Кон Джиён

Далекое море

© 2020 by Ji-Young Gong All rights reserved.

© Кузина С.В., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается любимым, с кем развела судьба

1

Взгляни назад сердечным, нежным взором

И убедись, что следую я за тобою…

Ты подними меня своей любовью,

Как легкий бриз возносит ласточек ко взморью…

Пусть полетим мы далеко-далёко,

Не устрашась штормов, и бурь,

И зноя солнечного ока…

Но как же быть, коль призовет меня

Та первая любовь, к себе маня?

Прижми меня к своей груди,

Как море обнимает пену,

И далеко ты увези в свой домик, что укрылся

Среди холмов лесной глуши…

В нем крышей служит мир, покой

И на дверях – любви запор…

Но как же быть, коль призовет меня

Та первая любовь, к себе маня?[1]

Сара Тисдэйл, «Полет»

От берега было довольно далеко, но глубина казалась не такой уж большой. Желтое море отливало изумрудно-оливковым. От сияющих лучей солнца морская гладь будто просвечивала насквозь. Воздух был влажным и душным; теплая, как ласковые объятия горлицы, вода, казалось, не хотела отпускать купальщиков. Его голова и головы остальных ребят торчали над безмятежной гладью бескрайнего моря, словно резиновые мячики. Время от времени их смех долетал до берега, отражаясь от поверхности воды. Она в одиночестве стояла на холме, поросшем соснами, что тянулись своими изогнутыми стволами в сторону моря, которое хорошо просматривалось отсюда. Она не могла присоединиться к купающимся, а потому ей только и оставалось, что стоять на возвышенности и с вытянутой шеей наблюдать за ними.

Это воспоминание внезапно пронеслось в ее голове, когда в аэропорту Майами она ожидала посадки на рейс до Нью-Йорка. Воспоминание сорокалетней давности.

В Майами ее занесло случайно. Началось все с того, что университетские коллеги с кафедры английской литературы запланировали поездку в этот город для участия в симпозиуме, посвященном Хемингуэю. Одному участнику из-за непредвиденных обстоятельств пришлось отказаться от командировки, и с ней в срочном порядке связались, предложив занять освободившееся место. Ее соблазнила возможность слетать в США на исключительно выгодных условиях: отель и транспорт уже оплачены. Она охотно согласилась на это предложение еще и потому, что находилась в творческом отпуске и в скором времени планировала навестить мать в Нью-Йорке. Так почему бы не присоединиться к коллегам и не съездить с ними за компанию в Майами и Ки-Уэст, откуда они собирались по следам Хемингуэя отправиться на Кубу?

В день, когда она решилась поехать в США, после обеда, перед уходом из рабочего кабинета, она связалась кое с кем в Нью-Йорке. С этим человеком они недавно пересеклись в соцсети.

Если встреча состоится, то они увидятся впервые за сорок лет. Это была не первая ее поездка в Нью-Йорк, да и в этот раз она еще не решила точно, встретится там с ним или нет. Однако он ответил на ее сообщение:

Можно и поужинать, а если выделишь день, я хотел бы показать тебе Нью-Йорк…

Ее самолет должен был приземлиться в аэропорту Ньюарк ранним утром. Сообщив ему время прилета, она написала, что сможет приехать на Манхэттен не раньше двух часов дня, так как перед этим должна повидаться с сестрой и матерью в Нью-Джерси. Будет не очень красиво, если она, старшая дочь, сразу по приезде отправится по своим делам, даже не пообедав с матерью, – и это после почти пятилетней разлуки.

Когда она паковала чемодан в отеле Майами, проснувшись рано утром, чтобы успеть на семичасовой рейс, пришло сообщение. От него.

Как насчет такого плана?

22/3 12:15 обед; сообщи, что бы ты хотела поесть

22/3 2:00~6:30 экскурсия по Нью-Йорку

Ниже прилагаю мое suggestion[2] (в алфавитном порядке). Если есть другие пожелания, обязательно дай знать~

Американский музей естественной истории

Коллекция Фрика

Купер Хьюитт, Смитсоновский музей дизайна

Метрополитен-музей

Музей американского искусства Уитни

Музей Гуггенхайма

Музей моря, воздуха и космоса «Интрепид»

Музей современного искусства

Национальный мемориал и музей 11 сентября (бронирование там с 30-минутным интервалом, поэтому время посещения можно скорректировать в зависимости от выбора других мест).

Челси-Маркет

(У меня есть пропуск в большинство музеев, так что можно спокойно сходить в какие захочется.)

7:00~9:00 Ужин

Выбери что-то одно из следующего списка или предложи свое:

The Capital Grill (Крайслер-билдинг) – стейк-хаус

Чоннохвегван (Корейский квартал) – корейский мясной ресторан

Японская кухня (можно определиться по ходу дела)

Buddakan – китайская фьюжн-кухня

Признаться, ее огорошил этот подробный план, который он расписал буквально по часам, словно какой-то гид, притом что виделись они в последний раз сорок лет назад; а перечисление названий ресторанов напомнило речь портье, консультирующего гостей отеля. Давала знать усталость после утомительной поездки, напоминавшей марш-бросок по Майами и Ки-Уэсту, к тому же вчера, по случаю прощания с коллегами, она переусердствовала с вином. Она даже было пожалела о том, что договорилась с ним встретиться.

План хороший. Только мне нужно сначала пообедать с мамой дома у сестры. Было бы неплохо встретиться в два, как договаривались.

Бегло проглядев полученный список, она ответила, что полагается на его вкус, и стала упаковывать чемодан. Опять звякнуло уведомление о новом сообщении.

В Нью-Йорке обещают осадки. А то можно было бы еще прогуляться по парку Хай-Лайн и Хадсон-Ярдс, но, наверно, лучше не рисковать и сходить в музей. Кстати, ты же говорила, что была в Нью-Йорке несколько раз. Тогда подскажи, что из нижеперечисленного уже посещала?

22/3 2:00~6:30 экскурсия по Нью-Йорку

Американский музей естественной истории

Коллекция Фрика

Купер Хьюитт, Смитсоновский музей дизайна

Метрополитен-музей

Музей американского искусства Уитни

Музей Гуггенхайма

Музей моря, воздуха и космоса «Интрепид»

Музей современного искусства

Национальный мемориал и музей 11 сентября (бронирование там с 30-минутным интервалом, поэтому время посещения можно скорректировать в зависимости от выбора других мест).

Челси-Маркет

(У меня есть пропуск в большинство музеев, так что можно спокойно сходить в какие захочется.)

На ее небрежный ответ он продублировал свое сообщение. Была ли такая дотошность в его характере и раньше? Она не припоминала. И даже если старательнее покопаться в памяти, то выяснится, что особой чуткостью он никогда не отличался. Весьма редко проявлял свои эмоции, и нельзя было понять, что у него на уме. И хотя в его глазах всегда светилась улыбка, в целом он вел себя довольно сдержанно. В прошлом именно эта его черта частенько ее огорчала.

Когда она выдавила из себя ответ, что, кроме Музея современного искусства, в общем-то, больше нигде не была, от него снова пришло сообщение.

Раз ты несколько раз была в Нью-Йорке, по идее, многое уже видела, но из-за дождя лучше остановиться на варианте с музеем. Давай тогда начнем с Американского музея естественной истории. Там неподалеку мой офис. Место встречи – у динозавра в лобби!

В Мемориале 11 сентября главное – это наружные фонтаны, поэтому будем действовать уже по погоде (вход там бесплатный).

Кстати, скинь адрес сестры. Если позволит время, я могу за тобой заехать.

Сообщения гудели одно за другим. Это ее рассмешило. Отправив адрес сестры, она написала:

Уже три часа ночи. Не спится?

2

Сорок лет – насколько это долгий срок? Один философ сказал, что если бы человек не зависел от времени или, точнее, если бы, несмотря на течение времени, у него была возможность сберечь то, что меняется с годами, то это бы уже означало жить вечно. Но разве так бывает? Это невозможно, а потому вечность для нас недостижима.

Сорок лет. Да, ровно сорок лет. Время скитаний иудеев по пустыне, что вырвались из египетского рабства.

Покинувшему Египет иудейскому народу предстоял четырехдневный пеший путь до Земли обетованной, где «течет молоко и мед». По сегодняшним меркам весьма доступное расстояние. Однако говорят, Бог сделал так, что сорок лет они блуждали по пустыне и не могли достичь обещанной земли. Потребовалось сорок лет, чтобы избавиться от множества языческих обычаев, приобретенных во время жизни в Египте, а также от воспоминаний о рыбе из вод Нила, огурцах и арбузах, зеленом луке и чесноке. Время, необходимое, чтобы восстановить национальную идентичность и больше никогда не вспоминать о прошлой жизни в Египте. Всплыли в ее памяти рассказы монахини из детства про то, как иудейский народ обрел новую землю лишь спустя сорок лет, стерших начисто египетские привычки. Выходит, период в сорок лет – время забвения. Время, которое не повернуть вспять.

Однако ж, несомненно, остались вещи, которые не исчезают из памяти даже спустя сорок лет. Слова, сказанные им в тот день. Сумрачный ресторан с рядами закутков за высокими перегородками, которые позволяли сохранить уединение. Сливочная пивная пена, вздымающаяся перед ней, совсем еще юной старшеклассницей. И ее бегство, когда она в спешке вскочила с места и, толкнув дверь, бросилась наружу, – тогда казалось, вся вселенная с грохотом обрушилась, накренив земной шар, а земля стала уходить из-под ног. И головокружение, виной которому, скорее всего, было выпитое на пустой желудок пиво. Взгляд, устремленный в небо, – а там, в торопливо наступающем сумраке, широко распахнув очи, вселенная застыла в ожидании ее ответа. В тот момент возникло ощущение, будто жизнь вынуждала ее метнуть судьбоносный дротик. Все эти подробности она отчетливо помнила до сих пор. И не то чтобы она пыталась удержать их в памяти, нет, – воспоминания той поры пребывали с ней как нечто само собой разумеющееся: так живут в памяти детали интерьера в доме друга детства. Бывало даже, она пыталась от них избавиться. Но они никогда ее не оставляли. Поэтому правильнее назвать эти воспоминания застывшими.

И уже впоследствии она долгое время думала: «Наступит ли в жизни день, когда я смогу поговорить с ним о случившемся? И спрошу ли я, что он тогда хотел этим сказать?»

Решившись увидеться с ним, хотя нет, еще до этого, когда она находилась в совершенном неведении, жив ли он вообще, она постоянно размышляла об их последней встрече и о том, что все это значило. Ей тогда было восемнадцать, ему – двадцать один, а сейчас они стояли на пороге старости. Ее дочь уже почти вдвое старше той девушки, ее в прошлом, и в настоящее время ждет ребенка. Совсем скоро родится внук, и она станет бабушкой.

«По-моему, быть бабушкой не так уж и плохо, – частенько признавалась она друзьям. – Говорят же, что самая искренняя любовь – это любовь к внукам. Наверно, потому, что ты не ждешь от этого человечка ничего, кроме любви».

Она отправила дочери строки из любимого ею письма Рильке:

Моя дорогая Арым! Хочу познакомить тебя с Рильке. С его письмом…

Любимой моей Лу!

Желаю тебе благополучия!

Твое существование было для меня словно бы первой открытой дверью, и Богу это известно.

Даже сейчас время от времени я подхожу к той двери, где отмечал свой рост, и стою, прислонившись к ней…

Тогда передо мной появилось спасение, это была молитва за тебя.

Я тосковал по тебе и верил, что ты оберегаешь меня даже на расстоянии.

Впервые я стал молиться за тебя, и моя молитва разносилась по округе, неся в себе покой.

Кроме нас с тобой, ни одна душа не знает, что я молюсь за тебя.

И оттого я могу доверять своим молитвам.

Кто бы знал, что новая жизнь у тебя под сердцем станет для меня тем, кем была Лу Саломе для Рильке.

С тех пор младенца в утробе они с Арым стали называть Лу.

3

Она работала преподавателем в университете на кафедре немецкой литературы, популярность которой среди абитуриентов в последнее время стала резко снижаться. Нынче уже не слышалось восхищенного придыхания при произнесении имени Рильке, как в пору ее юности. Впрочем, это вовсе не говорило о том, что у нынешней молодежи нет мечты или возвышенных устремлений. Речь про невинный вздох – легкое воздыхание с нотками тоски, которое неизбежно вырывалось вслед за именем поэта, совершенно далекого от чего-то «практичного и полезного», как то: вопросов заработка, устройства на работу или сдачи госэкзамена на должность преподавателя. У молодежи двадцать первого века, в отличие от нее, продукта двадцатого, подобной реакции не наблюдалось. И дочь Арым тоже не исключение. А вот у нее Рильке до сих пор вызывал этот вздох, томительное придыхание, блаженное замирание сердца, когда перестаешь дышать.

Самолет, рассекая пронзительную небесную синь Майами, набирал высоту. Внизу в иллюминаторе промелькнула прибрежная полоса. Восходящее солнце уже пекло нещадно, освещая яркими лучами пустынный пляж. Еще этой ночью там, на улицах Майами, как будто в каком-то исступлении, судорожно извивались, напоминая щупальца кальмара, тела молодых людей. Накалившаяся до предела чувственная страсть вырывалась наружу из бикини размером с ладонь. Оголяясь с целью излить чувственность, они, однако, ее лишались, переусердствовав с раздеванием. Одетые люди на ночных улицах Майами выглядели куда более сексуальными. Теперь же молодежь, столь безудержно изливавшая свою неуемную страсть в диких телодвижениях, наверняка спит глубоким сном… Их танцы, пьянство и бесконечные блуждания по улицам с мутными взглядами и обнаженными телами представлялись скорее отчаянным сигналом бедствия. Она знает: когда внезапно атакует ощущение бессмысленности происходящего, людские метания начинают проявляться сильнее и пустота, которую невозможно заполнить, становится такой же естественной, как вечер, наступающий в конце дня. Все это неистовство напоминало отчаяние умирающего от жажды человека, тщетно пытающегося утолить ее морской водой. И даже понимание этого не удерживало от нелепой праздности, и жуткое презрение к самому себе было естественным. Когда-то и ее бросало во все тяжкие, как и этих молодых людей.

Как будто эхом отозвался один из дней юной поры… Тогда, после бессонной, насквозь пропитанной алкоголем ночи, она вышла на широкий проспект и увидела, как вдали зеленой полосой брезжил рассвет. Повисший над распростертыми на тротуаре пьяными телами, он напоминал редьку, которая раньше времени высунула свою макушку из-под земли. Вынырнув из промозглого сумрака и пробирающей до дрожи сырости на свет, она обожглась косыми лучами зимнего солнца. Горькая изжога подступала к горлу, и она безудержно рыдала, извергая содержимое желудка посреди уличного мусора. Во всем был виноват этот рассвет, по цвету напоминающий зелень ушибов и синяков, которыми награждаются те, кто слишком рано вылезает из своих щелей на белый свет. А больше всех была виновата неприкаянная молодость. По молодости наши тела и сердца раскалены до предела, словно мчащийся на бешеной скорости автомобиль, который за какие-то доли секунды успевает попасть в аварию с роковым исходом. Из-за подобных столкновений ее сердце еще до наступления сорокалетнего возраста было истерзано настолько, что на нем не осталось живого места. Создавалось ощущение, будто жизнь швыряла ее на бетонный пол и безжалостно колотила, нанося удар за ударом. И возможно, самыми мучительными были не столько болевые ощущения, сколько страдальческие стенания, которые приходилось слушать своими собственными ушами.

Уже по привычке достав из сумочки очки и нацепив их на нос, она взяла в руки журнал авиакомпании. И вдруг подумала, что за прошедшие годы ею прочитано много книг, даже слишком много… И кто знает, возможно, она просто-напросто завидует молодежи Майами, которая имеет смелость сбросить одежду, стесняющую тело… Она уже давно привыкла думать, что ее клонящаяся к закату жизнь, в которой не было не то что любви, но даже и жгучей ненависти, остановилась той зимой. И единственное важное событие, пережитое ею с тех пор, не любовь, а расставание… хотя и оно могло не произойти, если бы муж, пристрастившийся к гашишу, покорно не согласился разорвать отношения. И даже развод стал для нее всего лишь эпизодом обыденной жизни. Обошлось без скандалов и взаимных упреков, так часто сопутствующих расставанию, словно она никогда не испытывала к нему сердечной привязанности. Ни накала страстей, ни ненависти. Она даже оплатила годовую аренду за его жилье.

Бывает же холодное лето, как то, сорок лет назад, когда посевы пострадали от холода; бывает и такая же жизнь, в которой ни капли страсти. И если, как она думала, молодость была утрачена и у нее не было возможности ею насладиться, то и состариться не получалось. Бытие, наполненное законсервированными словами… жизнь слишком рано повзрослевшего ребенка, так и не успевшего достичь зрелости, – вот ее удел.

Вчера вечером, пропустив со своими спутниками по бокалу вина, она первая оставила компанию и вернулась к себе в номер. После чашки теплого чая хотела было пораньше лечь, но ощущение, что так просто уснуть не получится, заставило ее, по обыкновению, открыть тоненький сборник стихотворений На Хидок[3].

Признание одного дерева

Моих засохших веточек концы

Истончены донельзя,

И больше нет живого места…

Дыханием своим меня не осеняйте!

Боюсь, коснетесь краешком одежд —

И на себя пеняйте: я снова зацвету[4].

Что-то отдалось в дальнем уголке сердца. Там, в глубине, возникла неведомая ранее режущая боль, словно с него, как с письма, сорвали закаменевшую пломбу. Невольно она приложила руку к груди. По ее личному опыту, это не предвещало ничего хорошего. В конце концов ей пришлось вынуть из мини-бара маленькую бутылочку и налить ее содержимое в стакан.

Морское побережье за окном светилось огнями, а в ушах зазвучала мелодия фортепиано. «Гимнопедия № 1» Эрика Сати… Она помнила, кто играл ее на рождественском вечере зимой того года.

Она открыла телефон и написала в заметках:

Сколько лет прошло…

Сижу у окна в чужом городе и потягиваю виски.

В моей голове звучит прекрасная мелодия фортепиано из воспоминаний, и люди там, за освещенными окнами, должно быть, не могут уснуть.

Ну здравствуй, мое одиночество!

Мой старый милый сумеречный друг!

Стоя у окна, она снова заглянула в сборник со стихотворениями.

От корней

Когда-то уповал на корни я,

Затем на ствол мой взгляд переметнулся,

А со ствола – на ветки,

С веток – на листву…

Теперь же верую я в лепестки

Цветов, что, опадая, в воздухе плывут, плывут…

Все тоньше, все прозрачней…

Всегда готовые рассеяться то там, то тут…[5]

Когда раздалось: «Уважаемые пассажиры, наш самолет следует в аэропорт Ньюарк города Нью-Йорка», она запоздало собралась перевести телефон в режим полета и обнаружила два сообщения. Одно от дочери:

Мам, в Сунчхоне, в храме Кымдунса, зацвела красная слива. И сегодня на рассвете луковицы нарциссов наверняка закопошатся в промерзшей земле. Послышится шуршание от потягивания личинок цикад и первый треск кокона бабочки-капустницы… Весь земной шар потряхивает в предвкушении зарождения новой жизни: «Мы растем! Мы растем!» От этого шума я так и не смогла уснуть.

И знаешь, мама, что случилось на рассвете? Только вообрази: внутри меня Лу – твой внук – в такт земным ритмам принялся толкать своими пяточками меня в живот.

Я немного всплакнула, думая про тебя. Ведь со мной в животе ты испытала подобное ощущение.

Это таинство, которое мужчинам не дано познать, даже если у них будет шанс родиться вновь.

Казалось, будто внутри меня другая вселенная.

Как может существовать одна жизнь в другой?! Невероятно! В одной живой душе – еще одна, аж мурашки по коже!!!

Ах, мама! Я впервые, впервые в жизни радовалась тому, что я женщина и у меня есть матка… Это произошло со мной впервые!

Ты же сегодня летишь в Нью-Джерси? Бабушке тоже от меня привет… Хорошего путешествия!

Послание дочери словно бы расцвело меж строк цветами красной сливы, роняющей бордовые капли крови.

И было еще одно сообщение. От него.

В Нью-Йорке холодно. Минус два и сильный ветер. Надеюсь, ты тепло оделась? Если вдруг удастся приехать на Манхэттен к обеду до двух часов дня, дай знать. Мой офис рядом с Центральным парком, так что можно и пообедать. Если получится, то смогу даже заехать за тобой.

Только теперь она поняла причину этой подспудной ноющей боли, что не оставляла ее со вчерашнего вечера и до сегодняшнего утра.

Далеко-далеко, в южных краях родной земли, наконец-то расцвела красная слива, в мерзлой почве горделиво расправляют плечи луковицы нарциссов и гиацинтов, блаженно потягиваются личинки цикад, трескаются коконы капустной белянки, а под сердцем дочери замаршировали ножки внука, толкая родную мать в бок. По всем жилам матушки-земли пульсировало: «Новая жизнь! Новая жизнь!» – а вот для нее и стихи, и это утро ощущались ужасно тягостными. Ее настиг едва уловимый аромат весенней ночи… Как же жестока пробуждающаяся весна по отношению к стареющему человеку. Ко всему прочему, тот, кто был для нее всем в пору цветущей юности, ждал ее в Нью-Йорке.

Она положила руку на свой слегка разгоряченный лоб.

4

Аэропорт Ньюарк Либерти, где она оказалась впервые, меньше аэропорта имени Джона Ф. Кеннеди, потому не такой суматошный.

Ее встретила сестра.

– Выглядишь довольно измотанной. Как прошел полет?

Сестра была младше на целых десять лет. Первые роды сильно ослабили мать, и потом долгие годы ее преследовали выкидыши. Вот и вышло, что, будучи вплоть до десятилетнего возраста единственным ребенком в семье, она не смогла войти в роль старшей сестры и частенько вела себя как избалованная принцесса. Младшая же сестра, напротив, порой больше напоминала старшую, так как через год после ее рождения мать родила младшего брата.

– Что хочешь на обед? – поинтересовалась сестра по пути к парковке.

– А мама что?

– Ждет. Вообще-то, я вчера затарилась по полной в корейском супермаркете, но мама сказала, решим с едой, как приедешь.

– Мама все такая же?

Обе без всяких объяснений прекрасно понимали, что означает это «такая же».

– Такая же… до безобразия. – Сестра многозначительно усмехнулась.

– Из-за мамы я у тебя в вечном долгу… – повинилась она, загрузив чемодан в багажник и усаживаясь в маленькую машину сестры.

Внезапно налетел порыв штормового ветра с каплями дождя. Она невольно съежилась и поплотнее запахнула пальто. Сестра оставила ее реплику без ответа. Похоже, ноша эта была не из легких. Однако ее, старшую дочь, в какой-то мере оправдывала позиция матери, упорно твердившей, что хоть убей, но в Корею возвращаться она не желает и ни за какие коврижки жить там не будет.

– В Майами, наверно, тепло? – спросила сестра, включая дворники: дождь припустил.

– Тепло – это слабо сказано, припекает еще как…

– Ладно, признавайся, что хочешь на обед?

– Гм… рамён[6] хочу. Обычный корейский рамён, да поострее.

– Рамён? – переспросила сестра, включая зажигание, и весело рассмеялась. – Ладно, как скажешь! Дело нехлопотное – в два счета организуем…

Мать, с которой они не виделись сто лет, заметно постарела и уменьшилась в размерах. Несмотря на миниатюрное телосложение и поредевшие волосы, выкрашенные в черный цвет и зачесанные наверх для придания прическе объема, она по-прежнему настаивала на том, что является обладательницей почти идеальных пропорций. К категории милашек или писаных красавиц мать не относилась, но всегда следила за собой и умела правильно себя подать, поэтому частенько слышала похвалы в свой адрес за прекрасную внешность. Кто знает, возможно, комплименты звучали исключительно ради того, чтобы ей польстить, потешить самолюбие пожилой леди. Хотя надо признать: для женщин ее возраста ноги у нее были на удивление привлекательными – длинными и весьма стройными. И бесконечные рассказы о том, что в пору ее учебы за границей европейцы-мужчины сравнивали ее с длинноногим воробушком, у сестер уже в печенках сидели. Материно некогда надменное выражение лица теперь заметно смягчилось. Однако, увидев ее, она почувствовала одновременно и радость, и возникшее в груди напряжение. Обычно хватало пары дней, чтобы мирная атмосфера и приятный трепет от долгожданной встречи сошли на нет. Но тем не менее нельзя сказать, что ее сильно тяготил приезд сюда.

Как и было заказано, сварили рамён и наконец устроились вокруг стола. И пока они втроем вот так сидели на кухне перед дымящейся кастрюлькой с лапшой в компании с кимчхи[7] из корейского супермаркета, ей вдруг вспомнились былые дни.

Май того года. Отца забрали, мать слегла. Город накрыло черным туманом страшных слухов о зверских расправах в Кванджу; из-за продления комендантского часа учебные заведения распускали учащихся по домам в два часа пополудни. В ту пору по дороге домой из окна автобуса можно было наблюдать на Кванхвамуне[8] стоящие танки и солдат с автоматами. Понятно, что заговаривать с ними никто не осмеливался, но создавалось впечатление, что, случись такое, их корейский прозвучал бы для нас как иностранный. Вид у них был грозный и устрашающий, они напоминали имперских воинов, оккупировавших варварскую территорию. Прохожие на улицах все как один шли, втянув голову в плечи и съежившись, словно двигались навстречу мощнейшему урагану.

Когда она возвращалась домой, окна были занавешены черными шторами, а мать беспробудно спала, спрятав глаза под черной повязкой с логотипом немецкой авиакомпании Lufthansa. Виновата была ночная передозировка снотворного. С наступлением сумерек приходило время варить рамён для брата и сестры и поднимать мать с постели.

В тот год на смену маю пришло холодное лето. Говорили, подобного не случалось уже несколько веков подряд. Никто в семье не осмеливался вслух произнести слово «отец». Ведь он больше никогда не смог сесть с ними за кухонный стол.

Так мирная трапеза их троицы внезапной вспышкой молнии четко высветила мрачные воспоминания прошлого.

– Ты и в Ки-Уэсте побывала? – поинтересовалась мать, аппетитно укладывая кимчхи поверх рамёна.

– Да. Мы останавливались там на два дня.

– Наверно, и усадьбу Хемингуэя посетили? Кажется, он построил ее, чтобы жить со своей второй женой. А какие там милые кошки, скажи?

– Милейшие создания. Поразило, что они шестипалые. Сам дом довольно простой, но со своей аурой.

– Первый кот Хемингуэя оказался мутантом с шестью пальцами и дал вот такое богатое потомство. Похоже, он и со второй супругой частенько скандалил из-за этих кошек.

– Говорят, их там теперь аж пятьдесят! И все как на подбор, такие симпатяги.

Мать говорила по-английски лучше нее. Пережив годы оккупации, не забыла японский и в немецком (особенно в произношении) давала фору даже ей. В общем, она была человеком очень даже умным и начитанным. И если бы не чрезмерное любование своей внешностью и временами напирающее буром неистовое упрямство, она была бы поистине золотой бабушкой, с которой есть о чем побеседовать, вот как сейчас. Однако продолжи они эту тему, уже очень скоро разговор непременно зашел бы о третьей и четвертой супругах Хемингуэя. Порой казалось, что мама к ним ревнует, потому как всякий раз при упоминании о Хемингуэе или Германе Гессе она обрушивалась на них с яростной критикой за частую смену спутниц жизни. Так что следовало срочно переменить тему.

– Он ведь там написал «Прощай, оружие!», верно?

– Скорей всего, да. Когда мы с вашим отцом были помоложе, все кругом твердили, что я похожа на Дженнифер Джонс из этого фильма… К слову сказать, талия у меня тогда была около пятидесяти шести сантиметров.

Слава богу, что удалось увести беседу в другое русло, прежде чем начался подсчет количества браков и жен Хемингуэя и Гессе.

– Хочешь риса? Можно добавить в рамён. Обжигающая лапша и холодный рис просто созданы друг для друга! – вступила сестра, кажется пытаясь разрядить атмосферу.

– Не-е, – отозвалась она, первой опустив палочки на стол.

Мать же продолжала:

– Прям беда с этим весом – постоянно набираю… Но риса мне все-таки дай. Давненько лапшой не баловалась – аж слюнки побежали… Калорий, правда, в ней ого-го!

Они с сестрой, которая уже успела подсуетиться с рисом, переглянулись. Как бы там ни было, сегодня ее первый день в Нью-Джерси. «И что ни говори, мама есть мама… к тому же еще не прошло и часа с момента их встречи после продолжительной разлуки. Так что пока рано заводиться», – пыталась успокоить она себя.

Нынче не как раньше: все эти пять лет они постоянно обменивались короткими сообщениями и новостями, частенько общаясь по видеосвязи, а потому, несмотря на долгое расставание, обсуждать им было особо нечего. Однако стоило после обеда вернуться из школы племяннице Джени, как сразу стало понятно, насколько натянуто-неловким было воссоединение их троицы – матери и двух сестер. Лишь с появлением Джени заструилась искренняя радость от долгожданной встречи. Тиканье часов, до этого беспардонно вклинивавшееся в их разговор, вдруг сошло на нет, и обстановка в доме заметно оживилась.

Джени была начинающей балериной и готовилась к поступлению в колледж. Сестра всегда переживала, что дочке не удастся конкурировать с местными девочками, чьи ноги на пядь длиннее азиатских, но та за последние несколько лет успела сильно вытянуться – и сейчас перед ними в гостиной стояла удивительно изящная девушка. Ее густые блестящие волосы до середины спины не свисали, а буквально низвергались водопадом черных прядей – неизменная примета юности, а ноги (видимо, благодаря бабушке) были длинными и стройными. Не азиатка и не европейка, она казалась каким-то новым подвидом хомо сапиенс.

– Вот это да, наша Джени по красоте перещеголяет даже Ким Ёну!

Сияющая улыбкой Джени оказалась в ее объятиях.

– Thank you, тетя, я так рада! Welcome[9] в Нью-Джерси!

Прижав к себе племянницу, она вдруг подумала, что обнимает чистую, первозданную молодость, девственную цветущую красоту. Было неожиданно приятно ощутить прикосновение упругих девичьих плеч, груди и мускулистых рук. Удивительно редкое переживание. Подобного она не испытывала даже со своей дочерью. Она как будто прикоснулась к самой юности, чистой и искренней.

Шестнадцать, тогда ей было ровно столько, сколько и Джени. И она совершенно не знала, что собой представляет. Заплетая длинные волосы в косы, облачалась в мешковатую школьную форму или же в свободную футболку с джинсами. Хотя несколько ее фотографий в платье и со шляпкой все же имелись. Но вот о теле воспоминания отсутствовали напрочь. В те времена в Корее девочкам-подросткам не полагалось любоваться женским телом. Кто знает, возможно, это табу для нее самой актуально и поныне.

– Тетя, а бабушка балетом занимается! – сообщила Джени, потягивая молоко с порошком женьшеня, только что приготовленное для нее сестрой. – Говорит, с возрастом тело обвисает, а балет все подтягивает – на старости лет самое то. Бабуля у нас ого-го какая подкованная. Только вот беда: она не только повторяет за мной балетные па, но еще и на питание мое посягает.

Джени залилась смехом, наблюдая, как «пожилая балерина» продефилировала на кухню и принялась готовить себе такую же смесь из молока и женьшеня в придачу с медом.

– А ты хотела одна стройнеть да хорошеть? Ах ты, негодная девчонка! Да у меня, между прочим, в твоем возрасте ножки были потоньше, чем у некоторых.

В ответ на этот выпад Джени снова заливисто хохотнула.

– Бабуля! Если хочешь избавиться от лишних килограммов, рамёном не стоит увлекаться!

– Вот не скажи! В молодости, сколько бы я ни ела, талия была осиная…

Она вдруг поняла, почему все эти пять лет ее не тянуло в Америку. А вдруг и в этот раз не пройдет и пары дней, как после очередной перепалки из-за какой-нибудь ерунды она в сердцах бросит: «Ну все, хватит! Остановлюсь в отеле неподалеку, а оттуда – в Сеул. В аэропорт не приезжайте! Доберусь на такси…» – и, упаковав чемодан, перекочует в обшарпанный отель, как это случилось в прошлый приезд. Сестра, которую это нескончаемое противостояние между матерью и старшей дочерью всегда утомляло и заставляло понервничать, вклинилась в разговор:

– Где вы договорились встретиться? Сегодня пятница, надо поторопиться. Повезу на урок Джени и тебя подброшу. С дороги, поди, устала… иди сполоснись, да поедем.

Она поднялась из-за стола вслед за Джени и сестрой.

В ванной пришлось лицезреть обнаженную себя в огромном зеркале. Когда-то четко очерченные ключицы слились с линией округлившихся плеч, на фоне худощавого бледного тела лишь грудь оставалась по-девичьи розовой и упругой.

«У вас, Ли Михо, удивительно красивый бюст! Слышали, может? Говорят, женщины, у которых соски остаются розовыми даже после родов, считаются весьма привлекательными в сексуальном плане…» – припомнились ей слова преподавательницы Пак с кафедры английской литературы, когда они были на горячих источниках. Тогда от этого замечания она засмущалась и торопливо прикрылась полотенцем. С тех пор каждый раз, оказываясь на источниках или в общественной бане, она украдкой бросала взгляд на свое отражение в зеркале и краем глаза поглядывала на груди других представительниц прекрасного пола. И, лишь минуя пятидесятилетний рубеж, она с изумлением обнаружила, что и правда цвет сосков у всех разный, как и цвет лиц. Но на этом точка: больше никогда она не рассматривала ни свое, ни чужое женское тело с пристальным вниманием. Для нее нагота являлась чем-то постыдным, что непременно нужно прятать под одеждой. В первые дни после свадьбы муж взирал на свежеиспеченную жену с недоумением, когда к брачному ложу она выходила из ванной в полном облачении, вплоть до бюстгальтера. Обнаженное тело рождало в ней тревогу. Раньше она списывала этот свой пунктик на издержки старого воспитания: девушкам ее поколения усиленно прививали принципы целомудрия, но однажды, затронув эту тему на встрече с подругами, она поняла, что проблема не только в воспитании – характер тоже никто не отменял. Далеко ходить не надо: ее восьмидесятилетняя мать вовсю нахваливала им свои стройные ножки и талию.

Стоя под душем, она дольше обычного задержала взгляд на своем отражении. Трудно сказать, насколько картина стала печальней по сравнению с той, что была в молодости, ведь в прошлом у нее не было возможности как следует себя рассмотреть. И сейчас, когда она пригляделась повнимательней, ее приятно удивил собственный нагой силуэт: он показался ей красивым. Эта мысль о самой себе посетила ее впервые.

В гостиной, куда она спустилась после душа, сидели мать и Джени. Взгляд племянницы ее насторожил: в нем читалась странная растерянность… потом мать повернула к ней голову, и выражение ее лица не предвещало ничего хорошего. На столике перед ними лежала детская одежда размером с ладошку. Крохотная пелеринка из розовой шерсти. В нее можно было заворачиваться, как в манто, затягивая веревочки с такими же нежно-розовыми балаболками. Племянница виновато опустила глаза. Видимо, узнав о приезде тети, она купила на отложенные карманные деньги эту милую вещицу. С двоюродной сестрой они встречались редко, однако новость о том, что та ожидает малыша, скорее всего, взволновала и обрадовала Джени.

– Я только что узнала от Джени… Арым ждет ребенка? А свадьба?

Посыпались вопросы матери.

Повинуясь бессознательному порыву, словно во сне, она взяла в руки и прижала к груди это пушистое облачко из розовой шерсти, послав племяннице благодарную улыбку.

– Какая прелесть, Джени!

Она не стала говорить, что Арым носит под сердцем мальчика. В любом случае эта чудесная нежно-розовая накидка подойдет и маленькому крепышу. На лице у Джени смешалась вся гамма чувств, глазами она как будто говорила: «Прости, тетя, я не нарочно, и спасибо…» – а потом племянница в смятении вышла из гостиной.

– Арым ведь не замужем? – продолжился допрос.

– Да, не хочет, – коротко отозвалась она.

У матери вырвался вздох, в котором слились отчаянье, презрение и гнев. Плотнее закутываясь в атласный халат, больше напоминающий платье, туго завязанный темно-фиолетовым пояском, она продолжила изливать свое негодование. Мама смотрела на нее так же в тот день, когда, приехав в Корею на каникулы из Германии, она объявила ей о своем намерении выйти замуж за отца Арым.

– Что еще за новости? Что за гром среди ясного неба? Как ты себе представляешь это в Корее, там ведь тебе не Америка?

– В последнее время такое нередко случается и в Корее, а не только в США и Германии.

– Только вспомни, сколько шуму поднялось среди отцовской родни из-за твоего развода… В голове не укладывается – мать-одиночка… это в Корее-то… Ну есть же места, где монахини улаживают подобные вещи? Я что-то про них слышала… Там вроде помогают с усыновлением в семьи добропорядочных прихожан.

– Мама! – воскликнула она.

– Почему обязательно мать должна воспитывать ребенка? Младенца можно передать в нормальную верующую семью…

– Этот ребенок – дитя Арым и наша кровинушка. Бедствовать мы не бедствуем и физически здоровы, так зачем отдавать ребенка в чужие руки?

– И что, ты собираешься просто наблюдать со стороны, как она станет матерью-одиночкой?

– Мама, Дева Мария тоже была не замужем.

Конечно, ее немного пугало, что придется вступить в перепалку с матерью на повышенных тонах почти сразу же по приезде, но все же она решилась воззвать к ее вере. И мать буквально потеряла дар речи. Кусая губы, она хотела что-то возразить, но следующий аргумент лишил ее этой возможности.

– Иосиф был хорошим человеком, к тому же Бог показал ему сон, и потому он не оставил Марию, а от отца нашего ребенка ничего подобного ждать не приходится, поэтому Арым приняла самостоятельное решение рожать.

– При чем здесь Святая Дева Мария?! Окстись!.. Тебе следовало ее отговорить! – возмущенно запротестовала мать, чуть ли не срываясь на крик, но бойкости в голосе заметно поубавилось.

– Мама, Арым тридцать четыре. Ты в ее возрасте уже была матерью троих детей, – сдержанно возразила она и глубоко выдохнула, пытаясь справиться с подступившими эмоциями, чтобы ненароком не наговорить лишнего. Но не удержалась: – Кстати, о муже… Мама, ты сама-то была счастлива? Как ты повела себя с отцом, который после получения докторской степени не остался в Германии, а вернулся в Корею; с отцом, которого забрали лишь за то, что он не стал закрывать глаза на диктаторский режим и, протестуя, подписал петицию с требованием отмены казни Ким Джэгю, застрелившего диктатора Пак Чонхи; с отцом, который вернулся из застенков истекающий кровью и вконец искалеченный, был уволен из университета и из-за последствий пыток разболелся и слег?! Когда отца увели, ты ни разу за все то холодное лето нас нормально не покормила. А по возвращении, когда его подкосила неизлечимая хворь, разве не ты каждый божий день уходила из дому? Наняла за гроши какую-то приходящую бабульку, которая по утрам готовила для нас несъедобное варево… и мы вынуждены были перебиваться им целый день вместе с отцом, лежавшим в дальнем закутке квартиры. Ты постоянно возмущалась, мол, как все это ужасно, как невыносимо. Дескать, разве не самой популярной студенткой там, в Германии, ты была, тебя чаще других звали на вечеринки профессоров!!! Пока отец мучился от невыносимых непрекращающихся болей, ты без конца несла эту чушь, закидываясь снотворным и спя сутками напролет. И в итоге однажды ночью он умер в полнейшем одиночестве прямо подле тебя, беспробудно спавшей после очередной дозы снотворного. Когда я прибежала из соседней комнаты, отец уже отошел в мир иной. А ты в очередной раз запросто легла и заснула глубоким сном, наплевав с высокой колокольни на страдания отца. И его последний крик ты, мама, не услышала. Я такого брака для себя не желала. А теперь подобную жизнь ты навязываешь мне и даже моей дочери?!

Она умолкла. В голове вдруг отчетливо пронеслись мысли, что возникли у нее тогда, в восемнадцатилетнем возрасте, когда она провожала взглядом уходящую мать, которая, хлопнув дверью, оставляла за собой шлейф аромата духов.

«Я не хочу быть такой матерью, которая, словно тринадцатилетний подросток, вечно ноет и дезертирует, неустанно твердя: „Как же это все ужасно, как невыносимо!“ Я ни за что не стану такой, всегда и всем недовольной матерью…»

5

– Тетя, пора ехать! Бабушка, мы пошли!

Подняв глаза, она увидела сестру и Джени в куртках и с сумками в руках.

– Мама, мы поехали! Если пробок не будет, я быстро обернусь.

Не успели они сесть в машину, как Джени оживленно спросила:

– Музей естественной истории? В лобби перед динозавром?

– Да. А отсюда далеко?

На ее вопрос Джени заливисто рассмеялась.

– Нет, не очень. Ну и ну, тетя! Так, значит, сегодня у тебя свидание с первой любовью? Вот это романтика! Да еще и у динозавра в Музее естественной истории… И чья же это была идея? Скорей всего, твоя, тетя? Ты же у нас профессор литературы? Надо и мне в старости предложить своей первой любви встретиться там. И ничего, что после расставания уже пройдет куча лет… все равно не больше ведь, чем динозавру…

– А у тебя, Джени, уже была первая любовь? – спросила она, и сестра насмешливо фыркнула:

– А то! Уже пятая…

Не дав матери договорить, Джени пожаловалась:

– Думаю расставаться. Что-то не ахти… А если честно, тетя, то я ужасно скучаю по своему третьему…

На мгновение в машине повисла тишина, после чего они с сестрой, не сговариваясь, одновременно расхохотались.

– Чего-чего? По третьему, говоришь, скучаешь? – переспросила сестра.

– Ага. Мне кажется, его я любила по-настоящему, – со всей серьезностью ответила Джени.

Вволю посмеявшись, она сменила тему:

– Джени! Тяжко тебе балетом заниматься?

– Тяжко, – без промедления ответила племянница.

– Да уж, представляю… Ведь, стоя на кончиках пальцев, по сути, приходится бороться с силой притяжения, то есть с матушкой-природой, а может, даже и с самой собой…

– Тетя, на цыпочках танцевать не трудно. Самое сложное – замереть, стоя позади тех, кто танцует на сцене. Но наша преподавательница говорит, что неподвижное стояние – это тоже танец…

Высадив Джени перед балетной студией, машина миновала излюбленный корейцами район Флашинг и подъехала к мосту Квинсборо. Перед глазами вырос лес небоскребов Манхэттена, напоминающих гигантские деревья юрского периода.

– Ты все это время поддерживала с ним связь?

Местоимение «с ним» резануло уши. Хотя она и сама не знала, как его теперь называть. Во время их редкой переписки в Сети ей удавалось так или иначе избегать обращений.

– Надо же! Сегодня пятница, я думала, дорога будет забита, а пробок, на удивление, нет.

– Правда? Вот и хорошо!

– Через полчаса будем у Музея естественной истории. Ничего, что слишком рано приедем?

– Все в порядке, подожду внутри.

Когда они подъезжали к музею, дождь почти прекратился. Зато ветер усилился, а между высоченными зданиями сгустились хмурые тучи. Хоть календарь и показывал середину марта, но холод стоял по-настоящему зимний.

– Ну и погодка! С одеждой я явно не угадала… Одно название, что март… ни в какие ворота! А в Корее, говорят, слива зацвела…

– Да здесь вообще погода – отстой…

У сестры вырвался смешок – она, видимо, и сама от себя не ожидала, что произнесет жаргонное словечко.

– Так, значит, все эти годы вы общались? – повторила сестра вопрос, на этот раз не упомянув с кем, но и без того было понятно. Сестра тоже не знала, как его теперь называть.

– Не-ет… Совсем недавно каким-то чудом, гм… да, мы пересеклись именно что чудом. Я ведь только чуть больше года назад завела аккаунт в соцсети. И вот однажды какими-то обходными путями, через знакомых знакомых, нас и свела судьба. Моя соцсеть, говорят, изначально и была создана, чтобы восстанавливать старые утерянные связи… Так вот, как-то раз его имя и фото появились в разделе «Вы можете их знать». Сначала я даже не поверила своим глазам. Но знаешь, прошло столько лет, а лицо я сразу узнала. Пока раздумывала, как быть и стоит ли первой написать, он отправил мне запрос на добавление в друзья. Вот так все и произошло…

Кивнув, сестра снова спросила:

– Женат?

– Да.

От нее не укрылось, как у сестры вырвался еле слышный вздох.

– Чем занимается?

– Не знаю.

– Дети есть? Кто жена?

Она невольно усмехнулась.

– На его страничке видела, что детей четверо, а вот что касается жены… ну-у, скорей всего, женщина.

От этой не очень смешной шутки сестра звонко рассмеялась.

– Четверо детей? Вот это он расстарался! В голове не укладывается: как вы умудрились в современном-то мире потерять друг друга из виду? Причем оба – что ты, что он… Прям диву на вас даюсь…

– И не говори… Что правда, то правда!

Звучало по-идиотски. Но если подумать, она действительно ничегошеньки о нем не знала. И действительно, как можно, живя в нынешнем веке, пребывать в полном неведении о том, что сталось с интересующим тебя человеком? Лишь недавно – спасибо соцсети – она узнала, что живет он в Нью-Йорке и что любит кататься на велосипеде. Свою страничку он обновлял нечасто, но время от времени публиковал фотоотчеты о своих велосипедных вылазках. Иногда размещал снимки детей и внуков. Судя по постам, двое из его четверых сыновей, похоже, уже женаты и имеют своих детей. Ему же только-только перевалило за шестьдесят, – выходит, с внуками он опередил многих своих ровесников.

– Надо и мне найти этого товарища в интернете. Он, небось, там под своим крестным именем – Иосиф? Даже мне, тогда еще совсем девчонке, он казался ужасно симпатичным студентом-семинаристом!

Когда она вышла из машины, ветер бушевал не на шутку. Не успела она захлопнуть дверцу, как сестра, опустив стекло, крикнула:

– Держи, а то замерзнешь!

Сняв с шеи черный шерстяной шарф необъятных размеров, она бросила его в открытое окно. Его тут же подхватил мощный поток воздуха, мечущийся меж небоскребов, и ей, словно в погоне за воздушным змеем, пришлось даже немного пробежать, чтобы схватить беглеца. Она укуталась в шарф с головой и почувствовала, что ей стало очень тепло.

Сестра снова опустила стекло.

– Эй, девушка! Погуляй от души и не вздумай возвращаться рано! Поняла? Никаких рано, а только поздно, поздно и еще позднее!!!

Посмеявшись над своим многозначительным пожеланием, сестра тронулась с места.

Наручные часы показывали, что до назначенного времени оставалось двадцать минут.

1978 год. Станция Чхоннянни и прибывший поезд до Чхунчхона. Она и ребята из ее церкви друг за дружкой забрались в вагон. Вся их община старшеклассников cобиралась отправиться на католический съезд «Мариаполи», который проводился в женском университете Сонсим[10] в городе Чхунчхоне. Он возглавлял их группу в качестве сопровождающего. В вагоне мчавшегося поезда она сидела прямо напротив него. На это место ее усадила стеснительная подруга Ханна, которая на тот момент уже была безнадежно влюблена в этого юношу, поэтому ее лицо, обычно довольно флегматичное, заливалось краской всякий раз, когда их взгляды пересекались. Еще до отправления, на станции Чхоннянни, он ненадолго отлучился по делам, вручив свою сумку Ханне, которая тут же покраснела как рак, словно на нее опрокинули бутылку с красным вином. Чувствуя это, подруга в волнении спрашивала: «Михо, у меня все лицо горит, да?» – и из-за переживаний ее лицо алело еще больше. Что до нее, то она видела его впервые. Совсем недавно переехав сюда и присоединившись к группе старшеклассников при католической церкви, она ведать не ведала, что он местный и первый семинарист на районе.

Она до сих пор помнила свои первые ощущения от встречи с ним. И даже по прошествии лет при виде белого одуванчика среди желтых собратьев ей сразу вспоминался его образ. Белый одуванчик, белоснежная льняная скатерть, белая ромашка или белая космея. Большие выразительные глаза и худощавая фигура, подчеркивающая и без того высокий рост. Недаром она сравнивала его с утонченными цветами: от всего его облика веяло изяществом.

Казалось, он не торопился мужать, и, быть может, именно эта его «не вполне созревшая мужественность» подкупала их, девчонок-старшеклассниц, и внушала к нему доверие. Лучившиеся улыбкой глаза и заправленная в черные брюки белая рубаха – непременный атрибут семинаристов – довершали идеальный образ. Большинство парней тогда ходили в джинсах, замызганных кроссовках и с длинными лохмами, поэтому, наверное, его опрятно-подтянутый вид – белая рубашка, черные брюки и черные же туфли вкупе с аккуратной короткой стрижкой – привлек и ее внимание.

Была ли это любовь с первого взгляда? Пожалуй, да. А то зачем бы ей, оказавшейся благодаря подруге прямо напротив, безмолвно сверлить его взглядом, явно пытаясь таким образом привлечь к себе внимание? Теперь-то она понимала, что это было чистой воды обольщение, бесхитростное в своей невинности. И в его глазах ее душа уже прочитала… что он, как и она, понемногу в нее погружается, – они оба постепенно проникались друг другом, как бы становились единой сущностью… И еще она знала, что эта любовь будет достаточно болезненной, чтобы ярчайшей искрой воспламенить ее жажду к литературе. Подумать только, что за ирония судьбы: приблизившись к запретной двери, дать зарок в нее не входить…

В шестнадцать лет внимательное многочасовое исследование своей персоны перед зеркалом убедило ее в том, что пусть нос чуток и подкачал, зато огромными черными глазами вполне можно было гордиться. И близкая подруга Ханна укрепила ее в этом мнении, уверяя, что нос не так уж и плох, но, конечно же, не идет ни в какое сравнение с прелестными глазами. Вот тогда-то и созрело решение: если кто-то из парней ей понравится, она будет пристально в него вглядываться.

Студент первого курса, он был первым, на кого она, старшеклассница, чье тело уже успело сформироваться, целенаправленно устремила взгляд своих прелестных глаз. И ничего не было противоестественного в том, что школьница восхищается симпатичным, статным парнем, а он засматривается на рослую девушку, развитую не по годам. Все необходимые для первой любви условия наличествовали: юный возраст, частое общение и немалое количество щекочущих нервы препятствий, которые лишь балансировали чувства.

И как незнание законов гравитации не мешает человеку прямо стоять на земле, так и они естественным образом, шаг за шагом, все глубже и глубже узнавали друг друга, не имея ни малейшего представления о том, что же их влечет.

6

Барозавр. В холле высился гигантский скелет динозавра. Остановившись возле экспоната, она прочитала: «Динозавр позднеюрского периода. Обитал в Северной Америке и Африке 156–145 миллионов лет назад. Барозавр означает „тяжелый ящер“, длина тела составляла от 23 до 27 метров. Питался листвой деревьев. Своим длинным хвостом из более чем восьмидесяти хрящей отпугивал хищных плотоядных динозавров, хотя отличался смирным от природы нравом».

Ее рассмешило выражение «смирным нравом», сказанное в отношении такого громадного ящера. С раннего утра, а точнее с момента вылета из Кореи, она переосмысливала отрезок времени в сорок лет (целых сорок лет!), а тут – шутка ли – речь о ста пятидесяти миллионах!

Окинув глазами холл, она вновь взглянула на цифры, обозначающие период существования этого древнего великана. Промелькнула мысль: неужто Джени была права, предположив, что место встречи выбрано не случайно и тем самым он действительно хотел сказать, мол, да что там какие-то сорок лет? Сущая ерунда по сравнению со ста пятьюдесятью миллионами!

Тогда и правда это место идеально подходит для рандеву с первой любовью из далекого прошлого. В голове возникли вопросы: «А нужно ли с ним встречаться и имеет ли это какой-либо смысл? И если я спрошу его о былом, ответит ли он? И даже если ответит, что с того?» И следом пришло осознание, что она ничегошеньки о нем не знает.

И тут среди великого множества белокурых, каштановых и черных голов наводнивших холл людей проблеснул, как звезда в грозовом небе, чей-то взгляд; их глаза тотчас встретились. Сомнений не было: это он! По телу как будто пробежал разряд электрического тока, боль пронзила затылок и спустилась по позвоночнику, заставив на мгновение замереть. Похоже, уже какое-то время он приглядывался к ней, но, видимо, разлука в сорок лет удерживала от того, чтобы сразу подойти. Ее губы сложились в улыбку – сказался опыт университетского преподавателя.

Он пошел ей навстречу. В его походке и движениях не чувствовалось скованности, внутреннего напряжения, – напротив, лицо светилось радостью. Профиль соцсети не обманул: он был таким же, как на фото, – подтянутым и мускулистым, как и подобает любителям велоспорта. И пускай волосы чуть поредели, признаков облысения не наблюдалось, как и выпирающего живота. Все это она успела не без удовлетворения отметить про себя, пока он пробирался к ней через толпу.

– Пораньше приехала, – приветливо и непринужденно проговорила она, хотя еще секунду назад думала о том, что сказать человеку, с кем судьба развела на целых сорок лет, и будет ли правильно начать подобным образом. Все-таки прошедшую друг без друга жизнь не спишешь со счетов…

– Я так и подумал, что ты не задержишься, поэтому тоже пришел пораньше. Правильно сделал! Хотя обычно дорога из Флашинга забита до предела…

С этими словами он как ни в чем не бывало зашагал, увлекая ее за собой. Потом вдруг приостановился с ошарашенным видом, будто сомневался в реальности происходящего.

– Неужто мы и впрямь встретились? И не где-нибудь, а в Нью-Йорке, на Манхэттене! Мне это точно не снится?

Его последнее восклицание несколько покоробило ее, впрочем, как и идея встретиться у динозавра в Музее естественной истории. От этих слов стало не по себе – они вызвали чувство отчужденности.

Внезапно память перенесла ее на сорок лет назад во двор его дома. Вспомнился вечер, когда, смахнув снег с качели, она сидела и ждала его до тех пор, пока не промерзла до костей. Она еле добрела до дома, с трудом передвигая потерявшие всякую чувствительность одеревеневшие ноги. Почему он не пришел?

«Надо же, насколько живучими бывают воспоминания!» – поразилась она. Тогда они так и не встретились. Минуло сорок лет. И вот – сегодняшний день. Подняв голову, она увидела улыбку на губах и знакомые задорные искорки в глазах. «Совсем не изменился!» – так и подмывало сказать это вслух, поделиться с кем-нибудь открытием. Только вот с кем? Собственная реакция ее позабавила.

– Хочешь и на других динозавров посмотреть? Вот этот в холле – барозавр! Особь позднеюрского периода, – выходит, жил сто сорок пять миллионов лет назад.

– Ну надо же! – откликнулась она, а он широко улыбнулся.

Кажется, начало неплохое. Оба немного нервничали, но при этом старались сохранять спокойствие, призвав на помощь житейский опыт и чувство юмора.

– Сто сорок пять миллионов лет назад… Только представь, какая это древность! Название «барозавр» означает «тяжелый ящер», его придумал американский ученый – специалист по динозаврам Марси в 1890 году… Как ты вообще относишься к динозаврам, они тебе нравятся? – говорил он скороговоркой, с ровной интонацией, как робот, зачитывающий сведения из энциклопедии.

К динозаврам она в общем-то равнодушна, но раньше много читала о них с маленькой дочкой, которая… И не договорила, так как он затарахтел дальше:

– Знаешь тираннозавра?

– Ну да, он же самый известный…

– А трицератопса? Тот, что с тремя рогами?

– Его, кажется, нет.

– Та-ак, понятно! А как насчет пинакозавра? Он похож на черепаху с длинными лапами. Нет, погоди… Или на нее больше похож проганохелис? А этот, скорее всего, ближе к диплодоку или брахиозавру? Знаешь таких? Сейчас тут проходит большая выставка динозавров. Давай заглянем!

Она впала в ступор, не зная, что и подумать о человеке, которого увидела впервые за сорок лет и который без передышки, словно заведенный, сыпал названиями древних гигантов. Как же все-таки это нелепо – встретиться в Музее естественной истории на Манхэттене впервые после столь продолжительной разлуки и обсуждать каких-то там барозавров и тираннозавров. Сейчас, здесь, он казался ей таким же странным и чужим, как и этот собранный по косточкам «смирный великан» размером с пятиэтажный дом, который жил невообразимо давно, обгладывая зелень с деревьев. Мелькнула мысль, что она уже не уверена в благополучном исходе свидания. Как, черт подери, этот огроменный барозавр с его-то массивной тушей умудрялся выживать, перебиваясь древесной листвой? И какого черта этот человек пересказывает о нем справочные сведения с таблички той, с кем навсегда распрощается на закате дня?

До ужина было еще далеко, а она, грешным делом, уже подумывала сбежать прямо сейчас – под предлогом срочных дел, якобы внезапно возникших у матери. Но, поравнявшись с ним на входе в музей, она обнаружила, когда их взгляды встретились, что его лицо сияет искренней радостью. Казалось, он был взволнован и полон энтузиазма. И, конечно же, совершенно не догадывался о ее намерениях улизнуть. Хотя голова подсказывала ей одно, сердце, в очередной раз пронзенное едва ощутимой болью, велело другое.

– А ты, я вижу, по-прежнему интересуешься наукой!

– Да, это моя слабость. Взгляд на многовековую историю помогает осознать, насколько человек мал и незначителен, – ответил он.

Теперь она, кажется, начала догадываться, почему он предложил встретиться здесь. В другой обстановке, возможно, их обоих придавило бы гнетом минувших сорока лет – что, по сути, даже больше, чем добрая половина жизни.

– Помню-помню, как ты к месту и не к месту сыпал рассказами из «Жизни насекомых» Фабра.

При этих словах он внезапно остановился и рассмеялся.

– Неужели помнишь?!

Она набрала в легкие воздуха, хотелось ответить: разве такое забудешь… Но вместо этого сказала:

– Ты забыл, что у меня отменная память?

На ее выпад он засмеялся.

– Да, для тех, у кого с памятью не лады, помнить такое – непосильная задача…

– Ты тогда посоветовал мне эту книжку, упомянув про какую-то осу, которая вонзает жало в жизненно важную точку жертвы, отчего насекомое не погибает, а, словно под наркозом, застывает, теряет чувствительность, оставаясь свеженьким и пригодным в пищу еще долгое время… После той истории я так и не смогла осилить этот кладезь знаний. Твое описание звучало настолько жутко, что даже сейчас, при мысли об этой книге, мне сразу же представляется усыпленное несчастное насекомое, замершее между жизнью и смертью.

– А, ты про мой рассказ о том, как королевский шершень охотится на долгоносика?

– Значит, речь шла про них?

– Да, это очень похоже на то, как сейчас в китайской традиционной медицине проводят операции при помощи иглоукалывания, без применения анестетиков: главное – знать правильное место. Королевский шершень жалит долгоносика в определенную точку, и тот, замирая в полуживом состоянии, становится лакомой пищей для личинок. Парализуя двигательные нервы своей жертвы ровно настолько, чтобы та не сбежала, шершень заготавливает впрок еду для своего прожорливого потомства.

– Хм, слушаю все это – и опять в дрожь бросает. Кстати, а с памятью у тебя дела обстоят не так уж и плохо.

Они вместе рассмеялись.

– Считаешь? Просто про растения, животных и динозавров я помню, а про…

Она перестала смеяться и пристально посмотрела на него. Он снова растянул рот в улыбке и скосил на нее глаза. Их взгляды вновь пересеклись. Возникло ощущение, будто сорокалетней разлуки не было вовсе, будто этот срок бесследно выпал из жизни и они в ускоренном темпе возвращались в былые времена.

Летнее утро. Мощенная кирпичом дорога, ведущая домой с утренней мессы. Ограда жилого комплекса, увитая алыми розами. Он тогда что-то рассказывал взахлеб и звонко смеялся. От его смеха щемило в сердце, так прекрасен он был…

– А про людей помнить не получается… – договорил он и добавил, словно про себя: – С людьми – тяжеловато.

Она знала, с возрастом все чаще начинаешь разговаривать сам с собой. Сама нередко ловила себя на этом во время уборки. Одинокие старики постоянно что-то бормочут себе под нос, хотя одиноким молодым людям это несвойственно. Поэтому дочка, бывало, советовала ей завести домашнего питомца.

– Знаешь поговорку: «Бубнит, как вымокший под дождем буддийский монах»? Ты, мама, точь-в-точь как тот монах. А все потому, что живешь одна. Будь у тебя кошечка или собачка, было б с кем поговорить. Послушайся меня, заведи себе какую-нибудь домашнюю зверюшку!

Однако то, что он, до сих пор состоящий в браке женатик со стажем, разговаривает сам с собой, наводило на мысль, что в семье с общением не совсем ладно. Видимо, они с супругой не слишком часто делятся друг с другом своими переживаниями. В своем сердечном блокноте, в пустой графе его профиля, она зафиксировала:

1. Бормочет, как человек, живущий в одиночестве.

7

Годом раньше, примерно в то время, когда они начали общаться в соцсети, состоялась встреча церковных друзей из далекой юности. Тогда она работала в университете на юге страны, но в назначенный день случайно оказалась в Сеуле. В прошлом все они состояли в молодежной группе старшеклассников при католическом храме, располагавшемся в районе сеульских высоток, которые в ту пору были явлением достаточно редким. Кто-то из общины до сих пор там жил, потому и собраться решили неподалеку от храма. Событие выпало на вечер пятницы. Дорога перед старыми многоэтажками, оказавшимися в нынешнее время прямо в центре города, была загружена автомобилями. Лишь отправив сообщение о небольшом опоздании, она вдруг осознала, что и сама здесь когда-то жила. Посмотрев в окно, она с удивлением обнаружила, что машина застряла в пробке как раз напротив его дома. И детская площадка, где она ждала, пока чуть не околела от холода, была на прежнем месте. Она помнила, с какой отчаянной надеждой несколько раз оглянулась по пути домой, куда брела, еле переступая оледеневшими ступнями. В глубине сердца заныло, будто охватившее ее в тот день отчаяние отпечаталось где-то здесь, на бетонной ограде жилого комплекса, и сейчас нахлынуло нежданной волной.

Вволю наговорившись о былом – как-никак со времен юности пролетел не один десяток лет, – перед расставанием все стали справляться об общих знакомых.

– Помнишь Иосифа? Того, что учился в духовной семинарии?

Она кивнула, и кто-то рядом сказал:

– Он сейчас в Америке. Он приезжал на прошлую встречу и спрашивал, Михо, про тебя, но мы тогда и сами потеряли с тобой связь, поэтому сказали, что ничего не знаем.

– Мы нашли друг друга в Сети. Он действительно живет в Америке, – отозвалась она.

«По правде сказать, я думала, его… нет в живых» – этого она не произнесла вслух, оставив при себе. Также умолчала и о том, как рада была узнать, что он жив и здоров, только вот непонятно, почему он раньше не пытался ее разыскать. Бывало, она думала: «Наверное, он умер. В противном случае разве он не искал бы меня?» Даже сейчас она все еще не могла поведать старым друзьям о том, что было между ними. Что же ее останавливало? Не сегодня завтра она станет бабушкой, да и он наверняка обзавелся внуками. Он уже не тот студент духовной семинарии, решивший стать католическим священником. Давным-давно минула та жаркая весна и холодное лето, когда городская земля прогибалась под тяжестью танковых гусениц, и много лет назад он ушел из семинарии, расставшись с мечтой о священничестве.

– Помним, он весь извелся из-за любви к одной девушке – куратору воскресной школы – и в конце концов бросил семинарию. У них там страсти кипели нешуточные… Потому и оставил учебу.

Сердце пронзила боль, будто кто-то легким, но точным движением полоснул по нему острым лезвием ножа. Эти слова застали ее врасплох. Сердце все еще помнило болезненные ощущения от того удара, хотя, казалось, она вроде бы давно выбросила из головы события давних дней, предав забвению свою любовную историю…

И пока она размышляла, не пришло ли время открыться, сказать, что она и есть та самая девушка из воскресной школы, кто-то добавил:

– Да, в итоге эти двое все-таки поженились и уехали в Америку.

Несколько дней подряд сердце нестерпимо щемило. Пережитое потрясение не шло ни в какое сравнение даже с тем шоком, какой испытываешь, вперясь в экран своего ненаглядного мобильника, который начинает вдруг выдавать оповещения о неправильности набранного пароля в ответ на попытки зайти в телефон…

Дабы любовь объяла эту землю

И дабы Слово наполнило всех нас,

Наш верный Боже душу человека спас!

Прекрасная тьма, окружившая свет,

Молчание Слова с любовью —

И вот воссиял свет над тьмою,

Над тишиною зазвучало истинное Слово!

Кто та сияющая темнота,

Потерянная в свете солнца?

Кто есть величие любви и немоты?

Мария! То была ведь Ты?[11]

Иногда на молодежных мессах она пела сольно. Он аккомпанировал на гитаре, а порой и на фортепиано. Другой юноша подыгрывал на барабанах. Принимая руководство над хором старшеклассников на каникулах, он, бывало, втолковывал:

– Люди часто думают, что мир вокруг лучше виден при ярком дневном свете. Но это относится к восприятию мирских вещей, созданных человеком. Всего лишь к фрагменту мира, ограниченному нашим углом зрения. Люди говорят: ночью ничего не видно. Это неправда. С наступлением темноты мы наконец-то можем соприкоснуться со вселенной. В конечном счете именно тьма позволяет нам узреть мироздание. И Дева Мария для нас служит таким вот живым подтверждением. Воплотившись во мрак по своей воле, она вызвалась стать нашим проводником во вселенную. К Создателю.

– А теперь давайте, проникнувшись этой мыслью, споем еще раз. Не забудьте, что по окончании сольной партии, в начале припева, на словах «потерянная в свете солнца», хору следует вступить очень-очень тихо… Чтобы передать робость Марии, самоотверженно назвавшейся тьмой. Итак, сначала соло. Роза Ли Михо, ты готова?

Он не походил на других ребят из церкви, что при встрече стремительно скрывались из виду, торопливо вложив ей в руку, например, такую маленькую записочку:

Михо, мы можем как-нибудь встретиться? Тут неподалеку открылась вкусная пельменная. Мы с мамой ходили, и нам очень понравилось. Хочу пригласить тебя туда.

Он отличался от юных воздыхателей, посылавших подобные послания. Говорил о вечности, о мраке и свете, а еще о смысле жизни. Иногда с озорными смешинками в глазах заявлял, указывая в небо: «Смотри, вон летающая тарелка!»

Эти разговоры происходили, когда репетиция хора заканчивалась: все расходились, и они оставались вдвоем. Теперь, с оглядкой назад, было понятно, что он говорил ей обо всем на свете, опустив лишь слова: «Роза Ли Михо, я люблю тебя!»

В один из вечеров, после затянувшейся репетиции в церкви, они двое задержались. Она жила дальше, и он провожал ее до дома – как обычно, опережая на полшага и, как обычно, погрузившись в свои мысли. Потом он внезапно развернулся с видом, будто хочет сказать ей нечто сверхважное, и спросил:

– Ты когда-нибудь задумывалась о летающих тарелках? Что это, по-твоему?

Не самый подходящий вопрос студента духовной семинарии к старшекласснице из юношеской общины католического храма.

Кажется, тогда ее взгляд устремился в небо. Вместо сияющих звезд мироздания ярко горели окна многоэтажных высоток. Ничего похожего на световые сигналы НЛО не наблюдалось, но, даже свети они на самом деле, скорее всего, их бы затмили слепящие городские огни. Если бы летающая тарелка прилетела и инопланетяне спросили: «Хочешь прокатиться вместе с ним?» – она, пожалуй, не отказалась бы от предложения.

– А почему вас это интересует?

– А разве это не интересно?

И когда она, надув губы бантиком, собиралась что-то возразить, он продолжил:

– Некоторые из сияющих на небе светил, возможно, вовсе и не звезды, а летающие тарелки. Они, как показывают в кино, представляют собой круглый диск, а диск, само собой разумеется, движется не поступательно, взад-вперед, а крутится на месте. Нашу Вселенную формируют оси времени и пространства, а самолеты и ракеты c их обтекаемой формой двигаются в одном направлении, ведь так? Они перемещаются в пространстве. Но представь! У тарелки форма круглая… а значит, она вращается на месте. И, стало быть, перемещается во времени!

До нее не доходил смысл его слов. Но то, что он завел этот разговор, ее определенно радовало. Начав таким образом с упоением изливать свои обширные познания, он не спешил прощаться, находя в ней благодарную слушательницу, и потому иногда за этими разглагольствованиями они засиживались допоздна во дворе ее дома, что ей нравилось, ведь появлялся лишний повод побыть с ним рядом. Порой ей приходилось делать вид, что она хорошо понимает, о чем идет речь, а чтобы изобразить интерес к теме, иногда задавала вопросы на засыпку. Сейчас, оглядываясь назад, она понимала, насколько умилительно-трогательными были все эти уловки.

– Вот потому-то летающие тарелки и не приземляются! Ведь если они будут замечены, их жизнь совершенно переменится.

– А что, если один из них, прикинувшись сумасшедшим, спустится и заявит: «Я – твой внук из будущего»?

Ее вопросы приводили его в минутное замешательство, после чего он легонько щелкал ее по лбу. Похоже, только таким и было их физическое соприкосновение… До чего же восхитительными казались ей те «медовые» щелбаны!.. Каждый волосок на ее голове в сладостном томлении устремлялся навстречу, чтобы подольше наслаждаться ощущением от прикосновения его руки. Ведь ей было всего лишь шестнадцать.

– Сорванцов вроде тебя, Роза, не посадят на борт летающей тарелки. Так что подобного не случится, а иначе во вселенной наступит полная неразбериха.

Слова о том, что он уехал в Америку с любимой женщиной, окончательно лишили покоя. Будто и правда некто на летающей тарелке прилетел с заявлением: «Я твой внук!» Будто появился «он из прошлого» и привел в полное смятение «ее настоящую». Шла ли она по улице или по сумрачному коридору университета – ни с того ни с сего вдруг начинало щемить в груди, мысли путались в голове. В те дни все валилось у нее из рук – жизнь напоминала песчаную дюну, что, осыпаясь песчинка за песчинкой, не оставляла после себя и следа. Ноги, куда бы ни ступали, проваливались в пустоту, не находя опоры. И неотступным лейтмотивом звучали в ушах те слова: «Он тайно встречался с той учительницей воскресной школы, и, в конце концов поженившись, они уехали в…»

Ей самой не верилось. Не верилось, что женщина, за плечами которой и давнишний развод, и несколько серьезных увлечений, которой скоро предстоит стать бабушкой, в тщетной попытке стряхнуть с себя эти навязчивые мысли несколько дней подряд мучительно барахталась, будто тонущее в открытом море судно, затягиваемое в воронку. И вот, видимо, когда подвернулся случай полететь в Америку, она решилась: «Хочу встретиться! И спросить, что все это означало… Зачем он говорил мне все те слова?»

8

Поток посетителей не прерывался, в коридорах и на лестницах музея было полно народу.

– Давай сюда. Сначала осмотрим выставку динозавров, потом полюбуемся на животный и растительный мир Северной Америки, затем – тропический отдел, а напоследок заглянем в орнитологический зал. А позже двинемся в Мемориальный парк 11 сентября и в Хайленд, если останется время.

Он словно бы куда-то торопился. В некотором замешательстве она сначала было последовала за ним к лестнице, но вдруг замедлила шаг, окликнув:

– Послушай!

Когда же будет уместно задать вопрос, мучивший ее все эти сорок лет? – в этот момент подумала она.

– Может, не стоит нам так спешить?

Он обеспокоенно оглянулся.

– Ой! Ты, наверно, притомилась. А я тут напланировал выше крыши…

– Да нет, просто я немного запыхалась.

После минутного раздумья он пробормотал, как бы обращаясь к самому себе:

– Прости. Похоже, я думаю лишь о себе, не считаясь с другими…

Это прозвучало довольно странно. Будто бы остались недоговоренными слова «как говорит моя мама… и жена». Среди ее знакомых было много таких мужчин. Внезапно он показался ей совершеннейшим глупцом. Стоило ли им вообще встречаться? Какой смысл спрашивать о причинах поступка сорокалетней давности? И снова, как это нередко случалось с ней в ответственные моменты жизни, захотелось удрать. Меж тем она сделала еще одну запись в своем сердечном блокноте:

1. Бормочет, как человек, живущий в одиночестве.

2. Слышит упреки, что ему на всех наплевать. Возможно, от жены или же от матери.

– Как тебе Ки-Уэст? Скажи, красота? – снова заговорил он, резво взбираясь по лестнице.

Она порядком запыхалась.

– В день приезда шел дождь и дул ветер. М-м-м… Время в дороге растянулось до бесконечности, мне казалось, я еду на край света…

– Точно, по пути туда возникает подобное ощущение. И все-таки впечатляющее зрелище, скажи? На закат удалось полюбоваться?

– Удалось. На следующий день, к вечеру, погода прояснилась. Мы сели на корабль и плыли минут тридцать. Из-за ветра судно сильно качало, но закат был чудесный. Точно в море вылили нефть и подожгли ее. Цвет напоминал свежевыжатый апельсиновый сок, смешанный с капелькой майонеза.

– Свежевыжатый апельсиновый сок, смешанный с капелькой майонеза! – просияв улыбкой, эхом повторил он.

Похоже, это сравнение его позабавило. Неужели он все позабыл? В голове пронеслось давнее воспоминание. В прошлом ему нравились ее такие несколько несуразные выражения. Мать за них постоянно ругала, а вот в его обращенном на нее взгляде явно чередовались восхищение плененного очарованием мужчины и смущение от мысли, а следует ли поддаваться этому очарованию. Она видела это и знала: рано или поздно восхищение непременно одержит победу над смущением.

В старших классах, думая о нем, она каждый день писала письма. Обычно эти послания хранились в ее дневнике и раз в семь или десять дней она выбирала из них одно и отправляла ему. Ее любовь была чем-то, что не должно быть обнаружено, но вместе с тем о ней должны были догадаться хотя бы смутно.

С моего последнего письма прошла уж неделя. Надеюсь, Вы здоровы? Ответа не было, и я волновалась. В прошлый мой визит в семинарию в Хехва-доне мне показалось, Вас беспокоит кашель, поэтому я немного переживала.

Дни холодные. Ночной мрак настигает так же молниеносно, как защелкиваются наручники, а значит, зима бесповоротно вступила в свои права. В последнее время я нарочно выхожу из автобуса на пару остановок раньше, чтобы пройтись лишних десять минут пешком до дома и полюбоваться на закат, что алеет за нашими домами. Меня пугает приход бесцветно-серой поры, когда с наступлением Адвента даже пожухлая листва сойдет на нет, а городские многоэтажки окончательно поблекнут. Единственное, что помогает смириться и пережить тоскливую зиму, – это закат. Закат, что с пугающей скоростью разливается за мрачными силуэтами многоэтажных коробок, больше напоминающих сухари из черного хлеба. Закат цвета апельсинового сока, в который словно бы подмешали добрую порцию майонеза и хорошенько взболтали. Лишь благодаря краскам этого самого заката я могу пережить долгую зиму.

Маленький принц из книги в моей сумке говорил Лису: «„Однажды я за один день видел заход солнца сорок три раза!“ – „Значит, в тот день… тебе было очень грустно?“ – спросил Лис»[12].

Скоро каникулы, и на Адвент Вы ведь приедете домой? Нынешнюю Рождественскую ночь папа разрешил провести в церкви. А раньше я всегда должна была встречать этот праздник дома, и теперь мне кажется, будто я впервые по-настоящему праздную Рождество. Напишите, если до каникул у Вас будут ко мне еще какие-то поручения. Я в любой момент могу подъехать в Хехва-дон.

Скорее всего, листья на платане, что охраняет ворота семинарии, уже облетели. Интересно, как там поживает дядечка-сторож? Однажды я угостила его сладкой выпечкой гукхваппан[13], и с тех пор он каждый раз тепло меня привечает. Там, за остроконечным шпилем собора Хехва, с западной стороны от стадиона семинарии, тоже виден закат? Тот, что по цвету напоминает смесь апельсинового сока с изрядной долей майонеза? Тот самый закат…

Шагая по длинной галерее Музея естественной истории, он рассказал:

– Впервые я посетил Ки-Уэст после того, как увидел фильм про первую любовь Хемингуэя. Назывался он, кажется, «В любви и войне». Где раненный на войне Хемингуэй влюбляется в медсестру старше его возрастом. Однако она, не веря в искренность его любви, воспринимала их отношения как легкое романтическое увлечение. Однажды до него дошла весть о предательстве с ее стороны, и это привело его в бешенство и глубоко ранило… Спустя какое-то время она приехала к нему на Средний Запад, но была отвергнута. В общем, это история о том, как, сильно обжегшись любовью, Хемингуэй не смог простить возлюбленную. В комментариях к фильму писали, что, так и не сумев оправиться после этого разочарования, писатель впоследствии всю жизнь метался от одной женщины к другой.

– И ты этому веришь? – неожиданно вырвалось у нее.

На его лице отразилось неподдельное изумление. Они шли рука об руку, и в какой-то миг их взгляды встретились. Его выразительные глаза по-прежнему привлекали своей глубиной – те самые глаза, которые покорили ее тогда в поезде; и все та же сеточка морщин – сейчас уже от прожитых лет, а тогда, в молодости, образовавшаяся из-за худобы.

– Верю ли я? Ну так это ж просто факты. Но твой вопрос любопытный. В таком случае какие же мысли у тебя по этому поводу, коли ты не веришь?

Он не называл ее ни Михо, ни Роза. Даже во время их общения в Сети он ни разу не обратился к ней по имени. Хотя, кто знает, возможно, «Ли Михо» и «Роза» для него лишь далекие отголоски прошлого.

В ответ она с усмешкой фыркнула:

– А вдруг Хемингуэю просто нужен был предлог, чтобы оправдать свои постоянные любовные похождения, разводы и повторные женитьбы?

– Ну, может, и так, но ведь его первая любовь действительно фигурирует в романе «Прощай, оружие!». И там она, как и в жизни, медсестра, старше его по возрасту и выхаживает раненого юношу Хемингуэя… Хотя в романе она в конце концов умирает.

– Скорее, он ее умерщвляет… – довольно резко вставила она.

Он остановился как вкопанный.

– Я имею в виду, что, вероятно, как писателю ему пришлось ее убить, – пояснила она. – Разве найдется человек, который бы не обжегся и не потерпел поражения в первой любви? Ведь не зря же ее называют первой… Вот и получается, что Хемингуэй – просто-напросто мачо, воспользовавшийся удобным предлогом, чтобы оправдать все свои похождения на протяжении жизни.

– Мачо?

– Да! Старый занудливый мачо!

– Ах, вон, оказывается, в чем дело… – вдруг сникнув, отозвался он. В его голосе прозвучала то ли растерянность, то ли разочарование. И, малость сбитый с толку ее горячностью, он почти сразу спросил: – Ты ведь пообедала?

Сейчас они поднимались на третий этаж, покончив с осмотром орнитологического отдела.

– Да, корейским рамёном.

Он рассмеялся.

– Ты говорила, тут живет твоя сестра?

– Да, с мамой.

– А отец? Если не изменяет память, он был профессором университета К.?

– Да.

– Он тоже здесь?

– Его не стало. На следующий год после моего поступления в университет.

Их плечи не соприкасались, но она почувствовала, как он внезапно напрягся.

– Вот как…

Замедлив шаг, он взглянул на нее.

– Да, а перед этим его выгнали с работы в связи с военным переворотом, устроенным Чон Духваном… Весной, в год моего поступления в университет, я какое-то время была куратором в воскресной школе, а потом мы переехали из того района.

Они умолкли. Оба знали, что в скобках подразумеваются слова «и наша связь прервалась на сорок лет». Ее поразило, с какой легкостью она сумела передать в нескольких строчках мучительные перипетии этих долгих лет. Подобные трагедии – дело житейское. Если только не касаются тебя лично.

Он задумчиво глядел куда-то вдаль. А потом, легонько встряхнув головой, сказал:

– Прости, мы зашли не туда.

В голосе слышалось замешательство.

– Похоже, придется снова спуститься и подняться вон по той лестнице… Извини, завел тебя непонятно куда. Почему-то был уверен, что можно пройти этим путем.

Казалось, он снова заторопился. Может, из-за свирепствующего урагана, а может, здесь так было всегда, но в музее творилось столпотворение. Утирая со лба пот, он снял парку цвета хаки и заметил:

– Я тут частый гость и, вообще-то, дорогу знаю. Но что-то поменялось. Так что прошу простить меня, виноват…

Он и правда выглядел потерянно – как человек, сбившийся с пути.

9

Отец часто говорил ей: «Уезжай из этой страны как можно скорее!»

Она знала, как сильно он любил ее, свою старшую дочь, поэтому каждый раз, когда заходила об этом речь, не смела перечить. Уже потом поняла: то были последние слова угасающего отца, сказанные своей любимице перед смертью. Произнеся их, он впал в кому. Тогда она не смогла проронить ни звука, изо всех сил кусая губы: казалось, стоит лишь открыть рот – и вырвутся рыдания.

Отец ушел из жизни, так и не услышав от нее: «Я не оставлю тебя, папа! Буду так же о тебе заботиться, как ты оберегал меня в детстве».

А после уже мама уговаривала ее: «Езжай. Уезжай отсюда! Поскорее оставь эту чудовищную страну!» И спустя два месяца после смерти отца, в год, когда она перешла на второй курс, вручила ей необъятных размеров чемодан, купленный в Германии. «Поезжай первая, а как устроишься – вызовешь всех нас. Я связалась с профессором Каймером из Свободного университета в Берлине. Тут у нас нет будущего. Журналист из британской „Таймс“ был прав, когда писал, что скорее розы зацветут в урнах, чем в Корее наступит демократия!»

Беспросветная Корея. Грязная и убогая страна, о которой британский репортер позволил себе самоуверенно заявить, мол, если Корея достигнет демократии, это будет большим чудом, чем распустившиеся на свалке розы.

В Германию она прибыла жалкой иностранной студенткой из страны, где здание Национального собрания подпирали танки, а молодых людей, оказавшихся в университетском кампусе, хватала полиция и возвращала родителям в виде трупов. Воздушных путей через Китай и Советский Союз еще не существовало, и самолету пришлось дать лишний крюк в противоположную сторону земного шара, чтобы добраться до государства, расположенного на том же самом евразийском континенте. В ту пору авиалайнерам требовалась промежуточная посадка в аэропорту Анкориджа на Аляске для дозаправки, после чего они устремлялись в Европу. Пролетев над землей семнадцать часов, она наконец предстала перед профессором Каймером. Его взгляд выражал сочувствие, каким удостаивают в нынешнее время юных беглецов, спасшихся из зоны боевых действий Сирии или покинувших лагерь курдских беженцев.

Западный Берлин был сродни лорду, в чьем подчинении находились внешне неказистые, но на деле крепкие воины-великаны. Выстроившиеся в стройную линию прямо в центре столицы мощные деревья с необхватными стволами по толщине превосходили те, что росли за ее родным университетом в Сеуле. Территория с обширным озером напоминала лесную чащу, вполне подходящую для военных учений средневековых рыцарей. Посреди города, находившегося под охраной могучих деревьев, стоял разрушенный во время Второй мировой войны собор, сохранивший все свои повреждения: его тоже окружали величественные древесные исполины. И даже нарочитая, с умыслом оставленная разруха этих древних памятников воспринималась как выражение кичливой скромности благоденствующих буржуа. Здесь неотступно преследовал запах сырости – верной спутницы дождя, а под ногами неизменно чавкала слякоть. И первым делом по возвращении в общежитие из университета она счищала грязь с подошвы ботинок, едва сдерживая рыдания, подступавшие к горлу.

Вскоре после ее приезда наступила осень, и темнота опускалась на город очень быстро, буквально парализуя его своей внезапностью. В четыре часа пополудни все погружалось во мрак, а улицы пустели. Речь людей была суха и отрывиста, а взгляды, которыми местные одаривали азиатов, выражали либо презрение, либо холодное любопытство.

В первые месяцы ее страшила не столько незнакомая речь чужой страны, сколько берлинская кромешная темнота. А еще постоянно преследовало неведомо откуда взявшееся чувство голода, и, сколько бы она ни ела, насыщения не наступало. Блюда в студенческой столовой в переводе на корейские деньги стоили примерно три тысячи вон и были ей не по средствам, поэтому приходилось затариваться хлебом и яйцами. Она поджаривала их на дешевом масле и, щедро полив кетчупом, готовила сэндвичи, которые по большей части и составляли ее скудный рацион. У Чон Херин, бесцельно прогуливающейся по району Швабинг в Мюнхене, в ее сборнике эссе «И не сказала ни единого слова» Германия предстает как идиллическое место с морем из белых сосисок и фонтанами пивной пены. Однако подобной романтики нигде не наблюдалось. Кто знает, получай она больше денег из Сеула, возможно, и ей в окружающей действительности привиделась бы сказка. В любом случае она по-прежнему оставалась жалкой «желтолицей» студенткой из Кореи, в происхождении которой никто не усомнился бы, окажись она даже на краю Африки. Кроме того, отчаянный голод притуплял даже ощущение страха и безысходности.

Той осенью перед общежитием нападала целая гора каштанов. Набив ими рюкзак под завязку, она вернулась в комнату, включила переносную электроплитку, которую захватила с собой из Кореи, и поставила их вариться. Каштаны кипели больше часа, но не мягчели. Пришлось потомить их еще час, но они оставались все такими же каменными. Свалив в углу комнаты эти непригодные в пищу плоды, она решила оставить их в покое, а через некоторое время, повстречав в университете соотечественницу старше курсом, поинтересовалась:

– Скажи, пожалуйста, что делают с местными каштанами? Их ведь невозможно сварить, да?

На миг девушка растерялась, а затем прыснула от смеха.

– Это же буковые орешки! Они несъедобные. Ты тоже пыталась их отваривать?

В ответ она отрицательно покачала головой. Хотелось бы ей посмеяться за компанию, но все смешки застряли в горле.

Если бы она выкинула каштаны в мусорный бак, то выдала бы себя. И потому на следующий день, вновь набив ими рюкзак, высыпала их у дороги, улучив минутку, когда никого не было поблизости. Она чувствовала себя нищей побирушкой. Сгорающей от стыда и страдающей от безнадежности. Но даже тогда она еще не плакала.

Часто по ночам налетал обычный для здешних мест холодный, пробирающий до костей ветер, который не походил ни на тайфун, ни на ураган, ни даже на циклон… Не утихающие всю ночь сильные порывы ветра на утро частенько оставляли после себя вырванные с корнем деревья.

Лишь только приходили деньги от матери, она бежала на почту и покупала пачку почтовой бумаги. А затем ночь напролет писала письма. Некоторые отправляла и на его адрес, но послания оставались без ответа. С тех пор как они уехали из старого района, от него не приходило никаких известий. По идее, письма должны были вернуться, если он там больше не жил, но нет…

Так под хмурый стук унылого дождя за окном подходил к концу девятнадцатый год ее жизни.

Вскоре она получила приглашение от профессора Каймера. Он представился старым другом ее отца. Укрывшись под зонтом, она блуждала в вечернем мраке по дождливым улицам города. Старинные, мощенные булыжником мостовые жилых кварталов отливали мокрым блеском. Профессор Каймер с женой вышли ей навстречу. Перед тем как зайти в дом, госпожа Каймер, взяв ее за руку, сообщила:

– Здесь жила Лу Саломе.

Присмотревшись, она обнаружила маленькую табличку: «Дом Рильке».

– Тут неверно указано. Это дом Лу Саломе. Она вышла замуж за Фридриха Карла Андреаса, профессора востоковедения Берлинского университета. Но вот однажды к ним сюда нагрянул Рильке – молодой человек, боготворивший Лу. Вы же знаете Лу Саломе? Так с тех пор и началось непостижимое многолетнее сожительство этой троицы, – поведала госпожа Каймер.

Позднее она пошла в библиотеку и нашла книгу о Лу Саломе. Муза века – женщина, разделившая любовь и дружбу с такими столпами, как Ницше, Рильке и Фрейд. Рильке воспел в своих стихах их странное совместное проживание в ее доме. Ему – двадцать два, Лу Саломе – тридцать шесть.

Закрой мои глаза

Нет без тебя мне жизни на земле.

Утрачу слух – я все равно услышу,

Очей лишусь – еще ясней увижу.

Без ног я догоню тебя во мгле.

Отрежь язык – я поклянусь губами.

Сломай мне руки – сердцем обниму.

Разбей мне сердце – мозг мой будет биться

Навстречу милосердью твоему.

А если вдруг меня охватит пламя

И я в огне любви твоей сгорю —

Тебя в потоке крови растворю[14].

Это стихотворение Рильке она переписала и отправила письмом по его адресу.

– Лу Саломе – потрясающая женщина! По фотографиям можно заметить, что ее нельзя назвать чувственной натурой, хотя именно так ее привыкли оценивать. Лу даже не является обладательницей длинных волос, которые часто воспевают как символ женственности. Что в ней было, так это самодостаточность и благородство. А еще высокий интеллект… И потому ее любили Ницше и многие другие, а некоторые из-за нее даже покончили жизнь самоубийством! – заметил профессор Каймер, и его супруга подхватила следом:

– «Что за звезда благословила нашу встречу?» Это ведь признание Ницше, а не Рильке. Надо же, кто бы мог подумать!

– Оказывается, любовь – та еще злодейка! – вырвалось у нее, и Каймеры рассмеялись.

– Меня восхищает Лу Саломе. Она сама выбирала мужчин и сама же их оставляла. И отвергала любую интимную близость, если не желала этого сама. Даже здесь, в Германии, некоторые заблуждаются на ее счет, упрекая в многочисленных любовных связях и перешептываясь, дескать, проблемная дамочка, оттого и брошенная многими. Ох уж эти женские языки. Но выбор всегда был за ней, и ставила точку в отношениях тоже она. И хотя весьма многие пошли на суицид из-за нее, она не изводилась бессмысленными угрызениями совести. Поистине восхитительная женщина. А ведь она, приехавшая из гибнущей России, даже не была чистокровной немкой!

Сказав это, госпожа Каймер многозначительно посмотрела на гостью. В ее ободряющем взгляде ощущалась теплота. Он словно бы призывал ее найти мужество и брать пример с удивительной страстной немки русского происхождения.

Во время вечерней трапезы, начало которой положил тыквенный суп, она беседовала с супругами на смеси ломаного немецкого и английского.

– Я слышал о вашем отце. Он был на редкость выдающимся ученым. Узнав трагическую новость, мы с профессорами собрались вечером и минутой молчания почтили его память. А еще дали обещание, что сделаем все возможное для защиты прав человека и установления демократии в Корее.

– Благодарю вас.

Кухня и гостиная в доме Каймеров были объединены. В центре располагался обеденный стол, покрытый белоснежной льняной скатертью, длинные тени свечей от высоких подсвечников отбрасывали решетчатый узор на простую, без изысков, посуду. В этом доме с более чем столетней историей было довольно зябко, что вообще характерно для немецкого жилья. Царивший здесь вечерний полумрак рассеивали несколько свечей и неяркий торшер в гостиной, тусклый свет от которого помогал ей скрыть едва сдерживаемые слезы, грозившие вот-вот хлынуть из глаз. Дождь за окнами не прекращался.

– Это последнее письмо, которое мы получили от вашего отца.

Профессор Каймер протянул тонкий бумажный листок, густо исписанный мелким почерком на плохо понятном ей немецком языке.

– Похоже, оно было написано уже по возвращении из карательных застенков, где его подвергли пыткам. Вы знаете, он процитировал строки Альфреда Дельпа, погибшего в нацистской тюрьме. Вероятно, он поступил так из-за правительственной цензуры, которой подвергалась вся зарубежная почта.

Прошу, любите эту нацию, что отрезана от мира,

Предана и не имеет силы,

Брошена на произвол судьбы…

Я прошу тебя, люби

Страну, что внешне бравурно чеканит гордый шаг,

Бахвалится стабильностью правительственных благ…

На деле же убогую, по сути одинокую,

Погрязшую в глубокой тоске…

Ведущую к незнанья тупику: а что же дальше?[15]

Погибший в нацистской тюрьме преподобный отец Альфред Дельп, с благословением моей любимой страны Германии, оказавшейся в бедственном положении и изнемогающей от невыносимых внутренних конфликтов.

В конце концов она все-таки расплакалась. Переживая, что слезы упадут на тонкую почтовую бумагу, она крепко прижала к груди письмо – последнюю память об отце. Когда же оно было написано? Мать куда-то ушла, а она, его дочь-старшеклассница, запершись в своей комнате, весь день напролет слушала новинку того времени – цифровое радио, отгораживаясь этой звуковой завесой от всего мира. Отец же тогда, видимо из последних сил, писал это письмо. Она вдруг снова ощутила, что тоска по нему сильнее чувства вины. Ее с головой накрыло нестерпимое чувство утраты. Она испытывала благодарность и одновременно печаль из-за того, что последние минуты жизни отца вылились не в обиду и проклятие, а стали благословением, молитвой за предавшую его страну, за пытавший его народ и за людей, что истязаниями свели его в могилу.

Взгляд упал на пустой стул рядом. Возможно, когда-то за этим столом в доме профессора Каймера сидел и отец…

Даже тусклый свет свечей не мог скрыть ее вздрагивающие плечи. Неудержимые слезы говорили о том, что, сколько бы ни минуло лет, она не свыкнется с потерей отца. Смерть или вечная утрата – единственно доступная нам вечность на этой земле. Супруги Каймер в деликатном ожидании тихонько сидели рядом, давая ей вволю выплакаться. Должно быть, прошло какое-то время, пока она наконец подняла голову, совладав с собой.

– Благодарю вас. Знаете, больше всего мне не хотелось плакать в полном одиночестве в своей сиротливой общежитской комнате.

Кажется, эти слезы помогли ей почувствовать себя своим человеком в Берлине. Вскоре она начала ходить на встречи студентов, приехавших из Кореи. Впервые попробовала на вкус черный ржаной хлеб под названием «фолькорнброт» и даже смогла привыкнуть к сливкам-пахте.

Члены корейского студенческого клуба, куда она записалась, усаживались в темной комнате и крутили пленку Хинцпетера о резне во время восстания в Кванджу, после чего с налитыми кровью глазами жарко дискутировали. Иногда собирались вместе покурить гашиш, и для кого-то это увлечение травкой вместо учебы перерастало в зависимость. Терзаемые чувством вины из-за того, что оставили родину и прозябали здесь, молодые люди заглушали угрызения совести алкоголем и наркотиками. Комфортная жизнь в передовой, развитой стране, увы, способствовала развитию пагубных привычек. А затем донесся слух о том, что из семидесяти студентов, учившихся на ее кафедре в Корее, выпустились лишь тридцать пять. Многие погибли или попали в застенки или же подались на фабрики готовить революцию.

А тем временем она познакомилась в Берлине с земляком, таким же, как и она, корейским студентом – будущим отцом их дочки Арым, не замедлившей появиться на свет. История повторялась: как и Арым, они в свое время тоже «превысили скорость» – зачали ребенка неженатыми. Пришлось в срочном порядке вернуться в Корею и сыграть свадьбу. Мать встретила ее с гневной гримасой, той самой, которую она снова увидела сегодня в доме у сестры. Но округлявшийся день за днем живот урегулировал все недоразумения. В редких письмах к сестре она отмечала, что жизнь развивается по банальному сюжету, который так любит пересказывать на разные лады уличная желтая пресса.

10

– В итоге Хемингуэю так и не удалось прикипеть душой ни к одной женщине. Частично из-за темперамента. Хотя не секрет, что и первая любовь здесь тоже сыграла не последнюю роль. Все же он узнал о предательстве возлюбленной, так что, в принципе, понятно, почему он не верил в вечную любовь. Вот и психология утверждает, насколько важны воспоминания о первых впечатлениях. Сегодня днем, во время посещения дома-музея Хемингуэя, мне, между прочим, внезапно на ум пришел рассказ о первой любви нашей Ли Михо.

После небольшой морской прогулки, насладившаяся закатным солнцем, их компания устроилась в баре на побережье Ки-Уэста; там и зашла речь о Хемингуэе. О его первой любви и спутницах жизни, а также о шестипалых котах. И тогда профессор Пак с кафедры английской литературы – поэтесса, увлекающаяся психологией, делившая с ней гостиничный номер, сказала:

– Ваша проблема, Ли Михо, в том, что вы не доверяете людям. В особенности мужчинам. И не просто мужчинам, а именно возлюбленным… Первый опыт – штука важная, а поскольку ваш первый любимый мужчина исчез в пору ранимого переходного возраста… Как результат, вы отвергаете все предложения о знакомстве.

Сказанное прозвучало в полушутливом тоне.

– Неужели я поведала вам историю своей первой любви? – парировала она.

– Ну да! А то от кого бы я узнала?

После минутного раздумья она рассмеялась.

– И что это на меня нашло? Вообще-то, я не думаю, что ту историю можно считать первой любовью. Не припомню, когда успела разоткровенничаться, но в любом случае на тот момент я не знала, что он женился на другой. Мне ведь стало известно об этом совсем недавно. В общем, до меня дошли смутные слухи о его романе; и оказалось, что это происходило примерно в то же самое время, когда он сделал мне нечто вроде предложения. Все-таки не укладывается в голове: как, будучи студентом католической семинарии, он умудрялся «сидеть на двух стульях»? Или же я, старшеклассница, нафантазировала себе невесть что… Кто знает, всякое бывает… Однако на первую любовь все это не тянет – ничего особенного, из ряда вон выходящего между нами не произошло.

Ее пространные объяснения рассмешили коллегу с кафедры английской литературы…

– Ну вы даете! Между прочим, вы не единожды про это рассказывали. Иногда за кружечкой пива, а в последний раз – в этом году, на новогоднем вечере с профессорами. Мы тогда еще остались посидеть «между нами, девочками», помните? Так вот, на тех наших посиделках вы вновь затянули свою старую песню. Стоит вам лишь чуть захмелеть, и пошло-поехало. Вообще-то, имейте в виду, что мы меж собой тайком уже подхихикиваем: если наша Ли Михо снова вытащила на свет ту историю, значит, она уже подшофе. И немного погодя она скажет: «Мне пора домой. Кажется, я опьянела…» Затем со словами «Я пошла» поднимется с места и непременно добавит следующее: «Признаться, я и сама не знаю, была ли это любовь… наверно, все-таки нет…» Неужто не помните? Ну и дела! Я думаю, если подобное повторяется из раза в раз, скорее всего, это и вправду любовь!

Несмотря на свои уже немолодые годы, коллеги гоготали, словно школьники-подростки. Сконфузившись, она даже чуть покраснела. Хотя нельзя сказать, что услышанное ее слишком смутило. Просто взяла себе на заметку, что, оказывается, под градусом она начинает чудить, – значит, следует вести себя разумнее…

– Выходит, действительно рассказала! Вот и сейчас я как раз собиралась произнести ту заветную фразу…

– Знаете, а я все равно по этой части очень даже завидую вам, профессор Ли! Я вот, к вашему сведению, до сих пор живу с мужчиной, которого встретила на первом свидании вслепую еще в студенчестве. И мне тоже хочется добавить, что не знаю, можно ли назвать это любовью. Ну куда это годится, если человек из области литературы, к тому же пишущий стихи, проживает такую скучную, ничем не примечательную жизнь? Пусть не столь яркую, как у Хемингуэя, но разве не следует хранить в своем сердечном арсенале хотя бы одну-единственную первую любовь, что будет живо напоминать о себе во время дождя или листопада или в караоке?

Принесли заказ – «Замороженную Маргариту». Изумрудно-оливковый цвет коктейля в бокале с ледяной испариной напомнил воду морских глубин далекого Желтого моря в тот самый день из прошлого.

– А со мной произошла вот какая история, – заговорил профессор Ким с кафедры английской литературы. – Вообще-то, в старших классах я тоже ходил в церковь и там подружился с девушкой моего возраста. Кажется, мы любили друг друга… Вспоминается один случай. Она училась в женской школе, а я – в мужской. Однажды вечером после уроков возле школы я купил кулечек печеных каштанов. И вот иду я, жую – и вдруг мне так захотелось угостить ее, что я пустился бегом до самого ее дома.

– Ах, эти печеные каштаны!

– Да, я бежал. Мчался во всю прыть, боясь, что они остынут. К слову сказать, в те годы я был стройный малый и бегал очень даже быстро.

У нее и профессора Пак одновременно вырвался вздох восхищения.

– Ничего удивительного: у нашего профессора Кима с юных лет задатки хорошего мужа!

– Потом я уехал учиться в столичном университете, а она осталась в родном городе. Со временем письма стали приходить все реже и реже, и однажды, когда я приехал из армии на побывку домой, мы случайно столкнулись – а у нее младенец за спиной.

На этот раз и мужчины не удержались от вздоха.

– Точно, тогда ведь так и было. Ни сотовых телефонов тебе, ничего… И даже переписка обрывалась, если семья переезжала, – вступила в разговор профессор Пак.

Кто-то засмеялся.

– Ну да, и на этом все. Хотя, с другой стороны, кто знает, даже при наличии сотовых наши отношения все равно в конце концов могли прекратиться… – Профессор Ким улыбнулся. – В любом случае это была наша последняя встреча… А прошлой зимой я проводил творческий отпуск в США и на мой университетский адрес пришло электронное письмо. Это была она… Писала, что у нее обнаружили рак груди и что, если возможно, она хотела бы увидеться со мной перед смертью.

Все, замерев с бокалами в руках, слушали рассказ профессора Кима и, быть может, в этот момент мысленно перенеслись туда, где осталась их первая любовь. Внезапно на побережье Ки-Уэста налетел мощный порыв влажного душного ветра, что принесся будто с самого края света. Салфетки вихрем взмыли в воздух со столов на открытой террасе. Сейчас и ее мысли витали близ католического храма в сеульском районе многоэтажек. Возможно, туда ее увлекли слова «первая любовь» или же «Замороженная Маргарита», напомнившая об изумрудно-оливковом далеком море.

– Во время отпуска я ненадолго прилетел в Корею и договорился с ней о встрече в одном из пригородных ресторанов. И вот ведь какое дело: накануне сон не шел ко мне всю ночь. С новой силой всколыхнулись старые воспоминания. Лишь одно меня страшило – увидеть, как ее преобразило время. И вообще, может, наша встреча ни к чему?

– Да уж, есть о чем переживать. Помните в наших старых учебниках? Как же оно называлось, то эссе?.. Концовка там звучала, кажется, так: «…было бы лучше, если бы последнего свидания не было»?

– Это, скорее всего, «Судьба» Пхи Чхондыка, – откликнулся профессор Хван с кафедры корейской литературы, хранивший до сих пор молчание. Слегка полноватой комплекции и плохо переносивший алкоголь, он едва притронулся к «Маргарите», но его лицо уже успело стать пунцовым.

– Верно, «Судьба»! Разве она не заканчивалась чем-то вроде «…лучше бы мы не встречались»?

– Нет, не так, – позволил себе не согласиться толстяк Хван, после чего торжественно, словно стихи, зачитал наизусть последние строки «Судьбы»: – «И вот теперь мы вошли в этот дом, и нас встретила Асако с лицом чуть поникшим, как увядающая белая лилия… Бывает, что тоскуешь по человеку, но встретиться с ним так и не удается, а бывает, что по какой-то причине сам отказываешься встретиться с дорогим тебе человеком. С Асако мы встречались три раза. Но было бы лучше, если бы третьего свидания не было. В эти выходные я собираюсь поехать в Чхунчхон. Пейзажи реки Соянган так прекрасны осенью»[16].

На миг воцарилось молчание, а затем профессор Пак захлопала в ладоши.

– И как вы только все это помните?

Профессор Хван, продекламировавший финальную часть эссе Пхи Чхондыка из старого школьного учебника, смутившись, опустил глаза. Ей тоже стало любопытно, отчего он слово в слово хранит эти строки в памяти.

– А мы ведь под влиянием этого эссе считали, что в старости ни в коем случае нельзя встречаться со своей первой любовью. Выходит, его специально поместили в учебник? Чтобы в будущем мы не усложняли жизнь своим семьям, разыскивая первую любовь… – заметил кто-то.

Все рассмеялись.

– Да, я тоже тогда вспомнил про это эссе. И потому сильно нервничал.

– И что же?

Лицо профессора Кима просветлело. И, несмотря на морщинки у уголков губ, улыбка его была теплой, искренней и радостной, как у мальчишки.

– Вопреки моим ожиданиям, она была прекрасна. Даже красивее, чем раньше.

Вся компания ахнула от изумления.

– Разве такое возможно? Наверное, она прожила благополучную жизнь? – воскликнула профессор Хан, а профессор Ким продолжил:

– Вы не поверите, но она призналась, что в ту ночь тоже не могла сомкнуть глаз. Тогда я спросил, не оттого ли, что боялась не узнать меня? Она же ответила: «Это меня не пугало. Я знала, что время бессильно изменить вас…»

– И вы начали встречаться? Сколько раз потом виделись?

В ответ профессор Ким лишь улыбался. Умиротворение человека, познавшего любовь и сумевшего ее сохранить, словно бы осеняло его лицо сияющим ореолом.

– Сказано же: третья встреча ни к чему хорошему не приводит. Раз это напечатано в учебнике, значит, включено в экзаменационные вопросы; вот и выходит, что это правило действует и в жизни. Сколько раз можно встречаться со своей первой любовью? Правильный ответ – дважды… Почему? Да потому, что Пхи Чхондык в третий раз встречаться не велел, ведь так? – пошутил кто-то.

Все снова рассмеялись.

– Дальше уже неинтересно, и посему на этом поставим точку! Добавлю лишь одну секретную подробность: я рассказал жене абсолютно все.

На этой шутливой ноте профессор Ким завершил свой рассказ и поднял бокал. Явно чувствовалось его желание сохранить достоинство и не выносить дорогие ему воспоминания на всеобщее обсуждение.

– Как я вам завидую. Всем, кто хранит в себе первую любовь! – восторженно проговорила профессор Пак, и она тоже поспешила вставить:

– И я!

– А вы-то, профессор Ли, с чего вдруг? Разве вы не летите в Нью-Йорк на свидание со своей первой любовью?

В ответ она возразила:

– Нет у меня ни первой любви, ни последующих… Будем считать, что я просто еще не пережила свою первую влюбленность…

На смену порывистому ветру пришел ласковый бриз, слегка остужавший влажную духоту ночи. Проведя пальцем по ободку «Замороженной Маргариты», она слизнула с него крупинки соли.

11

На первом курсе она прошла отбор в университетский кружок радиовещания. Соискателям устраивали тестирование, подобное тому, что проводят в нынешних СМИ. И конкурс был немаленький, так как работа там гарантировала стипендию и ряд льгот, а еще после университета давала дополнительные преимущества при трудоустройстве на любую радиостанцию. После увольнения отца жизнь семьи покатилась под откос, поэтому стипендия была нужна как воздух. Терпеть бедность оказалось гораздо тяжелее, чем она думала. То, что раньше было вопросом выбора, теперь представлялось единственно возможным решением. Например, покупка вещей подешевле и похуже качеством вместо хороших, но подороже; необходимость браться за работу, которая дает даже грошовый заработок; постоянный отказ от предложений пообедать за компанию в ресторане (под предлогом сытости); экономия на походах в парикмахерскую и длинные распущенные волосы с претензией на то, что это якобы твой собственный стиль, и т. д.

На студенческом радио кучковались на тот момент самые яркие личности в университете. Было не редкостью встретить однокашниц с дамскими сумочками, стоимость которых превышала ее расходы за месяц. А поскольку она выросла далеко не в бедной, а очень даже зажиточной семье, то знала, насколько дорогие вещи они держат в руках. Теперь абсолютно недоступные для нее вещи… Дабы не терзать свое самолюбие, она всякий раз шла в библиотеку, когда однокурсницы собирались пойти в ресторан или на дискотеку в окрестностях Синчхона или Женского университета Ихва. Девчонки, бывало, подтрунивали над ней, мол, слишком уж она зарылась в учебники. Они не подозревали, что только «корпение над книгами» и спасало ее чувство собственного достоинства. Пусть это вынужденный образ жизни, но со стороны выглядело все не так уж и плохо. Она буквально поселилась в библиотеке, вживаясь в образ книголюбки. Там в дождливые дни, когда все пораньше разбегались по домам, она занималась переводами стихов Гёльдерлина. В подобной ситуации обзавестись друзьями на радиостанции не представлялось возможным: мотовство было ей не по карману.

Она помнит день, когда ее голос, оседлав радиоволны, впервые прозвучал в эфире. Пришло время короткого новостного выпуска. Продюсер подал знак за стеклом студии, и она стала зачитывать ленту новостей:

«Администрацией университета было принято решение полностью заменить все деревья на территории кампуса на метасеквойи. Еще со времен президента Пак Чонхи метасеквойя привлекла внимание специалистов в качестве подходящего посадочного материала для национального озеленения. Каждое дерево поглощает 69,6 килограмма углекислого газа, обладает запасом углерода в 315,2 килограмма, а также является носителем объема биомассы в 630,5 килограмма. Кроме того, растение служит источником свежего и чистого кислорода и фитонцидов, в связи с чем руководство университета прогнозирует, что в будущем все эти факторы будут способствовать очищению воздуха в кампусе».

Ох уж эта метасеквойя. Тогда она вообще впервые узнала о существовании этого дерева. Перед эфиром она целый час читала и перечитывала текст вслух, от напряжения по спине бежали холодные капельки пота. Когда подали знак к началу, от волнения она почти не слышала, как и что говорит. А отключая микрофон, уже знала про себя, что придется оставить университетское радио. Произношение метасеквойи не вызвало особых трудностей. И ответственный продюсер даже похвалил за хорошую работу. Но сердце подсказывало ей: что-то здесь не так. И откуда только взялись у нее эти сомнения? Неужели она почувствовала презрение к самой себе за то, что без единой запинки, как ни в чем не бывало произнесла имя Пак Чонхи? Имя человека, что покалечил и свел в могилу ее отца? Нет. Просто ей представилось, как чужеродные слова типа «метасеквойи», произношение которых она отрабатывала битый час и даже больше, разнеслись эхом по длинной-предлинной аллее кампуса, а также по вестибюлю и комнате отдыха студенческого клуба. И она подумала: мои слова, мой голос, мой язык… я не хочу, чтобы они рассеивались в пустоте!

Юной девчонкой во мраке она пыталась обнаружить Мироздание. Сольно исполняла католический гимн «Мария» про ту, которая самоотверженно облеклась во тьму ради света. Пак Чонхи – имя, из-за которого ее отец подвергся пыткам, семья погрузилась во мрак, а она сделалась несчастной. Ей не хотелось, чтобы произносимые ею слова, в том числе и «метасеквойя», которую еще в бытность Пак Чонхи использовали в проектах по озеленению, бесследно растворялись в воздухе университетского городка. Она не могла вынести и того, что ей приходится своими собственными устами воспевать имя этой личности и отзвуки ее голоса, разлетаясь, какое-то время будут кружить по Мирозданию.

Ее решение было внезапным, но бесповоротным.

Узнав о ее желании уйти с радио, несколько старшекурсниц вознамерились ее отговорить. Однако, пообещав встретиться с ними спустя несколько дней и выслушать их доводы, она, когда этот день настал, так и не смогла себя пересилить. Забежав раньше назначенного часа в кофейню, где они договорились все обсудить, она оставила записку и ушла.

Я не пришла, потому что вы не поймете.

А при встрече я не смогу выразить это словами.

Знаю, что звучит глупо и нелепо, но ничего не могу с собой поделать…

Потому как жажду чего-то вечного…

Загадочное «вечное» служило замечательным прикрытием для нее, постоянно страдающей от безденежья.

А еще был один старшекурсник. С ее кафедры. Худощавый, с четкими линиями на бледном лице и глубоко посаженными ясными глазами. Когда она впервые увидела его, мелькнула мысль, что он похож на дорогого ее сердцу семинариста из церкви. При встрече с ней он всегда широко улыбался. И она порой даже спрашивала про себя: неужели она ему нравится? Однажды, после того как они пропустили по стаканчику и шагали к автобусной остановке, этот парень вдруг устремил взор к небу и пробормотал: «Гегель убеждал не отчаиваться даже тогда, когда на отчаянье уже нет моральных сил…» Кажется, именно тогда он проник в ее сердце. Вместе с Гегелем и его напутствием не отчаиваться в самом отчаянном бессилии.

– Вам нравится Гегель? – спросила она.

– Не то чтобы он мне нравился – просто я ему благодарен.

– За что?

– Ну, хотя бы за его совет не терять зря времени.

Холодная рассудительность и даже некая заносчивость юноши подкупили ее. Правда, позднее она обнаружила, что та фраза принадлежит вовсе не Гегелю, а поэту Чон Хёнджону. Они частенько виделись. Иногда он угощал ее обедом. Чувствуя, что должна хоть чем-то отплатить, однажды она подарила ему свой перевод стихотворения Гёльдерлина, записав его на листке бумаги рядом с оригинальным текстом. А в ответ услышала:

– Да ну, брось, лучше бы стала моей девушкой…

Как бы она отреагировала на его слова сейчас? Рассердилась и, быть может, даже обвинила бы его в сексуальном домогательстве? Пожалуй… Хотя нет, сейчас она просто не совершила бы подобной глупости.

– Стихи Гёльдерлина упоминаются в эссе Антона Шнака «Вещи, которые нас огорчают» из нашего учебника, вот я и выбрала их, – сказала она, хотя объяснений он не просил.

– Печальная история. Поэт мрачной эпохи. Мудрец, провозгласивший, что земная мера уже исчерпана… Человек, окончивший духовную семинарию, но отказавшийся стать священником. Чтобы заработать на жизнь, Гёльдерлин устроился гувернером в зажиточную семью во Франкфурте, где безнадежно влюбился в хозяйку дома. Разумеется, эта роковая любовь потерпела полный крах, и с тех пор его рассудок… – Молодой человек покрутил пальцем у виска.

Выражения «окончивший духовную семинарию», «отказавшийся стать священником», «безнадежно влюбляется», «роковая любовь», словно острыми шипами, пронзали ее сердце насквозь.

– А последние сорок лет жизни он прозябал в жилище, называемом башней, а может, это и на самом деле была башня?

– Сорок лет?

– Ага.

Она закрыла лицо руками, готовая разрыдаться.

– Ты чего? – спросил он.

– Просто это так ужасно… И дело даже не в башне, просто как… как можно жить так целых сорок лет?!

– М-да, веселого мало… Есть свидетельства, что у Гёльдерлина каждый день случались припадки безумия… Кричал и заходился в рыданиях. Знаешь ведь, что название книги Луизе Ринзер «Середина жизни», которую мы читали на лекциях, взято из одноименного стихотворения Гёльдерлина? Точно так же, как и «По ком звонит колокол» Хемингуэя – это заголовок произведения Джона Донна. Хочешь послушать? Это последняя строфа стихотворения «Середина жизни».

О боже, в этот зимний день

Где же цветов мне отыскать?

Где мне найти прохлады тень

И солнечного жара избежать?..

Холодная стена мне преградила путь,

Крепчает ветер, флюгер вертится – забудь[17].

Он продекламировал стихотворение Гёльдерлина, а затем воскликнул, обращаясь к ней:

– За поэта мрачной эпохи! За любовь мрачной эпохи! До дна!

Ее сердце встрепенулось… Должно быть, из-за проникновенного и чувственного слова «любовь» – слова, которое она в свои юные годы не смела произнести. Оно принадлежало режущему слух своей откровенностью и намекающему на что-то бесстыдное и чувственное языку, на котором дозволено говорить лишь взрослым. А фразы «мрачная эпоха» или «земная мера исчерпана», сказанные юношей, воссияли для нее яркими звездами. Она уже давно переселилась на окраину Сеула, и дома, в захолустье, ее ждал прикованный к постели отец… Но благодаря Гёльдерлину, Рильке и Томасу Манну она хоть как-то держалась на плаву.

Как только этот старшекурсник пьянел, в нем сразу же просыпался талант великолепного чтеца стихов.

– «Как же тебя любовь настигла?» Райнер Мария Рильке….

В такие моменты, стоило ему вступить своим низковатым, но не слишком трубным тембром, соседние столики в питейном заведении разом утихали. А в произнесенном им с легким придыханием имени поэта ощущался слабый аромат фиалок.

Как же тебя любовь настигла?

Пришла ли солнечным лучом

Иль вихрем лепестков

Или молитвою нашла…[18]

Эти его спонтанные выступления напоминали концерты самого популярного в ту пору певца Чо Ёнпхиля, которому стоило только начать куплет, как публика со своих зрительских мест дружно подхватывала слова песни… Здесь, в баре, из уст посетителей тоже вырывались одобрительно-восторженные полувздохи…

Блистательное счастье сошло с Небес

И крылышки сложило,

Моей души цветущую поляну

В своих объятиях тепло укрыло…

В тот день белели хризантемы цветом

И душу пышностью смущали мне.

Той ночью, поздно-поздно, тихо-тихо…

Пришла и поселилась ты в моей душе[19].

Тут молодой человек широким театральным жестом указывал на нее, скромно сидевшую в сторонке с молитвенно сложенными руками и искрящимися глазами, устремленными на него. И тогда все взоры разом обращались к ней, девушке в неизменной черной юбке и белой блузке (иногда дополненных жилетом) – в наряде, более подходящем для концерта классической музыки. Она же от такого внимания с застенчивой улыбкой склоняла голову. Казалось, юноша, указывая на нее, заявлял всему миру: вот она во плоти, муза из стихов Рильке. И это наполняло ее ликованием и тешило самолюбие, служа убедительным доказательством его любви. Хотя, кто знает, возможно, его жесты на самом деле были всего лишь банальным сценическим приемом.

Душа металась. Но ты приблизилась так мило.

Как раз во сне я грезил о тебе:

Ты рядом – и как в сказке ночь накрыла

Все тихим покрывалом на земле…[20]

О эти дни, с обилием новых кафе, что появлялись на узких улочках, как грибы после дождя… дни, насыщенные аплодисментами, горячительными напитками и пьянящей поэзией. Пусть совсем недолго, самую малость, но эта блаженная пора была в ее жизни… В то время, когда двери питейных заведений каждый божий день снаружи подпирала плотная завеса слезоточивого газа.

12

Она все больше привязывалась к старшекурснику. Стремилась слушать те же лекции, что и он, а когда не получалось, то он выкраивал время, чтобы хотя бы вместе пообедать. Но на этом все, других действий он не предпринимал. Как искусный кукловод, он умело удерживал ее на расстоянии, не отпуская и не подпуская ближе. Уже гораздо позднее, по прошествии лет она поняла, как же легко ему было привязать к себе наивную, доверчивую девчушку… А ее хоть и тянуло к нему, но жизненные обстоятельства не позволяли всецело увлечься легкой интрижкой.

Но однажды старшекурсник впервые позвонил ей домой. Предложил встретиться в субботу после обеда и погулять до самого вечера. Это было приглашение на первое свидание. Буквально за несколько дней до Рождества. Она перемерила великое множество нарядов, долго экспериментировала с макияжем и в результате в бар неподалеку от университета пришла с опозданием.

Рядом с ее старшекурсником сидел незнакомый парень в солдатской форме. Похоже, до ее прихода они успели уже изрядно выпить.

– Знакомься, это Ли Михо. Михо, познакомься! Это мой приятель. Учился на нашей кафедре, но ушел в армию. А сейчас на побывку приехал, – проговорил старшекурсник.

Наконец-то, подумала она, настал миг, когда он официально признал ее своей девушкой и именно в этом качестве представлял другу. Словно на сцене, кокетливой птахой она проворно припорхнула к столику и буквально прилепилась к своему кавалеру, внутри себя восторженно переживая момент начала их романтических отношений, о которых читала лишь в книжках.

– А вы настоящая красавица! – сказал солдат, глядя на нее.

Поблагодарив, она подняла на него глаза и встретила спокойный ясный взгляд на добродушном лице. Впоследствии, вспоминая тот эпизод, она с удивлением отмечала, что в его взгляде в момент встречи совершенно не ощущалось никакого плотского вожделения, которое, по идее, должен испытывать молодой человек при виде девушки. Тогда он показался ей неординарным. А большего наивной юной мечтательнице с конопушками на носу уловить не удалось. Она ведь полагала, что в ее жизни началась самая настоящая романтическая любовь, о которой столько написано в романах, и тем самым точь-в-точь повторяя ошибку недалекого штурмана, упрямо твердившего, что корабль идет на юг, хотя все компасы как один показывали курс на север.

Когда старшекурсник отлучился в туалет, солдат спросил ее.

– Вы его любите?

Беда в том, что она перечитала любовных романов и стихов. Похоже, ее ничему не научили роковые истории неразделенной любви Гёльдерлина и Рильке. Сияя глупой улыбкой наивной девицы, она манерно протянула: «Ну, даже и не знаю…» – решив про себя, что старшекурсник уже поведал солдатику, как сильно ее любит. Но так как она очень юна и стыдлива, он осторожничает и до сих пор не признался ей в чувствах, а с другом он не может не поделиться своей радостью, поэтому и решил тактично представить ему свою «даму сердца».

Понятно, что тогда ее жеманность выглядела до безобразия глупо. Неловко об этом думать, но на ее лице наверняка было написано: «Да, полюбуйтесь на меня, такую милую юную очаровашку!»

– Вы ему очень нравитесь. Надеюсь, вы будете счастливы, – медленно, с расстановкой проговорил он.

Ура! Ее сердце ликовало. Ну точно, подумала она, ее старшекурсник поведал приятелю о своих чувствах к ней. Сто процентов, отныне они будут счастливы. А как иначе? Возможно даже, они очень скоро поженятся и родят двоих ребятишек! На ее лице блуждала улыбка. Они подняли бокалы и чокнулись, но отчего-то ей показалось, что солдатик пригорюнился. Конечно, можно было списать все на зависть к другу, который закрутил роман с хорошенькой младшекурсницей, однако она еще долго помнила его чересчур уж печальное лицо…

Она порвала со старшекурсником до отъезда в Германию. После той встречи в баре ее «кавалер» на какое-то время пропал из виду. Поговаривали, что, взяв академ, он пытался податься в армию, но его не взяли из-за туберкулеза и вообще освободили от службы. Теперь она уже сама решила поставить крест на их отношениях и незадолго до отъезда позвонила ему домой. Сказала, что уезжает в Германию и, вероятно, им больше не удастся увидеться, и он, словно бы через силу, дал согласие на встречу. Она решила вести себя с ним холодно-отстраненно, а он неожиданно проявил бесцеремонность: стал распускать руки, чего раньше никогда себе не позволял. Казалось, он вел себя развязно от бессильного отчаяния, ощущая какую-то пустоту в душе. В конце концов уже поздно вечером он, будучи уже в сильном подпитии, грубо схватил ее за плечи и стал спрашивать:

– Ты можешь поцеловать меня там? Можешь? А? Ну давай же! Сделай это!

Сцену эту по гадливости можно было сравнить с превращением принца в уродливую лягушку, хотя ощущения были еще омерзительнее.

– Перестаньте. Прошу, прекратите! Ты сошел с ума! – закричала она, отталкивая напирающего парня.

Романтических свиданий, о которых она столько мечтала и которые представляла себе в радужных красках, у них еще не случилось; за руки они еще не держались, не говоря уже о более трепетных прикосновениях… они даже не успели обменяться проникновенными словами любви! И вообще, после тех посиделок в баре с другом-солдатом она его толком и не видела. Все это лишь усугубляло ситуацию: она не знала и не любила его настолько, чтобы простить подобную выходку. И единственным, что ее удерживало рядом с ним, заставляя кружиться по орбите так и не расцветшей любви, были слова армейского отпускника…

«Вы ему очень нравитесь. Надеюсь, вы будете счастливы!»

Он представил ей солдата как своего закадычного друга, ведь так? А другу не было никакого смысла врать. В ту пору она напоминала глупого упертого детектива, который без единой улики на руках настойчиво преследовал подозреваемого, опираясь лишь на некое призрачное шестое чувство. А убедившись в ошибочности своих умозаключений, она окончательно вычеркнула его из списка и теперь ужасно жалела об этой назначенной под предлогом прощания встрече.

Она со всей силы отпихнула молодого человека – исступленный, он был похож на безудержно рвущегося к огню мотылька. Он ударился спиной о стену и рухнул в переулке у входа в бар. Она же принялась колотить его своей сумкой без разбору по голове и плечам. Еще и еще… Пьяный в стельку парень не сопротивлялся. Ей показалось это странным. Замерев, она пристально посмотрела на него – плечи студента вздрагивали. Мокрое от слез лицо страдальчески исказилось. Почему он плакал? В голове все перемешалось. Она опрометью бросилась к автобусной остановке. Остро, до тошноты захотелось покинуть Корею. Казалось, эта земля всем своим существом отторгала ее.

Оказавшись дома, она разрыдалась. Было ощущение, будто все ее тело выпачкали в грязном липком мазуте. Судорожно умывшись, несколько раз помыв уши и руки, она стянула брюки, которых касался навалившийся на нее горе-кавалер, и швырнула их в мусорное ведро. Вот и еще один нелепый крах первой любви.

Когда, уже успев стать матерью, она с дочкой вернулась в Корею, ей довелось услышать детали произошедшего. Оказывается, на следующий день после встречи их троицы в баре, старшекурсник с солдатом и еще пара ребят отправились на море. Понятное дело, напились они тогда до чертиков. Луна в ту ночь светила на редкость ярко, а погода была не по-зимнему теплой. Рассказывали, что они вышли на пляж перед их мотелем, и солдатик бросился в ледяную воду. Остальные пытались его удержать, но тщетно – он кричал, мол, хочу остудить жар, терзающий плоть… Пока друзья, не находя себе места от тревоги, следили за ним с берега, он, рассекая серебристую гладь моря, удалялся все дальше и дальше. Он плыл и плыл, не останавливаясь. А потом, по рассказам, заплыв далеко-далеко и превратившись в крохотную точку, исчез в серебряных глубинах морской воды. И больше не вернулся.

Много лет спустя она увидела своего старшекурсника: его лицо мелькнуло в толпе демонстрантов, призывающих узаконить однополые браки. И на мучительный вопрос, долгое время саднивший в ее сердце болезненным кровоподтеком, она получила исчерпывающий ответ. Возлюбленным ее «кавалера» был тот солдат! Подумать только, она всю юность до изнеможения терзалась мыслями о произошедшем, пытаясь найти хоть какое-то объяснение тому, что было на самом деле так просто и понятно…

Лишь тогда она наконец простила и своего горемычного старшекурсника, и того печального солдата, и, пожалуй, даже саму себя за свою щенячью любовь в девятнадцать лет.

13

Перед выставкой динозавров растянулась длинная очередь. Двигаться-то она двигалась, но ожидание, судя по всему, обещало затянуться надолго. На его лице было написано: «Ну и влипли же мы…»

– Как сделаем: просто дождемся очереди и походим здесь или лучше рванем в отдел американской природы, а затем полюбуемся птицами и приматами? Или же сначала посетим исторические памятники инков, а уже после – отдел американский природы?

С усталым видом она проронила:

– Ты, наверно, страшно занят по утрам?

Ее несуразный вопрос явно его озадачил.

– Ну мучительными размышлениями о том, назначить ли деловой ланч после утреннего кофе и просмотра документации или же сначала назначить ланч, а потом уже выпить кофе и заняться документами?

Минутное замешательство – и он хохотнул, уловив наконец подвох. Ее приятно удивили ямочки на его щеках – они по-прежнему появлялись, когда он смеялся. Те самые ямочки, которые не давали ей покоя летними утрами после рассветной мессы.

– Ну, подобные размышления меня не шибко мучают, потому как следую заведенному порядку: чашка кофе, планерка, работа с документами, обед…

– А что ты делаешь? В смысле, чем зарабатываешь на жизнь? Ну или какая у тебя профессия? Я про это. Ты ведь сказал, что твой офис здесь, неподалеку? Выходит, ты не безработный.

Прошло более часа с момента их встречи, а этот вопрос прозвучал лишь сейчас.

– А, я – велогонщик! – ответил он и озорно рассмеялся.

Она легонько стукнула его по руке. Этот жест их как будто еще больше сблизил. И заметно сократил срок долгой разлуки.

– Я стулья делаю. Которые для офисов. Завод – в Южной Америке. А здесь в основном занимаемся дизайном и маркетингом.

На момент их расставания он был студентом духовной семинарии – тем, кто рассуждал о вечности и убеждал, что не свет, а именно тьма позволяет разглядеть Мироздание. И вот этот самый человек теперь мастерит стулья… Ее пробрал смех.

– Я не владелец, а всего лишь сотрудник. Но в этом бизнесе уже сорок лет.

Слова «сорок лет» прозвучали будто издалека. На ум пришел Гёльдерлин. Поэт, бросивший изучение богословия и устроившийся гувернером в знатное семейство, где пережил трагическую любовь к замужней хозяйке дома, отчего на сорок лет впал в безумие и от безысходности истошно кричал, буквально заточенный в башне… А он говорит, что вот уже сорок лет как делает стулья.

Они спустились по лестнице и, пройдя по галерее, оказались в другом выставочном зале. Здесь размещалась коллекция насекомых и птиц. Интересно, какой след оставит живность американского континента в их встрече спустя сорок лет разлуки? Избегая толпы, они в итоге забрели на выставку птиц и бабочек. Внутри стояла духота, поэтому пришлось снять пальто. Пока она раздевалась, попросив его немного подождать, ей показалось, что он смотрит в другую сторону. Однако, глядя на то, как она приближается с пальто в руках, он обронил:

– Нисколько не изменилась: все такая же стройная!

– Да ну, скажешь тоже… В любом случае thank you. Если не лукавишь, значит, возымели эффект неимоверные усилия моих души и тела.

В ответ на ее признание он рассмеялся. А она задумалась о тех временах, когда, набрав лишний вес, всеми силами старалась его сбросить. И вот здесь и сейчас, под его взглядом ее впервые осенило: все эти сорок лет она прожила, подспудно думая о встрече с кем-то. Эта мысль поразила ее до глубины души.

Ей хотелось с юмором ответить, мол, она старалась не ради сегодняшнего дня, но у нее внезапно перехватило горло. В голове пронеслись первые дни после возвращения в Корею, когда на улицах, на всех выставках и музеях – везде, где бы она ни была, ей в каждом прохожем мерещился он.

Они медленно прогуливались по залу с птицами и бабочками.

– Вон ту бабочку, по всей видимости, поймали по весне… – заметил он.

– Откуда ты знаешь?

– У нее крылья ровненькие. Особи, пойманные осенью… А! Вот эти. – Он указал на бабочек по соседству. – Приглядись хорошенько! У них края крылышек неровные. Их поймали осенью. А у весенних или летних крылья нетронутые, без повреждений. У тех же, что целый год летали по ветру, к осени крылышки порядочно потрепаны.

Присмотревшись, она действительно заметила разницу. Краешки напоминали изношенные обшлага рукавов. Это открытие повергло ее в шок. Кровь отлила, и раскрасневшееся из-за музейной духоты лицо вдруг побледнело. Он встревоженно посмотрел на нее. Ее глаза вмиг покраснели.

– Тебе нехорошо? Что с тобой?

Она не знала, что с ней. Просто вид мертвой бабочки, чьи крылышки за год перелетов так истрепались в порывах весеннего ветра, под сокрушительной силой летнего ливня и жара осеннего солнца, ужасно ее опечалил. Значит, крылышки летуньи обтрепались, потому что она старательно махала ими всю свою жизнь. Его объяснение наконец-то заставило осознать реальность происходящего: она вдруг ясно поняла, что вот здесь, перед ней – он самый. Тот, кто когда-то говорил о вечности.

– Не знаю, что на меня нашло. Никогда не думала, что даже бабочкам приходится тяжело в жизни.

За какие-то доли секунды ее глаза наполнились слезами. И он, и она – оба растерялись.

– Вот так существовать, выбиваясь из сил… слишком тяжело все это…

Она прикрыла рот рукой – столь неожиданно нахлынули на нее печальные мысли и чувства.

– Пойдем посидим и чего-нибудь выпьем! Не знаю, как ты, но я уже давно умираю от жажды, – сказал он наигранно веселым тоном.

И они двинулись в сторону кафе на цокольном этаже.

14

На улице у выхода из музея естественной истории на них снова налетел порывистый ветер. Она накинула на голову черный сестринский шарф. Он тоже надел капюшон и плотно его затянул. Центральный парк напротив музея напоминал черно-белое фото.

– В этом облачении ты словно монашка, – заметил он, шагая к Пятой авеню.

Завывания ветра приходилось перекрикивать – настолько сильными были порывы.

– Помнишь, когда-то давно ты спрашивал у меня, не хочу ли я стать монахиней? – прокричала она.

Немного подумав, он замотал головой.

– Нет, ну надо же! Сам отправлял меня в монастырь, а теперь этого не помнит! Слава богу, пронесло! Мне не нравились монашки. И не хотелось носить рясу. Школьной формы хватило – надоела до чертиков…

– Прошу простить за беспамятство… Уйди ты в монастырь – не видать нам сегодняшней встречи как своих ушей, – отозвался он и посмотрел в сторону Центрального парка. – Вон Центральный парк. Может, помнишь? В фильме «История любви» главные герои на последнем свидании катаются там на катке.

– А, да? Насчет последнего свидания не знаю, зато помню, как они встретились в библиотеке.

– Март на дворе, но из-за морозов вплоть до прошлой недели каток работал, а сегодня – не знаю. Хочешь покататься?

Его глаза, как и раньше, озорно смеялись.

– У меня сейчас только одна мысль в голове: ну и холодрыга… Терпеть не могу морскую глубину и холодный лед.

От ее слов он на секунду съежился. Затем, чуть помедлив, прямо там, на углу проспекта, взял ее под локоть и потянул за собой.

– Поехали на метро, раз дальше у нас по плану Мемориальный парк 11 сентября…

Она последовала за ним.

– Помнишь саундтрек из «Истории любви»? В исполнении фортепиано он звучит, как мерцание звезд, словно бы поют рождественские гирлянды, – увлеченно заговорил он. – А ту сцену, где они барахтаются в снегу, помнишь? Love means never having to say you’re sorry. Любовь не требует объяснений. Я обожаю этот момент…

Радостная улыбка не сходила с его лица.

– Моя машина на офисной стоянке. Я думал про нее, но сегодня пятница, и толку от машины мало, поэтому пришел пешком. Если сесть на местную линию, то надо будет сделать всего одну пересадку. Ты же не против?

Ей подумалось, каким же счастливым он выглядел в эти минуты их недолгой встречи.

Они спустились к платформе подземки. Царапающий уши ветер остался наверху, и на какое-то время стало возможно говорить, не надрывая голосов. Забравшись в прибывший поезд, они сели рядом. После той поездки в Чхунчхон в 1987 году, когда они сидели напротив друг друга, сегодня они впервые оказались плечом к плечу. Пока эти мысли проносились у нее в голове, он поглядывал на нее с выражением, будто ему не верилось, что все происходило наяву.

– Кто бы мог подумать! Я был с тобой у Центрального парка, вместе мы спустились в метро – и вот теперь сидим бок о бок… Все-таки жизнь иногда подкидывает удивительные сюрпризы!

Она размышляла, что бы значили эти его слова. Ведь он все еще ничего не спрашивал о ней. Интересно, о чем он думает? Возвращая проездной в бумажник, он показал ей фотокарточку.

– Старший внук.

Мальчишечка двух-трех лет. Вместе с дедом они стояли на лужайке в саду.

– Милый карапуз! Я тоже этим летом или осенью стану бабушкой.

– Вон оно как.

Как ни странно, он больше ничего не спросил. Только молча убрал бумажник в карман.

– Где живешь? – поинтересовалась она.

– Я? А! В Нью-Йорке.

– А район?

– Ты ориентируешься в названиях? Что-нибудь знаешь здесь?

– Лонг-Айленд знаю. В фильме «Сабрина» Одри Хепберн с гордостью заявляет, что она из этого самого Лонг-Айленда. Кстати, и в «Великом Гэтсби» тоже о нем упоминается.

– Я там жил недолго.

– О, так значит, ты не бедствуешь! Это же места обитания зажиточных людей.

– Ага, там рядышком с богатеями пристроились дома бедняков, вот среди них и наш затесался. А недавно я перебрался на Манхэттен. Поближе к офису, в Верхний Ист-Сайд.

В его словах прозвучала гордость. И она порадовалась этому даже больше, чем отсутствию оплывшего живота и лысины.

– Это ж здорово!

Он вопросительно взглянул на нее, и она пояснила:

– Раз Манхэттен, значит, отличное место, разве нет?

Он рассмеялся.

– Спасибо тебе! За то, что Нью-Йорк показал, и на метро покатал, и рассказал, что живешь в приятном районе Манхэттена!

«И за то, что жив…» – добавила она про себя.

15

Ресторан «100 миль до Кубы» разместился на участке трассы Ки-Уэст – Майами. Вдоль живописной дороги выстроились в ряд ярко-желтые деревья табебуйи, возвещающие о приходе майамской весны. После экскурсии по дому-музею Хемингуэя из Ки-Уэста их компания возвращалась обратно в Майами. По пути искали ресторан, где можно пообедать, и кто-то приметил это заведение, примостившееся на обочине. Вывеска на входе поражала буйством желто-красно-синих красок, однако стоило зайти внутрь, как перед их глазами на свежем воздухе под глицинией предстали аккуратные и чистые столы со скамейками. У входа курила тучная женщина в фартуке. Наверное, название заведения родилось из ностальгии по ее родной Кубе. Утопающий в лиловых соцветиях двор дарил отраду душе и прохладу телу. То была пышная бугенвиллея – стихотворение под таким заголовком она как-то встречала у одного поэта.

Всю ночь прохаркал кровью, И вот – перед глазами бугенвиллея! Все говорят, что ее цвет – как чудный мак алеет![21]

Они заказали рыбу, курицу и калифорнийское вино. Утомленные лица обдувал теплый и влажный бриз.

Профессор Пак заметила:

– Надо же, от этих слов – «Сто миль до Кубы» – веет неизбывной печалью…

– Лучше не придумаешь! Так и слышится тоска по родным местам…

В ожидании заказа они обменивались впечатлениями о ресторане. Темнокожий, очень симпатичный молодой человек латиноамериканского происхождения принес им холодной воды. На нем была белая рубашка с коротким рукавом и черные брюки. Наверно, из-за предстоящего завтра свидания в Нью-Йорке она мысленно принялась подсчитывать возраст юноши, чей привлекательный образ довершали черные туфли.

Вскоре принесли теплую рыбу и хрустящую жареную курицу, и вот, после пары бокалов прохладного, освежающего белого вина, профессор Пак заговорила:

– Неужто у всех в памяти сохранились лишь прекрасные мгновения первой влюбленности?

Ей по-прежнему не давала покоя первая любовь, так как у самой не было опыта юношеских романтических отношений: она была замужем за человеком, свидания с которым были первыми и единственными в ее жизни.

– Если вчерашний день с чудесным закатом и «Замороженной Маргаритой» можно считать раем, то, может, устроим сегодня продолжение под названием «Ад»? Надо же довести разговор до конца, раз профессор Ли Михо нас скоро покинет.

За время поездки в арендованном фургоне они вволю насмеялись и наговорились, и теперь напоминали стайку студентов, совершающих совместное путешествие, как это было в далекие годы их юности. Несколько дней, проведенных бок о бок, сильно их сблизили, и тема первой любви, подсказанная творчеством Хемингуэя, все еще занимала их мысли, вылившись в рассказы о своей жизни.

– Вам не кажется, что если бы мы записывали друг за другом, то у нас получилось бы что-то вроде «Тысячи и одной ночи»?

На шутку неожиданно отозвался профессор Хван, хотя до этого особой разговорчивостью он не отличался. Тот самый профессор, что зачитал им наизусть последние строки из «Судьбы» Пхи Чхондыка.

– Не знаю, удобно ли рассказывать об этом, но случилось все незадолго до нашего приезда сюда, и мне хотелось бы с кем-нибудь поделиться. Моей жене о таком лучше не знать, – заговорил он вполголоса.

Казалось, он даже немного заикался. От него веяло добропорядочностью, он производил впечатление человека примерного во всем; этот профессор в юности наверняка был круглым отличником. Он и пить-то не умел, и под этим предлогом в первый день даже отказался от вина, впрочем, сейчас он уже мог осилить пару бокалов. Говорят же, человек ко всему привыкает: к обстоятельствам, к изнеможению, к скорби и, возможно, даже к бичеванию. Ему налили второй бокал, и он заговорил.

– После армии в университете я как-то увидел одну девушку. Еще подумал тогда: «Чудо как хороша». Время от времени мы пересекались в студенческом городке, но я не придавал значения нашим случайным встречам, да и кафедры у нас были разные. И вот однажды мой друг спросил, не хочу ли я с ней разок сходить в кафе. Дескать, она его хорошая приятельница и попросила нас познакомить.

– Вот это да! – вырвался у коллег возглас удивления.

Стол обрамляли лианы лиловой бугенвиллеи, а белое вино, вобравшее солнечный свет южной страны, отливало золотом. Духоту разгонял прохладный, хоть и напитавшийся влагой ветерок.

– И вот, значит, на первом свидании мы угощаемся суши, и вдруг она заявляет, что заплатит сама. Я же, будучи старше курсом, к тому же после армии, и вообще, все-таки мужчина как-никак, этому воспротивился. И тут она предлагает, мол, давайте поступим следующим образом… Выбирайте одно из двух: либо вы позволяете заплатить мне, либо платите сами, но при этом целуете меня!

Глаза слушателей, уплетающих аппетитную рыбу, ярко заблестели.

– Погодите-ка, это что же получается? Платит или женщина, или же мужчина, но при этом он еще должен поцеловать?

Вопрос профессора Пак рассмешил Хвана.

– Ну-у, сейчас, наверно, трудно представить, но в университетскую пору, до того как располнел, среди студентов я слыл красавчиком.

– Если продолжим в том же духе, наши истории, глядишь, потянут на «девятнадцать плюс». Эдакая изюминка на прощание с Ли Михо, улетающей в Нью-Йорк, – пошутил кто-то.

– Ну надо же, какая отчаянная девушка! И как вы поступили?

– Заплатил, конечно, – сказал профессор Хван.

– А поцелуй?

Лицо профессора Хвана зарделось еще больше.

– И поцеловал…

Никто не смог сдержать детского восторга.

– Хотите верьте, хотите нет, но это был мой первый поцелуй. После него она стала моей девушкой. И я решил на ней жениться.

– В наше время так и было, – подтвердил другой профессор.

Начало 1980-х: брюки клеш, кроссовки Nike и длинные волосы. Последнее поколение, для которого подержаться за руки, а уж тем более поцеловаться само собой означало женитьбу.

– Однако она была весьма неординарным человеком. Бюстгальтеры не носила, что по тем временам дело немыслимое, и к тому же у нее было много парней. Приятели убеждали меня, чтобы я не велся на обман, говорили, дескать, опасная штучка. Но я просто продолжал верить. И намеренно больше к ней не прикасался. Я на самом деле хотел жениться и прожить вместе всю оставшуюся жизнь и потому дорожил ею.

Профессор Хван смущенно опустил голову.

– Однажды мы расстались на несколько месяцев, но так вышло, что отношения возобновились. И когда я сердечно обнял ее, она призналась: «Как же я по тебе соскучилась! Я чувствовала, мы встретимся вновь, и потому, пока мы были в разлуке, парням, которые возили меня на свидания на своих машинах, я… – профессор Хван на секунду замешкался, а потом договорил: – …дозволяла только минет».

Вмиг у всех кровь отлила от лица. Это было неслыханно: на дворе – белый день, и прозвучало это не на попойке, а во время совместной поездки, к тому же в присутствии коллег женского пола. Однако благообразное лицо профессора Хвана, выдававшее в нем до крайности благовоспитанного человека, исключало любой намек на какую-либо непристойность.

– Ого, особа-то и вправду весьма эксцентричная! – воскликнул кто-то, а профессор Хван, утирая платком пот со лба, сказал:

– Она явно отличалась повышенным либидо. Кажется, все дело в этом. Но разве женщина виновата в своем сильном половом влечении?

На мгновение она оцепенела. Словно получила удар ниже пояса. А ведь и вправду, кто может осуждать ее свободные отношения? Припомнился их берлинский разговор с госпожой Каймер о Лу Саломе.

– В любом случае вам, профессор Хван, довелось встречаться с женщиной весьма неординарной по тем временам! – резюмировала профессор Пак.

– Не знаю, возможно, это, конечно, лишь мои домыслы, но мне кажется, я ей очень нравился. Вокруг нее увивалось множество парней, и отбою от кавалеров, с кем сходить на дискотеку, тоже не было. Когда учеба близилась к концу, я повез ее к себе домой, в Кёнджу, – представить родителям в качестве невесты. Только знаете, забыл сказать, что семейство наше уже как в третьем поколении верующее, начиная с дедушки… а мои отец и мать были старейшинами крупной церкви в Кёнджу. Жилище наше представляло собой традиционный корейский ханок с длинной пристроенной террасой. И вот после знакомства с родителями мы пошли в мою комнату, где она принялась курить.

Профессор Пак начала нервно хихикать и вставила:

– И все это не где-нибудь, а в древней столице Кёнджу!

– Пытаясь избавиться от дыма, мы открыли окошко на задний двор, но тщетно – запах просочился в каждый уголок дома…

Вся компания дружно рассмеялась. Профессор Хван тоже улыбнулся краешком губ.

– Тот день для меня стал открытием: никогда не думал, что запах табака такой вездесущий и стойкий! Я-то никогда в жизни не курил… Все, начиная с моей истово верующей бабушки, и отец с матерью, конечно же, покачали головами. После одной ночевки у нас дома она, естественно, все поняла и на следующее утро уехала. В сообразительности ей было не отказать, да и чувство собственного достоинства тоже имелось, да еще какое… Ну и я как-никак старший сын, так что женитьба, если подумать, представлялась делом совершенно невозможным. Не знаю, а может, у меня оказалась кишка тонка. Поэтому пришлось с ней расстаться. Все было настолько ясно, что и она больше не искала встречи со мной. Изредка я видел ее в университете, но каждый раз с другими парнями.

– Несчастный профессор Хван!

– Начиналось все чуть ли не с эротики, а закончилось подлинной просветительской драмой!

Все рассмеялись. Как бы то ни было, время и вправду великая вещь – эдакий катализатор, которому под силу обратить трагедию в комедию.

Профессор Хван вновь утер платком пот.

– Вот тогда-то я и растолстел на почве стресса.

Кто-то предложил поднять бокалы.

– Спустя какое-то время я услышал о ее замужестве, а вскоре пронеслась молва, что она развелась. Не знаю, как родителям стало об этом известно, но они вызвали меня к себе. На тот момент я все еще был одинок и ни с кем не встречался. Они сказали: «Послушай, сынок, привози эту девушку к нам. Узнав о произошедшем, мы подумали, что теперь нам следует взять ее под свое крыло».

– Бог мой, какая порядочность! – восхитился еще кто-то.

Профессор Хван рассмеялся, а затем неторопливо продолжил рассказ.

– После многочисленных расспросов я нашел ее. Мы встретились вновь. Я принял твердое решение жениться. Но однажды узнал, что у нее регулярная физическая близость с двумя другими мужчинами. Она же объяснила ситуацию следующим образом: «Да они для меня никто, просто сексуальные партнеры! Мы с ними даже по телефону не общаемся. Не будь их, мне пришлось бы каждый божий день докучать тебе просьбами о встрече. А так я сама все уладила!»

– Ого, кажется, история снова перетекает в эротическое русло, профессор Хван! Это и впрямь напоминает «Тысячу и одну ночь», – заметил другой профессор.

На этот раз было как-то неловко смеяться.

– Да, меня это глубоко ранило. И мы расстались. Однако примерно за месяц до нынешней поездки в моем кабинете вдруг раздался звонок. Я взял трубку. Это была она.

– Ничего себе! – ахнула женская половина присутствующих…

– Прошло почти двадцать лет с момента нашего расставания. Голос, доносившийся из трубки, казался незнакомым, но, когда она спросила: «Алло! Ты меня помнишь?» – я, как ни странно, сразу же догадался, кто звонит.

– Ух ты, а профессор Хван-то у нас еще та темная лошадка.

– И что же дальше?

– Представляете, тут она говорит: «Я звоню из Китая, по дороге в аэропорт потеряла свой телефон, паспорт и кошелек. Ты же знаешь, с телефонными номерами я не дружу, но вспомнила, что ты работаешь в университете. Кое-как раздобыла твой номер. Будь другом, отправь, пожалуйста, на счет одного моего здешнего знакомого деньги на билет. А по прилете я сразу отдам». И я…

– И что же вы? – спросила она.

Профессор Хван сделал еще глоток вина. И сказал:

– Я без всяких слов, молча повесил трубку.

Все спутники враз умолкли.

– Вы боялись, что придется вновь встретиться с ней, когда, вернувшись в Корею, она захочет отдать долг? – не удержалась от вопроса профессор Пак.

– Нет, – ответил профессор Хван. – Тут же все просто, как дважды два. Потеряй она кошелек, паспорт и телефон в чужой стране, с какой стати она стала бы искать номер того, с кем рассталась более двадцати лет назад? Скорее всего, она уже обзвонила всех своих знакомых, но, не добившись результата, от безвыходности стала вызванивать свою старую любовь… Разве не такой сценарий вырисовывается? И я думаю, моя специализация на драме тут ни при чем.

Она внимательно посмотрела на профессора Хвана. Теперь-то, кажется, она понимала, почему профессор помнит наизусть последние строки эссе «Судьба».

16

Всю дорогу от метро до Мемориального парка 11 сентября бушевала стихия. Сильнейший шквальный ветер, зажатый и мечущийся между зданиями, практически не давал двигаться вперед. Он шел впереди, слегка опустив голову, время от времени оглядываясь на нее.

– Как ты там? Живая еще? – спросил он, перекрикивая завывания ветра.

– Боже, ну и ветрище! Шагу невозможно ступить! – крикнула она в ответ.

И тогда он подошел к ней. Схватившись за его рукав и согнувшись в три погибели, она зашагала рядом.

– Я спросила у своей племянницы: «Как там в Нью-Йорке с погодой? В чем ехать?» Она ответила: «Тетя, представь, что тебе предстоит подъем на Пэктусан, особенно если собираешься на Манхэттен!» Я тогда лишь посмеялась, а она ведь как в воду глядела… Это какой-то кошмар! Даже на Пэктусане ветер навряд ли так свирепствует.

Сквозь шквальные порывы донесся его смех.

– И все же в Корее холоднее. Там ветер до костей пробирает.

– Да ну, в Сеуле не так ветрено. Да и расположен он на широте пониже.

Их диалог побудил ее дописать в сердечный блокнот еще один пункт:

3. Оказывается, в Сеуле ему, студенту духовной семинарии, было очень и очень холодно…

Когда они повернули за угол здания, ветер внезапно прекратился и перед их глазами открылось неожиданное зрелище: на огромной территории, где раньше стояли башни-близнецы, раскинулись два внушительных бассейна, напоминающих водоемы с падающей водой. Не требовалось никаких слов, чтобы прочувствовать глубокий смысл, заложенный архитектором-проектировщиком в название мемориала «Отражение отсутствия». Грудь стеснило.

– Ты же слышала об этом памятнике Reflecting Absence? Наверно, название можно перевести как «Отражение небытия» или «Размышления о пустоте»… Говорят, бегущая вода символизирует слезы погибших людей и их близких.

Удивительно, но именно в тот момент ветра не было. Или она его не ощущала? Возможно, внезапно ожившие воспоминания о страшной трагедии ее просто-напросто оглушили… Хотелось поплотнее запахнуть пальто и броситься на колени. У самой кромки воды, на парапетах бассейнов, как на надгробьях, были выгравированы имена погибших. Здесь словно в десятки тысяч раз умножились те пустующие стулья в берлинском доме профессора Каймера, на которых мог сидеть отец. И нескончаемые потоки слез текли с этих надгробных плит. Вот и у Руми в его стихах каждый «надгробный камень» плакал, точно водяная мельница. Тут и там над именами виднелись цветы. Минуло целых двадцать лет, но сюда по-прежнему приходили люди. Поражало отсутствие промозглого ветра. В абсолютной тишине, не проронив ни слова, она обошла мемориал. В одном месте под белой розой рядом с именем женщины увидела надпись: «И ее нерожденный ребенок». Руки молитвенно сжались.

Перед лицом смерти мы заново переосмысливаем… нет, не что есть смерть, а что есть жизнь…

Купив билеты, они вошли в здание Музея 11 сентября и, минуя пирамидальный вход, встали на эскалатор, ведущий под землю. Так начался их спуск с нулевого уровня Граунд-Зиро.

– Вон тот стальной каркас поддерживал рухнувшую Северную башню.

Взглянув по направлению его руки, она увидела что-то вроде громадной стены, исчезающей в недрах земли, куда хода нет. Если живительная тень пальм Майами и дивный закат Ки-Уэста были раем из мечты, то теперь, миновав беснующийся в стихии Манхэттен, олицетворяющий наземный мир, они начинали сафари в преисподнюю, где вместо рыкающих львов и тигров бродит смерть.

– А вон там – лестница, что спасла бесчисленное количество жизней. Вот только пожарные, поднимающиеся навстречу спускающимся, все до единого погибли.

Подняв голову, она увидела огромную стену, на которой была высечена цитата римского поэта Вергилия: «No day shall erase you from the memory of time».

«Никогда не наступит день, что сотрет вас из памяти времени».

17

В семинарии в Хехва-доне, в комнату посещений, он вышел к ней завернувшись в толстый шарф, сказав, что простужен. Глаза запали, лицо изнуренное и скорбное. Тогда был такой же весенний день с пронизывающим ветром. Он протянул ей, выпускнице старших классов, английский журнал. С обложки смотрело благообразное лицо епископа.

– Архиепископ Ромеро. Из Южной Америки. На прошлой неделе ушел из жизни человек, который в одиночку сражался на стороне бедных. Погиб смертью мученика. Его застрелили ультраправые реакционеры прямо во время мессы, которую он проводил.

Судя по всему, в память о погибшем епископе он держал строгий пост. Простуда тут была ни при чем.

– Здесь его интервью, напечатанное незадолго до гибели.

Устроившись с ней рядом, он раскрыл журнал.

– У тебя же с английским хорошо?

От него веяло какой-то странной стылостью. Сидя подле нее, он водил пальцем по строчкам в журнале, зачитывая вслух:

Как вам известно, я родился в бедной семье. Были времена, когда и мне приходилось голодать. Однако после поступления в духовную семинарию в Риме в процессе учебы я начал забывать о своем происхождении… Да, я изменился. Хотя на самом деле я всего лишь снова обрел свой дом.

Братья и сестры, я рад тому, что нашу церковь преследуют из-за неравнодушного отношения к бедным и заботы о них.

Пусть однажды они захватят радиостанции и закроют газеты, лишат нас слова или даже отберут жизни у наших священников и епископов, останетесь вы – народ! Даже без священников каждый из вас станет рупором Бога и гласом пророка, а значит – посланником!

Мир, в который мы верим, – это плод справедливости!

Дочитав до этого места, он умолк, словно у него перехватило дыхание от нахлынувших чувств.

– Не предпринимай он ничего, его бы не тронули. Не поддержи он бедных, закрой он глаза на остальное, ему бы ничего не угрожало. Затронь он лишь поверхностно этот вопрос, его бы даже зауважали. Однако он не оставил без внимания нуждающихся и изо всех сил, от всей души защищал их интересы.

У него точно ком в горле застрял: указывая пальцем на следующий абзац, он не смог выговорить ни слова. Неуверенно, с запинками она прочитала следующие строки:

Поверьте мне! Любого, кто посвятит себя бедным, постигнет та же участь: ничего не остается, кроме как разделить их судьбу. А участь бедняков в Сальвадоре – это похищения, пытки, застенки, после которых обнаруживают их мертвые тела.

Если им удастся убить меня, прошу довести до их сведения: я прощаю и благословляю убийц. Надеюсь, со временем они осознают, что зря потратили время. Даже если умрет какой-то один епископ, Божья Церковь и народ будут жить!

– Не могу поверить! Еще при жизни он говорил о прощении и благословении убийц… Его слова о страданиях даже прекраснее самих страданий…

– Не слова, а жизнь! – прорвалось у него сквозь стиснутые зубы. Он находился в каком-то нервном возбуждении.

Тогда она не могла до конца понять, что его мучило. На тот момент отца еще не схватили. Только спустя месяц с небольшим, однажды на рассвете, к ним вломятся какие-то незнакомцы и без ордера на обыск и арест перевернут весь дом вверх дном, словно какое-то ворье, после чего, почти силком заставив отца переодеть пижаму, уведут его туда, где подвергнут жестоким истязаниям. И лишь тогда наконец все это дикое варварство, коснувшись непосредственно ее, перестанет быть абстрактным понятием; ну а пока его слова просто звучали пугающе.

Однако кое-что у нее все же отложилось в памяти. Под статьей была фотография погибшего епископа. В гробу полное достоинства лицо усопшего выглядело умиротворенно, напоминая зажиточного священника, которого Господь призвал на Небеса во время вечернего чтения в своем кабинете. Кажется, его губы даже тронула легкая улыбка. Ей тогда это показалось странным. Ведь когда тело пронзила предательская пуля, он, по идее, должен был пережить адскую боль. И пусть это всего мгновение, тем не менее… черты лица должно было исказить страдание еще до того, как мозг взял бы ситуацию под контроль. Однако от почившего епископа исходила умиротворенность. На фотографии с места трагедии убитый наповал Ромеро лежал с окровавленной головой, но весь его облик излучал безмятежность. Значит, непосредственно перед смертью тела, прямо перед тем как душа (если она есть) покинула это тело, что-то расправило его телесную оболочку, искаженную болью? Получается, даже когда тело смертельно ранено и умирает, лишь душа, оставаясь абсолютно невредимой, напоследок прибирается в некогда родном пристанище, приводит его в должный вид и спокойно покидает свою телесную оболочку? Так же почтенный домовладелец проводит перед переездом тщательную уборку.

Его измученный вид вынудил ее сократить время визита и пораньше уехать домой. От семинарии в районе Хехва-дона она дошла пешком до 5-й Чонно и села на первую линию метро. После станции «Намён» поезд вынес ее на поверхность, пересек реку Ханган и повез к дому. Так было всегда. В этот час на Хангане ярко алел закат. Стук колес напоминал ей тот самый поезд, где произошла их первая встреча. И потому она частенько садилась на первую линию метро и шла домой пешком, хотя это был не самый близкий путь. Через несколько дней от него пришло длинное письмо, в котором он тоже упоминал Ромеро:

«Ни одно заявление не способно сформулировать всего, что можно сказать. Никакая молитва не выразит в полной мере нашу веру. Любая исповедь несовершенна. Никакая пастырская забота не приведет к полному единению с прихожанами. Никакая деятельность не сумеет довести миссию церкви до совершенства. Ни одна цель не может охватить всего.

Прошу вас, не оскверняйте свои руки несправедливостью, убийствами и истязаниями! Я люблю вас!»

Процитировав слова убитого священника, он продолжил:

Церковь не встала на защиту Ромеро. Епископы, забывшие свою былую нищету и принявшие сторону богатых, еще и донесли в Ватикан на Ромеро, обвинив его в симпатиях к коммунизму. Просыпаясь по утрам, он видел, что улицы усеяны трупами людей с пустыми глазницами и ободранной кожей после ночных пыток. Подобная смерть грозила и ему, но он не отступил.

И я подумал: быть священником – значит быть готовым к тому, что тебя вот так оклевещут и убьют, а еще – быть готовым умереть за других. Кроме этого, я подумал вот о чем: корейская церковь больше не бедна, корейские священники далеки от нищеты, но смогу ли я бедствовать в одиночестве? Смогу ли я вступить на этот путь, прекрасно зная о предстоящей смерти в случае, если в одиночку выйду на защиту бедных? Смогу ли я стать таким священником? В прошлом году студенты в Пусане и Масане падали на землю, пронзенные штыковыми винтовками. Их хватали, пытали и запирали в тюрьмах. Смог бы и я, даже под угрозой истязаний и смерти вместе с ними от штыков, жить как Ромеро и умереть как Ромеро?

Она помнила то письмо еще и потому, что это был первый и последний раз, когда он подобным образом излил свои душевные терзания ей, можно сказать, совсем еще юной девушке. В ту ночь она помолилась. И, насколько позволяет память, это была отчаянная молитва от всего сердца.

«Боже, я уступлю. Прошу, позволь этому человеку стать священником, как он задумывал. Но есть условие! Не допусти, чтобы он был убит, как архиепископ Ромеро. Пожалуйста, помоги ему стать хорошим священником, который сможет остаться в живых, даже заступаясь за нуждающихся. Я благодарю Тебя и верю, что все исполнится, если на то будет Твоя воля. Как и у Рильке, лишь Ты и я будем знать об этой молитве, и для Тебя, Господи, не укроется этот крик моей души».

А потом наступил май. Отца забрали и выпустили приказ о временном закрытии высших учебных заведений. Ему пришлось покинуть общежитие семинарии и вернуться в наш католический храм. Позже пронеслись слухи, что он, семинарист, пропускает мессу и увлекается спиртным.

Моя мать день за днем тщетно оббивала пороги следственного отдела безопасности в Намён-доне, но каждый раз возвращалась ни с чем, сетуя, что адвокат всячески пытается помочь, но все без толку.

Дома мать не отходила от телефона и, вцепившись в трубку, то и дело срывалась на крик:

– Разве ж так можно? Неужто позабыли, что для вас сделал мой муж, профессор Ли? Когда в Германии у вас были проблемы с визой, вы ведь сразу к нам прибежали… И между прочим, целый месяц тогда у нас дома жили, и мы вас как родного привечали. Неужели совсем забыли, как старался профессор Ли посодействовать вашему делу?

После того как отца забрали, прежде без устали дребезжавший телефон смолк.

– Вот видишь, Михо, заруби себе на носу: люди – такие. Когда у других беда, трусливо поджимают хвосты и уносят ноги, будто и не знались никогда. Твой отец ради них в лепешку разбивался, а они…

И для матери, и для нее самой предательство друзей, учеников и знакомых отца, которые раньше постоянно захаживали к ним, было настолько же невыносимым, как и тюремное заключение, и пытки отца.

– Как этот человек может так поступать? Он ведь часто обращался к отцу за помощью, а стоило попросить мне – только его и видели: теперь и на звонки не отвечает, и вообще пропал из виду.

Она училась в выпускном классе. И тогда ей впервые довелось испытать то, что впоследствии повторялось бесчисленное количество раз: когда во время негаданной беды люди, на которых ты рассчитывал, точно по мановению волшебной палочки внезапно куда-то испарялись, руку помощи в трудную минуту протягивал совершенно посторонний человек…

Даже с наступлением лета ртутный столбик не поднимался, а ее успеваемость стала стремительно падать, скатываясь ниже некуда. В церковь тоже не тянуло: разочаровалась в людях. Это было стылое и горькое лето рухнувших надежд, когда слухи о зверских расправах над тысячами людей в Кванджу расползались вокруг черным туманом.

18

– Тогда погибло 2977 человек, из них около 2600 человек – здесь.

Она кивнула.

– Я помню, те трагические события весь день показывали по телевизору. У меня и сейчас эти кадры перед глазами стоят, я ведь в тот год только начала преподавать в моем нынешнем университете.

– Ну вот. А наш средний учился в школе неподалеку. Я примчался сюда в тот день. Слава богу, сын не пострадал, а я стал помогать здесь вместе с другими волонтерами.

На огромном экране повторялся момент теракта: пассажирские самолеты врезаются в башни-близнецы. 11 сентября 2001 года. Найдется ли среди землян человек, живший в XX веке и встретивший XXI, способный забыть эту трагедию? Когда она вошла в помещение с фотографиями погибших пожарных, у нее начали подкашиваться ноги. Там было слишком много смертей – зрелище, которое живому вынести не под силу.

– До сих пор не могу забыть ту ужасную пыль. Она стояла в воздухе, не оседая, больше недели. Но что потрясло больше всего, так это самоотверженность людей. В жилетах с американскими флагами мы действительно выкладывались на все сто, чтобы помочь восстановлению.

Она вскинула на него глаза. Внезапно пронзила мысль: а ведь он в конечном счете теперь американец корейского происхождения. В 1979 году единственными людьми из ее окружения, заявившими, что убийство Пак Чонхи – это приговор истории, были ее отец и он, тот самый студент духовной семинарии, рассказывавший про свой недельный молитвенный пост из-за работниц, которых арестовали при попытке создать профсоюз. И лишь он и отец не считали этих женщин коммунистками. Когда Чон Духван, главный виновник резни в Кванджу, 12 декабря 1979 года двинул свои войска в Сеул, опять же лишь он и отец говорили об ответственности американских военных за произошедшее, так как те попросту закрыли глаза на возникшую ситуацию. И вот теперь, через сорок лет после их расставания, он беседует с ней в самом сердце Америки – на Манхэттене, на нулевом уровне Граунд-Зиро, гордясь жилетом с американским флагом. Можно было провести аналогию с иудеями, которые после длительного египетского рабства, проскитавшись сорок лет в пустыне, превратились в израильтян. Так и он, по всей видимости, за сорок лет, проведенных в США, сильно изменился.

Они шли по подземному миру, минуя разбитые пожарные машины, искореженную арматуру и выстоявшую дамбу Гудзона. Следы смерти не кончались. Она присела передохнуть, он же купил где-то две бутылки воды и протянул ей одну. Затем ни с того ни с сего выпалил:

– А помнишь море, куда мы тогда ездили?

Вопрос поразил ее до глубины души. Не верилось, что он до сих пор помнит ту поездку, и удивляло, почему спрашивает об этом сейчас.

– А как же. С моей-то памятью! Ты имеешь в виду остров Монюдо? Что в Желтом море?

– Точно, Монюдо! Тебе тогда, по-моему, года два до выпуска оставалось, это был объединенный летний ретрит для средних и старших классов.

От берега было довольно далеко, но глубина казалась не такой уж большой.

Желтое море отливало изумрудно-оливковым. От сияющих лучей солнца морская гладь будто просвечивала насквозь. Воздух был влажным и душным; теплая, как ласковые объятия горлицы, вода, казалось, не хотела отпускать купальщиков. Его голова и головы остальных ребят торчали над безмятежной гладью бескрайнего моря, словно резиновые мячики. Время от времени их смех долетал до берега, отражаясь от поверхности воды. Она в одиночестве стояла на холме, поросшем соснами, что тянулись своими изогнутыми стволами в сторону моря, которое хорошо просматривалось отсюда. Из-за боязни глубины она не могла присоединиться к купающимся.

Она плескалась с подругами на мелководье, где ноги доставали до дна. Во время перекуса на берегу он предложил:

– Давайте подкрепимся и заплывем подальше!

Ей во что бы то ни стало хотелось привлечь его внимание, и она решительно возразила:

– Не могу. Из-за воспоминаний, как чуть не утонула в детстве. Всякий раз, когда попадаю на глубину, у меня внезапно немеет все тело, и я начинаю тонуть.

Тогда он добавил с озорной улыбкой:

– Со мной не страшно. К тому же, Роза, ты ведь отличная пловчиха.

– Говорю же, не могу. Плаваю-то я очень даже неплохо, но, как только дна не оказывается под ногами, мое тело непроизвольно застывает. Так что, заплыв на глубину, я утону.

– Да не переживай, пойдешь ко дну – я тебя вытащу! Айда все вместе! Ну, на старт!

Ребята вприпрыжку бросились в воду вслед за ним. Перескакивая через прибрежные волны мелководья, он оглянулся на нее. Она же, пятясь назад, покачала головой. Он помахал рукой, приглашая присоединиться, но она осталась на берегу, ужасно завидуя тем, кто поплыл с ним далеко на глубину. Чтобы хоть издали полюбоваться на него, она взбежала на холм, откуда хорошо просматривалось море.

Немного погодя ребята вернулись. Он приблизился к ней, даже не успев обсушиться, стряхивая на ходу капли воды.

– Другие добровольцы имеются? На этот раз заплыв еще дальше. Всячески приветствуются те, кто боится глубины.

Даже несмотря на свой юный возраст, она понимала, насколько смешно звучат его слова. Будучи студентом духовной семинарии, он не мог и не должен был выказывать свои чувства по отношению к ней, но хотел, чтобы его любовь, которую не следовало обнаруживать, была все-таки замечена. Она помотала головой.

– Говорю же, нет. Иначе утону.

Отхлебнув из бутылки воды, он взглянул на нее.

– Ведь мы с тобой вдвоем в тот день заплыли-таки далеко на глубину.

Показалось, будто со свистом налетел вихрь. Такой же сильный, как ураганный ветер, унесший Дороти в волшебную страну Оз.

– О чем это ты? Я не могу плавать на глубине.

Он прыснул от смеха, издав звук сдувающегося шарика. И, видимо считая, что в этом не может быть никаких сомнений, твердо и спокойно заявил:

– Можешь. Вместе со мной.

У нее вдруг закралась мысль, что это действительно правда. Потом она подумала: «Монюдо. Интересно, почему в этом подземном пространстве, переполненном свидетельствами о смерти, он вдруг извлекает из хранилища памяти самое яркое мгновение их жизни?»

19

Как заплывала на глубину, да еще и с ним вдвоем, она так и не вспомнила. И вообще, на ее памяти не было случая, чтобы она плавала далеко на глубоководье. Хотя повода усомниться в его словах тоже не находилось. Внезапной волной нахлынуло замешательство. Вроде бы надо было что-то сказать, но что и как?..

Он взглянул на часы.

– Я заказал в ресторане столик на семь. Так что нам потихоньку надо выдвигаться. Как уже говорил, вечером в пятницу такси не поймать. Давай поедем на метро! Нужно трогаться прямо сейчас.

Она молча последовала за ним. Неважно, заплывала она далеко на глубину или нет… на нее вдруг навалилась усталость этого дня с предрассветными сборами в отеле, перелетом и сегодняшним маршрутом. Когда они миновали несколько залов с памятными вещами погибших, показался эскалатор, ведущий обратно на поверхность. Она шагнула на ступеньку первой, а вслед за ней и он.

– Если подумать, это было действительно опасно. Мы могли и погибнуть тогда, – снова заговорил он, стоя ступенькой ниже, отчего они сравнялись ростом.

Она поняла, что он опять говорит о море, но его слова не пробудили в ней абсолютно никаких воспоминаний. Странно, ведь она всегда гордилась отличной памятью.

– Так уж и опасно? Дело-то происходило на пляже, – отмахнулась она, считая бессмысленным сейчас вытаскивать из забвения старую историю.

Эскалатор меж тем выносил их на земную поверхность.

– Нет, мы в тот день реально рисковали. Если бы тогда на глубине, не дай бог, накрыло внезапно налетевшей шальной волной, нас обоих бы унесло далеко в море.

Только она хотела возразить, что фобия глубины, которая не прошла и по сей день, не пустила бы ее в тот день на глубину, как он продолжил в своей обычной бормочущей манере:

– Хотя кто знает, может, оно было б и к лучшему, если бы мы погибли там вместе.

– А? – громко воскликнула она, решив, что ослышалась.

Эскалатор уже почти достиг земли, возвращая их в холодную стихию ветра.

– Говорю, было бы неплохо умереть вместе, – усмехнулся он и негромко добавил: – Это больше походит на жизнь…

Складывалось впечатление, что он произносил эту фразу не первый раз, настолько естественно она прозвучала в его устах. Ее смятение усилилось в разы, превосходя даже замешательство, которое мог бы вызвать внезапный прилет НЛО c белобородым старцем на борту, который заявил бы: «Бабушка, я твой внук, и теперь мы будем жить вместе!» Может, здесь, в Нью-Йорке, он соприкоснулся со слишком большим количеством смертей, что и навело его на подобные мысли? В голове не укладывалось. Если бы их заплыв был опасным, она непременно бы об этом помнила.

Эскалатор вынес их на поверхность. Сначала она, а потом и он ступили на землю.

Стоило им подняться наверх, как они снова оказались во власти штормового ветра и серой мглы. Оба шагали молча. Она вдруг задумалась о значении слова «граунд-зиро». Вообще-то, этот военный термин подразумевает точку взрыва ядерного заряда или эпицентр радиационного воздействия, но после террористических атак 11 сентября это словосочетание стало именем собственным, обозначающим место обрушения Всемирного торгового центра. В словарном определении нулевой уровень, или граунд-зиро, звучит как точка падения бомбы, то есть место на земле, непосредственно над или под которым произошел ядерный взрыв. Она почувствовала, что и в ее душе взорвалась какая-то гигантская бомба. Но ощущение и осознание произошедшего еще не настигли ее. Также она знала, что взрыв, возможно, произошел не сейчас, но реакция была той же – полнейшая апатия.

Они вошли в новое здание Всемирного торгового центра, чтобы сесть на метро. Если Мемориальный парк был средоточием смерти, то здесь царило средоточие жизни: светло, просторно и фешенебельно. Живые потоки посетителей двигались в разных направлениях. Она помнила, как в тот трагический день люди с сотого этажа летели вниз маленькими точками, напоминая опадающие листья. Все они разбились насмерть. И пожарные, устремившиеся наверх, тоже погибли. Теперь же в оживленном центре с обилием товаров бурлила жизнь. Неужто продай-купи и шагай-беги и есть те самые атрибуты жизни? А в тот роковой день такие же люди за доли секунды обратились в прах?

– Тут обычно делают фото на память: если встать у перил, вся площадь Торгового центра внизу видна как на ладони.

К нему снова вернулся тон заправского гида по Нью-Йорку. До этого, в Мемориальном парке, было не до фотографий, поэтому сейчас показалось неплохой идеей сделать памятный снимок на фоне Центра.

– Думаешь?

Она подошла к перилам и выпрямила спину, готовая для снимка. Он же глядел на нее немного сконфуженно.

– Дай мне твой телефон.

– А?

Большинство людей в подобной ситуации, даже не очень близкие, предложили бы сфотографировать на свой телефон, но он свой мобильный из кармана не вытащил.

– А, хорошо.

Ей пришлось довольно долго копаться в огромной сумке для покупок, прежде чем она извлекла сотовый. Вообще-то, видя, что поиск затягивается, он мог бы просто сфотографировать на свой телефон и позднее переслать фото (ведь они на связи), однако ж он все долгие минуты, пока она рылась в недрах необъятной сумки, просто отрешенно стоял в стороне. Чувствуя неловкость, она вновь подошла к перилам, он сделал снимок. Когда же возвращал телефон, ей показалось, что он как-то весь поник. Увидев явно неудачную фотографию, она захотела тут же ее удалить. Пригляделась повнимательней. Изображение было смазанным. «Так у него, похоже, руки дрожали!» – пронзила внезапная догадка. Не мешало бы добавить еще один пункт в ее сердечный блокнот:

1. Бормочет, как человек, живущий в одиночестве.

2. Слышит упреки, что ему на всех наплевать. Возможно, от жены или же от матери.

3. Оказывается, в Сеуле ему, студенту духовной семинарии, было очень и очень холодно…

4. …

Но так ничего и не написала.

– Пойдет фото? – направляясь к метро, поинтересовался он.

– Ну-у, скорее нет, чем да… Если честно, я бы его удалила.

Он хохотнул.

– А ты все такая же прямолинейная: эмоций своих не скрываешь и поступаешь, как сердце прикажет.

Она стерла с лица улыбку и внимательно на него посмотрела. Поразительно, как же хорошо он помнит о ее слабостях. А ведь то же самое говорил и ее муж. Между ними вдруг возникло гнетущее напряжение.

– Ну и хорошо. Тебя это совсем даже не портит. Никого милее в своей жизни я не встречал.

Она до сих пор не понимала, почему он тогда сказал это. И вообще, что означали его слова «было бы неплохо умереть вместе в том далеком море»… И как только в ее голове возник вопрос: «Да что он, черт подери, имеет в виду?» – с ее губ сорвался крик. Уже после пришло осознание, что так из нее выплеснулся гнев. Во время этой вспышки она пошатнулась, и он, испугавшись, хотел подхватить ее под руку, но она в сердцах грубо и резко его оттолкнула. Ей и самой было непонятно, что с ней происходило.

– Зачем ты говоришь все это?

Она не смогла произнести в конце фразы «только теперь». Но, стоя там, на просторной, сияющей великолепием площади Всемирного торгового центра, она хотела добиться от него ответа. Хотела задать тот самый вопрос, который привел ее сюда; вопрос, который подпитывал ее чувство вины все эти сорок лет: «Зачем ты мне, старшекласснице, говорил все те слова и почему не пришел на детскую площадку, хотя я сказала, что буду ждать? Отчего не отвечал на письма? А потом почти сразу женился на другой… И после всего этого… сейчас ты вдруг заявляешь… что было бы лучше нам тогда умереть и что никого милее в жизни ты не встречал?! Что все это означает? А? Ответь мне!»

Что-то подступило к стиснутому горлу, будто готовое вырваться наружу… Мысли пришли в полное смятение.

«Странное дело… но за минувшие годы я ни разу не пыталась найти ответы на эти вопросы».

Оба в замешательстве замерли в поражающем своим масштабом и великолепием пространстве Всемирного торгового центра. Он – бледный как полотно, словно прочитал все ее мысли. На ум пришли строки Пхи Чхондыка: «…было бы лучше, если бы последнего свидания не было». Мелькнуло желание сбежать отсюда прямо сейчас. Ее мучило раскаяние из-за того, что она согласилась на эту встречу. Как и вопрос: что, черт подери, значил ее внезапный всплеск злости и гнева? Загадка…

– Мне не хочется просить прощения.

После ее слов он на мгновение напрягся, а затем с улыбкой ответил:

– И не надо. Давай не будем говорить подобные вещи друг другу.

Они снова спустились в подземку, чтобы сесть на поезд.

– Я и сестру позвал на ужин. Помнишь ее?

Конечно, она помнила его миловидную сестру, которая была намного младше и пухлее своего высокого и худощавого брата.

– Как не помнить. А она тут? Мы с ней тоже были довольно дружны, – живо отреагировала она, на что он ответил:

– После того как я оставил семинарию, вся наша семья переехала в США.

– В год моего поступления в университет? Когда я уехала из того района?

– Да.

Ах вот оно что! Теперь стало понятно, почему на ее письма не было ответа. Ненастные ночи в Берлине. Сигналы бедствия, посылаемые ему с другого конца света, будто передаваемые азбукой Морзе, так и не достигли адресата. Неужели обида в том числе и за это таилась в недавней вспышке гнева? С одной стороны, она была рада встрече с его милой младшей сестренкой, а с другой – это ее немного расстроило. Как-никак ей все же хотелось за ужином хотя бы после бокала вина спросить: «Почему ты сказал мне те слова? И почему в итоге так и оставил меня без ответа?»

Но раз его сестра к ним присоединится, этому не бывать. И тогда она решила похоронить в душе все вопросы, что зрели в душе сорок лет. Если он позвал на ужин сестру, значит, не расположен говорить по душам, а посему пора уже и ей предать забвению дела минувших дней. Ведь, в общем-то, встретилась она с ним не только ради любопытства.

Они снова вернулись в северную часть Манхэттена. На светофоре он сказал:

– Видишь там? Это мое излюбленное место. Стейк-хаус «Смит и Волленски».

Он отвел ее на несколько шагов назад.

– Смотри! Посреди стоэтажных небоскребов это единственная двухэтажка!

Приземистое здание твердо стояло на земле в самом средоточии гигантов Манхэттена.

– Надо же, оказывается, в этом дорогом районе есть древнее ископаемое, подобное динозавру!

И снова пришло в голову: а ведь этого ресторана не было в его утреннем списке заведений. В жизни часто так бывает: мы изо всех сил пыжимся, что-то планируем, ломаем над чем-то голову, а в результате все складывается совершенно не так, как мы задумывали.

20

Его сестра преобразилась таким же образом, как рыжий котенок превращается в рыжую кошку, белый щенок чиндо[22] вырастает в белую псину, а черный медвежонок становится черной медведицей. Она рассказала, что заведует фирмой, консультирующей корейцев по вопросам обучения и вступительных экзаменов в американские вузы. Судя по всему, она сделала неплохую карьеру и добилась весомых успехов. И хотя ей перевалило за сорок, она оставалась такой же миловидной пышечкой, на лице которой нет-нет да и проглядывали детские черты. Радость была бурной, будто они вовсе и не разлучались на долгие сорок лет.

Если задуматься, время напоминает глубоко промерзший ледник. Расколоть и проникнуть внутрь кажется невозможным, но взгляд назад позволяет увидеть, что важные вехи, накладываясь друг на друга, проносятся весьма быстро – иногда счет идет на века. Казалось чудом, что, когда-то юные девчонки, они, давно уже перешагнув границу среднего возраста, преодолели необъятный, как море, временной массив и оказались лицом к лицу в самом центре Манхэттена.

Содержимое тарелок со стейком и салатом, а также вино в бокалах убывало на глазах. После ее неожиданной гневной вспышки во Всемирном торговом центре они по вполне понятным причинам не могли избавиться от скованности. И если бы не его сестра, она, возможно, не выдержав неловкости, просто встала бы из-за стола и ушла, толком не поев. Оставив на тарелке больше половины стейка, она налегала на вино. После ветреной улицы в помещении было душно, а выпитое на голодный желудок спиртное распалило нутро. Обсудив последние новости, она заметила, переводя разговор на прошлое:

– На следующий год после переезда из нашего района я уехала в Германию, в Берлин.

Подцепляя вилкой салат, его сестра отозвалась:

– А мы про тебя все знаем. О, кстати, ты их захватил? Сборники переведенных стихов Гёльдерлина и прозу Рильке? Он всегда держал их при себе. Там ведь напечатана твоя биография.

Она ошарашенно посмотрела на него. Он же безмолвно резал стейк, не говоря ни да ни нет.

– А еще…

Сестра собиралась что-то добавить, но осеклась.

– Так или иначе, мы были в курсе, что ты в Германии.

До нее вдруг дошло, что за сегодня он ни разу не спросил про ее жизнь. Так, значит, он все про нее знал! В груди как будто вновь вихрем пронеслось щемящее чувство.

– Недавно я побывала в том районе, проезжала мимо наших домов. Там все по-прежнему.

– Ух ты, правда? И ты до сих пор помнишь наш дом?

– А как же! Я и номер телефона помню! 1208 – он совпадал с номером квартиры.

От этих слов он слегка вздрогнул.

– Вот это да! Я впечатлена.

– Роза всегда отличалась хорошей памятью, – наконец после долгого молчания вступил он.

Беседа о прошлом продолжалась.

– Сначала в Америку уехал брат, а мы уже года через три, где-то в восемьдесят пятом году, к нему присоединились.

Она вспомнила его давешние слова о том, что вся семья мигрировала в Америку в восемьдесят втором, то есть через год после ее переезда из старого района. А если это не так, значит, кто-то получал ее послания. С письмами ситуация была непонятной, но она решила не копаться в прошлом и спрашивать ни о чем не стала.

– У мамы вашей тоже все хорошо? – сменила она тему.

– Да. Мама живет со мной в Нью-Джерси. В корейском квартале. Я ведь одна.

Она не стала уточнять, что значит «одна»: в разводе или просто не замужем. Наверное, за долгие сорок лет все эти вопросы потеряли актуальность… Сестра добавила:

– Кстати говоря, мама каждый день просила меня за вами двоими следить… до сих пор не могу забыть.

– Да ну! Правда?!

Сестра задорно рассмеялась, а вслед за ней и она. Какое-то жизнерадостное веселье накрыло их с головой, – может, причина была во второй по счету откупоренной бутылке вина. Однако признание звучало интригующе. Она не помнила, знала ли ее их мать, особа достаточно известная в их церкви. Во время церковных мероприятий эта женщина приходила в однотонном ханбоке, а волосы всегда были безупречно убраны наверх в классическую укладку. Поговаривали, что ее сын поступил в духовную семинарию не по своей воле, а из желания оправдать надежды матери, мечтавшей о сыне-священнике.

– Я ведь потому и увязалась за вами на Монюдо! Из первоклашек средней ступени я, скорее всего, была единственная. Помню, ходила за тобой хвостом, посматривала да поглядывала…

Непонятно почему она громко расхохоталась. Все-таки хорошо, что к ним присоединилась его сестра. Можно даже сказать, что с ее появлением их свидание наконец-то стало похоже на реальную встречу людей, увидевшихся после сорокалетней разлуки.

– Я не отходила от тебя ни на шаг и даже ночью спала рядышком. Сейчас-то братец уже прилично постарел, волосы поредели, но тогда старшие девчонки в церкви сходили по нему с ума, поэтому мама и переживала.

Бросив на него взгляд, она увидела, что он улыбается.

– Да ну? Что-то я такого не припоминаю, – отозвалась она, однако сестра продолжила как ни в чем не бывало:

– А помните тот костер в лагере? Когда брат играл на гитаре, а мы все пели до поздней ночи? Иногда я отлучалась в туалет, а вернувшись, замечала, что все старшеклассницы подсаживались поближе к брату. Они использовали любую возможность, чтобы оказаться рядом с ним. Но ты, Роза, была ого-го, настоящий кремень! Ты одна не шла ни на какие ухищрения, продолжая сидеть на своем месте, не сдвинувшись ни на миллиметр. А ты ведь находилась на приличном расстоянии от брата. В тот вечер остальные девчонки жаловались по дороге в туалет… что, мол, толку садиться рядом, если брат Иосиф только и смотрит на Розу Ли Михо… Глаз не сводит… Я все это на ус мотала, чтобы потом матери точь-в-точь доложить. О боже, мне уже за пятьдесят, а я почему-то до сих пор все это помню! Недаром, значит, говорят, что в старости хорошо помнятся лишь события из детства, а все остальное моментально вылетает из головы…

Всех троих рассмешило ее шуточное замечание. В ушах как будто зазвучала далекая мелодия… Как же забавно они выглядели в допотопных брюках клеш и аляповатых рубахах с огромными воротниками, распевая во все горло песни «Я ракушки соберу, и на нитку нанижу, и повешу ей на шею…» или «Уляжется шторм, и утихшие волны позволят прийти из-за моря той, что так жду…».

Ночь, горящий костер, возле которого он играл на гитаре, а молодые учителя воскресной школы разносили угощение. Безмятежный Монюдо. Удивительный остров, где с холма, поросшего изогнутыми соснами, далеко-далеко просматривалось необъятное море.

Приятно вспомнить те счастливые дни. В ту пору море было теплым и спокойным даже ночью.

21

Вина в третьей по счету бутылке оставалось на самом донышке, на город за окнами опустился вечер. Заказанная дополнительно тарелка сыра тоже почти опустела, да и их встреча постепенно двигалась к финалу. И если бы не следующие слова сестры, их посиделки закончились бы в обычной дружественной атмосфере.

– Прости меня, пожалуйста! Я во многом тебя обманывала. Тогда думала, так надо… Мы с мамой опасались, что брат однажды заявит: «Все, ухожу из семинарии и женюсь на Розе». И хотя мы ухватились совсем не за то, хватка у нас была железная.

Она вскинула голову, не скрывая своего напряжения.

– Неужели ты получила все письма из Германии? Все до одного?

Хоть она твердо решила не ворошить прошлое, любопытство все-таки взяло верх. В психологическом опыте про слона, когда велят не думать про ушастого гиганта, у испытуемого, наоборот, все мысли лишь о слоне. Вот и она, запретив себе спрашивать про письма, на протяжении всей встречи продолжала думать о них, и потому вопрос сорвался с языка сам собой, помимо ее воли.

Сестра замерла. Тогда она повернулась и в упор взглянула на брата. Он же, явно избегая ее взгляда, сидел с опущенной головой. Похоже, он был в курсе произошедшего. Теперь ситуация хоть и немного, но прояснилась. Письма не возвращались, и она была уверена, что он все еще живет по старому адресу. А его, конечно же, там не было. И лишь сейчас до нее дошло, что на самом деле вместо него письма получали его родные! Сердце пронзила слабая боль, точно его кольнули тоненькой иголкой, но она почти сразу смогла изобразить на лице улыбку.

– Я догадывалась, что кто-то там живет, раз письма не возвращались.

Мысль о предательстве еще не настигла ее. Как бы то ни было, прошло ни много ни мало четыре десятка лет! Монахиня, преподававшая Библию, втолковывала им, что временной отрезок в сорок лет – время блужданий по пустыне израильского народа – вспять не повернуть. Время изменило людей настолько, что возвращение в Египет стало невозможным.

Сердце едва ощутимо заныло.

– Однако ж это вы явно перестарались. Следовало хотя бы открыткой меня известить, что он больше не проживает по тому адресу. Я бы тогда не тратила время на пустую писанину, – с деланой улыбкой сказала она, чувствуя, как в душу закрадывается обида. – Ой, кажется, я чуток опьянела… Ну, раз уж зашла речь о тех годах, хочу спросить кое-что. Меня, между прочим, этот вопрос мучил сорок лет.

Со слегка раскрасневшимся лицом она повернула голову к нему. Он же, словно погруженный в какие-то мысли, выглядел отрешенно, глаза смотрели как бы сквозь нее.

– Прости, что перебиваю… Мама велела мне их сжечь… – Слова прозвучали как удар молнии. – А я все твои письма сохранила…

Опешив, она по очереди посмотрела сначала на сестру, потом на него, упрямо избегавшего ее взгляда.

– А потом, как приехала в Америку, отдала брату.

Сейчас она даже и не помнила, о чем писала тогда долгими берлинскими ночами.

– Мне было неловко и стыдно, а бегала я за тобой хвостом не потому, что мать велела следить, а просто ты мне очень нравилась, и послания твои были полны такой грусти… Думая, что брат все еще учится в семинарии, в них ты писала, что молишься за него каждый день…

Кажется, у сестры перехватило в горле. Она закашлялась, залпом допила вино и отвела взгляд в сторону.

Затертые фрагменты былых воспоминаний, выплывая из тумана, понемногу стали складываться в четкую картинку. Однако выступали из тумана не слова из писем, а она сама, автор тех посланий. Голодные ночи. Те нескончаемые ночи Западного Берлина с леденящим душу ветром. Выходит, воспоминания – это не память о ком-то, а отражение тебя из прошлого и твоих мыслей по отношению к кому-то. Она сделала еще глоток вина. Жаркое лето касается виноградной лозы и рождает черные сладкие плоды. Красное вино – это горькие черные слезы, текущие в память об ушедшем жарком лете.

Она вскинула голову, их глаза встретились – его лицо исказила боль, словно кто-то проворачивал в его сердце нож. И эта боль, растекаясь по венам, похоже, хлынула и в ее сердце. Она впервые стала свидетельницей его душевных мук, что было невыносимо.

– Ты сказала, что хочешь у меня о чем-то спросить? – заговорил он, будто очнувшись ото сна. В голосе звучала собранность опытного бизнесмена.

– А, да.

– Спрашивай. Постараюсь ответить, – произнес он решительно, и она даже на мгновение растерялась. – Давай, давай! Уж в нашем-то возрасте, да еще и встретившись через сорок лет, неужели я оставлю тебя без ответа? Так что не стесняйся, что там у тебя за вопрос? Раз это волновало тебя целых сорок лет, как мне не уважить твоей просьбы? Говорят же, сорок лет – это время блужданий израильского народа по пустыне, время, которое не повернуть вспять, а говоря современным языком – необратимое…

Она засмеялась.

– О, так же нам говорила монахиня, когда мы изучали Исход.

Он посмотрел на нее в упор.

– Как я погляжу, память порой подводит нашу Розу. Это же я тебе рассказывал! А ты еще потом спросила, мол, если Бог всесилен, то почему одним повелением «Забудь!» просто не стер всю память, зачем вместо этого заставил любимый народ бродить кругами по пустыне?

– Так и спросила? Хм, очень интересно… – захихикала сестра.

Атмосфера за их столом стала менее напряженной.

– Роза всегда была дерзкой. И искренней, – заметил он.

– За что часто и перепадало, – отозвалась она.

Они рассмеялись. Да, сорок лет. Время, которое все обнуляет…

– Если подумать, твои слова и вправду не лишены смысла. И что ты тогда ей ответил?

– Да тут все просто. Виновата наша тленная природа. Даже если стереть воспоминания из головы, тело все равно будет помнить. И чтобы избавиться от них полностью, требуется сорок лет.

Это объяснение неожиданно ошеломило ее. Сорок лет, нужные для того, чтобы стереть телесные воспоминания!

– Ну все, давай уже спрашивай! – снова подначил он.

На ее лице отразилась неуверенность, его же светилось умиротворенной улыбкой. Она слегка откашлялась и на одном дыхании выпалила:

– Почему тогда, позвав меня в ресторан на втором этаже жилого комплекса «Ханян», ты сказал мне те слова?

Он ошарашенно взглянул на нее. Казалось, его поразил не сам вопрос, а то, как неожиданно он прозвучал.

– Ты о чем? Разве мы с тобой там были? В этот ресторан я частенько ходил, да, но только с друзьями из церкви…

У нее перехватило дыхание.

– Ты не помнишь? Мы с тобой вдвоем заказали пиво и сидели напротив друг друга… Ты еще попросил меня тогда подождать три года. Потом хотел в университет податься и уговаривал подтянуть тебя для поступления…

В его глазах по-прежнему читалось недоумение. И тут, точно разряд молнии, ее пронзило понимание: недоумение говорило о том, что он все напрочь забыл!

– Не помнишь? Как можно не помнить об этом? Ответив тебе отказом, я тогда сбежала и нестерпимо мучилась всю жизнь… А ты говоришь, что совершенно этого не помнишь?

Его растерянное лицо невольно провоцировало ее. Голос, набирая обороты, звучал все более торопливо и взволнованно, как будто она кого-то пыталась убедить, страстно заверяя: «Говорю же, я не крала!» Даже для собственных ушей ее слова звучали неубедительно, что привносило еще большую сумятицу в мысли.

От изумления она открыла рот и так и замерла. Затем, желая сбросить с себя оцепенение, встряхнула головой. И снова с горечью подумала, что не надо было с ним встречаться.

– А что он тогда тебе сказал? – встряла сестра.

Выдохнув, она посмотрела куда-то в пространство прямо перед собой, потом, отхлебнув вина, взглянула ему в глаза. На его лице читался легкий испуг.

– Той зимой я, как отличница, самая первая получила подтверждение о зачислении в университет. И спустя некоторое время мы встретились на втором этаже жилого корпуса «Ханян». На первом был большой супермаркет, а слева на второй этаж, где находился ресторан, с улицы вела лестница. Столики, как я помню, отделялись друг от друга довольно высокими перегородками. Он начал с того, что поздравил меня с поступлением.

– Да, ресторан я помню. Мы ведь часто туда ходили с друзьями из церкви, – охотно откликнулся он, словно бы говоря: «Нас голыми руками не возьмешь!»

– Позвал меня туда и говорит, мол, выслушай внимательно все, что я тебе скажу… Так начал он… Как же ты мог…

На нем было коричневое полупальто в клетку с прелестным закругленным бежевым воротником из искусственного меха.

– Выслушай внимательно все, что я скажу тебе.

Когда он заговорил, она заметила, что его губы слегка подрагивают. Она догадывалась, что за слова он произнесет. Пришла пора, когда один из них, двоих влюбленных, переполненных чувствами, которые нельзя обнаружить и невозможно скрыть, переступил порог совершеннолетия. Оказавшись в ресторане с высокими перегородками, за столиком с парнем, который заметно нервничал и просил внимательно его выслушать, она вполне могла предположить, о чем пойдет речь. Возможно, именно благодаря своей догадке она почти сразу же приготовилась к бегству, сжав на коленях кулаки и напружинившись, чтобы в любой момент вскочить с места и пуститься наутек. К таком выводу она пришла уже позже, после того как долгое время перебирала и анализировала произошедшее.

Он не отрывал от нее глаз, в которых застыло тревожное недоумение и даже испуг. Ей подумалось, что несколько часов назад, когда он безапелляционно заявил про совместный заплыв на глубину, у нее наверняка было такое же потерянное выражение лица. Она ведь тоже все еще не могла вспомнить тот эпизод про далекое море…

– Я решил уйти из семинарии. Трех курсов с меня достаточно. Для начала попробую податься в армию. Хочу записаться в морские пехотинцы.

Произнося это, он неотрывно смотрел на нее. В его глазах сквозили страх и мольба. Возможно, он почувствовал ее намерение сбежать. И тот его взгляд, пронизанный страхом, навсегда остался в ее памяти. Сорок лет она винила себя за это. А он говорит, что ничего не помнит.

– Сказал, что оставит семинарию и пойдет в армию, в морские пехотинцы, – проговорила она.

– Его же освободили от армии! – воскликнула сестра.

– Нет, Михо права, – тихо возразил он и добавил: – Я и вправду подал заявление в морскую пехоту. Но не прошел медосмотр из-за неполадок в плечевом суставе.

Он поднял на нее глаза, в них читалась просьба продолжать.

Она медлила, словно объятый дрожью человек на краю пропасти.

В те давние дни она еще даже к пиву не притрагивалась. Видя ее замешательство, он растерялся.

– Я так думаю: сначала отслужу морским пехотинцем, а после дембеля переведусь в обычный университет. Дальше по обстоятельствам: если не получится сразу, то позже попробую еще раз сдать вступительные экзамены.

Понимая, о чем идет речь, она тем не менее изобразила на лице искреннее недоумение. Он же еще ближе придвинулся к столику.

– Когда я вернусь из армии, ты будешь на третьем курсе. Подсобишь мне с подготовкой? Другие предметы я, может, и сам вытяну, а вот с математикой потребуется твоя помощь. Тогда я снова начну учиться…

И тут в ее голове совершенно опустело. Наступила полнейшая темнота, словно высоковольтная лампочка накалилась и с треском лопнула.

«Иосиф! Мой отец, вернувшись из пыточного ада, сейчас доживает последние дни. Его выгнали из университета, наша семья бедствует. Скорее всего, мне придется переехать на окраину».

Она не смогла этого сказать. Лишь спросила:

– А как же семинария? Вы же хотели стать священником. Ваша мама знает про все это? А священник из нашей церкви?

Она с трудом соображала, как и о чем спрашивает. А он с невозмутимым видом, мол, все это ерунда, снова откинулся на спинку стула.

– С этим я сам разберусь… Роза Ли Михо, на этом свете ты первая, с кем я поделился своими планами, – продолжил он с надеждой в глазах. – И если ты пообещаешь, то я…

Он не смог договорить, потому что она вскочила с места. В желтоватом освещении ресторана его лицо казалось белым и застывшим, как маска.

– Я извиняюсь, мне надо домой.

Похоже, в тот момент он все понял: это был недвусмысленный отказ.

Только сейчас, когда ей перевалило за пятьдесят, она смогла понять ту девочку. Практически накануне, буквально за пару дней до той встречи, она сдала вступительные экзамены в университет… Могла ли она за считаные минуты решить свое будущее?! Он не последовал за ней. А та девочка его любила. Ее сердце, израненное тончайшими шелковыми нитями, рвалось на части, когда она молилась втайне от всех, обещая, что уступит его Богу, лишь бы только Он помог стать ему хорошим священником. Но стоило ее любимому признаться, что избрал он не Бога, а ее, человека, как она струсила. Сжимая в руке шарф, который второпях даже не успела повязать, она сбежала по лестнице, не чувствуя ног.

В тот день, казалось, вся вселенная, воззрившись на нее, кричала: «Решай свою судьбу!»

Больше они не виделись. И чувство вины было сильнее тоски по нему. А когда с ним оборвалась связь, она решила: «Наверно, он умер. Ведь он поделился со мной столь важным решением, сказал, что я первая, кому он открылся, а я так бездушно поступила с ним… Должно быть, он не перенес этого и умер…»

– Он говорил, дескать, хочу после армии перевестись в обычный университет. А если не получится с первого раза, он будет снова сдавать вступительные. Тогда я спросила, а как же семинария и мечта стать священником? Он ответил, что решил не идти по этому пути. Я снова спросила, знает ли о его решении мать и священник и в курсе ли семинария? На что он ответил: «Роза Ли Михо, на этом свете ты первая, с кем я поделился своими планами».

У сестры округлились глаза, он же избегал ее взгляда.

Он больше не смотрел на нее. И кажется, вообще никуда не смотрел… Возможно, это преувеличение, но он как будто оставил свое тело здесь, а сам сиротливо бродил где-то по Мирозданию. Кто знает, быть может, он пытался отыскать фрагменты воспоминаний, похороненные в подсознании, чьи просторы гораздо шире и необъятнее вселенной. А у нее в голове звучало: «Неужели нужно было так, а не иначе? Ведь это случилось сорок лет назад, к чему ворошить прошлое?..»

Внезапно все пережитое за этот день словно бы навалилось на нее всей своей тяжестью, их встреча буквально придавила ее к земле. В очередной раз она сильно пожалела о приезде сюда. Однако больше всего ее огорчал исход разговора. Кто мог подумать, что все закончится таким образом! Казалось невероятным, что вопрос, который она хотела задать ему все эти сорок лет, мог вызвать подобный хаос. Такого результата она точно не ожидала…

– На тот момент я доучивалась в школе. Язык не повернулся рассказать всего, но тогда моего отца вынудили уволиться и он, прикованный болезнью к постели, тихо умирал дома. Поэтому в тот день за столиком в ресторане я не могла ничего обещать. Не помню точно, что говорила, но, кажется, бормотала что-то невразумительное. Я была слишком юной, чтобы вот так запросто расписать всю жизнь по плану… Чего можно было ожидать от девчонки… – невнятно тараторила она, а потом усмехнулась: – И только сегодня я поняла… Оказывается, в этом весь ты. Вот и утром, когда из Майами я собиралась лететь в Нью-Йорк на наше свидание после сорокалетней разлуки, ты с самого рассвета засыпал меня сообщениями, где разложил все по пунктам, что за чем, вплоть до меню… А когда я не ответила, продублировал свое сообщение. Совсем как в прошлом…

Глядя на нее, брат с сестрой больше не смеялись.

– А дальше? – спросила сестра.

– Сорок лет подряд бесчисленное количество раз я прокручивала в голове ту сцену, где он, еще семинарист, выглядел таким поникшим и потерянным. Кажется, я думала примерно так: «Он расписал будущую жизнь по своему усмотрению и хотел, чтобы я действовала по его плану, не оставив мне ничего, кроме ответа „да“ или „нет“… А я так не хотела! К тому же раньше он не обмолвился об этом ни словом… и мы никогда не обсуждали совместное будущее…»

Пока она говорила, в ее сердечном блокноте появилась пятая запись:

5. Не может жить, не расписав все по пунктам.

Он вперился взглядом в стол. Только теперь он сорокалетней давности и он сегодняшний слились воедино, завершив портрет.

– По-моему, я тогда встала и ушла. Подробности истерлись из памяти. Но помню тот его последний взгляд, когда он смотрел, как я встаю… Глаза, полные смятения… Мне стало так страшно от этого взгляда… Я просто убежала домой. А после связь оборвалась.

Его сестра задумчиво вертела в руках бокал с вином.

– Сорок лет… я винила себя. Он решил круто изменить жизнь и поделился со мной своими планами, предложив пройти этот путь вместе, а я, пролепетав что-то несуразное, сбежала. И наши дороги навсегда разошлись. В это трудно поверить, но все эти годы я хотела попросить прощения. Пусть я отказала, но могла хотя бы ради дружбы остаться с тобой рядом и поддержать… ведь твоя гордость была сильно задета… А еще я винила себя, что вот так внезапно пропала… За все это я хотела попросить прощения!

Договорив, она перевела дух и усмехнулась.

– Совсем недавно, где-то год назад, я узнала, что ты сразу женился и уехал в Америку. В общем-то, я была рада, что могу избавиться от чувства вины, но мне жутко захотелось узнать, зачем ты позвал меня на встречу в тот ресторан? Если ты собирался жениться на другой, к чему было говорить юной восемнадцатилетней старшекласснице все те слова?

Повисло тягостное, липкое молчание. Подошел официант и предупредил, что ресторан скоро закроется. Как ни странно, Иосиф выглядел спокойным. Ее эмоции тоже улеглись. Попросив счет, он вытащил из кармана парки бумажник и отсчитал купюры. Ресторан был не из дешевых, и стопка купюр получилась довольно пухлой. Его сестра с легким беспокойством в голосе воскликнула:

– Да ну, спрячь, давай заплачу я!

– Брось, как-никак Роза приехала, так что угощать должен я, – сдержанно проговорил он все тем же ровным тоном. От былого озорства на лице не осталось и следа.

Было больно оттого, что пришлось извлечь на свет последние воспоминания, в которых преобладала не любовь, а горечь разрыва.

За дверями ресторана по-прежнему гулял ледяной ветер.

22

Оказавшись на темной улице в свете фонаря, он спросил у нее, поплотнее запахивая парку:

– Может, еще где-нибудь посидим?

Внешне он выглядел спокойным, однако напряженность в фигуре выдавала внутренний конфликт. Сестра опередила ее с ответом:

– Да, давайте! Лично я хочу продолжения!

Троица нырнула в один из переулков Манхэттена. Привычной поступью завзятого посетителя он стал спускаться по лестнице в цоколь какого-то здания. Вывеска гласила: PERPETUUM. До боли знакомое слово «вечность», с иронией подумала она.

Лысый хозяин заведения средних лет, в черном фартуке, напоминал араба. Он подошел и поприветствовал гостей.

– У вас есть «Замороженная Маргарита»? – спросила она.

Хозяин пришел в некоторое замешательство, однако главный в их троице шепнул ему что-то на ухо, и тот утвердительно кивнул.

Он заказал двойной скотч, сестра – скотч с содовой.

– В «Замороженной Маргарите» основа – текила. Видать, ты ее любишь? – спокойным, ровным голосом, словно вел беседу с деловым партнером, заметил он.

У нее возникло ощущение, что все рухнуло и они снова оказались на нулевом уровне Граунд-Зиро. Очень некомфортное чувство. Как спецназовец, вернувшийся с проваленного задания, когда бомба не разорвалась, она впала в оцепенение; в душе было пусто. Однако его вопрос заставил ее встрепенуться – ответ прозвучал даже с неким вызовом:

– Да, люблю. Frozen Margarita напоминает мне цвет моря в тот день.

Он осекся. Она же оправдывала себя: эта маленькая месть вполне позволительна за сорок лет абсолютно бессмысленных угрызений совести и чувства вины, которые она в одиночестве пронесла на своих плечах. Да и выпитое за весь вечер давало о себе знать.

– Про динозавров и насекомых я уже наслышана, так что теперь моя очередь – расскажу о «Замороженной Маргарите». Говорят, ее придумал один бармен из Лос-Анджелеса. В юности он любил девушку по имени Маргарита – она погибла в конце сороковых, поэтому свой коктейль он назвал в ее честь, дабы увековечить память о любимой. И кто знает, быть может, она погибла в морских волнах оттенка «Маргариты»?.. Есть такая песня:

И вот один из дней в селенье Маргарита

Я вновь за кружкой пива провожу.

Пропавшую солонку ищут, вижу – и слов не нахожу!

Ведь кто-то обвиняет девушку младую,

Но я-то знаю: некого винить…[23]

Его губы плотно сжались в тонкую линию, осушив залпом стакан с двойным скотчем. Он поднялся с места и подошел к роялю в центре зала. Сел за него. И раздались звуки… Той самой мелодии, что в отеле Майами была слышна только ей.

И вот ведь загадка: а такая уж ли прямая эта связующая их нить времени? В ночь, когда она не могла заснуть перед прилетом сюда, мелодией, звучавшей в ее голове, была «Гимнопедия № 1» Эрика Сати…

Первое празднование Рождества, куда с разрешения отца она, ученица первого класса старшей ступени, летела как на крыльях. В тот вечер он тоже исполнял эту композицию.

В ее жизни она прозвучала впервые. От мелодии как будто исходил запах подогретого молока. Закончив играть, он посмотрел на нее, и у нее вырвалось восклицание:

– От пианино пахнет подогретым молоком!

Наивысшая похвала с ее стороны, но по его реакции было непонятно, уловил ли он истинный смысл этих слов…

– Подогретым молоком? – переспросил он с улыбкой.

Той ночью на острове Монюдо, что в Желтом море, он тоже играл на фортепиано в одном из классов начальной школы, где они остановились на ночлег. Мелодия «Гимнопедии» звучала медленно, как бы замирая в нерешительности, его руки застывали над клавишами, и он смотрел на нее с улыбкой. И чудилось, что каждая нота, каждый аккорд срывали с небосвода звезду, передавая их сияние ее сердцу. Было так ярко и так больно. Теперь же он не смотрел на нее. Возможно, его душа сейчас парила над морем. А она, позволив плескаться изумрудно-оливковым морским волнам в бокале с «Маргаритой», вглядывалась в его профиль. Казалось, на его лицо неспешно, вместе с приливом, волна за волной набегают воспоминания из прошлого. И даже если не так, уже неважно. Ведь вся проблема в них прошлых, а не в них нынешних. И в этом, быть может, вся соль воспоминаний. Сорок лет – время, что стирает телесную память…

Все потихоньку стали расходиться по комнатам.

– Спать не хочешь? – спросил он, опуская вязанку дров на песок.

У костра остались четверо: он, она, его сестра и еще одна учительница.

– Нет, не хочу, – ответила она, сверкнув глазами, полными звездного сияния.

Он взял на закорки сестру, которая задремала, привалившись к ней. На пороге девочка обессиленно сползла со спины брата и побрела в комнату.

Не запомнилось, светила ли в небе луна, сияли ли звезды и был ли там еще кто-то, кроме них. Совсем не хотелось спать, а он сидел в паре шагов от нее. Сквозь шум волн слышалось потрескивание горящих веток. На землю опустилась кромешная тьма, поглотив все кругом, и вселенная, про которую он так часто говорил, раскинулась перед ними во всем великолепии. И вся она тонула в счастье, еще ни разу в жизни не испытывавшая подобного блаженства.

Первая любовь. Дни, которых больше не вернуть.

– А знаешь, почему море соленое? – спросила она.

– Ну, оттого, что в воде растворено много соли и минералов.

– Это шуточная загадка.

Он задумался. Тогда она ответила:

– Потому что ламинария спела соло и осолонилась.

Запрокинув голову, он расхохотался.

– Так, Иосиф, давай тоже на боковую. И тебе, Роза Ли Михо, пора в постель, – раздался за их спинами строгий голос учительницы, нагрянувшей из корпуса.

Пришлось подчиниться. По дороге Роза обернулась и увидела, что Иосиф, вместо того чтобы тушить костер, смотрит ей вслед. Их взгляды встретились. Ей ужасно не хотелось уходить. Отговорившись тем, что идет в туалет умыться, она вернулась к костру. Но его уже там не было.

Лишь тлеющие угольки на песке да пенистые барашки волн и ни единой души вокруг. Она замерла в черной пустоте пляжа. И тут откуда-то донеслась мелодия фортепиано, влекущая ее, юную девушку, к себе. Обогнув тускло освещенное здание, она оказалась у кабинета музыки. В совершенно пустом классе стоял огромный рояль. Она вошла, и мелодия умолкла. Он с улыбкой взглянул на нее. Все та же «Гимнопедия № 1» Эрика Сати.

Как завороженная, она подошла и села в отдалении, но достаточно близко, чтобы ощутить тепло, способное хоть ненадолго избавить летнюю ночь от морской влажной прохлады. Ее оголенная рука явственно почувствовала на себе жар.

И даже сорок лет спустя, в этом подземном пространстве, где все как будто в руинах, время не стерло тех воспоминаний и сейчас возвращало их одно за другим.

Тогда меж ними, в промежутке в две ладони, помимо робости и стыдливости, присутствовал еще Некто. Тот, в чьей власти Вечность. Один из них пообещал посвятить Ему свою жизнь, а другая, дабы исполнилось задуманное, пообещала уступить свою любовь Богу.

23

– Тебе же в ту сторону – подвези Розу до дома! Я переслал тебе адрес ее сестры.

Они вышли из бара, когда уже перевалило за полночь. Она поднялась из-за стола, так и не услышав ответа. Слава богу, – мелькнула мысль, – герои этой истории постарели на целых сорок лет!

На душе было удивительно спокойно, будто в море наступил штиль. И у него, по всей видимости, тоже. Кто знает, возможно, пока звучала «Гимнопедия», все памятные мгновения и утраченные воспоминания пришли к общему знаменателю.

– Хорошо добраться! – попрощался он в одном из переулков Манхэттена.

Они даже не обменялись рукопожатиями. Казалось, он чем-то раздосадован – на самом же деле, похоже, был ужасно сбит с толку, отчего и страдал. Но ее это уже не волновало. Ведь проблема была не в нем нынешнем, а в нем прошлом. Ей же, наоборот, предстояло разобраться с собой настоящей.

– Благодарю за сегодняшний день!

Стылый ветер не унимался. Как старая закадычная подружка, его сестра взяла ее под руку, и они побежали к машине. Не оглядываясь. Возможно, и он не обернулся.

– Кто ж мог подумать, что наступит такой день! – воскликнула его сестра, нажимая на педаль газа.

Река Хадсон переливалась яркими огнями, время было позднее – дорога пробками не грозила.

– Ох и не говори! Живешь себе, живешь, и на тебе – такой сюрприз… – отозвалась она.

– Ты знаешь, я ведь тоже развелась. И тоже живу вместе с дочерью.

– Понятно…

– После развода многое стало открываться, чего раньше не замечала. За нашим разговором я подумала, что должна извиниться перед тобой. Даже и предположить не могла, что у вас с братом все было настолько…

– Да бог с этим… Тем более он сказал, что ничего не помнит…

– Он забыл, чтобы выжить. Кажется, я догадываюсь. Ты же знаешь, что он любил тебя. Знаешь и то, что он не из тех, кто бросается такими серьезными словами и тут же вычеркивает все из памяти.

Она усмехнулась, сама не понимая почему. Однако слова «забыл, чтобы выжить» глубоко врезались в душу. Она до сих пор не могла вспомнить, как заплывала с ним на глубину. Что это, провал в памяти? Или она сознательно вычеркнула из прошлого тот эпизод, чтобы выжить? Если она и правда вслед за ним заплыла «за буйки», значит, в тот момент ее любовь к нему пересилила все страхи и табу. Как и для него вершиной любви к ней стал тот разговор в ресторане, когда он ей первой поведал о своем решении изменить жизнь. И оба, начисто стерев из памяти пережитую кульминацию чувств, пошли каждый по своему пути. Возможно, его сестра права: в них сработал инстинкт выживания… Но самое главное, все это могло остаться лучшими воспоминаниями, если бы они не устроили им «ревизию»…

– Мама сделала все возможное, лишь бы брат не бросил семинарию. Слезно просила меня не говорить о твоих звонках. А сегодня выяснилось, что ты звонила тогда к нам домой уже после вашего свидания…

– Ты даже это помнишь? – спросила она.

Прошла неделя, а может, дней десять после ее бегства, и она позвонила ему домой. Трубку взяла мать. Было ужасно неудобно обращаться к ней, ведь, скорее всего, мать не знала, кто она такая, но ей удалось себя пересилить. Никогда не забыть, как ее лихорадило в кабине телефона-автомата с малиновой трубкой в руках, пока она медленно, будто через силу, произносила слова. На улице стоял жуткий холод, а сердце сжималось от ледяного тона его матери, от угрызений совести (что, если именно она сбила с пути студента духовной семинарии?) и от чувства вины из-за отказа… Однако нестерпимое желание увидеться с ним превосходило все мучения.

– Меня зовут Роза Ли Михо, с недавнего времени я присоединилась к учительскому служению в воскресной школе. Я должна сообщить брату Иосифу кое-что очень важное. Передайте ему, пожалуйста, когда вернется домой. Мой номер телефона он знает.

С того дня она, точно приклеенная, сидела у аппарата в гостиной. А отлучаясь по делам, по возвращении допрашивала домочадцев, не звонил ли ей кто за это время. Сколько раз она поднимала молчавшую трубку, чтобы проверить, работает ли телефон!

И когда она позвонила снова, ответила его сестра.

– Алло, это я, Михо. Несколько раз пыталась дозвониться до твоего брата, но все никак не могу его застать.

А сестра в ответ сказала:

– Да, я слышала. Мама говорила ему, и я тоже. Он сказал, что знает.

Его младшая сестра испытывала к ней симпатию, они хорошо ладили, поэтому ей даже в голову не могло прийти, что та может сказать неправду.

– Будь добра, обязательно передай, что сегодня я приду на детскую площадку перед вашим домом. У меня для него кое-что есть. Скажи, буду ждать его там.

Холод стоял на улице ужасный. А еще в тот день был ее день рождения, но она об этом не упомянула.

– Не волнуйся. Я ему уже говорила, что ты звонила аж три раза.

Скорее всего, отвечая так, милая и по-детски непосредственная младшая сестренка не подумала о последствиях своего вранья. Да и откуда ей было знать, что упрямая глупенькая Роза проторчит на лютом холоде больше двух часов, чуть не отморозив себе ноги. Нашла чем заняться в день восемнадцатилетия…

– Прости меня.

– Ну перестань! Это же было сорок лет назад…

– И все равно от вины не убежать… Я не раз убеждалась: чтобы угрызения совести не переросли во что-то более серьезное, надо признавать свои ошибки; когда увиливаешь от чувства вины, ситуация усугубляется.

Остановившись на светофоре, она потерла озябшие без перчаток руки.

– Мы с мамой и представить не могли, что брат так поспешно женится – буквально сразу после знакомства с девушкой. Мы знали, насколько сильно ему нравилась ты, Роза, поэтому, так сказать, решив проблему, ни о чем не беспокоились. Но жизнь такая штука… часто застает врасплох… Кстати, ты ведь видела мою сноху? Она тоже преподавала в воскресной школе.

– Лицо и имя знакомы. А близко – нет. Мы буквально месяца три спустя уехали из того района, и больше в церковь я не ходила.

– Мама говорит, это расплата за наши грехи. В лице особы, черной как шершень.

От этих слов она вмиг протрезвела.

– Черный шершень?!

– Ага. Про него написано в «Энтомологических воспоминаниях» Фабра, в любимой книжке брата. Этот шершень, словив долгоносика, парализует его, чтобы не сбежал. И в таком состоянии оставляет на съедение своему потомству.

– А! Ты имеешь в виду королевского шершня? Ну ты сравнила…

– Значит, по-научному он не черный, а королевский? Ну да один черт, в любом случае речь про этого жуткого шершня… – поморщилась она, закусив губу, а затем продолжила: – Хотя да, звучит жестковато. Я ведь похоже отреагировала, когда мама ее так назвала. Но сравнение довольно точное. Ты же видела, как в ресторане брат оплатил счет наличкой вместо карты? А он здесь, между прочим, довольно-таки успешный бизнесмен. Компанией владеет старший брат снохи, но он носа сюда почти не кажет: все больше в гольф играет да путешествует. Именно брат привлек всех партнеров по бизнесу. Их стулья рекламируют даже в модных глянцевых журналах. Недавно они открыли бутик в элитном Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене. Однако брат, представь, не может нормально кредиткой расплатиться, когда кто-то приезжает из Кореи.

Все это звучало странно, до нее не доходил смысл сказанного.

– И телефон его она постоянно проверяет. Не дай бог ей заметить переписку с какой-нибудь женщиной или увидеть его на фото в дамской компании – всю ночь напролет будет выносить ему мозг. Так он и прожил эти сорок лет.

Теперь стало понятно, почему он не предложил сфотографировать ее на свой телефон. С каждой новой подробностью все больше открывалась ей жалкая и печальная ситуация.

«Похоже, я думаю лишь о себе, не считаясь с другими…» – вспомнилась фраза, которая тогда весьма ее озадачила.

– Больше всего она не переваривает людей из церкви – его знакомых со времен учебы в семинарии.

Она лихорадочно сглотнула.

– Оказывается, сноха когда-то давно обнаружила твои письма из Германии, которые брат хорошенько припрятал… И все эти годы она места себе не находит, когда кто-то прилетает из Кореи, особенно если приезжают прихожане нашей бывшей церкви. Знала бы она, Роза, что ты появишься на горизонте только сейчас!

Она поняла, что имеет в виду сестра. Тем самым она хотела сказать, какая же все-таки жестокая и беспощадная штука – жизнь.

– Сейчас уже, конечно, неважно, но тогда брат не шибко-то и хотел бросать семинарию. После сегодняшнего разговора я поняла, что он просто изо всех сил стремился быть с тобой. А раз ты отказалась, веских причин бросать учебу не было. Сейчас я припоминаю: в какой-то момент его будто подменили. Напивался каждый божий день и перестал ходить на мессу. Мы с мамой списывали это на потрясение из-за событий в Кванджу. Просто в голове не укладывалось, как такой веселый, душевный человек мог прямо на наших глазах превратиться в гуляку и пьяницу. Даже сейчас, если честно, не знаю, что послужило причиной: события в Кванджу или все-таки сноха… Хотя сегодняшний разговор на многое открыл глаза. Теперь мне кажется, он резко переменился из-за тебя, Роза.

– Ну… Однозначного ответа, наверное, быть не может. Жизнь состоит из многих вещей. Скорее всего, повлияло все разом… Может, и отец Ромеро…

– Отец Ромеро?

– Да.

Сестра умолкла.

Разве, сталкиваясь с кардинальными переменами в жизни, можно выхватить пинцетом одну-единственную причину и сказать, что дело именно в ней? Вот и сейчас над Манхэттеном бушевал шторм, преграждающий путь весне, хотя уже давно пришло ее время вступить в свои права. И в чем причина этакого безобразия?

– Знаешь, вообще-то, я еще раз видела твоего брата после того рокового дня, – вдруг сказала она.

Тот день четко предстал перед ее глазами. На лице сестры отразилось изумление.

– Надо же, только сейчас вспомнила. Кажется, это произошло менее чем через год после нашего переезда, потому что я еще не бросила учебу и не уехала в Германию. Ты же знаешь, примерно тогда нам пришлось перебраться на окраину Сеула. Однажды рано утром, делая пересадку на «Мён-доне», я увидела твоего брата. Непохоже, чтобы он ждал автобус, так как он стоял под навесом какого-то здания. Опешив, я сама подошла к нему. До сих пор помню, что тогда он, кажется, сразу и не узнал меня. Погоди, или он окинул меня холодным взглядом с немым вопросом, мол, кто это тут у нас?.. Хотя нет, не так. Он вроде бы смотрел на меня, но его взгляд, проходя сквозь мои глаза, мой затылок, был устремлен куда-то в неведомую точку далеко позади.

«Прямо как сегодня», – хотела добавить она.

– Да? В ту пору он еще не бросил семинарию, но часто не ночевал дома. И знаешь, все из-за…

Сестра осеклась. А она не переспросила, ведь и так все понятно, они уже не дети…

– Я хоть и торопилась в университет, подумала, что нельзя упускать такую возможность. Предложила зайти куда-нибудь и выпить по чашке чая. А время было где-то около семи тридцати. Понятно, что в такую рань кофейни еще не работают, но не суть… Он мотнул головой. Как отрезал! Конечно же, я решила, что он не смог простить и презирает меня за то, что в тот день я выскочила из-за стола как угорелая, не согласившись дождаться его из армии. Думала, он на меня страшно зол. Дать бы ему тогда мой домашний номер, но мы были настолько бедны, что даже не могли в нашем захолустье установить телефон… К тому же моя гордость тоже была сильно задета… Я просто села в автобус и уехала в университет. Оказывается, вот такой была наша последняя встреча, если ее можно так назвать.

Сестра, все это время молча смотревшая перед собой, перевела взгляд на нее.

– И все-таки Бог перегнул палку! Как Он мог допустить, чтобы вы столкнулись именно в тот момент? С какой стати, по-твоему, этот парень оказался там в полвосьмого утра?

От этих слов ее сердце, точно с лестницы, кубарем полетело вниз – она никогда не думала об этом в подобном ключе… Надо же, у нее еще остались к нему какие-то чувства. Она растерянно заморгала.

Снова вспомнилось выражение его лица – такое же отрешенное, что и сегодня в ресторане, только более холодное и отстраненное.

– Вообрази, что у него творилось на душе? Надо же было встретить тебя ни свет ни заря, после того как он всю ночь неизвестно где прошатался!

Какое-то время они ехали молча.

– Мы с мамой рассудили, что единственный выход – женить его. После свадьбы они переехали сюда, где жила ее семья. В общем-то, как человек не такая уж она и плохая. Любила его до умопомрачения, да и сейчас любит. И все бы хорошо, но к брату у нее нет доверия. Ни грамма. Из-за слепой любви… Роется в его вещах, ни с кем не дает встречаться. Вот почему он попросил меня составить вам компанию сегодня. Мы с мамой – единственное исключение. Сноха терпеть не может людей из нашей бывшей церкви, ведь они – последняя ниточка, которая связывает брата с Кореей… и потому каждый раз, когда кто-то из наших прихожан приезжал сюда, брат с женой сильно ссорились. Мама предлагала ему развестись, но однажды брат сказал: «Мама, как-то я уже дал обещание Богу и не сдержал его. Если и сейчас не сдержу, то это будет уже третье предательство». А потом пошли дети один за другим. Аж четверо…

Машина мчалась вдоль Гудзона. Она смотрела прямо перед собой. Если представить, что ее сердце – Манхэттен, то сейчас был тот самый миг, когда башни-близнецы рухнули и весь город горел в огне. Эпицентр боли – Граунд-Зиро…

Сестра осторожно поинтересовалась:

– Роза… Ты не хочешь спросить, почему он сказал тогда «третье предательство»?..

Она нервно закусила губу и после некоторой паузы проговорила:

– Знаешь, по ощущениям, сегодняшний день тянется дольше, чем минувшие сорок лет… хотя нет, даже дольше всей моей жизни.

– Мне тоже до слез обидно. Роза, ты не представляешь… брат хотел умереть. И чтобы не потерять его, мы с мамой нянчили всех четверых детей. Если не нервировать сноху, она не будет изводить брата, а тогда и нам можно перевести дух. Хорошо, что у брата есть отдушина – велосипед. Если бы он не гонял на большие расстояния в десятки километров, он бы просто-напросто умер.

Она не отрывала глаз от ночных огней Манхэттена, расцветивших речную гладь Гудзона. Вдруг вдалеке сверкнула яркая вспышка, выбелив воду в реке. Это была молния, мгновенно превратившая мир в черно-белое кино. Ветер не утихал. Все вокруг показалось таким бессмысленным. Молния вспыхнула снова. А вместе с ней сердце пронзила боль.

– Такой ветрище… Не иначе, надвигается буря. Высади меня где-нибудь за мостом Квинсборо и поезжай скорее домой, да будь осторожна.

– Ага, по прогнозу передавали штормовое предупреждение. Ты тоже береги себя!

О новой встрече они не договорились.

24

Боль, поначалу слабая, постепенно нарастала. Сердце ныло, как это бывает при сильной зубной боли.

В этот поздний час лишь гостиная была слабо освещена, а в спальнях на втором этаже все, видимо, уже спали. Она хотела достать воду из холодильника, но остановилась у стола.

«Тетя, на цыпочках танцевать не трудно. Самое сложное – замереть, стоя позади тех, кто танцует на сцене. Но наша преподавательница говорит, что неподвижное стояние – это тоже танец…»

Ей вдруг пришло в голову: раз неподвижное состояние тоже считается танцем, что, если замершая боль никуда не исчезала, а существовала все это время и даже с годами становилась сильнее. А также любовь и тоска… И вот сейчас эти боль и тоска, достигнув своего апогея, вырвались наружу и подчинили ее себе. Обезоруженная и обездвиженная, она беспомощно cкрючилась у стола. Зазвонил мобильный. Его сестра. Сначала из вежливости поинтересовавшись, хорошо ли она добралась, сестра после минутного колебания сказала:

– Прости! Брат строго-настрого запретил говорить тебе, что с прошлого месяца он живет отдельно. Но я не хочу, чтобы из-за очередной лжи вы потеряли друг друга. Правильно-неправильно, одному Богу известно – Ему и решать. Знаешь, я скучала по тебе. Очень! И хотела увидеться с тобой просто так, а не ради праздного любопытства. Тебе и самой известно, какая штука – жизнь. Тех, кто, казалось бы, создан друг для друга, судьба почему-то разводит, сталкивая совсем не с теми… И все это так печально, что хочется плакать… Роза, честно: я ужасно была рада увидеться с тобой. Вот вроде уже и домой приехала, а все никак не могу выйти из машины. Кажется, стоит увидеть лицо матери – и обе разревемся. Мы-то знаем, что брат за всю жизнь так и не обрел счастья.

Непонятно было: то ли ей плакать, то ли смеяться. Как была в пальто, она рухнула без сил на стул. Потом пришло сообщение от дочери.

Мам, вижу, ты хорошо добралась! Ну как? Встретила свою первую любовь? Прям чешусь от любопытства!

Хотела сделать видеозвонок, да боюсь помешать вашему свиданию, так что оставляю сообщение. Мам, что ты там наговорила про меня бабушке? Она недавно позвонила мне по видеосвязи. Увидела меня – и в слезы: «Как же ты там, бедная-несчастная? Не тянет ли на что-нибудь остренькое? Может, деньги нужны на всякие мелочи – давай вышлю!» А потом: «В этом мире – что в Америке, что в Германии, что в Корее – все мужики на нас, женщин, свысока смотрят, а ты не думай хвост поджимать! Ведь, как ни крути, созидательную миссию Творца в итоге продолжают именно женщины, вот мужики из ревности и выкаблучиваются…» Ой, уморила наша бабушка! Давно я так не хохотала… А! Мам, кстати! Бабушка сказала, прилетит в Корею, когда наступит срок рожать. Чтобы супом из морской капусты меня кормить. Я ей: «Да брось, бабуля, какой там суп, я и сама справлюсь…» А она мне: мол, от твоей матери толку мало, к тому же она одно дитя народила, а я троих на ноги поставила, так что со мной тебе будет поспокойнее. Представляешь? Так прямо и заявила! У нас не бабуля, а супервумен! Да вы у меня обе просто самые-самые! Я тоже стану хорошей мамой для моего малыша!

В это время на первом этаже скрипнула дверь – из своей комнаты с книжицей в руке вышла мать. Очки на цепочке висели поверх ночного халата. Увидев, что дочь, не раздевшись, сидит у стола, она сказала:

– Поздновато ты.

Мать подошла и открыла холодильник.

– Мам, у нас есть тайленол?

Потянувшаяся было за апельсиновым соком, та обернулась и после минутной задумчивости спросила:

– У тебя что-то болит?

Она вздрогнула. Внезапно осенила мысль: до чего же они с матерью похожи! Обе следили за размером талии, боясь располнеть; моментально охладевали к слабым, уязвимым мужчинам; в критические минуты жизни сбегали и наблюдали за событиями со стороны. Возможно, она недолюбливала мать именно за сходство между ними. А раз они так похожи, матери было достаточно беглого взгляда, чтобы почувствовать ее угнетенное душевное состояние. Когда отец напоследок сжал ее руку и, точно прощаясь, умоляюще проговорил: «Уезжай из этой страны!» – она не смогла ответить ему, кого так безмерно любила: «Отец, я не покину тебя!» От тела, измученного долгой болезнью, дурно пахло. В заросшем щетиной изможденном лице ничего не осталось от молодого, бравого профессора. Отец казался ей чужим и отталкивающим. Она ничем не отличалась от матери, которую все это время осуждала. А теперь жизнь, собрав воедино все ее былые промахи и ошибки, в эти минуты, яростно беснуясь, выпустила их на волю, как выпускают из клеток диких животных. И противостоять этой вакханалии было бессмысленно – оставалось лишь бессильно наблюдать, как рушится ее привычный спокойный мирок и открываются старые раны.

– Да, мама, болит, – неожиданно покладисто призналась она.

– Cейчас, погоди.

Мать исчезла в комнате и вскоре вернулась с двумя таблетками. А пока ходила за водой, она успела рассмотреть книжку, что осталась на столе. Роман Хемингуэя «И восходит солнце». Ей припомнился фильм, в котором главную героиню бесподобно сыграла восхитительная Грета Гарбо.

– Знаешь, с возрастом понимаешь, что боль и страдания – это неотъемлемая часть жизни. Душевной или физической ране сопутствует посттравматический синдром – это правда, но после всегда наступает улучшение. Порой именно благодаря страданиям мы закаляемся и взрослеем. Сетовать на боль и раны – значит видеть лишь одну сторону медали. Не беги от них. Не надо их бояться. Это как серфинг: только преодолевая волны можно достичь дальних горизонтов. Претерпевая страдания, мы встречаем день и ночь, молчим и общаемся… В молодости, хоть ты тресни, этого не постичь. Однако теперь и тебе уже за пятьдесят, теперь и ты сможешь понять. Не терзайся слишком уж сильно! А то превратишься в старую страшную толстуху, – изрекла мать на удивление спокойным тоном; ее слова прозвучали как доброе наставление умудренной жизнью женщины и старшей подруги. Она шмыгнула носом. А на последней фразе даже усмехнулась.

– Я много ненавидела и много роптала. Однако, дожив до возраста, когда смерть уже не страшит, начинаешь понимать, что любимым надо признаваться в любви, а с недругами следует просто обмениваться дежурными фразами типа «промозгло сегодня, не правда ли?»… В конце концов приходишь к выводу, что, кроме этих двух фраз, больше ничего и не нужно. С годами, Михо, осознаешь, что большего и не требуется…

Она вскинула глаза на мать и пригляделась. На лице без макияжа то там, то здесь проглядывали старческие пятна, распущенные волосы – ломкие и безжизненные после бесчисленных покрасок – выцвели и потеряли блеск. Перед ней стояла старенькая, высохшая женщина, но впервые в жизни она показалась ей прекрасной. Благодаря упорным стараниям живот не отвис, и благодаря тем же упорным стараниям осанка оставалась прямой, а невозмутимое лицо было преисполнено достоинства. Она сама не заметила, как очутилась возле матери и обняла ее. Мама была такой маленькой, хрупкой и одновременно очень мягкой. Трудно припомнить, когда в последний раз она обнимала ее от всего сердца, не считая дежурных объятий в аэропорту. Да и вообще, как же давно она не ощущала маминого тепла…

– Мам, я тут подумала, а ведь Хемингуэя сильно подкосила его первая любовь. Он-то любил от всего сердца, а та женщина отнеслась к его чувствам слишком поверхностно и оттолкнула, воспринимая их отношения как мимолетное увлечение, не сумев оценить искренность его намерений. И когда Хемингуэй узнал о ее предательстве, он страшно разозлился, и сердце оказалось глубоко и неизлечимо ранено… Она потом приехала к нему на Средний Запад, но он не смог ее простить. Потрясение от предательства было слишком велико, чтобы повернуть все вспять. И из-за этой сердечной травмы Хемингуэя всю жизнь бросало от одной женщины к другой.

– Да ну, чушь какая! Он просто нашел себе отговорку, чтобы вести разгульную жизнь, – отрезала мать.

Она невольно рассмеялась. Похоже, ее старушка приняла свой прежний облик.

Так глубокой ночью они двое – мать и дочь – смеялись, стоя посреди кухни.

25

Побережье Майами обдувал легкий бриз. Под предлогом проводов Михо, вылетающей завтра в Нью-Йорк, профессора собрались в баре, что пристроился к террасе отеля с видом на море. Темой беседы по-прежнему была первая любовь.

– Хочу рассказать вам о своей матери, – заговорил профессор Ли с кафедры английской литературы, который всегда отличался сдержанностью и безупречными манерами.

– Мой отец – известный адвокат. Не знаю, может, вы и слышали о нем – он состоял на службе у президента.

Ей припомнились разговоры о том, что профессор Ли родом из довольно-таки почтенного семейства.

– А вообще, отец – выходец из бедняцкой семьи, старший сын. Рассказывают, после университета он долгие годы готовился к сдаче юридического госэкзамена и оттого припозднился с женитьбой, познакомившись с моей матерью аж в тридцать лет, и то при посредстве свах. Мама же была самой обычной девушкой из самой обычной семьи. Ну, даже не знаю, что еще можно про них добавить… Сказывали, отец влюбился в маму с первого взгляда. Они поженились и жили в мире и согласии. Родив нас, пятерых детей, мама умерла от болезни, когда я учился в начальной школе. Из всех самый младший, я даже не плакал, сидя во время похорон на закорках у старших.

Было не совсем понятно, при чем тут первая любовь его уже почивших родителей, но вся честная компания затихла и внимательно слушала.

– После смерти мамы отец привез из деревни какую-то старушку, приходящуюся ему дальней родственницей. Так мы и росли под ее присмотром. Уже повзрослев, я припоминал, что старшие родственники склоняли отца к новой женитьбе. Но он как будто их не слышал. И одно из самых отчетливых воспоминаний о батюшке – это то, что, как бы поздно он ни возвращался домой после полуночных возлияний, на следующее утро он непременно посещал мессу. Это меня всегда поражало!

Перед смертью в палате хосписа наш благообразный старик смог увидеться со своими отпрысками: мы – все пятеро его детей – собрались попрощаться с ним на смертном одре. Напоследок отец обратился к нам с таким напутствием:

«Как умру, поминки по мне не проводите, а лучше в день смерти вашей матери помолитесь за нас обоих и отслужите мессу. Не знаю, могу ли назваться верующим человеком, но, когда ваша мать отошла в мир иной, я подумал: „Неведомо, есть Бог или нет, но я от всего сердца благодарен религии, что дарит надежду на встречу с вашей матушкой!“ Поразительно, но я полюбил ее с первого взгляда и до сих пор любовь не угасала во мне ни на миг. Это чувство ни разу не покидало меня за все двадцать лет совместной жизни, а затем и в последующие сорок лет после ее кончины, вплоть до сего часа. Вот и сегодня, перед тем как оставить этот мир, больше всего на свете я хочу увидеть вашу мать. Безмерно стосковался по ней».

Спустя два дня отец смежил веки. Я тоже люблю жену и за все ей благодарен, но, слушая рассказ отца, подумал: «Неужто на свете бывает любовь, подобная этой? Ну ладно в молодости и на протяжении совместно прожитых двадцати лет… но как возможно так любить супругу после ее смерти даже по прошествии сорока лет? В прошлом году я побывал в Мемориале 11 сентября и увидел цитату из поэмы Вергилия: „No day shall erase you from the memory of time“».

Когда из его уст на английском прозвучало «No day shall», она вдруг обратила внимание на слово «shall». О нем рассказывали в детстве на уроках английского языка: слово несло в себе значение будущего… значение судьбы или фатума.

Все примолкли и подняли бокалы. А ей подумалось здесь, на побережье Майами: «Выходит, время и смерть бессильны перед любовью?»

26

Мама уснула, а ей все не спалось. Она спустилась на кухню, налила себе виски со льдом и вернулась в комнату. В окна порывисто стучался ветер. Ей вдруг захотелось увидеть распустившуюся в Сунчхонском храме Кымдунса красную сливу. Она открыла телефон. На экране высветилось ее смазанное изображение на фоне Всемирного торгового центра. Надо же, как сильно дрожали его руки… Пролистав галерею, она нашла присланное дочерью фото с цветами дикой красной сливы. И сделала короткую запись в телефонных заметках:

Сутки напролет я слышу издалёка:

«Пока я жив, пока я жив – ты будешь одинока…»

О слива красная моя!

Вот ночь – и истекаю кровью я,

Как ты, под тонким лезвием ножа…

Весенние деньки уходят,

В них места не было и нет

Для расставаний и обетов…

Она допила виски и погасила свет. Нервы будто оголились в темноте, кололи иголками. Встреча после сорокалетней разлуки и все случившееся за день налетело и закружилось у подушки в бесконечном хороводе. И сравнение жуткого ветра, беснующегося за окном, с ее внутренним голосом не казалось преувеличением.

Возбуждение не утихало, как бывает после просмотра шокирующей киноленты. Послышалось, как где-то с грохотом обрушилось что-то тяжелое и громоздкое. Ею овладело чувство, что после сегодняшней встречи тот мир, который она нечеловеческими усилиями пыталась сохранить все эти годы, разбился вдребезги. Она не испытывала ни печали и ни боли, ни триумфа и ни тоски. Перед закрытыми глазами со скоростью американских горок пронеслась ее сорокалетняя жизнь без него.

Была ли она счастлива – трудно сказать… Была ли несчастна? Какое-то время – да… Нередко отношения, которых она так жаждала, ускользали от нее, когда ощущались уже почти на кончиках пальцев, когда вот-вот должны были воплотиться в нечто осязаемое, в счастливый союз. Но, взвиваясь вихрем вверх, они бесследно исчезали. Болезненные мысли заставили ее перевернуться на другой бок, при этом с губ сорвался невольный стон.

Если бы у нее спросили, она бы ответила, что все на свете – как рождение и смерть, неожиданные встречи и расставания – предопределено судьбой.

Если бы у нее спросили, любила ли она кого-нибудь до смерти, она бы не знала, что сказать: для нее это тоже загадка. Если бы спросили, остались ли сожаления, она бы воскликнула: «Что за бессмысленный вопрос!..»

Однако за всю жизнь никто не задавал подобных вопросов. И она ни разу в речи не использовала слово «shall».

Уснуть не удавалось, поэтому она села на постели.

Здесь, в этих чужих стенах сестринского дома, слышалось завывание ветра на улице. Стояла смутная, тревожная ночь, когда выпивка и книга не помогают забыться сном. Она подошла к окну и выглянула во двор. В свете фонаря под оголенным вишневым деревом виднелись кусты, из последних сил сопротивляющиеся мощным порывам ветра. Где-то в груди невидимым прессом давила тоска. Давление нарастало, все больше и больше сжимая в своих мощных тисках сердце, в душной комнате было трудно дышать.

Накинув пальто поверх пижамы и укутавшись все в тот же черный шарф, больше напоминавший палантин, она осторожно проскользнула к входной двери. Толкнув ее, вышла наружу.

Порыв леденящего ветра накрыл ее яростной волной и буквально поволок за собой. Однако, как ни странно, вместо страха она ощутила живительную бодрость. И хотя на улицу она вышла не по своей воле, а увлеченная какой-то неведомой силой, освежающие струи холодного ветра избавили грудь от тисков. Бывали в ее жизни моменты неимоверного напряжения, когда нервы натягивались, словно струны. И в такие минуты она слушала «Концерт для скрипки с оркестром ми минор» Мендельсона в исполнении юной Чон Гёнхва. И каким бы раскаленным ни было напряжение, какими бы воспаленными ни были ее чувства, по силе они всегда уступали эмоциональной мощи скрипичных пассажей. Натянутые до предела чуткие пронзительные струны успокаивали ее оголенные донельзя нервы. Вот и бушующая снаружи стихия в своем неистовстве превосходила бурю в ее сердце и действовала на нее успокаивающе.

Она, в сапогах на босу ногу и в пальто, из-под которого торчала пижама, вскинула голову. Сомневаться не приходилось: впереди явственно виднелся какой-то чуждый для этого места объект. Незнакомая машина стояла на дороге, прямо у дома. Свою машину сестра поставила в гараж, и, по идее, подъезд к дому должен был быть свободным. Повеяло чем-то нереально-фантастическим, вроде приземления летающей тарелки. Прислушавшись, она уловила приглушенное урчание двигателя. Затем дверца неслышно отворилась, и какой-то человек не торопясь вышел навстречу пронзительному ветру, беснующемуся во мраке ночи.

С новым порывом ветра ее волосы разметались в стороны. Она торопливо натянула черный шарф на голову.

Точно вернувшись на берег с далекой морской глубины, он медленно приближался к ней. Их взгляды встретились. Сбившись с такта, время потекло в замедленном темпе. Похоже, оно было не единственным, что приостановило свой бег. В этих мощных потоках холодного воздуха она явственно почувствовала прилив теплой энергии, спускающейся от икр к лодыжкам. Подобные ощущения испытываешь при погружении в воды океана, когда плывешь и чувствуешь более теплые глубинные потоки. Вот и сейчас по ее телу снизу вверх, от икр к пояснице и далее по позвоночнику, поднималась теплая энергия. Изумрудно-оливковое море. Внезапно нахлынувшая вода заполнила пространство, разделяющее их здесь, на одной из улиц жилого квартала Нью-Джерси.

Желтое море изумрудного оттенка ласкало своим теплом. До берега было довольно далеко, но глубина казалась не такой уж большой. Вслед за ним она плыла все дальше и дальше. Пока он вдруг не спросил:

– Не боишься? Хочешь, вернемся?

– Нет, все в порядке, – отозвалась она.

Вскоре он снова спросил:

– Тебе точно не страшно? Может, вернуться?

В свои семнадцать она отвечала:

– Нет, я в порядке. Поплыли дальше!

Когда они заплыли еще глубже, он спросил:

– Не страшно? Айда назад!

– Ни капельки не страшно! – ликующе прозвенел ее голос.

По его лицу пробежала тень страха. Уже не скрывая тревоги, он предложил:

– Давай повернем обратно. Мы заплыли слишком далеко.

Как только последний фрагмент пазла, которого не хватало все эти сорок лет, встал на свое место, море утихло и заиграло белыми барашками ласковых волн…

27

Неужели этой буре суждено было разразиться ради того, чтобы вернуть в реальность воспоминания, пребывавшие в сонном забытьи целых сорок лет? Кто знает, возможно, полное доверие, абсолютная вера у нее, той юной девчонки, была не к Богу, а к нему. До тех пор, пока отца не забрали, вернув безнадежно больным. До тех пор, пока она не оттолкнула его и не покинула их район.

Глубоко-глубоко она похоронила воспоминания о том, кому доверяла так безоглядно. И не случись этой встречи после долгих лет разлуки, воспоминания по-прежнему спали бы вечным сном. А поскольку от прошлого зависит настоящее, а настоящее влияет на будущее, все это время она была глубоко несчастна. Считала, что никому в мире, кроме отца, нельзя довериться. Ни одному мужчине она не верила на сто процентов. Быстро охладевала и теряла интерес.

Жила омраченной печалью, бесцветной жизнью.

Однако возвращение в то лето семнадцатилетней девчонки пробудило воспоминания об удивительном море с теплыми ласковыми волнами и о его глазах, устремленных на нее… Она верила, а он любил.

Все вдруг заиграло другими красками. Фрагмент картины их юности, погребенный во мраке прошлого, озарился всполохом их запоздалой встречи, и прошлое принялось заново расцвечивать настоящее. Стоило собрать пазл воедино, и все вокруг стало видеться в ином свете. Она догадалась, что и он успешно вернул на место недостающий элемент мозаики.

Человек из прошлого, что в тот далекий день тревожным взором смотрел на нее в волнах изумрудного моря, сейчас, в эти самые минуты, приближался сквозь бушующую стихию с точно таким же выражением глаз. Они любили, и потому лишь прошлое имело значение. А будущее и тогда, и сейчас от них не зависело.

«Любимым надо признаваться в любви, а с недругами следует просто обмениваться дежурными фразами типа „промозгло сегодня, не правда ли?“… В конце концов приходишь к выводу, что, кроме этих двух фраз, больше ничего и не нужно», – пришли на ум мамины слова.

И когда она уже было раскрыла губы, желая последовать этому напутствию, из глаз беззвучно побежали ясные и ничем не омраченные слезы. Такие же теплые, как море в тот далекий день.

А на другом конце света, в сунчхонском храме Кымдунса, россыпью алых соцветий распустилась красная слива.

Послесловие

Когда-то меня спросили, что требуется писателю для творчества, и я назвала три вещи: страдание, одиночество и книги.

Написание книги – и не маленькой, а крупного романа – напоминает переплавку собственной плоти, всей моей прожитой жизни в чернила – каплю за каплей… Представьте себе, что у вас заболело горло и вы медленно рассасываете во рту леденец «Холлс». Время, потраченное впустую; долгие часы, когда приходится залегать на дно и, точно кролик – помет, выжимать из себя буквально по крупицам каждое предложение; дни, которые совсем не походят на будни нормального человека.

А еще, конечно же, мучило одиночество, без него ведь никак…

Сейчас я живу на берегу реки Сомджинган. Местность гористая, и оттого темнота в этих краях наступает очень быстро.

Здесь мои избранники, тишина и одиночество, как будто накрыли сердце завесой раскинувшейся перед моими глазами реки, словно тоненькой корочкой льда.

Там, в глубине, было много водоворотов. Я же, спрятавшись под черным толстым одеялом зимних ночей, нередко находила убежище в своих воспоминаниях. Тогда-то и родился этот роман.

Суетная земля по-прежнему жила в вечном разрыве с вечностью.

И всякий раз, когда во мне закипал гнев, единственное, что я могла, – это выстукивать со своей территории сигналы азбуки Морзе для тех, кто страдает от абсурда, насилия и манипуляций. И однажды вселенная открыла мне одну тайну: мои усилия, мои любовь и слова утешения, которые я шлю от всего сердца миру, не напрасны.

Кроме того, у меня было время заглянуть в себя.

Мой внутренний мир необъятен, как вселенная. Там можно обнаружить тысячу романов. А еще мой мир – это море, волны которого то опрокидывают меня, накрывая с головой, то мягко укачивают, напевая колыбельную.

Порой, когда мир обрушивался с критикой, внушая безотчетный страх перед вздорной клеветой, я еще глубже заглядывала вглубь себя. Старалась понять, что выводит меня из равновесия, где слабые места, как избавиться от шелухи честолюбивых желаний. Пусть даже это мне не по силам (а то давно бы уже стала святой), но как минимум я хотела понять, что за тщеславные чаяния все еще мучают меня.

Всю эту долгую зиму в полном одиночестве я писала. Дней, когда, слоняясь по комнате, не могла написать ни строчки, было гораздо больше. Мое немощное тело, состарившееся раньше души, тормозило процесс, и потому роман продвигался медленно и тяжело. Тем не менее во время работы меня не покидала мысль, что я буду писать до последнего дня своей жизни, покуда не призовут Небеса.

До тех пор, пока смогу перечитывать «Теорию романа» Лукача, моего любимого Лукача, который говорил: «Как же прекрасно жить в эпоху, когда можно было идти, следуя звездному маршруту или карте, что указывала предстоящий путь!»

P. S. Печально признаваться, но этот роман, конечно же, выдумка.

Весна 2020 года,

пора цветения красной сливы

на реке Сомджинган,

Кон Джиён

Примечания

1

Перевод С. Кузиной.

2

Предложение (англ.). (Здесь и далее – прим. перев.)

3

На Хидок (나희덕; р. 1966) – южнокорейская поэтесса.

4

Перевод С. Кузиной

5

Перевод С. Кузиной.

6

Корейская острая лапша быстрого приготовления.

7

Блюдо корейской кухни – остро приправленные квашеные овощи.

8

Центральная площадь в Сеуле.

9

«Спасибо» и «добро пожаловать» (англ.).

10

Университет Святого сердца.

11

Перевод С. Кузиной.

12

Перевод Н. Галь.

13

Горячая выпечка в форме хризантемы, уличное лакомство в холодное время года.

14

Перевод А. Немировского.

15

Перевод С. Кузиной.

16

Пхи Чхондык. Карма. Избранные эссе. Перевод Касаткиной И. Л., Чон Ин Сун, Ким Хе Джа, Габрусенко Т. В. – М.: ООО «Изд-во МЦК МГУ», 2005.

17

Перевод С. Кузиной.

18

Перевод С. Кузиной.

19

Перевод С. Кузиной.

20

Перевод С. Кузиной.

21

Перевод С. Кузиной.

22

Порода охотничьих собак, происходящая с острова Чиндо в Южной Корее.

23

Перевод С. Кузиной.

Content

Кон Джиён
Далекое море

1

2

3

Признание одного дерева

От корней

4

5

6

7

8

9

Закрой мои глаза

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Послесловие

Примечания