Торонто, Чикаго, Бостоне и Филадельфии при тамошних биржах. А еще Лондон и Гонконг с их разницей по времени — мы торчали на связи круглосуточно, пытаясь успеть за торгами.

К середине октября, когда у меня в голове, кроме цифр, индексов и мелькания лампочек коммутатора осталась только одна мысль «Ну когда же?» мозг снова заработал с удвоенной скоростью. Второй раз пугаться не было ни сил, ни времени и за два дня мы успели «ввести в бой» все имевшиеся у нас ресурсы, сделав окончательную ставку — через пару дней мы или нищие, или властелины мира

Теперь оставалось только ждать, отчего меня выбросило как рыбу на берег, я растекся в кресле, тупо глядя на непрерывно лезущую из тикер-тайпа ленту, и даже не отреагировал на звонок «обычного» телефона.

— Эй, — сунул мне трубку в ухо Ося, — тебя.

Голос Таллулы в бакелитовом наушнике пробрал меня до печенок:

— Джонни? Ты можешь приехать прямо сейчас?

— Ы-ы-ы, — выдал я нечленораздельный звук, но собрался и спросил: — Что случилось?

— Я вчера подписала контракт, — тягуче и с придыханием, от которого меня бросило в дрожь, сообщила Таллула, — и завтра уезжаю в Голливуд. Я хочу проститься…

Стоило только вспомнить упругие округлости Таллулы, ее зеленые глаза и слегка пухлые губы, как горло пересохло, но организм начал подавать признаки жизни:

— Да?

— Да… Ты приедешь? Я надену только пять капель духов и не буду запирать дверь…

— Жди, — прорычал я в трубку и встал.

Ося скептически оценил мое возбуждение, но отпустил с миром:

— Пожалуй, тебе будет полезно встряхнуться. Только дай знать Панчо.

— Само собой, — но я его почти не слушал, одеваясь на ходу и соображая, что можно прихватить по дороге в качестве прощального подарка.

Дверь квартиры в Гринвич-Виллидж открылась от слабого нажатия на ручку, я шагнул вперед, прижимая к груди букет цветов, коробочку с кольцом и предвкушая несколько приятных часов в постели.

Но мои мечты прервал удар по затылку.

Эпилог

Башка гудела — куда там похмелью! Да еще саднила, били от души, причем даже потрогать, что там да как, нельзя — руки скручены.

И гнусная улыбочка Амброзио Маццарино как финальный аккорд.

Тягучее чувство внизу живота, как после эпического косяка в школе и вызова к директору — только тут последствия куда масштабнее. Ведь даже свободных денег, чтобы заплатить выкуп, сейчас не найти — их придется выдергивать из биржевой игры и тем самым рушить все планы… Затянуть с выкупом до падения рынка? Но я не уверен, что Ося сумеет вырулить один…

Блин, блин, блин!

Все пропало!

Я подергал руками — запястья связаны надежно, Амброзио тут же разразился длинной тирадой на итальянском, отчего два его подручных радостно гыгыкнули. Пошевелил ногой — мафиози тут же наступил мне на щиколотку, резкая боль прострелила тело.

А ведь так все хорошо шло! Идеальные условия, послезнание… нет, блин, полез в вершители судеб! Что мешало спокойненько намыть десяток-другой миллионов и жить в свое удовольствие… Но какая Таллула гадина, а? Пять капель духов… Повелся, как мальчишка… Как бестолковый Джонни с велосипедом… Неужели это моя участь — каждый раз срываться вниз в двух шагах от вершины?

Пошевелил головой и чуть не взвыл от отчаяния — из угла на меня смотрел связанный Ларри. Блин, а я так надеялся, что он подаст весточку ребятам! Плохо, все плохо… Даже шея затекла…

Чтобы как-то отвлечься, начал крутить шеей, заодно осмотрел помещение — похоже, комнатка в городском доме. Ну да, уличный шум глухо, но слышен, вряд ли они тащили мое тело через весь Нью-Йорк, не исключено, что квартира Таллулы где-то рядом… Несколько обшарпанных венских стульев, комод, пыльные гардины на окнах, древний телефонный аппарат на стене…

От его дребезга вздоргнули все — я, Ларри, гангстеры… Амброзио схватил трубку, бросил несколько слов и повернулся ко мне. Его верхняя губа с усиками задралась, обнажив блестящие от слюны зубы:

— Сейчас твой мекс привезет деньги, а цемент для него уже готов.

Я закрыл глаза.

Конец.

Грохнуло так, что я чуть не обделался, и еще плотнее зажмурился — ничего хорошего ждать не приходилось. Выстрел, еще один, звон стекла, два подряд, хрипение, запах пороха…

— Вставай, чего разлегся, — от голоса Панчо я распахнул глаза.

Он потянул меня за руки, вытащил свой нож с двойным изгибом лезвия и разрезал веревки. На полу валялись застреленные, у одного нога в ботинке с подковками с противным звуком скребла по паркету. Двое детективов из нашего агентства тем временем поднимали и распутывали Ларри.

— Уходим, пока полиция не появилась, — Панчо буквально протащил меня сквозь выбитую дверь.

Дрожь в руках прошла только после пересадки в третью машину, мой Форд-А.

— Как ты нас нашел? — спросил я по дороге.

— Спасибо Лаврову, научил ставить наблюдение, — ухмыльнулся Панчо. — Я послал вторую машину за тобой и Ларри.

— А как догадался, что дело нечисто?

— Проще простого, Ларри не вышел из дома, вместо него появилась Таллула с чемоданами и уехала.

— Отпустили?

— Не сразу. Перехватили, задали пару вопросов, потом сразу за тобой.

— Где она сейчас?

— Хочешь ей голову оторвать? — заржал Панчо. — Можем в бордель продать, в Мексику.

— Да ну ее нахрен! Пинка под зад и пусть катится в свой Голливуд! Еще из-за этой дряни пачкаться!

— Как скажешь.

Мы подкатили к нашему манхэттенскому дому, где нас ждал Лавров. В отличие от Панчо, он своих чувств не сдерживал:

— Я понимаю, молодость, то-се, но думать надо верхней головой! Скажите спасибо, что Фрэнк правильно все сделал, а то валяться бы вам с парой лишних дырок в боку!

— Владимир Николаевич, не надо нервничать, все хорошо…

— Хорошо? — взвился он. — Хорошо? Когда в нашем деле доходит до стрельбы, это позор, это непрофессионально! Два наших человека ранены!

— Больше не буду, — совсем по-детски буркнул я. — Дальше-то что делать?

— Лечь на дно, исчезнуть из поля зрения на неделю-другую.

— Никак невозможно, все дело встанет.

— Вы можете руководить делом отсюда? — он сварливо обвел рукой гостиную, уставленную телефонами и прочими аппаратами связи.

— Трудно, но можно.

— Вот и посидите здесь.

Панчо снял в том же подъезде две пустовавшие квартиры, к вечеру в них завезли матрасы, набили шкафы и холодильники едой. Двадцать человек с оружием круглосуточно стерегли наш покой.

Неделю мы провели взаперти, общаясь с миром по телефону и телеграфу или принимая пакеты от посыльных через дверь. Даже привычный к нашим выходкам консьерж офигевал, но держаться в рамках ему помогали щедрые чаевые.

Небритые, с опухшими от недосыпа глазами мы дождались Черного четверга, когда все посыпалось. Цены летели вниз после каждой сделки, к вечеру я успел откупить целую кучу акций RCA, занятых и проданных неделю назад, но возвращать их не торопился. Montgomery Ward, громадный ритейлер с тремя сотнями магазинов по всей стране, рухнул на сорок процентов, экстренные действия руководства биржи позволили немного отыграть падение, но уже было поздно.

Паника захлестывала, все спешили избавиться от ставших токсичными активов, объем торгов подскочил в три раза. Тикер-тайпы закончили печатать итоги дня далеко заполночь… Пятница вроде бы выровняла ситуацию, но мы спланировали некоторые действия, чтобы подстегнуть обвал. Пара проплаченных статей, несколько конфиденциальных разговоров, данные прослушки — мы использовали все ресурсы, и в понедельник все окончательно полетело в тартарары.

Цены неслись вниз, акции жгли руки, все вокруг продавали, продавали, продавали… Телефонные линии не справлялись с нагрузкой, а разносчики телеграмм падали с ног. Поползли слухи, что разорившиеся брокеры прыгали из окон небоскребов, и мы эти слухи поддержали — меня «спрятали» от журналистов, но пронырливые репортеры пролезли в дом, где им намекнули, что со мной не все хорошо.

Новость о том, что «золотой мальчик» исчез, если не покончил с собой, шарахнула во вторник словно искрой по динамиту — брокеры бросились скидывать все, обнуляя накопления инвесторов, в биржевом зале, чего никогда не случалось ранее, вспыхивали драки. К вечеру продали почти двадцать миллионов акций, а Доу-Джонс упал на пятнадцать процентов — за два дня рынок сдулся больше, чем на четверть.

Несколько дней интенсивной работы мозга вымотали меня похлеще марш-броска в ОЗК. Утром в среду я стоял над плитой и тупо пялился на не желающий закипать кофейник до тех пор, пока не подошел Панчо и не зажег под ним газ:

— First Union Bank обанкротился.

Это была первая ласточка — множество банков с растянутым сверх меры кредитом, к тому же не имевшие адекватных резервных фондов, последовали за ним. Их останки с урчанием проглотили устоявшие в буре гиганты — Morgan, Chase National, National City Bank of New York…

Брокеры разорялись пачками, на улицах даунтауна Манхэттена чуть ли не рядами стояли их роскошные автомобили, купленные полгода назад за тысячу или две долларов с табличками «Продается за сто баксов наличными».

Мы же подвели первые итоги.

После того, как я объявил, что это еще не конец, и рынок достигнет дна только через пару лет, Ося заперся в моем кабинете с арифмометром.

Я успел до скрипа вымыться, до синевы выбриться, надеть чистое и глаженное, после чего к нам с Панчо, севшим перекусить, присоединился Ося.

Вид его был едва ли не страшнее, чем у меня пару дней назад — всклокоченные волосы и безумный взгляд.

— Миллиард, — шептал он. — Миллиард…

— Мать моя женщина, какой еще миллиард? — настолько далеко мои планы не простирались.

— Вот, — он сдвинул тарелки с едой, чуть не уронив их на пол, и выложил на стол листки. — Если шортить еще два года, то получится активов на миллиард…

Панчо перестал жевать, а я постарался немножко сбить впечатление от суммы:

— А налоги, а комиссии, а возврат долгов?

— Да какая разница! — Ося посмотрел на меня, как на дурака. — Это же непредставимо много!

Я перевел взгляд на Панчо — ему последние недели тоже дались непросто. Смуглая кожа посерела, на лбу появились морщины, а щеки совсем впали.

— Так ребята, мы уходим в отпуск.

— Ты что, Джонни, — вяло возразил Ося, — сейчас самое горячее время…

— Сливки мы уже сняли, не надо высовываться и раздражать пострадавших. Уедем, все немного уляжется, острота момента пройдет, тогда и вступим по-новой. Когда там первый трансатлантик в Европу?

Панчо дотянулся до полки со справочниками, пролистал один…

— Первый через четыре часа.

— Собираемся и едем.

— Куда?

— В Россию, ребята, в Россию.

Конец первой книги

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Трейдер. Деньги войны

Content

Трейдер. Деньги войны

Глава 1 Поймали хиппаря злые гопники

Глава 2 А кто я есть? Простой российский парень

Глава 3 Бежим, спешим, ужасная погоня

Глава 4 История с географией

Совсем не глава

Глава 5 Я купил яблоко за один цент

Глава 6 От сессии до сессии живут студенты весело

Глава 7 Илон Маск на минималках

Глава 8 My name is Tallulah

Глава 9 От Дейтона до Бостона

Глава 10 Гений и безумие

Глава 11 Начало конца «Кондора»

Глава 12 Мистер Грандер, миллионер, едет туристом в СССР

Глава 13 Achtung — Panzer!

Глава 14 Секс в большом городе

Глава 15 Радио будет управлять миром

Глава 16 Пятилетку — в два года!

Глава 17 Грузите апельсины бочках

Глава 18 Процветание будет бесконечным

Глава 19 Игра на повышение

Эпилог

Nota bene