Все оттенки ночи. Страшные и мистические истории из переулков

Авторы

Юлия Кот, А. Рихтер, Анна Сешт, Олег Крамер, Хельга Воджик, Глеб Кащеев, Алиса Бодлер, Герман Рыльский, Тамара Рыльская, Сора Наумова, Мария Дубинина, Валерия Шаталова, Дарья Урбанская, Екатерина Каретникова, Юлия Фим, Мара Гааг

NoSugar. Тьма

© Юлия Кот, текст, 2024,

© А. Рихтер, текст, 2024,

© Анна Сешт, текст, 2024

© Олег Крамер, текст, 2024,

© Хельга Воджик, текст, 2024

© Глеб Кащеев, текст, 2024,

© Алиса Бодлер, текст, 2024

© Герман Рыльский, текст, 2024,

© Тамара Рыльская, текст, 2024

© Сора Наумова, текст, 2024,

© Мария Дубинина, текст, 2024

© Валерия Шаталова, текст, 2024,

© Дарья Урбанская, текст, 2024

© Екатерина Каретникова, текст, 2024,

© Юлия Фим, текст, 2024

© Мара Гааг, текст, 2024

© merlettel, иллюстрации, 2024,

© ООО "Издательство ACT", 2024

Юлия Кот

Контакт

Все началось с того, что папа купил дом с привидениями. Я решила почитать о городе, в который мы собирались переехать, и Гугл выдал информацию о призраках.

Папе предложили руководящую должность на одном из заводов Ошкоша, промышленного городка на севере штата Висконсин, и он, не задумываясь, согласился, оставив позади ненавистный шумный Милуоки. Ошкош находился всего в девяноста милях[1] от Милоуки, в том же штате. Поэтому я была не против переезда, хотя в нашем с папой акционерном обществе под названием «семья» у меня пока что было только тридцать процентов акций. Не подумайте, папа уделял мне достаточно времени, и мы понимали друг друга с полуслова, но с тех пор, как мамы не стало, на него навалилось столько проблем, что порой мы виделись только по утрам, когда я уезжала в старшую школу на своем «Форде Виктория» 2005 года выпуска.

Я видела, что папе невыносимо оставаться в доме, где все напоминает о маме. Я старалась держаться, но папа совсем расклеился. Первые полгода он вообще не выходил из дома. Бывали дни, когда он даже с постели встать не мог. Уже тогда, в четырнадцать лет, я понимала, что должна быть сильной – ради папы. Мама бы точно не хотела, чтобы мы оба упали духом.

В общем, когда папа получил приглашение в Ошкош, он словно ожил. Поэтому я даже не думала отказываться от переезда. Я надеялась, что в новом городе нас действительно ждет глоток свежего воздуха.

В то утро, когда все вещи из нашей старой квартиры в Милуоки уже были упакованы в коробки, а грузовик службы доставки припарковался на подъездной дорожке, я выскочила из-за стола и понеслась к отцу, забыв надеть тапочки. Он стоял на крыльце и курил, задумчиво глядя на улицу. В восемь утра Милуоки уже проснулся, машины сновали туда-сюда, а люди, как муравьи, спешили по делам.

– Ты серьезно купил дом в конце Мичиган-стрит? – завопила я, выбегая на крыльцо в одних пижамных шортах и футболке.

В начале октября температура в Висконсине не поднималась выше шестидесяти градусов по Фаренгейту[2]. Почувствовав под ногами ледяной бетон, я тут же пожалела о своем легкомыслии.

– Пирожок, ты же заболеешь, – заметил папа.

Грузчик, перетаскивавший коробки с нашими скромными пожитками, хмыкнул:

– Дети все одинаковые. Лечи их потом…

Я закатила глаза, но удержалась и не высказала все, что думаю по поводу непрошеных комментариев. Сейчас меня интересовало только одно.

– Не уходи от ответа! Скажи, что я ошибаюсь, и мы будем жить на какой-то другой Мичиган-стрит, и точно не в доме 96!

– Нет, Джесс, не ошибаешься. А что тебя так напугало?

– Спрашиваешь еще! Ты вообще читал статью в «Дейли Ошкош»? А тру-крайм подкаст[3] Метью Шпицбергена слушал? Я посмотрела видео на ютьюбе про «мистический Ошкош», там говорят, что в реке Фокс за последние двадцать лет утонуло как минимум семь человек, и двое из них – рядом с домом 96, в том числе и сын его бывшего владельца!

– Да, папаша, ну и местечко вы выбрали для дочери… Мать-то в курсе? – протянул грузчик.

– А вас вообще никто не спрашивал! – рявкнула я, услышав упоминание о маме.

– Пирожок, успокойся, – сказал папа, затушив окурок о серый бетон подъездной дорожки и ловким движением закинув его в урну. – Это все байки, в которые ты вроде бы не веришь.

Тут он был прав. Я обожала фильмы ужасов, триллеры и мистику. Франшизы «Заклятие» и «Астрал» были пересмотрены бесчисленное количество раз, а когда я сидела за уроками, на фоне всегда звучали тру-крайм подкасты. Я не боялась страшных историй.

Пока сама в такую не попала.

* * *

Ошкош встретил нас солнцем и прохладным ветром. Когда на горизонте засверкала голубая вода реки Фокс, я сделала звук магнитолы в папином «Вольво» потише.

– Дом, милый дом? – улыбаясь, спросил отец.

Дом и правда был милым. Небольшой, бежевый, с темно-серой крышей и газоном на заднем дворе. Рольставень гаража был гостеприимно поднят, и папа, уверенно повернув руль, заехал внутрь. Потом вышел из машины, нажал на рычаг и спустя несколько секунд ставень начал опускаться, погружая гараж в темноту. Я заморгала, пытаясь привыкнуть к отсутствию освещения, яркая приборная панель слепила, и рассмотреть, что внутри гаража, было трудно. Магнитола совсем стихла. Папиных шагов тоже не было слышно. Я беспокойно заерзала на сиденье, отстегивая ремень безопасности. Его щелчок в тишине показался невероятно громким. Я приоткрыла дверцу и тут же вздрогнула от оглушительного удара по крыше авто.

– Испугалась, пирожок? – захохотал папа.

– К Хэллоуину готовишься? Уверена, если 31-го октября решишь выскочить в темноте из-за угла, местные дети описаются от ужаса.

– Я что, уже такой седой и некрасивый, что могу пугать ребятишек одним своим видом?

– Да ты просто вендиго на пенсии! – пошутила я, нащупывая на стене выключатель.

Идеально пустой и безупречно чистый гараж залило светом. Рядом со мной оказалась дверь, которую я тут же толкнула и оказалась в коридоре дома.

– Джесс, если что, я обиделся, – крикнул папа мне в спину.

Судя по звукам, он начал выгружать багаж.

Вдоль коридора я увидела четыре двери. Я открыла каждую, чтобы узнать, как расположены комнаты, и проверить, не прячется ли в темном углу какой-нибудь призрак. Шучу – о призраках я даже не думала.

В доме было две спальни, две ванные, большая кухня, совмещенная со столовой, гостиная и подвал, который в Висконсине есть в каждом доме. Тут частенько бушует непогода, так что подвалов, в которых можно укрыться, пока снаружи бушует стихия, никто не боится.

Плюхнувшись на диван в гостиной, я отправила сообщение подруге Заване: «Будем жить в доме с призраками. Но я их пока не видела – только кучу коробок, оставленных грузчиками». «Может, грузчики и были призраками?», – ответила Завана и поставила в конце смеющийся смайлик. Уезжая из Милуоки, я обещала прислать ей рум-тур из дома, но, увидев белые стены, новый блестящий деревянный пол и мебель, которую папа заказал, ориентируясь на мой вкус, я решила, что подруга будет разочарована.

В открытое окно залетел свежий ветер, на улице шелестела едва начинающая желтеть листва, залаяла соседская собака, и мне вдруг показалось, что в Ошкоше будет лучше, чем в Милуоки.

Еще в воскресенье мои документы оказались в канцелярии старшей школы Ошкоша. Старый «Форд Виктория» отлично вписался на парковку у коричнево-красного здания – тут было много подержанных автомобилей, и я не чувствовала себя изгоем. Одноклассники оказались дружелюбными, преподаватели улыбались и предлагали помощь. В Ошкош редко появлялись новички, основное население города составляли местные жители, поэтому в школе я стала настоящей достопримечательностью. Папа не раз шутил, что я местная Белла Свон, и просил не увлекаться парнями на серебристых «Вольво».

За две недели я успела обзавестись новыми приятелями. Эвелин Паркинсон и Алиша Стайлс пригласили меня сесть за их стол во время перерыва на обед, в первый же день обучения. И создали чат «подружек», в котором мы теперь постоянно переписываемся. Мелисса Браун, с которой я сидела на уроках химии, жила в одном квартале от меня, так что по утрам она забрасывала ярко-розовый рюкзак в мой «Форд», снимала черные конверсы, чтобы с ногами забраться на переднее сиденье, и мы отправлялись в школу. У Мелиссы не было машины, так что она с удовольствием каталась со мной. По правде говоря, эти поездки нравились нам обеим.

И, конечно, следует упомянуть звезду школы – Генри Уотсона. Когда он впервые обернулся ко мне на алгебре, я поняла, что пропала. Иногда мы подкалывали друг друга на занятиях и перебрасывались парой слов, встречаясь в коридоре. Генри Уотсон был настоящей душой компании. Казалось, в старшей школе Ошкоша нет ни одного человека, которому он бы не нравился. Типичный сын маминой подруги.

В день нашего знакомства он был в изумрудном свитшоте с белым принтом «Чемпион», а его похожие на пружины золотистые кудри торчали в разные стороны. Карие глаза насмешливо прищурились.

– Милуоки, есть карандаш? – спросил он.

– Не-а, – ответила я.

– А мне кажется, что есть, – Генри кивнул на раскрытый пенал, в котором действительно лежало с десяток разноцветных карандашей.

– У меня, может, и есть, а вот у Милуоки – не знаю.

– Ладно, Джесссссс. – Генри подчеркнуто медленно произнес мое имя. – Не могла бы ты любезно одолжить мне карандаш?

Я молча взяла карандаш и протянула ему.

Конечно, я не собиралась в него влюбляться. Согласитесь, это было бы глупо. Но фотографии Генри Уотсона (четырнадцать штук), тем не менее, были отправлены Заване. Она написала, что Генри настоящий краш, и с этим трудно было не согласиться.

– Спасибо, Милуоки! – сверкнул Генри белыми зубами и, прежде чем отвернуться, добавил: – Классное каре. Люблю брюнеток.

Я закатила глаза, но Генри этого уже не увидел. Отвернувшись, он принялся решать уравнение, которое миссис Ричардсон написала на доске.

В школе чувствовалось приближение Хэллоуина – трудно было найти уголок, который еще не был украшен. До 31 октября оставалась всего неделя, а в воздухе уже витал запах тыкв. На стенах блестела паутина, на шкафчиках появились жуткие наклейки с привидениями. В спортивном зале с потолка свисали черные и оранжевые шары из бумаги. Я сорвала со стены одно из множества приглашений на праздничную вечеринку. Дресс-код: конечно же, страшный костюм. Последние три года я на Хэллоуин не наряжалась и вообще не праздновала. Папа даже не покупал конфеты для детей, которые в канун Дня всех святых под каждым окном вопят: «Сладость или гадость!». Разорвав приглашение пополам, я бросила его в урну и направилась в школьную столовую.

На каждом столе здесь стоял вырезанный из тыквы фонарь Джека, кое-где лежали пластмассовые руки зомби, а на стене красовался большой комичный портрет Дракулы в стиле поп-арт. Всю неделю до Хэллоуина помимо основного меню нам предлагали всякие тематические сладости: мармеладных червяков, конфеты в виде глаз или томатный сок в стаканах с надписью «Кровь».

Школа вовсю готовилась к празднику. Многие ходили в свитерах или худи с осенними принтами, надевали резиновые маски упырей, вампиров, вурдалаков и прочей нечисти. Но я, конечно, всегда отдавала предпочтение маскам «Крика», хотя сама их и не носила.

В тот день в столовой меня уже ждали Эвелин, Алиша и Мелисса. Усевшись, я открыла бутылку вишневого сока, но лишь после того, как выпила ее до дна, поняла, что за столом царит молчание. Эвелин и Алиша заговорщически смотрели на меня и словно чего-то ждали.

– В чем дело? – спросила я. – У меня что, пятно на джемпере?

– Нет, – бросив взгляд на остальных, произнесла Мелисса. – У нас к тебе важный вопрос.

– В чем ты пойдешь на Хэллоуин? – в один голос завизжали Алиша и Эвелин.

– Я не пойду.

– Как это – не пойдешь? – уставилась на меня Эвелин. – Серьезно?

– Ну да. Мы с отцом уже несколько лет не празднуем Хэллоуин после того, как… В общем, не вижу в этом смысла. Но надеюсь, вы повеселитесь. Вечеринка ведь уже в эту субботу?

– Зубы нам не заговаривай, – отрезала Алиша. – Ты тоже идешь. Отказы не принимаются.

– Не хочу искать костюм – времени-то почти не осталось. Так что, пожалуй, я все-таки…

* * *

– Что за тупость! – Я стукнула по рулю. – Они серьезно решили нарядить меня в костюм Мии Уоллес из «Криминального чтива»?

– Джесс, ты слишком остро реагируешь, – сказала Мел и надула большой розовый пузырь из жвачки.

Мимо проплывал вечерний Ошкош, дорога лежала через центр, освещенный фонарями и цветными вывесками магазинов. В домах зажигался свет, люди, перепрыгивая через лужи, спешили по делам, в небе проступил бледный серп растущей луны. Мелисса полностью опустила стекло. Ее ноги в белых носках с красными сердечками торчали из окна машины, привлекая внимание прохожих. Она подставила лицо холодному ветру, трепавшему ее белокурые волосы.

Шоссе вело к окраине города. На улице становилось темнее, и я поежилась. Охватившее всех праздничное настроение мне не передавалось. Светящиеся фигуры персонажей из фильмов ужасов, расставленные на лужайках у коттеджей, впервые казались мне по-настоящему жуткими. Из каждого двора на меня пялились тыквы, ухмылявшиеся зубастыми ртами. От разноцветных гирлянд двоилось в глазах и начинало подташнивать. Я сильнее нажала на педаль газа.

В голове неожиданно пронеслась мысль о том, что сегодня вечером я не хочу оставаться одна. Отец говорил, что задержится на работе. Представив пустой темный дом, я поежилась. Да что со мной такое? Это ведь я смотрела по ночам все части фильма «Звонок», уминая сырный попкорн!

– Хочешь в гости к Генри? – словно прочитав мои мысли, спросила Мелисса.

– К кому? – поперхнулась я от неожиданности.

– Генри Уотсон зовет в гости! – Мелисса помахала смартфоном перед моим лицом. – Поиграем в настолки, посмотрим кино. Ты вроде говорила, что сегодня не занята.

– Не говорила.

– Значит, показалось, – отмахнулась Мел. – Так что насчет красавчика? Поедешь или боишься, что как только окажешься у него дома, сразу набросишься на него с поцелуями?

– Да ну тебя! – я шутливо толкнула ее в плечо.

– Маршрут перестроен, – Мелисса идеально скопировала голос навигатора. – После Южной 28-й поворот направо.

Она потянулась к магнитоле, чтобы сделать радио погромче. AC/DC пели из колонок: «Я проеду весь свой путь и не подумаю свернуть. Я на шоссе в ад»[4].

Генри Уотсон жил в самом обычном двухэтажном коттедже. Окна дома, выкрашенного когда-то в белый цвет, смотрели на Брэдли-стрит. Рядом с гаражом стоял вишнево-красный «Додж», и я, вывернув руль вправо, припарковалась рядом. У самого входа нас встретила масштабная инсталляция: пластмассовый Крик, не меньше пяти футов ростом, приветственно раскинул руки, и в одной, конечно же, был зажат нож. Под крышей горела ядовито-зеленая подсветка, а на крыльце стояло несколько резных тыкв.

Мелисса, завязав шнурки на конверсах, выскочила из машины и громко хлопнула дверцей.

– Идем, Джесс! – позвала она, и я, тяжело вздохнув, вытащила ключ из зажигания.

Идея поехать в гости к Генри Уотсону все еще казалась мне странной, но что ожидало меня на другой чаше весов? Вечер в пустом доме? Я написала Заване: «В гостях у краша» и тут же получила ответ: «Шок! Если не пришлешь ваше совместное фото, я сойду с ума».

Мелисса крепко вцепилась в мою руку, будто чувствовала, что я в любой момент могу развернуться и сбежать, и без стука ворвалась в холл.

Дома у Генри Уотсона оказалось уютно. Справа от лестницы была гостиная с кожаным диваном шоколадного цвета и такими же креслами. Вдоль стен тянулись забитые книгами старинные шкафы из темного дерева. Я обожала книги – после маминой смерти они стали моими лучшими друзьями. Что может быть прекраснее возможности сбежать к эльфам и хоббитам, русалкам и водяным, ведьмам и колдунам? На пушистом бежевом ковре в центре комнаты стоял журнальный стол, уставленный банками колы и пустыми коробками от китайской еды.

Голоса доносились откуда-то слева. Мы вошли в просторную кухню. Вокруг стола на барных стульях, уминая пиццу, сидели Генри, Джозефина Хендриксон, светловолосая девушка, учившаяся на класс младше нас, и Бен Лауд, который за полмесяца моего пребывания в старшей школе Ошкоша ни разу не пришел на химию вовремя. Он был лучшим другом Генри.

– Милуоки! – широко улыбнулся Генри, – добро пожаловать! Рад, что Мелисса взяла тебя на нашу «тусовку по вторникам»!

– Тусовку по вторникам? – фыркнула я. – Сам придумал?

– А что, не нравится?

– Да нет, гениально! – с сарказмом ответила я.

– Знал, что ты оценишь, – подмигнул Генри.

Бен достал из коробки большой кусок пиццы «пепперони» и с набитым ртом проговорил:

– Привет, Джесс. Привет, Мел.

Прозвучало это так: «Прифет, Дже. Прифет, Ме». Джозефина закатила глаза, удостоив нас лишь кивком.

Мелисса чмокнула Генри в щеку – ни разу еще не видела, чтобы она это делала – и, отвесив смачный подзатыльник Бену, села с ним рядом.

– Не знала, что вы с Генри… Что вы друзья, – пробормотала я, обращаясь к Мелиссе.

– Дружим с младшей школы. Дом миссис Уотсон, бабушки Генри, находится по соседству от моего. Так что все детство мы зависали на заднем дворе Уотсонов.

– Между прочим, бабуля готовила самый вкусный лимонад во всем Ошкоше! – добавил Генри.

– Это правда, – кивнула Мелисса. – А еще я сломала палец, упав с их фамильного клена. Потом Бен украл у меня лучшего друга…

– Никого я не крал! – возмутился Бен. – Мы дружим со средней школы и каждый вторник играем в MTG[5].

– А где твои родители? – спросила я Генри, – думаю, мне стоит с ними поздороваться.

– Когда вернутся с шоу в Фон-дю-Лак, тогда и поздороваешься, – пожал он плечами. – Мама играет в местном театре, папа – режиссер. Если у них вечернее шоу, то возвращаются они поздно. Понимаю, тебе не терпится предстать в лучшем свете перед будущими родственниками, но…

Теперь подзатыльник от Мелиссы получил Генри.

Оказалось, что он тоже любит сырную пиццу, поэтому мы разделили ее на двоих. За столом царила непринужденная атмосфера: Бен измазал кетчупом кашемировый свитер от «Марк О’Поло», Мелисса постоянно шутила, и, надо признать, достаточно смешно, так что даже ледяное сердце Джозефины, которую друзья называли Джози, оттаяло.

Полчаса спустя мы переместились в гостиную. Генри зажег камин, и небольшая компания «тусовки по вторникам», включая меня, устроилась на пушистом ковре. Генри притащил коробку с MTG, и когда он принялся раздавать карты и свитки, я поняла, что, пожалуй, сегодняшний вечер впервые за долгое время подарил мне ощущение полного покоя.

Я всего несколько раз играла в MTG, но правила знала хорошо, поэтому с удовольствием присоединилась к остальным. Каждый вытянул по семь карт из своей колоды, игра началась. Генри мастерски разыгрывал заклинания, поэтому к концу кона у него осталось шестнадцать очков из двадцати.

…Наконец Мелисса сбросила оставшиеся карты и растянулась в полный рост на полу, а Бен что-то прошептал Джозефине, пока Генри убирал хаос, оставшийся на ковре после игры.

– Раз Джесс теперь с нами, она должна пройти инициацию, – сказала Джози.

– Поддерживаю, – поправил очки Бен.

– Плохая идея, – отозвалась Мелисса, поднявшись на локте.

– Мне тоже не нравится, – настороженно произнес Генри.

– Может, уже объясните, что это значит? – не выдержала я, – здорово, конечно, что я вдруг стала невидимкой и вы разговариваете так, будто меня здесь нет, но хотелось бы хоть что-то понимать.

Бен подвинулся ближе, посмотрел на меня сквозь стекла очков и, понизив голос, спросил:

– Джессика Хартлесс, веришь ли ты в призраков?

* * *

Большие круглые часы на стене показывали 9.46 вечера. Мы сидели в комнате Генри. Его глаза блестели в полумраке, отражая пламя стоявшей в центре свечи. Он единственный все еще сомневался, что стоит проводить ритуал, который Мелисса называла «Вступить в контакт». Я согласилась на эту авантюру лишь потому, что не верила в потустороннее, а может быть, считала, что не верю. К тому же, все, что мне рассказали о «ритуале», казалось полнейшей глупостью.

– То есть, вы совершенно серьезно считаете, что, надев перстень, который Генри нашел в подвале в каком-то пыльном сундуке, и произнеся стишок, найденный вместе с кольцом, можно вызвать духа? – снова переспросила я.

– Не просто вызвать – дух вселится в тебя, а мы сможем задавать ему вопросы. Но не больше шестидесяти секунд, – ответила Джози.

– Какая чушь! Дайте-ка сюда бумажку со словами.

Джози протянула мне красную бархатную коробочку с потертыми углами. Осторожно проведя пальцами по мягкой поверхности, я нащупала боковую кнопку и надавила на нее. Крышка щелкнула и открылась. Внутри на атласной синей подушечке лежал массивный золотой перстень с темно-красным рубином, а под ним – пожелтевший от времени, сложенный в несколько раз кусочек пергамента. Слова на нем были написаны красивым и совершенно не современным почерком. Высохшие лет сто назад чернила еще поблескивали на свету. Я прочитала:

– Открой свою душу, впусти туда тьму,

Сквозь мрак и туманы за ней я приду.

Стоит за спиной, притаившись, злой рок.

Впусти же скорее, открой же замок.

Что хочешь ты можешь спросить у меня,

Но только минута есть у тебя.

– А теперь все то же самое, только надев перстень, – оживленно сказал Бен.

– Если не хочешь, не надевай… – раздался голос Генри. Он протянул руку, готовый забрать украшение.

Меня трудно испугать, к тому же, я была уверена, что это розыгрыш. Почему бы не подыграть?

– Как вы это называете?

– «Вступить в контакт», – повторила Мелисса, – это я придумала. С помощью перстня и заклинания мы вступаем в контакт с призраками. Они всегда разные. Лишь дважды ко мне приходил один и тот же мужчина… Я думаю, это Кевин Стенбейк – сын бывшего хозяина дома, в который ты переехала.

– Уверен, это не он, – отрезал Генри. – Кевин Стенбейк был другом моей бабушки, я видел их общую фотографию в семейном альбоме. Наверняка это был кто-то другой.

– Думаешь, призрак будет выглядеть так же, как человек при жизни? – отмахнулась Мелисса. – Но вот с чем ты точно не станешь спорить, так это с тем, что по зову перстня являются души тех, кто погиб в Ошкоше.

– Я точно видела Шерри Пристл, которая утонула в реке Фокс в прошлом году, – кивнула Джози.

– Да вы совсем спятили, – усмехнулась я, надевая перстень и несколько раз поворачивая его вокруг пальца. – Итак…

– Читай заклинание, затем, пристально глядя на свечу, считай до трех – сказал Бен, устанавливая смартфон на штатив. – Как только призрак в тебя вселится, мы начнем отсчет и на пятидесятой секунде задуем свечу. И тогда он уйдет.

– Это тоже написано на той бумажке? – нахмурилась я. – А зачем телефон?

– Мы всегда записываем контакты с призраками на видео. Вдруг я когда-нибудь продам эти записи и разбогатею? – ответил Бен, нажимая на кнопку записи.

Значит, это точно розыгрыш. Я присмотрелась к пергаменту. Действительно, на оборотной стороне было краткое описание ритуала, вот только названия не было. Лишь одна строчка: «Как общаться с мертвыми». Оптимизма это, конечно, не внушало, но я не привыкла отступать.

– Открой свою душу, впусти туда тьму,

Сквозь мрак и туманы за ней я приду.

Стоит за спиной, притаившись, злой рок.

Впусти же скорее, открой же замок.

Что хочешь ты можешь спросить у меня,

Но только минута есть у тебя.

Раз.

Два.

Три.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском свечи. Я вглядывалась в ее пламя. Кажется, все задержали дыхание. Бен нажал кнопку таймера на телефоне, и секундомер принялся отсчитывать шестьдесят секунд. Единственным источником света был крошечный огонек, мы не отрываясь смотрели на него, и начинало казаться, что пространство вокруг сжимается, а лица сидящих вокруг свечи искажаются. Причудливые тени плясали по ним, воображение услужливо нагнетало жути, и больше… ничего.

Прошло двадцать секунд.

Я несколько раз глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Я не верила в потустороннее, но где-то на задворках сознания брезжило странное, щекочущее предчувствие беды.

Тридцать секунд.

Сначала все сидели неподвижно, но постепенно начали шевелиться. Бен беспокойно заерзал и наконец прервал молчание:

– Дух, поговори с нами!

Я молчала, ожидая, что сейчас из темного угла выскочит «дух» в белой простыне, и аттракцион наконец закончится. Бен выложит видео на ютьюб и соберет просмотры.

Сорок секунд.

На мгновение мне показалось, что, возможно, сейчас что-то произойдет, комнату окутает туман, из углов полезут причудливые существа. Ничего…

– Дух, поговори с нами! – громче сказал Бен.

– Дух, поговори с нами! – Джозефина присоединилась к нему.

– Балбесы, я вовсе не дух, – не выдержала я.

Бен остановил таймер и вырубил запись, с негодованием уставившись на Мелиссу, сидевшую напротив:

– Почему на нее не действует?

– Это все? – спросила я, потирая затекшую шею, и слегка потянула, поправляя, мамину цепочку, которую носила, не снимая, с тех пор, как мамы не стало.

Недоумение, застывшее на лицах ребят, выглядело настолько правдоподобно, что можно было вручить им «Оскар» за непревзойденную актерскую игру. Генри вздохнул с облегчением, как будто с самого начала хотел, чтобы ничего не вышло. Он снял кольцо с моего пальца и поспешно убрал его в коробочку. Мелисса вдруг выхватила коробочку у Генри из рук.

– Дай сюда, – нервно произнесла она.

– Вы же не серьезно? – простонала я, – Хотите, я скажу, что было очень страшно? Могу записать ролик о том, как сильно вы меня напугали. Ритуал отличный, просто жуть. Может, уже пойдем выпьем колы?

– Замолчи, Джесс, – рявкнула Мелисса.

– Да что с ней такое? – я растерянно посмотрела на Генри.

Он молча, не отрываясь, смотрел на Мелиссу, придвинувшуюся к свече. Джози прижалась к Бену, вцепилась в его руку. Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Обняв руками колени, я поежилась. Бен молча вновь открыл приложение «Секундомер», но запись видео включить забыл.

– Мел, ты уверена? – подал голос Генри. – Ты же помнишь, что произошло в прошлый раз?

– Просто погасите свечу чуть раньше, – раздраженно процедила она.

Воодушевление, с которым Джози и Бен следили за мной, когда я совершала ритуал, испарилось. Им что, действительно страшно? Или они притворяются, чтобы меня напугать? Мелисса прочитала:

– Открой свою душу, впусти туда тьму,

Сквозь мрак и туманы за ней я приду.

Стоит за спиной, притаившись, злой рок.

Впусти же скорее, открой же замок.

Что хочешь ты можешь спросить у меня,

Но только минута есть у тебя.

Раз.

Два.

Три.

Прошло десять секунд.

Лицо Мелиссы внезапно изменилось. Когда она подняла глаза, ни радужки, ни зрачков не было видно. Лишь белок, в котором отражался желтоватый свет. Кожа посерела, на лбу вздулась вена, верхняя губа приподнялась в жутком оскале. От неожиданности я едва не вскочила, но Бен схватил меня за руку и заставил сесть обратно.

– Тихо, – прошептал он так, словно перед нами был дикий зверь.

Мелисса повернулась так быстро, что ее светлые волосы взметнулись, и подползла к Джози. Втягивая ноздрями воздух вокруг Джозефины, она сверкала белками глаз. Джози тихо всхлипнула.

– Не ты… – произнесла Мелисса голосом, который был совершенно не похож на ее звонкое сопрано.

Прошло двадцать секунд.

Бен отодвинулся подальше, вырываясь из хватки Джозефины, но Мел лишь на мгновение задержалась рядом с ним. Неестественно наклоняя голову то влево, то вправо, она медленно приблизилась ко мне.

– Мелисса, это… это очень глупая шутка, – пробормотала я.

– Не бойс-ся, – прошипела Мелисса и потянулась рукой к моим волосам.

Прошло тридцать секунд.

Я отодвинулась, но Мел приблизилась снова. Ее дыхание коснулось моего лица. В жутком потустороннем голосе послышались умоляющие нотки…

– Не бойс-ся, – она вновь вывернула голову. – Она прос-сила с-сказать, чтобы ты больш-ше не надевала кольс-со. Она не с-смош-шет помощ-щь ещ-ще рас-с.

– Кто – она? – спросила я, дрожа.

– Амели… Амели не с-смош-шет… Отправила меня, но в следующий рас-с придет он… Амели не с-смош-шет, путь с-сакрыт…

Почувствовав, как по щекам покатились непрошеные слезы, я с силой оттолкнула Мелиссу, нависавшую надо мной, и задула свечу. Мелисса тут же повалилась на бок. В комнате воцарилась тьма, в которой светился только смартфон Бена: секундомер уже отсчитал сорок шесть секунд. Вскочив на ноги, я пулей вылетела из комнаты и громко хлопнула дверью. Зажмурившись от яркого света в коридоре, я, не разбирая дороги, помчалась к лестнице. За спиной послышались шаги, но я и не думала останавливаться, пока не оказалась на улице.

Уперев ладони в колени, я попыталась справиться с головокружением. Перед глазами все плыло, мигающая зеленая гирлянда вызывала тошноту.

– Джесс! – Генри подбежал ко мне, положил руку мне на спину.

Я сбросила ее и выпрямилась.

– Это была самая тупая шутка, которую вы только могли придумать!

– Джесс, мы не…

– Откуда вы узнали? Откуда она узнала? Ты считаешь, это смешно?

– Джесс, остановись, пожалуйста, я не понимаю… – Генри попытался коснуться меня, но я толкнула его в грудь.

– Не подходи! Никогда больше не подходи ко мне, Уотсон! Ты и вся твоя чокнутая компания. Передай Мелиссе, что ей удалось показать мне не ужас, а настоящую мерзость, потому что так могла поступить только мерзкая дрянь!

Я развернулась и быстрым шагом направилась к «Форду», вытирая слезы тыльной стороной ладони и на ходу доставая ключи из заднего кармана джинсов.

* * *

В спортивном зале гремела музыка. Пунш, который учитель физкультуры мистер Гибсон разливал всем в красные стаканчики, отдавал дешевой газировкой. Мистер Гибсон пританцовывал под песню Тейлор Свифт и задорно подмигнул мне, когда я взяла со стола уже третью порцию мак-энд-чиза.

– Хартлесс, а в этом тренче ты вылитая Ума Турман! Надеюсь, станцуешь сегодня?

Закатив глаза, я набила полный рот мак-энд-чиза и, не ответив, нырнула в толпу танцующих Я пыталась увидеть яркую красную голову Алиши, нарядившейся ведьмой банши. Они с Эвелин так и не поняли, почему я перестала общаться с Мелиссой, но вопросов не задавали, и это мне нравилось. Генри несколько раз пытался поговорить, но я пока была не готова слушать извинения. Более того, я в них не нуждалась.

Под потолком бешено вращался дискошар, разбрасывая красные и оранжевые отблески. На сцене, установленной в центре спортивного зала, играл диджей – Шон Нортон в костюме Франкенштейна. В глаза били ослепительно белые лучи. Внезапно стало душно. Пытаясь пробраться к выходу, я встретила двух Дракул, трех Харли Квин, пять Уэнсдей и, к моему удивлению, Джарета из «Лабиринта», которого сыграл Дэвид Боуи. Не лучший вариант костюма, но парень определенно заслужил лайк за оригинальность.

Эвелин, появившаяся, как призрак, в костюм которого она и облачилась, завизжала прямо над ухом:

– Вечеринка – просто улет! Пробовала пирожные-тыквы?

– Да-а, улет, – протянула я без энтузиазма.

Хотелось поскорее очутиться с книгой в теплой постели.

– Выйду подышать, – сказала я.

– Джесс, только не сбегай! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – она умоляюще сложила руки.

– Ладно.

– Обещаешь?

– Обещаю, – тяжело вздохнула я, заранее проклиная себя.

– Ты лучшая! – Эвелин чмокнула меня в щеку.

У школы тоже было шумно. От компаний подростков, наслаждавшихся праздником, невозможно было скрыться даже здесь. Я плотнее закуталась в тренч – температура явно опустилась ниже сорока градусов по Фаренгейту. Совсем скоро великолепные багряно-красные клены в школьном дворе сбросят листву, и на Висконсин опустится зима. Я уселась на крыльце, подперев голову руками. Мимо пробегали парни и девушки, сбежавшие из зала, чтобы подарить друг другу парочку поцелуев, смеющиеся компании, планирующие продолжить вечер у кого-нибудь дома и уже не с противным пуншем, одинокие барышни, чьи костюмы кроликов никто не оценил по достоинству, но лишь одна пара черных лакированных ботинок остановилась прямо передо мной.

– Не простудишься? – спросил Генри Уотсон.

– Отвали, – ответила я, глядя в темноту.

– Не сегодня, Милуоки. Вставай, там наша песня играет.

Опешив от такого нахальства, я повернулась к Уотсону:

– Какая наша… Подожди… Ха-ха-ха, ты серьезно? Что за ужасный черный парик?! А-ха-ха-ха… О мой бог, ты нарядился Винсентом Вегой!

Генри Уотсон действительно надел костюм известного персонажа из «Криминального чтива». На нем были черные брюки и черный пиджак, белая рубашкой с галстуком-шнурком, серьга в ухе, и кошмарный… нет, просто отвратительный, уродливый, дешевый черный парик.

– Если ты закончила любоваться, пойдем танцевать, Мия Уоллес. Чак Берри уже играет.

Не успела я опомниться, как Генри схватил меня за руку и потащил обратно в спортивный зал. Там действительно уже гремел легендарный хит Чака Берри – «Never can tell». Мы оказались в самом центре зала. Генри невероятно смешно изображал Джона Траволту, вокруг сверкали вспышки смартфонов, народ хлопал и улюлюкал. Судя по выразительным взглядам Алиши и Эвелин, мы были похожи на настоящую парочку. Из зала мы уходили под оглушительные аплодисменты, а Эвелин, вытащив меня из толпы, прошептала:

– Если сбежишь с вечеринки с ним, мы не обидимся.

Генри стоял спиной, плечи его опускались и поднимались, он тяжело дышал после танца. Я дернула его за парик, и тот тут же слетел, оставшись у меня в руке. Генри взъерошил свои светлые волосы.

– Прости, – хмыкнула я и, помолчав несколько секунд, добавила: – Но не думай, что это что-то меняет. Потанцевали классно, но я все еще не хочу с вами общаться.

– Мы правда ничего не знали.

– Но теперь знаете?

– Да. И все хотят извиниться.

– Все это…

Из темноты двора появились Мелисса и Бен. Оба были без костюмов, видимо, ни у кого из них праздничного настроения не было.

– Джесс, прости, – начала Мелисса. – Я не знала… что твоя мама умерла. И тем более, я не знала, как ее зовут. Я бы никогда, слышишь, никогда так с тобой не поступила.

– Да, Джесс. Мелисса и вправду вошла в контакт с потусторонним духом, который заговорил о твоей маме… – виновато пробубнил Бен.

– Не хочу слушать этот бред, – покачала я головой, собираясь уйти.

Генри поймал меня за талию и притянул к себе. Его хватка была сильной, и я, дернувшись пару раз, остановилась.

– Ну, что еще?

Бен молча достал из кармана смартфон и протянул мне, тапнув по кнопке «плей» на экране.

* * *

Генри, Бен, Джози, Мелисса сидели у Генри в комнате вокруг свечи. На этот раз Джозефина читала заклинание и считала до трех. Через десять секунд она упала, ударившись головой о паркет. Бен засуетился вокруг нее, позабыв о секундомере. Генри и Мелисса тоже склонились над Джози, как вдруг ее тело прогнулось в спине с таким хрустом, что я услышала его даже сквозь динамик телефона. В видеозаписи появились помехи. Бен отлетел в сторону, пропав из кадра, будто что-то невидимое толкнуло его. То же самое произошло с Генри и с Мелиссой. Свеча на полу пошатнулась, но огонь продолжал гореть.

Джозефина перекатилась на живот. Она была похожа на тряпичную куклу… Билась лбом о пол, будто в припадке, но спустя мгновение поднялась на четвереньки и с бешеной скоростью поползла вперед. Она вертела головой по сторонам и бормотала:

– Где ты? Где-е ты? Где же Джессика?

Она приблизилась к камере. Теперь было видно только лицо Джози, точнее… лицо того, что в нее вселилось. На себя она была совершенно не похожа. Глаза закатились, белки, подсвеченные вспышкой камеры, выглядели жутко. Зубы были в крови от удара, из уголка рта стекала тонкая струйка крови, смешанная со слюной. Джози гримасничала, скалилась, как животное, тряслась, словно в лихорадке. Так продолжалось секунд десять, после чего она… оно заговорило:

– Джесс-и-ка. Я приду за тобой. – Тварь, сидевшая внутри тела Джози, мерзко, утробно захихикала, – я приду за всеми. И убью вас. А Джессике даже мамочка не поможет. Хотите расскажу, что с ней случилось? Она упала в озеро, правда? Отправилась порыбачить на вашей любимой надувной лодке и…нашли только лодку. Надувную, оранжевую с надписью «Reef».

В горле Джози заклокотало, казалось, она отчаянно сопротивляется тому, что сидит у нее внутри.

– Она пыталась связаться с Джес-си-кой, но ее душа слишком светлая, чтобы пройти через этот портал.

Джозефина приблизилась к камере вплотную – теперь были видны лишь ее окровавленные зубы. Она закашлялась, содрогаясь всем телом.

– Впустишь меня? Впусти-впусти-впусти меня! – завизжала она.

В ее голосе, переходящем на ультразвук, не было ничего человеческого.

– Чудовище, отпусти ее! – завопил Бен и, появившись в кадре, набросился на Джозефину.

Она забилась в конвульсиях, пытаясь сбросить Бена с себя. Он с трудом удерживал ее, прижимая руки и ноги к полу. Существо вопило.

– Генри, помоги! – крикнул Бен.

Похоже, Генри тоже очнулся. Лоб его был разбит, по лицу стекала кровь. Он прыгнул к свече и задул ее. Вспышка освещала обмякшее тело Джозефины и тяжело дышавшего Бена.

* * *

Мои руки задрожали, я выронила телефон. То, что я увидела на экране, ни логика, ни здравый смысл объяснить не могли. Музыка, доносившаяся из школы, теперь звучала где-то далеко. В ушах звенело, и я наклонилась, уверенная, что меня сейчас стошнит.

Стало по-настоящему страшно. Устроить такое без внушительной команды кинематографистов было невозможно. Значит, ребята не врали.

– Что сейчас с Джозефиной?

– Она… дома, – ответил Бен.

– С ней все в порядке?

– Ей снятся кошмары, – обхватив себя руками, сказала Мелисса. – И мне тоже.

– Какие кошмары? – напряглась я.

Последние несколько дней во снах ко мне приходил один и тот же мужчина. Его смутный силуэт маячил на фоне реки, а затем падал в нее, раскрыв руки, подобно тому, как птица раскрывает в полете крылья. А просыпалась я всегда с мыслями о маме.

Она никогда мне не снилась, хотя я много раз просила ее подать хоть какой-то знак, что она все еще рядом.

– Кевин Стенбейк. Мне снится гребаный Кевин Стенбейк, сын бывшего хозяина вашего дома! – крикнула Мел, и на глаза ее навернулись слезы. – В этих снах он говорит, что придет за мной. И за всеми вами тоже. Сегодня.

– Но… это ведь невозможно? Если не впустить его через кольцо?

– Джесс, ты заметила, сколько длится ролик с Джозефиной? – спросил Генри.

Я покачала головой.

– Одну минуту и пятьдесят восемь секунд. Мы не потушили свечу вовремя. Теперь неизвестно, в кого и как может вселиться призрак.

– Не представляю, что нам теперь делать… – запричитал Бен.

– У меня есть идея, – сказала я.

* * *

– Уверена, что мы не сделаем хуже? – прошептала Мелисса.

Я ни в чем не была уверена, но единственное, о чем могла думать, когда смотрела страшный ролик с Джозефиной – это слова призрака о маме. Она хотела со мной связаться, пыталась защитить.

Я прикоснулась к цепочке на шее. Пусть все получится, пусть она сможет прийти.

Использовать перстень было опасно, наш «контакт» с потусторонним миром и так затянулся. Теперь нужно было закрыть портал и избавиться от призрака, который, возможно, прямо сейчас, в ночь с 31 октября на 1 ноября разгуливает по Ошкошу.

Пришлось обратиться к старой доброй доске Уиджи, благо в Хэллоуин найти ее было не трудно. Генри наотрез отказался проводить сеанс у себя. После того, что случилось с Джозефиной, он никого не приводил к себе домой, поэтому мы собрались в моей комнате.

Папа расположился в гостиной. Впервые за три года накупив конфет, он открывал дверь по первому звонку и раздавал угощения детям. Он предусмотрительно выбирал «сладость», «гадостей» и так было достаточно.

– Нужно попробовать, другого выхода нет. Кладите пальцы на треугольник, – велела я.

Все так и сделали. Возле доски лежала мамина цепочка, горела свеча. Гугл сообщил, что нам поможет вещь человека, с которым мы хотим поговорить. Мы погасили верхний свет, оставили включенным только светильник на стене. И когда я, откашлявшись, сказала:

– Привет, мам, ты здесь? – он несколько раз мигнул.

Треугольник оставался неподвижным. Сглотнув, я повторила:

– Мам, пожалуйста, если ты слышишь, дай знак.

Ничего не происходило, лишь лампочка в светильнике противно жужжала.

– Мам, – прошептала я, чувствуя, как подступают слезы. – Откликнись… Ты рядом?

Лампочка с оглушительным треском лопнула, осколки разлетелись по комнате. Мелисса вскрикнула. В неверном свете свечи наши руки вместе с треугольником передвинулись к слову «Да».

– Не может быть… – прошептал Бен.

– Держите руки на треугольнике и ни в коем случае не отпускайте, – предостерегла Мелисса, – Джесс, ты должна задать ей вопрос, ответ на который знает только она. Мы должны убедиться, что это не… что-то иное.

– Да, конечно. Мам… – Я всхлипнула. Слова застряли в горле, грудь обожгло болью. – Какое животное я умоляла подарить мне на седьмой день рождения?

Треугольник задвигался. Мы едва успевали за ним. Из букв «Г», «О», «Л», «У» складывались слова…

– Голубого щенка, – выдохнула я, и горячая слеза покатилась по щеке. – Мам, это и правда ты.

Треугольник продолжал двигаться. Из букв складывались слова, из слов – предложения: «У меня мало времени. Он рядом».

– Что нам делать? – повысил голос Бен, и Генри шикнул на него, заставляя умолкнуть.

«Сожгите кост…» последняя буква не успела появиться. Доску тряхнуло так, что мы с трудом удерживали треугольник, который двигался в бешеном ритме.

– Прощайся! – выкрикнула Мелисса.

Отовсюду начали падать вещи. Фигурка супермена брякнулась на пол, ее голова отломилась и покатилась в сторону, книги полетели с полок, кровать со скрипом сдвинулась с места и ударилась в стену.

– Мам, дай еще хоть какой-то знак, – заплакала я. – Пожалуйста, дай знак!

В комнате царил хаос. Медали, которые я получала на соревнованиях по конному спорту, с лязгом посыпались на пол, подушка и одеяло взмыли вверх, доска Уиджи начала трескаться пополам. Кто-то очень не хотел, чтобы мама нам помогала.

– Джесс, скорее!

– Я люблю тебя, прощай! – закричала я, схватила мамину цепочку и засунула ее в карман.

Едва я произнесла эти слова доска сломалась пополам, а невидимая сила расшвыряла нас по углам. Дверь распахнулась – папа вбежал в комнату в следующую секунду после того, как вещи, которые расшвыривал взбесившийся призрак, коснулись пола. Свеча тоже упала, огонь мгновенно перекинулся на доски, и папа едва успел его затушить.

– Да что тут происходит? – спросил он.

Ветка росшего у самого окна клена выбила стекло, в комнату ворвался мощный порыв ветра. Отец вылетел в открытую дверь комнаты, словно что-то подхватило и швырнуло его. Он с грохотом упал на пол в конце коридора. Свет в доме погас и раздался хохот – казалось, он звучал из каждого угла.

Генри помог мне подняться и крепко сжал мою руку:

– Мы справимся, – сказал он.

Я кивнула, и мы бросились к папе. Бен и Мелисса следовали за нами по пятам.

Папа уже приходил в себя, он пошевелил ногой, согнул ее в колене. Я села рядом и погладила его по плечу. Папа тяжело дышал.

Мелисса и Бен постоянно озирались, опасаясь очередного нападения призрака. Но вокруг было подозрительно спокойно. Нам показалось, что даже на улице стихли музыка и веселые возгласы тех, кто праздновал Хэллоуин.

– Пап, ты как? – встревоженно спросила я.

– Мистер Хартлесс, вы в порядке? – В голосе Генри слышалось волнение.

Отец резко наклонился вперед, но Генри успел его удержать. Бен поспешил на помощь, оттеснил меня в сторону и подхватил отца с другой стороны. Теперь они оба держали его за плечи. Папа закашлялся, потом его стошнило какой-то темной жижей.

– Жесть… Мистер Хартлесс, может, не стоило так налегать на лакрицу? – прокомментировал Бен и тут же получил затрещину от Мелиссы. – Ой! Простите, но это правда…

– Ты живешь в моем доме, Джесс-и-ка. Я хочу вернуть его себе… – произнес вдруг папа не своим голосом. Потом резко повернулся к Генри и заговорил, дыша ему в лицо: – А ты, Уотсон… Я заберу у твоей бабушки самое дорогое, что у нее есть – тебя. Пусть страдает, пусть знает: это из-за того, что она сделала!

Папа забился в конвульсиях. Из его рта потекла слюна, смешанная с чем-то черным, глаза закатились, вены на шее вздулись, выглядел он жутко. Он задергался, но Генри и Бен прижали его к стене.

– Что нам делать? – закричал Бен.

– А я-то откуда знаю? – ответил Генри, удерживая папу.

Тот продолжал вырываться, рыча и безумно вертя головой. Я перебирала пальцами мамину цепочку в кармане, пытаясь что-нибудь придумать. Ребятам не хватило сил, и уже через мгновение папа отшвырнул сначала Бена, а затем и Генри. Я услышала глухой удар и крик, кто-то из них упал без чувств на кухне. Нужно было помочь отцу, спасти ребят, но как?..

Мелисса, все это время стоявшая в стороне и заламывавшая руки, в панике бросилась бежать. Отец в два прыжка догнал ее, опрокинул и прижал к полу.

– Боишься меня, Мелисса? А я ведь приходил к тебе во сна-ах. Ты знала, что сегодня случится, да? Я пришел за вами…

Папа сжал руками ее шею, она захрипела. Я попыталась к ним приблизиться, он повернул ко мне голову, сверкнув белками глаз, и выставил руку вперед. Я отлетела к кухонной стене и сильно ударилась спиной и затылком о холодный бетон. Мелисса стучала руками и ногами по полу, но призрак в теле моего отца крепко держал ее, и постепенно она начала слабеть. Превозмогая боль, я поднялась и начала наощупь шарить в кухонных шкафах.

– Быстрее… где же… черт… вот!

Перескочив через растянувшегося на полу Генри, резким движением я открутила крышку солонки и высыпала все ее содержимое папе в лицо. Он завопил, закрываясь руками и выплевывая черную жижу на пол.

– Тварь! – рычал голос демона. – Я всех вас убью!

Мелисса закашлялась, схватившись за горло. Она была жива. Оставалось всего несколько минут, пока призрак не соберется с силами… И тут меня осенило. Почему мертвые не смогли вступить со мной в контакт через портал, открывавшийся с помощью перстня? Каким образом мама защищала меня, если у нее не было возможности попасть в наш мир? С помощью чего я связалась с ней через доску Уиджи? Та самая единственная вещь, что осталась у меня от нее…

Пошатываясь, из кухни вышел Бен. Призрак, захвативший тело моего отца, уже очнулся – поднялся в полный рост и, дыша, как разъяренный бык, исподлобья смотрел на меня, поворачивая голову из стороны в сторону. Бен пошатнулся, с трудом удержавшись на ногах.

– Помоги мне, – прошептала я ему.

Отец, утробно зарычав, бросился ко мне. Бен кинулся ему наперерез, сбил с ног.

– Надеюсь, у тебя есть план! Я не смогу его удержать! – крикнул он.

Я бежала, на ходу вытаскивая цепочку из кармана. Бен из последних сил держал папу. Не теряя ни секунды, я прыгнула него, навалилась всем телом. Призрак вопил и мотал головой, пытаясь вывернуться и укусить меня или Бена. Быстрым движением я застегнула цепочку у него на шее.

Все тут же прекратилось. Тело папы обмякло. Бен откатился в сторону, распластавшись на полу, как морская звезда. Грудь его тяжело вздымалась и опускалась. Генри, прихрамывая, подошел ко мне, сел рядом. Рукав его пиджака разошелся по шву, на лбу запеклась кровь, рубашка была вся в грязи. Он обхватил меня за плечи, я уткнулась в его шею. Мелисса, привалившись спиной к стене, все еще держалась за горло. На ее шее уже начали проступать синяки. Папа медленно перевернулся. Утерев пот с лица, он ощупал цепочку на шее.

– Что это было? – спросил он.

* * *

– Хотите сказать, что мы, как братья Винчестеры, должны сжечь кости Кевина Стенбейка? – снова переспросил папа.

Он уверенно вел машину к кладбищу. В багажнике лежало несколько пачек соли, а в бардачке – коробочка с перстнем, помогавшим вступать в контакт с призраками. От перстня тоже следовало избавиться.

– Получается, что так, мистер Хартлесс, – подал голос Генри, сидевший сзади.

На скуле у него наливался огромный синяк. Папа не хотел брать нас с собой, но я не могла отпустить его одного, а Генри увязался следом, утверждая, что он теперь профессиональный боец с призраками. Мелиссу и Бена папа отвез к Бену домой, они больше не хотели участвовать в подобных приключениях, и я их понимала.

– Хотя, если бы мы были настоящими Винчестерами, то ехали бы сейчас на «Импале» 1967 года, – заметил Генри.

– Ты едешь на новеньком белом «Вольво», а не на старой, разваливающейся тачке, так что не жалуйся.

Обернувшись, я стукнула Генри по колену. Ремень безопасности натянулся.

– Никаких драк в моей машине! – пригрозил папа и добавил: – Никогда бы не поверил, что решусь на такое, если бы сам не увидел…

Полная луна светила над Ошкошем, когда мы подъехали к старому кладбищу «Пис Семетери». Оно было небольшим, с низкими покосившимися от времени надгробиями. Ветер завывал между могилами, закручивая клубившийся над землей туман. Липкие щупальца страха пробирались под одежду. Я плотнее закуталась в тренч и стала растирать предплечья. Меня передернуло. Земля под ногами была мягкой и рыхлой, казалось, наступи сильнее и провалишься вниз, в самую преисподнюю. Я включила фонарик на телефоне, чтобы рассмотреть первое надгробие.

С влажного камня пришлось стереть толстый слой пыли, и только тогда я смогла разобрать слова: «Элоиза Гаррис». Могил на «Пис Семетери» было несколько сотен… Такими темпами мы до рассвета не найдём Кевина Стенбейка.

Хлопнул багажник «Вольво». Я вздрогнула и обернулась. Держа в одной руке лопату, а в другой несколько пачек соли, папа направился к кладбищу. Генри нес в руках бутылку бензина и красную коробочку.

– Может, разделимся? – предложила я.

– Пирожок, ты посмотрела миллион триллеров. Неужели так ничему и не научилась? Разделяться опасно, – сказал папа.

– Пирожок? – хохотнул Генри, – Официально обещаю больше не называть тебя Милуоки. Будешь теперь «пирожком»!

– Еще одно слово, и тебе придется бояться не Кевина Стенбейка, – прошипела я.

Мы двинулись вдоль кладбища, обходя могилы и стараясь не спотыкаться о надгробия. Постепенно разговоры стихли, слышны были только шелест листьев, уханье совы и чавканье ботинок по мокрой земле.

Папа шел первым, мы с Генри – за ним. Генри, убрав коробочку с кольцом в карман пиджака, взял меня за руку. Слова были не нужны.

Мы внимательно читали имена на надгробиях. В конце кладбища находились самые старые захоронения, именно туда мы и направлялись.

– Когда умер этот Кевин Стенбейк? – спросил папа.

– Гугл утверждает, что в 1982-м. – Перейдя по одной из ссылок, я открыла скан страницы «Дейли Ошкош» от 2 ноября 1982 года и прочитала вслух: – «Кевин Стенбейк был найден мертвым 1 ноября 1982 года на берегу реки Фокс. Согласно отчетам криминалистов, он утонул в ночь с 31 октября на 1 ноября. Установлено, что причиной смерти Кевина Стенбейка стал несчастный случай». – Подумав, я спросила: – Генри, а бабушка никогда не рассказывала тебе, что тогда произошло? Когда он…когда он вселился в папу, то сказал, что она что-то такое сделала…

– Нет, бабушка лишь говорила, что они дружили, и всегда плакала, когда видела его фото в альбоме. А я никогда не расспрашивал, – пожал плечами Генри.

Мы продолжали идти к концу кладбища. Могилу Стенбейка найти не удавалось. Становилось все холоднее, ветер усиливался, завывал, кружа среди могильных камней.

И вдруг у меня появилась идея:

– Генри, может, позвонишь ей? Спросишь, где его могила?

– Джесс, ты с ума сошла? Два часа утра, – нахмурился Генри.

– Есть идеи получше? Будем блуждать здесь, пока призрак снова не появится?

– Ладно, – проворчал он, – сейчас позвоню.

Генри достал смартфон и набрал номер бабушки. Он отошел в сторону, чтобы поговорить с ней, но обрывки фраз, которые до нас доносились, не сулили ничего хорошего.

– Да, бабуль. Да, мы на «Пис Семетери». Где?.. Почему нельзя?.. Да, я нашел кольцо… Но… Что?! О, нет!

Генри нажал на красную кнопку, завершая вызов, и вернулся к нам. Увидев выражение его лица, я с недоумением уставилась на него. Папа обеими руками оперся на черенок лопаты и спросил:

– Генри, в чем дело?

– Я думал, бабушка скажет, что мы спятили и посмеется, но она сказала, чтобы мы немедленно убирались с кладбища, потому что… Потому что Кевин Стенбейк умер в 2.39. Она ужасно рассердилась, узнав, что мы пользовались кольцом. И она уже едет сюда, чтобы…

Генри не успел договорить. Невидимая сила подхватила его и швырнула в другой конец кладбища. Послышался глухой стук, Генри вскрикнул. Подхватив лопату, папа побежал к нему, бросив мне перед этим пачку соли.

– Насыпь круг и стой в нем, пока я не вернусь! – велел он, убегая.

– Ну уж нет, – огрызнулась я ему в спину.

Запихнув пачку соли в тренч, я поспешила за папой, стараясь не потерять из виду его белую куртку, мелькавшую вдалеке. Я включила фонарик на телефоне, чтобы лучше его видеть. Папа нырнул под одну ветку, затем под другую… и исчез.

– Папа! Генри! – позвала я, запыхавшись.

Но в ответ раздалось лишь уханье совы. Светящийся циферблат показывал 2.19. Оглядевшись, я поняла, что тумана стало больше. Гораздо больше. Я вытянула руку, пропуская белый воздух сквозь пальцы. Где-то слева послышался хохот.

– Только этого не хватало, – я крепче сжала в руке пачку соли.

Останавливаться было нельзя, и я продолжила идти через кладбище и звать папу и Генри. Они не откликались. Кто-то тронул меня за плечо.

– Пап? – дрожа, спросила я.

– Угу, – раздалось мычание у меня за спиной.

Я медленно обернулась и не смогла сдержать крик. В дюйме от моего лица застыла безобразная гримаса. Призрак начал обретать телесность, ему больше не нужно было вселяться в человека. Передо мной качался полупрозрачный мужчина в клетчатой рубашке и темных джинсах, половина его головы представляла собой кровавое месиво. На губах застыла издевательская ухмылка, обнажившая ряд кривых желтых зубов. Изо рта призрака лилась кровь, но это не мешало ему говорить:

– Джесс-и-ка…как тебе у меня в гостях?

Зачерпнув пригоршню соли, я швырнула ее в лицо Кевину Стенбейку. Едва начинавший обретать форму призрак рассыпался, но действия соли хватило лишь на несколько секунд. Я бросилась бежать.

– Я все равно найду тебя, Джесс-и-ка!

Я неслась, не разбирая дороги, то и дело натыкаясь на могилы. Мне казалось, что я чувствую смрадное дыхание призрака у себя на затылке. Жуткий хохот оглушал, он будто раздавался не снаружи, а внутри моей головы. Туман и не думал рассеиваться, теперь он стал таким плотным, что не видно было даже облачка пара, вырывавшегося изо рта. Легкие горели огнем. Споткнувшись о камень, я упала, испачкалась и ободрала ладони. Кто-то остановился рядом, тяжело дыша. Приготовившись дорого продать свою жизнь, я снова зачерпнула пригоршню соли и, повернувшись, резко бросила в того, кого даже не видела.

– Хорошо, что в глаза не попала, – проворчал женский голос.

Из тумана выступила седая высокая женщина. Из-под ее кожаного плаща торчали пижамные штаны «Виктория секрет». На лакированных лоферах сверкали пряжки «Прада». – Сесилия Уотсон, – представилась она, протягивая мне руку. – Поднимайся.

Я встала, вытерла ладонь о бежевый тренч, который теперь стал грязно-серым, и пожала руку Сесилии.

– А теперь давай найдем моего внука. – сказала она. – Уверена, Кевин перенес его к своей могиле, чтобы я пришла.

– Но как мы отыщем дорогу? – нахмурилась я, – вокруг же…

Я оглянулась. Туман клубился только под ногами. Вокруг по-прежнему царил мрак, но молочно-белый дым пропал.

– Он хочет, чтобы я пришла. И чувствует, что я принесла то, что связывает его с этим миром, поэтому путь открыт. Раз уж вы полезли туда, куда вас не просили, и пробудили Кевина Стенбейка, придется теперь упокоить его раз и навсегда.

* * *

Генри сидел, прислонившись к надгробию. Руку он прижимал к груди… Каждое движение причиняло ему боль, и он поморщился, стараясь сесть повыше. Папа энергично орудовал лопатой, отбрасывая комья сырой земли. Бабушка Генри нервно оглядывалась по сторонам. В руках она сжимала старую фотографию.

– Какая же я дура, – бормотала она. – Нужно было сразу избавиться от кольца, и всего не произошло бы…

– Ничего, мисс Уотсон, физическая нагрузка мне не помешает, – отозвался папа.

– Значит, вы в старшей школе тоже «вступали в контакт» с потусторонним? – спросила я.

– Однажды я нашла это кольцо среди вещей прабабушки. И показала его Кевину. Мы ведь были… – она помолчала. – Мы были больше, чем друзьями. И, конечно, мы в шутку прочли заклинание и впервые увидели проявление иной, темной силы. Мы по очереди отсчитывали минуту друг для друга, призраки приходили, отвечали на вопросы, иногда давали советы, предсказывали события, и все было в порядке. Мы считали это отличным развлечением. Пока однажды я не забыла вовремя задуть свечу. Кевин стал сам не свой. Он вел себя агрессивно и однажды напал на меня, а затем…Затем бросился к реке и прыгнул в нее.

Миссис Уотсон зажала рот рукой и всхлипнула. Никто не решался произнести ни слова. Я посмотрела на часы: 2.30. До времени смерти Кевина Стенбейка оставалось девять минут. Папа стукнул черенком лопаты по крышке гроба.

– Кажется, готово, – сказал он, вытирая рукавом пот со лба.

– Я вам уже не помощник, – пробормотал Генри.

– Соль! – потребовала миссис Уотсон, протягивая руку.

Я отдала ей всю пачку. Сесилия подошла к Генри, погладила его по голове, поцеловала в лоб и что-то прошептала на ухо. Генри достал из кармана темно-красную бархатную коробочку и отдал бабушке. Она коснулась ее дрожащими пальцами, отдернула руку, но затем решительно схватила. Затем сделала вокруг сидящего Генри круг из соли и подошла к могиле.

Гроб находился на глубине в несколько футов. Разрытая могила зловеще чернела. Папа спрыгнул вниз, поддел крышку гроба лопатой. Она приоткрылась с отвратительным скрипом. Папа нажал сильнее, и крышка, слетев с гроба, стукнулась о край ямы.

– Фу-у, даже отсюда чувствую этот отвратительный запах, – скривился Генри.

Я закрыла нос рукавом, сдерживая рвотные позывы. Отец чихнул и поспешил выбраться наружу. В гробу на белом атласе лежало то, что когда-то было Кевином Стенбейком. Сесилия не отрываясь смотрела на высохшее тело в полуистлевшем черном костюме и в превратившейся в лохмотья белой рубашке.

– Прости, – прошептала она и высыпала соль в могилу.

Я едва успела отскочить в сторону, когда мощный поток ветра подхватил Сесилию и швырнул ее в яму. Она выронила пачку, и соль рассыпалась по краю могилы. Папа метнулся ко мне, сгреб в охапку. Едва он насыпал соль на землю, как появился Кевин. Из могилы донесся стон Сесилии.

– Бабушка! – закричал Генри, пытаясь встать.

– Генри, не двигайся с места! – предостерег его папа.

Призрак Кевина Стенбейка стал еще плотнее. Теперь его было почти не отличить от обычного человека. Он оглянулся.

– Вами займусь попозже, – пробулькал он, сплевывая черную жижу, – сначала Се-си-лия.

Он вытянул руку, и миссис Уотсон поднялась в воздух. Зависнув в паре футов над землей, она беспомощно смотрела на Кевина. Тот резко указал пальцем в сторону, и Сесилию с силой швырнуло в этом направлении. Приблизившись к ней, Кевин сомкнул руки на ее шее. Она молотила в воздухе руками и ногами, а затем потеряла сознание. Кевин захохотал:

– Я больше не бестелесный призрак, что сидит во тьме и ждет своей очереди поговорить с живыми, Се-си-лия. Это ты виновата! Ты принесла это кольцо, ты не задула свечу, но вы все за это заплатите! Умри!

Я не могла больше сидеть, сложа руки. Папа не успел удержать меня. Я бросилась к Кевину и, занеся лопату над головой, нанесла ему сокрушительный удар. Думала, что нанесла – в тот же момент силовое поле призрака отбросило меня назад. Я упала на влажную землю и больно прикусила губу. Во рту появился привкус крови. Голова закружилась.

– Ладно, Джес-си-ка… Вижу, ты соскучилась по мамочке! Что ж, отправлю тебя к ней.

Кевин двинулся ко мне.

Папа бросился ему наперерез, швыряя в него пригоршни соли, но она больше на него не действовала. Стенбейк расхохотался, выставив руку вперед, он поднял папу в воздух. У меня не было сил встать – кажется, при падении я ушибла ребра. Больно было даже сделать вдох. Лицо отца посинело, я зарыдала:

– Нет, нет, нет, пожалуйста!

– Сдохни… – зашипел Стенбейк.

– Сегодня сдохнешь только ты! – услышала я возглас миссис Уотсон.

Опираясь на плечо Генри, она стояла над могилой, держа в руках горящую спичку. Секунда – и спичка полетела в яму. Пламя вспыхнуло сразу. Папа рухнул на землю, и я подползла к нему, похлопала его по щекам. Он посмотрел на меня, а затем на огонь, пылавший в могиле.

Стенбейк визжал так громко, что у меня заложило уши. Он бросился к Сесилии, становясь прозрачнее, но все еще не теряя своей силы, и тогда она швырнула в огонь последнее, что связывало его с этим миром – их фотографию. Огонь охватил плотную бумагу, призрак вспыхнул вместе с ним… и превратился в пепел.

* * *

– Кольцо теперь точно никто не найдет? – спросила я, положив голову на плечо Генри. Ребра все еще болели, и я потерла ушибленное место.

Папа с бабушкой Генри решили закопать перстень вместе с Кевином Стенбейком, после того как сожгли его останки. Сесилия сказала, что так кольцо больше никому не принесет вреда, а Кевин точно не вернется.

Мы с Генри сидели на крыльце нашего дома и держались за руки. Небо вдалеке порозовело, а по пустынным улицам кружили кленовые листья. Гирлянды и фонари Джека все еще горели на верандах соседских домов, но празднование Хэллоуина в Ошкоше подошло к концу.

Сесилия и папа пили кофе на кухне, негромко о чем-то разговаривая. По пути с кладбища она пообещала помочь привести наш дом в порядок после ночного погрома. Кажется, они с моим отцом неплохо поладили.

Мы с ним тоже почувствовали особую связь, пережив ночной кошмар. Теперь я точно знала: вместе мы сможем пройти через что угодно. Я так и не забрала у папы мамину цепочку, пусть теперь этот талисман оберегает его.

Генри отвлек меня от раздумий.

– Не думаю, что кто-то полезет в могилу Кевина Стенбейка. Сумасшедшие здесь только мы, – усмехнулся он. На лбу у него белел большой пластырь.

Генри рисовал пальцем узоры в пыли. Воздух постепенно начинал теплеть, предвещая скорое наступление утра.

– Вы теперь переедете? – спросил Генри.

– Не знаю, – пожала я плечами. – А ты будешь скучать?

– Конечно, Милуоки! Если переедешь, никто не станет тебя так называть.

– По-твоему, это должно меня обрадовать? – я подняла бровь.

– Джесс, только подумай: тогда все будут называть тебя «Ошкош».

– Дурак! – я пихнула его локтем в бок.

Генри смотрел на меня. Его пшеничные волосы, развевающиеся на ветру, казались такими мягкими, что хотелось запустить в них пальцы. Он заметил, что я его разглядываю, и усмехнулся. Я перевела взгляд на его губы и смутилась. Разве об этом полагается думать после сражения с призраком, который едва тебя не прикончил?

– Как тебе кажется, только в самых глупых ужастиках главные герои в конце целуются? – Генри смешно пошевелил бровями.

– Думаю, те, кто выжил после нападения призрака, имеют право на ма-а-ленький…

– Совсем крохотный… – подхватил Генри.

Слово «поцелуй» так и не прозвучало. Генри мягко коснулся своими губами моих. Его щеки порозовели. Он отстранился, и ослепительно улыбнулся мне. Рассветное солнце отражалось в его глазах.

Александрия Рихтер

Встретимся 31-го октября

I. Кнопка спуска

Открываю глаза.

Я смотрю на Агату, на ее бледное кукольное, будто фарфоровое лицо с едва уловимым оттенком синевы, и чувствую, что еще немного, и меня вывернет тыквенным пирогом, который я съел на ужин.

Ее веки сомкнуты, выглядит она расслабленно, будто прилегла отдохнуть после трудного дня и мгновенно провалилась в сон. Но по широкому уродливому порезу на шее, по запекшейся темной крови, запачкавшей ее лимонное платье, по отсутствию дыхания, в конце концов, я понимаю, что это не так. Совсем не так.

Пол уходит из-под ног, я часто моргаю, пытаюсь прогнать наваждение.

Она… она что, умерла?!

– Конечно, умерла, глупый, – словно в ответ на мои мысли глубокий мужской голос раздается прямо над моим ухом. Знакомый голос. – И ты скоро умрешь. Вы все скоро умрете!.. Ха-ха-ха!

Раскатистый смех будто забирается под мою рубашку, тело пронизывает могильный холод. Мне становится страшно. Не в силах пошевелиться, я хриплю:

– К-кто ты?..

– Ты все узнаешь… – продолжает смеяться голос. – Скоро мы встретимся, и ты все узнаешь!.. Все узнаешь…

Я закрываю глаза и шепчу заклинание быстрого пробуждения: «Я меняю сон на явь! Демонов всех отогнав, открываю я глаза, свет да оградит меня… Я меняю сон на явь!»

Голос умолкает.

Я открываю глаза, но тело Агаты продолжает парить передо мной, будто кто-то подвесил ее за нитки, как марионетку. Заклинание не подействовало, я все еще нахожусь в кошмаре.

«Только если это и правда сон, а не реальность», – замечает внутренний голос. Сегодня у меня в голове так много голосов… Но этот хотя бы мой. Надеюсь, что мой.

Не хочу думать о том, что, возможно, я по-прежнему внутри жуткого сна. Собираюсь снова прочитать заклинание, и вдруг в руках у меня появляется… фотоаппарат! Пальцы прикасаются к шершавой поверхности, ощупывают причудливые формы… Да это же Polaroid?

Подношу его к лицу. «Черт побери, зачем мне во сне Polaroid?» — возмущенно недоумеваю я, но в то же время с любопытством провожу пальцем по серебряным символам, выгравированным на корпусе. Верчу фотоаппарат, разглядываю со всех сторон. Мое лицо на миг отражается в мутном фотообъективе, и какая-то сила заставляет мои пальцы перебраться ближе к кнопке спуска. Я обязан сделать снимок.

Я должен. Я хочу этого. Я был рожден для этого.

– Не смей!

Когда-то изумрудные, а теперь совершенно белые глаза Агаты (серьезно, даже зрачков не видно!) оказываются напротив моих. Она слишком близко, и в другой ситуации я бы обрадовался, но не сейчас, когда от запаха железа тяжело не только дышать, но и думать. Она открывает рот, хоть и не должна. Она же умерла, демоны ее побери!

– Не выгоняй кота за дверь! Не ходи на кухню! Не прикасайся к фотоаппарату!

Ее голос почти не изменился, может, стал чуть выше, и действует на меня, как гипноз. Я едва понимаю, что она говорит, но я стараюсь.

Пытаюсь повторить:

– Понял. Никуда не ходить с котом, не выгонять фотоаппарат за дверь…

– Мы в опасности, Артур! Запомни, что я сказала! Не делай фото-о-о…

Я почти ее не слышу. Все вокруг заволакивает чернотой, я улыбаюсь, чувствуя, как меня выталкивает из мира сновидений в реальность.

Подскочив на влажной от пота простыне, я открываю глаза, задыхаюсь, шумно хватаю воздух ртом.

Из противоположного угла комнаты на меня смотрят два огромных фиолетовых глаза, и я поступаю, как любой шестнадцатилетний парень, которому только что приснился кошмар: я кричу. В камине что-то шуршит, ввысь, хлопая крыльями, взметаются какие-то ночные твари. Я скидываю одеяло и вскакиваю на ноги.

– Болван… – мурлычет кто-то в углу. – Всех летучих мышей мне распугал!

* * *

– Артур, милый, скажи… Ты хоть понимаешь, как твое поведение отражается на моем статусе Верховной ведьмы? – Мама обращалась ко мне, но взгляд ее был прикован к красным яблокам, которые она подбрасывала в воздух и заставляла вращаться. – Ковен вот-вот пришлет мне летучую мышь с письмом.

И знаешь, что в нем будет? Ничего хорошего! Только обвинения и угрозы: «Ингрид Ллойд отличная ведьма, но ужасная мать. Не может найти общий язык с родным сыном. Она заслуживает наказания! Пусть эта летучая мышь неделю пьет ее кровь». Неделю, Артур! Ты же знаешь, как я не люблю летучих мышей!

– Мр-р… мр-мяу! Кто сказал: «летучая мышь»? Вку-у-сная мышка-ау…

Коготок, наш кот из породы ворчливых персидских болтунов с глухим стуком спрыгнул с лестницы и в три прыжка оказался рядом со мной.

Мне хотелось одного: как можно скорее сбежать и не слушать ежедневных нотаций, поэтому я пожал плечами и что-то пробубнил.

– Будь добр, говори разборчиво, – продолжила мама, не замечая моего настроения.

Произнеся еще одно заклинание, она взмахнула руками, будто дирижировала оркестром, и яблоки покрылись липкой густой карамелью. Мой рот наполнился слюной. В животе заурчало, ужасно хотелось есть.

– Я очень волнуюсь, – продолжила она. – Звезды с неба ты воровать не желаешь, заклинаний знаешь… А кстати, сколько? Пф-ф, по пальцам одной руки можно пересчитать! Да еще и водишься с этими… страшно сказать, с людьми!

– Ну сколько повторя-я-ять, – протянул я, не выдержав. – Я всего лишь помог Кенделл донести рюкзак до дома. Она наша соседка, я просто проявил вежливость. Не ты ли говорила, что если природа обделила меня магическими способностями, то нужно быть хотя бы милым?

Мама перевела на меня взгляд, я отпрянул и ударился плечом о дверной косяк. Ее зрачки по-кошачьи сузились и сверкнули зловещим огнем, но я нашел в себе силы выпрямиться и сделал вид, что ничуть ее не боюсь.

– Я вижу тебя насквозь, Артур Ллойд младший!

Черная прядь выбилась из ее туго затянутого хвоста, на лбу выступила испарина.

– Ты обещала не использовать на мне заклинание всевидящего ока! – возмутился я.

Яблоки, оставшиеся без маминого внимания, со стуком упали на стол и раскатились в разные стороны. Она с проклятьями бросилась их собирать.

– Я бы на твоем месте уже сбежал на другой континент… мр-р-мяу! – проговорил Коготок.

Его длинная рыжая шерсть, которую утром вычесывали не меньше часа, лоснилась, а фиолетовые глаза больше, чем обычно, напоминали крупные драгоценные камни, которые я так любил – аметисты.

Это я его заколдовал, когда мне было три года. Вышло случайно, но получилось красиво!..

– Артур, это не шутки!

Ее светлая кожа совсем побледнела, и она глубоко вздохнула.

– Я работаю, не покладая рук! Все ведьмы и колдуны окрестных городов и деревень надеются на мою защиту. Моей репутации ничто не должно угрожать, особенно… – она понизила голос, будто кто-то мог нас подслушивать: – Особенно мой сын. У которого не оказалось выдающихся способностей к магии! А теперь я узнаю, что он, как желторотый птенец, боится ночных кошмаров! И от кого узнаю – от кота! Подумать только! А ведь твой троюродный дядя – Бугимен!

Я кивал, но смотрел в сторону. Коготок уселся ко мне спиной и, подергивая хвостом, принялся медленно вылизывать правую лапку.

– Ты меня понял? – спросила мама, и мне пришлось посмотреть на нее.

– Конечно, госпожа Верховная ведьма, – отчеканил я. – Больше никаких ночных криков! В следующий раз, когда дядя Бу начнет скрестись в окно, попрошу его показать мне настоящий ночной кошмар и даже не пискну.

– Ну что ты… – Мамино лицо смягчилось, хотя она прекрасно уловила сарказм в моих словах. – Дома можешь называть меня мамой.

Она рассеянно коснулась моей щеки холодной рукой. А потом, словно я вдруг исчез, вновь повернулась к столу и продолжила готовить традиционный праздничный ужин в честь Хэллоуина, которым собиралась угощать Ковен. Ну и нас с Агатой она не могла оставить голодными.

Сегодня Ковен соберется на ежегодный шабаш в лесу. Где точно – я не знаю… Я ведь даже не посвященный, так что мне почти ничего не говорят. Знаю только, что там будут решать судьбы таких же неудачников, как я. Ну или чем колдуны и ведьмы там еще занимаются? Пока мне не исполнится семнадцать лет, никакой информации – даже от мамы. Так что эти сборища в лесу я представляю себе лишь в самых общих чертах: танцы, полеты на метлах, всякие ритуалы… А может, они всю ночь напролет пьют кровавый глинтвейн и закусывают плавающими в нем желейными глазами? Настоящие они ведь есть не станут? Не станут же, да?..

В животе заурчало громче прежнего. Я оглядел кухню в поисках еды – мармеладные червяки ползали по столу, выбравшись из глиняной пиалы, и пытались добраться до тыквенного хлеба. Томатный сок молчал (и на том спасибо), а маршмеллоу, воспользовавшись тем, что мама вырезала им отверстие для рта, теперь соревновались, кто шире его распахнет, не разломившись пополам.

Я схватил песочное печенье в форме кленового листа. Шоколадная глазурь раскрошилась раньше, чем я успел поднести его ко рту.

– Коготок, позови, пожалуйста, Эрни. Утром он ушел в сад, и с тех пор я его не видела… – сказала мама, не оборачиваясь.

– Очень, мр-мяу, смешно! – проворчал Коготок, не сдвинувшись с места.

– Я позову! – отозвался я и, едва не опрокинув в холле подставку для зонтов, распахнул дверь.

– Дядя Эрни-и-и! – крикнул я. – Время пить чай!

– Нечего так орать, юноша! – Кресло-качалка на крыльце заскрипело. Шерстяной плед болотного цвета, лежавший на сиденье, взмыл вверх.

– Откуда же мне было знать, что вы тут? – улыбнулся я. – Я ведь вам уже говорил, что не вижу призраков. Для этого у меня глаза слишком обычные.

– Классическая отговорка неумелых колдунов, – послышалось уже в дверях. Голос дяди Эрни был похож на негромкие завывания ветра. – Так тебя в Ковен не примут… Кем бы ни была твоя мать.

Мое сердце пропустило удар.

– Примут! – фыркнул я. – У меня еще целый год, чтобы развить способности к колдовству. Посмотрим, что вы скажете, когда я превращу вас в банку консервов. Обещаю, это будет томатная паста!

– Я скорее поверю в то, что Джек Тыквенная Голова отыщет свою душу! – захохотал дядя Эрни.

Дверь захлопнулась – кажется, он вошел в дом.

– Вот уж от тебя-то Ковену вообще никакой пользы! – закатил я глаза.

Но в чем-то дядя, конечно, прав. Я действительно ни на что не гожусь. Хотя это не моя вина – просто не повезло родиться парнем. Лет триста назад мой прапрапрадедушка разозлил одну и так не очень добрую ведьму, и та наградила его родовым проклятьем. С тех пор ни один мужчина в нашей семье, даже, если родился с магическими способностями, не мог сотворить ни одного заклинания. Мне иногда везет, и некоторые, из тех, что попроще, получаются, но обычно… Обычно ничего не выходит. Или выходит так, что лучше бы я не брался. Как-то я превратил наш деревянный дом в пряничный, исковеркав в заклинании одно латинское слово. Мама до сих пор вздрагивает, вспоминая тройные стеклопакеты из леденца…

Так вот, о проклятье… О нем мне рассказывала бабушка Маргарет, которая умерла прошлой осенью. Раньше она возглавляла Ковен, а после ее смерти Верховной ведьмой стала моя мама. Вот тогда мы и начали отдаляться друг от друга. Она постоянно где-то пропадала, загруженная работой и заботой об имидже. Сын, лишенный магических способностей – серьезное пятно на репутации. Мама считает, я должен учиться усерднее, тогда никакое заклятье не будет помехой, но я ее энтузиазма не разделяю. Быть сыном ведьмы и так непросто. А уж сыном Верховной ведьмы — совсем отстой.

– Тобой только ворон пугать, – услышал я мурчание у себя за спиной. Неизвестно откуда появившийся Коготок, ловко запрыгнув на кресло-качалку, уставился на меня. – Волосы лохматые, весь в шоколаде. Настоящее пугало!

Я смахнул с лица крошки и бросил на кота недобрый взгляд.

– Предатель! Зачем рассказал маме про ночной кошмар? Больше тебя в комнату не пущу, будешь, как все обычные коты, спать на холодном полу в коридоре.

Коготок потянулся.

– Не буду… Мр-мяу! – Он разлегся в кресле. – Ты для этого слишком слабохарактерный.

– Ну хоть ты не начинай! – возмутился я.

Корить себя за отсутствие силы воли я мог и сам, без помощи Коготка.

– Не стой как истукан, – вдруг сказал кот. – Агата приедет только вечером. Или ты хочешь произвести на нее впечатление, замерзнув насмерть и превратившись в зомби?

Мои уши вспыхнули. Я хотел возмутиться, но не мог произнести ни слова и только сердито сопел.

– Так я и думал, мр-мяу, – заключил Коготок и обернул лапы хвостом.

Я сердито посмотрел на него и вернулся в дом.

Агата… Одного ее имени было достаточно, чтобы я впал в ступор. Стоило только подумать о ней, как я тут же будто наяву видел ее большие зеленые глаза в обрамлении пушистых ресниц… Длинные рыжие волосы, которые так красиво сияют на солнце… Россыпь веснушек на бледном лице… Она была самой красивой девушкой, которую я встречал. Я влюбился в нее с первого взгляда.

* * *

– Так это ты – про́клятый мальчишка Ллойдов? – было первым, что я услышал от шестилетней Агаты.

Ее мама, всеми уважаемая ведьма Астрид, владела магией времени и дружила с моей матерью. Ночь с 31-го октября на 1-го ноября мы каждый год проводили вместе. Мамы отправлялись на шабаш, а нас с собой не брали, и мы сидели дома под строгим надзором Коготка.

– Мама говорит, ты никогда не сможешь колдовать, – проговорила Агата, в упор разглядывая меня, но я ее почти не слышал.

Для меня не существовало ничего, кроме ее огромных глаз. Мне казалось, они похожи на колодец, и я тону в нем, тону…

– Ты какой-то дурной, – вдруг заявила Агата. – У вас есть во что поиграть?

– Ничего я не дурной, – надулся я. – Сама такая. И колдовать я могу, просто не так хорошо, как мама. А когда избавлюсь от проклятия, для меня вообще преград не будет. Я стану самым сильным колдуном! А ты так и останешься глупой девчонкой!

– Это я-то глупая? – возмутилась Агата и покраснела. – Да ты… Ты…

Ей хотелось сказать что-нибудь обидное, но она так ничего не придумала и убежала в сад.

С тех пор нашей дружбе пришел конец.

* * *

На кухне все бегало, прыгало и летало. Мама пыталась украсить пряные маффины серебристой паутиной. Дядя Эрни – судя по чашке, плавно взлетавшей над столом и с негромким стуком опускавшейся на блюдце, наслаждался чаем.

Я принял единственное возможное решение – спастись от этой суеты у себя в комнате.

* * *

Небо почти затянуло тучами, когда мимо моего окна верхом на метле пролетела тетя Астрид. Я вскочил со стула, отшвырнул джойстик, и, одернув свитер, вышел из комнаты.

– Артур, дорогой! – голос тети Астрид был звонким, как переливы колокольчиков. – Чудесно выглядишь, тыковка! А как ты вырос за год! Скоро будешь на две головы выше меня!

Я с удовольствием обнял тетю Астрид и поцеловал в щеку. От нее приятно пахло – апельсинами и еще чем-то горьким.

– Ну и космы… – протянула она, запуская длинные пальцы в мои отросшие волосы. – Вас с Агатой теперь друг от друга не отличить.

– В каком смысле? – удивился я.

В это самое мгновение распахнулась дверь, и Агата – о, незримые боги! – вошла, держа на руках мурчащего Коготка.

Шикарные рыжие локоны, так красиво лежавшие на ее плечах, исчезли. Ее стрижка была короткой, как у мальчишки.

– И ничего мы не похожи, мама. У него волосы цвета соломы, а у меня благородная рыжина, – произнесла Агата скучающим голосом. – Привет, Артур. Интересный свитер… Сам связал?

– Ха-ха, – ответил я. – Очень смешно.

– Мне казалось, у тебя полно свободного времени, так что я бы не удивилась, если бы ты посвятил его чему-то в этом роде. – Она подняла бровь. – Насколько мне известно, ты даже на маг-права не сдаешь, как все наши ровесники, потому что твоя метла… не поднимается в воздух.

Я глубоко вздохнул. «Не падай в грязь лицом, не комментируй», – шептала мне на ухо светлая половина меня. «Ответь ей как следует, что она о себе возомнила? Ну-ка, соберись и как рявкни!», – командовала темная половина.

– Земля вызывает Артура! – Агата пощелкала передо мной пальцами свободной руки и улыбнулась. – Извини, что-то я увлеклась. Шутка была ниже пояса. Ну все-все, а то на тебе лица нет.

Коготок, перебравшийся на ее плечо, мурлыкнул.

– Не извиняйся, Агата. У него всегда такое глупое лицо, когда он тебя видит.

– Я начинаю жалеть, что мы взяли тебя из приюта, – зло прошипел я, глазами меча молнии в кота. – Надо было отдать тебя той трехлетней девочке, которой нравилось таскать тебя за хвост!

– Агата, ты прекрасно выглядишь!

В холл вошла мама. Она уже успела сменить домашнее платье в горошек и фартук с какими-то странными рюшами на стандартную одежду офисного работника – светло-бежевый костюм с широким черно-оранжевым поясом.

Жаль, что она не наряжается, как ведьмы из фильма «Фокус-покус». Позапрошлым летом я видел его в кино, и меня позабавило то, как смертные представляют себе одежду колдуний. Остроконечные черные шляпы – это нечто!

Агата с подчеркнутой вежливостью приветствовала мою маму поклоном и спросила:

– Вы уже отправляетесь на шабаш или останетесь ненадолго с нами, чтобы выпить пунш? Я сварила маленький котелок.

Она взмахнула рукой, откуда-то сверху посыпались искры и посреди гостиной, перед телевизором, появился огромный черный котел на треноге, в котором булькал пунш. От запаха пряностей у меня заслезились глаза.

– Ничего себе – маленький!.. – выдохнул я. – До следующего Хэллоуина хватит.

– Артур, тыковка, не занудствуй, – улыбнулась тетя Астрид.

Они с мамой обменялись мимолетными улыбками, и тетя, не теряя времени, направилась на кухню за чашками.

– Предлагаю выпить за ваш последний год без шабаша! – донеслось с кухни, а потом раздался звон посуды: что-то разбилось. – Ой, Эрни, прости!.. Я тебя не заметила. Ты не ушибся?

Агата подмигнула мне, и я вновь забыл, о чем думал.

– Да, хочется верить, что в следующем году мы будем отмечать Хэллоуин не в этой гостиной, а в лесу, как положено, – сказала она.

– Я тоже на это надеюсь, – согласился я, хотя вовсе не был уверен, что у меня хватит магических сил, чтобы пройти обряд посвящения.

Тетя Астрид разлила дымящийся пунш по чашкам и весело провозгласила:

– За Артура и Агату! Пусть Хэллоуин 1995 года станет последним…

Вдруг люстра качнулась с протяжным скрипом. Дверь в дом распахнулась настежь, порыв ветра разбросал бумаги, лежавшие на комоде.

– Что за… – недовольно воскликнул я и вдруг перехватил свирепый мамин взгляд.

– Все в порядке. – Ее голос звучал уверенно и спокойно. – Просто кто-то забыл запереть дверь.

Она взмахнула рукой, и дверь с грохотом захлопнулась. Я шагнул в сторону, чтобы поставить чашку на стол. И в этот момент люстра рухнула, разлетевшись на тысячу осколков. Рухнула на то самое место, где я стоял секунду назад.

– Кажется, этот Хэллоуин и правда мог стать последним, – нервно засмеялся я.

Послышался треск электричества, и дом погрузился во мрак.

II. Щелчок

Я уныло выковыривал из ковра осколки разбившейся люстры. Это было непросто, так как свет погас во всем доме. Где-то закоротило, а разбираться у мамы времени не было – она и так опаздывала. Нагрузив дядю Эрни едой, она напомнила нам с Агатой: ни при каких обстоятельствах не подниматься на чердак (это правило мы и так никогда не нарушали) и при малейшей опасности сразу связаться с ней по магической связи. В такие моменты я думаю: что будет, если подарить ей пейджер?

Я бросил очередной осколок в мусорное ведро, надеясь не опрокинуть при этом свечу.

– Давай уже скорее заканчивай уборку, и посмотрим «Дракулу», – устало протянула Агата и уселась на диван с чашкой пунша. В полумраке она больше походила на древнегреческую богиню, чем на ведьму, только в клетчатой рубашке и голубых джинсах, а не в белой тоге. Коготок запрыгнул ей на колени и принялся крутиться на месте.

– Во-первых, если хочешь, чтобы я справился быстрее, то помоги, а не умничай, сидя на диване, – заметил я, убирая волосы за ухо.

– Мне лень, – отозвалась Агата. – А что во-вторых?

– А во-вторых, «Дракулу» мы все равно посмотреть не сможем. Электричества нет.

– Так пусть появится, – нахмурилась Агата. – Нужно его позвать?

Тетя Астрид жила в заколдованной деревеньке в нескольких милях от нашего дома, поэтому Агата с детства общалась только с ведьмами и колдунами. И в школу ходила там же, и о том, откуда берется электричество, им не рассказывали.

– Меня всегда удивляло, как мало ты знаешь о мире людей, – сказал я. – Нет, электричество позвать не получится. Оно спит.

– Ну, класс, – повелась Агата. – То есть ты хочешь сказать, что мы не посмотрим фильм только потому, что электричеству нужно выспаться? Какая наглость с его стороны! – Она застонала: – Воистину ужасный Хэллоуин.

Я не смог сдержать улыбку. Вообще-то, как и тетя Астрид, Агата людей недолюбливала. И точно так же, как тетя Астрид, не могла сказать, почему. Но ей нравились некоторые развлечения, доступные обычным смертным. Особенно кино. Особенно триллеры. Поэтому раз в год, когда мы собирались у нас дома, я восполнял пробелы в ее кинообразовании.

Наклонившись ближе к ковру, я попытался сгрести мелкие осколки рукой.

– И что же теперь делать? – продолжала размышлять Агата. – Не спать же ложиться?

– Ну, не знаю, – Я был поглощен сбором стеклянного крошева. – Можем поговорить о чем-нибудь. В конце концов, это наш последний раз. Ну… последний раз, когда мы вместе в канун Хэллоуина. – Я чихнул. – Неужели тебе от этого не грустно?

– Платочек принести? – фыркнула Агата.

– Зачем? – удивился я.

– Чтобы утереть слезы печали! Последние несколько лет я жду не дождусь, когда наконец смогу провести Хэллоуин с семьей и друзьями! Будем читать заклинания, проводить ритуалы… Гораздо круче, чем есть сладкий попкорн и смотреть движущиеся картинки.

– Это называется «фильмы», сколько раз повторять, – закатил я глаза, но Агата меня не слушала.

Откинувшись на спинку дивана, она запрокинула голову, уставилась в потолок и мечтательно продолжила:

– Лететь на метле так высоко, так быстро, наперегонки с ветром… Кружить между горячих звезд, схватить одну и спрятать за пазуху… Плясать, пока ноги не заболят, пить огненную воду из коровьих копыт…

Я поморщился.

– А потом натереть кожу мазью из душистых трав и веселиться, пока не пропоет…

– Ай! – вскрикнул я. Крошечный осколок впился в мой указательный палец. – Зараза!.. – На коже выступила кровь, потекла ручейком вниз.

– Отойди-ка, – вздохнула Агата. – Пока ты не порезался еще сильнее и не решил, что истечь кровью – отличная идея.

Она поставила чашку на столик и поморщилась, будто собиралась чихнуть. Затем взмахнула рукой и осколки, даже самые мелкие, которых и не разглядишь, взмыли вверх. Из мусорного ведра в воздух со звоном и бряканьем поднималось стекло, вновь собираясь в люстру…

– Опять эти твои штучки со временем… – вздохнул я. – А раньше нельзя было?

– Тебе же известно, что я не могу слишком часто использовать перемотку времени. Это тебе не песню на… как это называется? На плеере переключить, – сказала она таким тоном, будто объясняла элементарные вещи несмышленому ребенку. – Тем более, что всегда есть риск создать временной парадокс, потерять какое-нибудь важное воспоминание или даже полностью стереть себя из временной линии.

– Тогда оставила бы как есть…

Стеклышко, застрявшее в моем пальце, выскочило и полетело к остальным осколкам. Но кровь не останавливалась. Облизав палец, я нахмурился и вдруг заметил, что Агата как-то странно смотрит на меня.

– Что? – проговорил я, не убирая руку от лица.

– Ничего.

Она резко отвернулась и щелкнула пальцами. Люстра, как новенькая, взлетела к потолку и повисла, слегка покачиваясь и звеня подвесками.

Это свет так падает, или Агата покраснела?..

– Готово, – сказала она. – Теперь нужно ждать, когда мои магические силы восстановятся, прежде чем я снова смогу сделать что-нибудь такое.

– Ты молодец, – неожиданно для себя произнес я. Агата явно удивилась, а я, чтобы не встречаться с ней взглядом, наклонился и поднял свечу. – Три года назад ты с трудом могла попасть в чей-то сон, а сейчас так ловко манипулируешь временем… И даже можешь направлять силу на отдельные предметы.

Я ожидал услышать очередную колкость, но Агата не спешила с ответом.

– Спасибо, я стараюсь, – пробормотала она.

Коготок подозрительно громко замурчал.

– Ингрид сказала, что на кухне нам оставили тыквенный пирог, – помолчав, проговорила Агата. – Не хочешь поужинать пораньше?

– Да, конечно, – согласился я. – Надеюсь, мармеладные червяки до него еще не добрались.

* * *

– У тебя есть запасной план? Я не собираюсь несколько часов пялиться в стену, – заявила Агата. Она сидела, поджав ногу, и щедро поливала кленовым сиропом подгоревший тыквенный пирог. – Чем ты обычно занимаешься?

– В приставку играю, но сейчас и это не получится. Для нее тоже электричество нужно, – ответил я. – Еще книги читаю.

– Восхитительно, – кисло произнесла Агата. – И все? А с друзьями вы как развлекаетесь?

– А чего ты ожидала? Что каждый вечер, нарядившись в пончо и сомбреро, я трясу маракасами? – вспыхнул я, но тут же подумал, что Агата вряд ли поняла хоть слово. – Мама работает, я учусь в самой обычной старшей школе, а сверстников, владеющих магией, поблизости нет.

Я зачерпнул арахисовую пасту длинной ложкой. Моя порция тыквенного пирога оказалась очень маленькой и только раздразнила аппетит.

– Ты что же, все время один? – удивилась Агата.

– Представь себе, – ответил я и, мечтая сменить тему, добавил: – Не хочешь еще сока?

Она кивнула. Не выпуская ложку изо рта, я встал и направился к холодильнику.

– Почему тогда госпожа Верховная ведьма не отправит тебя к нам в деревню? Ты бы мог хоть на каникулах увидеть, как живут люди магического мира.

Я пожал плечами и что-то промычал. Конечно, я знал ответ, но не готов был поделиться им с Агатой. Вряд ли она поймет, если я скажу, что маме кажется, будто за каждым поворотом меня поджидает опасность. Возглавив Ковен, она вообще помешалась на безопасности. Все комнаты теперь увешаны амулетами, и даже на полу в ванной начерчена защитная пентаграмма.

Я наощупь достал из холодильника стеклянную банку сока и, открутив крышку, принюхался. Еще не забродил. Облизнул ложку и проговорил:

– Осталось немного гранатового. Ты такой пьешь?

– Тащи уже сюда, – сказала Агата, залпом допивая остатки пунша из своей чашки.

Она зажгла новую свечу – предыдущая почти догорела, – и короткая вспышка осветила ее лицо. Я невольно залюбовался и едва не пролил сок на скатерть.

– Артур, послушай, – вдруг сказала Агата, подперев голову рукой. – Я никогда не спрашивала, потому что это вроде как неприлично, но… – Она замолчала. Я вопросительно поднял бровь, и она продолжила: – Но раз это и правда наш последний Хэллоуин вдвоем, может…

«Нет, нет, нет…» – Самые невероятные мысли замелькали у меня в голове с бешеной скоростью. Дыхание перехватило. «Неужели она хочет спросить о моих чувствах к ней? Вдруг и она все эти годы была влюблена в меня? Не может быть! Что, если она сейчас признается мне?.. Седой Мерлин, что тогда делать?!»

– О твоем родовом проклятье ходит столько слухов, – поговорила наконец Агата. – Откуда оно вообще взялось? И что стало с остальными мужчинами вашей семьи?

Внутри у меня будто что-то оборвалось. Я был так разочарован, что едва смог произнести:

– А, ты о проклятье…

– Если не хочешь, не рассказывай! – замахала она руками. – Извини, если это больная тема.

– Все нормально, – заверил я, отодвигая стеклянную банку с соком в центр стола, чтобы случайно не задеть ее локтем. – Ну, про ведьму и моего пра-прапрадедушку ты уже сто раз слышала, а больше я и сам ничего не знаю. Бабушка не любила поднимать эту тему, – пояснил я. – Не любила разговоров про отсутствие магии, и все такое. Как бы тебе объяснить?.. Представь, что ты птица – например, сокол. И вся твоя жизнь – полет.

– Угу, – сказала Агата, прищурившись.

– А потом – раз! – тебе обрезают крылья. И все, ты теперь обычная куропатка.

Агата прыснула, но заметив серьезное выражение моего лица, смутилась.

– Во мне есть магия, я это чувствую, но она так глубоко, что я не могу до нее добраться.

– Жуть, – сочувственно сказала Агата. – И ничего нельзя сделать?

– Как видишь, – мрачно ответил я. – Ну это ладно, прадедушке и дедушке повезло куда меньше, чем мне. Сначала прадед спятил, потом слег с лихорадкой и умер. А потом, когда родился мой отец, та же участь постигла деда.

– А почему тебе повезло? – не поняла Агата. – Или ты не боишься сойти с ума?

– Боюсь, конечно, – признался я, но добавил: – Бабушка говорила, что внезапные смерти прекратились после того, как папа… исчез.

О, мы коснулись самой больной темы. Черт бы побрал это электричество!

– Он до сих пор не прислал даже письма? И ты ничего о нем не слышал?

– Нет, – я покачал головой. – Он отправился фотографировать… Ну, это когда какой-то момент из жизни можно запечатлеть на бумаге… Хм… ладно, потом покажу тебе фотоальбом. Так вот, однажды он пошел фотографировать болотных ведьм, и больше его никто не видел. Мама думает, его похитили… или заколдовали, что еще хуже. Но мне кажется, ему просто больше понравилось плавать в озере, чем растить сына.

Я не хотел, чтобы это прозвучало чересчур серьезно, но вышло именно так.

Агата почувствовала, что мне не по себе, и нахмурилась. Она потянулась ко мне, чтобы обнять, но тут между нами, быстро взмахивая крыльями, пролетело что-то маленькое и черное.

– Не уйдеш-ш-ш-шь, мышка-ау! – промурлыкал запыхавшийся Коготок, появляясь на кухне.

Он запрыгнул на стол и, вцепившись в скатерть, проехал вместе с ней, сбивая на пол чашки и тарелки. Банка с соком покачнулась, замерла на краю стола, но потом все-таки полетела вниз. Нас с Агатой окатило кроваво-красными брызгами.

Коготок ловко спрыгнул со стола, но не рассчитал, что тарелка с остатками пирога грохнется прямо ему на хвост. Он подпрыгнул, метнулся в темный угол и зашипел.

– Все усы теперь в сиропе… м-ряу! – донеслось до нас его ворчание.

– Это единственное, что тебя волнует? – возмутился я, оглядывая свой испачканный свитер. – Больше ничего?

– Мышь из-за вас упустил… – добавил совершенно не раскаивающийся Коготок и принялся вылизываться.

– Ты самый невоспитанный кот, которого я видела! – возмутилась Агата, пытавшаяся промокнуть ярко-алое пятно на груди бумажным полотенцем. Казалось, она истекает кровью после того, как ей выстрелили в грудь из пистолета. Ее голубые джинсы тоже были в брызгах сока.

– Нужно срочно закинуть твои вещи в стиральную машинку. Тогда есть шанс, что они отстираются. Мама недавно купила сверхсильный магический пятновыводитель из корня цветка-невидимки, это поможет! – засуетился я, боясь, что Агата, не дождавшись извинений от Коготка, обозлится на меня.

– Отличное предложение! – саркастично воскликнула она, подтверждая тем самым мои опасения. – А во что мне переодеться? В твои потные футболки?

– Мр-мяу, и как ты включишь стиральную машинку? – послышалось из угла.

– Для нее тоже необходимо электричество? – Агата посмотрела на Коготка, а затем на меня. – Буди его немедленно! Скажи, что поспать оно может и потом!

– Коготок, ты слышал? – нашелся я. – Сейчас вы с Агатой пойдете в подвал, к электрощиту, а я – наверх, искать чистую одежду.

– Я с ней никуда не пойду! – проворчал Коготок.

– Я с ним никуда не пойду, – проворчала Агата.

– Некогда спорить, – напомнил я. – А то пятна не удастся вывести. Нужно, чтобы кто-то был рядом с Коготком, пока он будет чинить электрощит. Не то он запросто забудет, зачем спустился в подвал и начнет ловить летучих мышей.

Заметив недовольный взгляд фиолетовых глаз, я фыркнул и сказал, пристально глядя на кота:

– И нечего на меня так смотреть! Можно подумать, я не знаю, кто любит пошалить с выключателями, особенно когда я смотрю любимый сериал.

– Не понимаю, о чем речь, – промурлыкал Коготок, но все-таки выбрался из своего угла. – Ладно… Агата, отнеси меня вниз.

– Сам дойдешь, – твердо сказала она. – Лапы не отвалятся.

– Я мигом! – Схватив со стола свечу, я выскочил из кухни и побежал по лестнице на второй этаж.

Так, взять что-то из маминой одежды – не вариант. Во-первых, она взбесится, если узнает, что я рылся в ее вещах. А во-вторых, ее комната наверняка, как обычно, защищена охраняющим заклятием – чтобы никто не совал нос в ее дела.

Я застыл перед дверью в свою комнату. Нет, Агата явно дала понять, что мои футболки ее не устраивают. Что же делать?

И тут будто неведомая сила заставила меня обернуться. Я посмотрел на лестницу, ведущую на чердак.

«Нет, нет, нет, – тряхнул я головой. – Плохая идея».

После смерти бабушки Маргарет все ее вещи привезли к нам домой. Сундуки с ее одеждой мама хранила на чердаке. Но ведь она запретила туда подниматься!

Лестница манила, тянула к себе. Я смотрел на нее… и, наконец, перестав сопротивляться, сделал несколько неуверенных шагов вперед.

* * *

Дверь чердака почти всегда оставалась открытой, но у меня никогда не возникало желания туда подниматься. Разумеется, в раннем детстве я тайком заглядывал в эту маленькую душную и пыльную комнату. Она казалась мне настоящей сокровищницей – темнокрасные бархатные шторы, закрывающие единственное круглое окно, деревянные стулья с мягкой обивкой, разбросанные по полу подушки, и много-много книг… Пока в моей жизни не появилась игровая приставка, меня очень интересовало все, что видел там – разбитое зеркало в старинной раме, украшенной драгоценными камнями; железная клетка, внутри которой жужжали пчелы, никогда не вылетавшие наружу; странные рисунки, игральные карты…

Раз в месяц, а иногда и чаще, мама поднималась на чердак, но никогда не говорила, зачем. Сначала я думал, что она разбирает ненужный хлам – все-таки некоторым вещам было уже несколько веков… Но потом решил, что ей просто нужно место, где можно побыть в тишине. Что-то вроде еще одного кабинета – с метлами, бутылями настоя из вереска и прочими колдовскими штучками.

Я переступил за порог, щелкнул выключателем. Конечно же, света и здесь не было. Свеча, которую я принес с собой, еще горела, но освещала все лишь на расстоянии нескольких шагов. Я почти ничего не видел вокруг. Оставалось надеяться, что на голову мне не свалится гигантский паук.

Шаг, потом еще один. Комод на кривых ножках, графин с янтарной жидкостью…

– Может, тут что-нибудь найдется? – спросил я сам себя.

Я потянулся к огромному деревянному шкафу, и вдруг свеча погасла, оставив меня в кромешной тьме. Под потолком, мигая короткими вспышками, вдруг зажглась лампа. Тусклый и теплый электрический свет озарил чердак.

– Агата! – позвал я.

– Коготок потянул за какой-то рычаг, и все заработало, – отозвалась она. – Где ты? Я поднимаюсь! Ты нашел, во что мне переодеться?

– Я на чердаке! – крикнул я и открыл шкаф.

На меня с грохотом обрушилось что-то белое, и я с воплем отпрыгнул, едва не грохнувшись в обморок.

– Не думала, что тебя так просто напугать скелетом, – хмыкнула у меня за спиной Агата.

Выглядела она довольно жутко – как будто нарядилась на школьную вечеринку по поводу Хэллоуина. Еще одна жертва маньяка из фильма «Крик».

– Откуда тут взялся скелет? – удивился я.

– У каждой уважающей себя семьи такой есть, – улыбнулась Агата, но тут же стала серьезной. – А твоя мама не рассердится, что мы здесь? Мне казалось, она запрещает тебе даже приближаться к чердаку.

– Зачем же ты тогда сюда пришла? – поднял я бровь. Мне было прекрасно известно, что ее, как и меня, много лет мучило любопытство: что еще здесь хранит мама, кроме бабушкиных вещей? Человеческие кости, свитки с древними заклинаниями? А может, она держит тут какое-нибудь чудовище?

– Честно говоря, я ожидала большего, – призналась Агата, и я мысленно с ней согласился.

– Здесь есть кое-какая одежда, – сказал я. – Давай найдем, во что тебе переодеться и свалим отсюда. Надо скорее постирать твои вещи. И, раз теперь есть свет, можно и кино посмотреть.

Ничего устрашающего на чердаке не оказалось. По углам висели паучьи сети, они были такими огромными, что там могла поселиться целая семья восьминогих. Толстый слой пыли покрывал столы и стулья, а некоторые книги, казалось, готовы были рассыпаться в прах, стоит к ним прикоснуться. Только сундуки, как попало расставленные у зашторенного окна, выглядели относительно новыми.

Агата подошла к одному из них и с трудом откинула тяжелую крышку. Поднялось облако пыли, что-то зашуршало и, клянусь, я видел, как жирная серая крыса бросилась наутек.

Но Агату это не испугало.

– Какое красивое! – воскликнула она, доставая из сундука платье лимонного цвета, солнечное, как она сама. – А какой фасон! Это платье твоей бабушки?

– Да, – кивнул я. – Если понравилось, забирай насовсем.

– А госпожа Верховная ведьма не будет против? – усмехнулась Агата.

– Не будет. Вряд ли она узнает, – сказал я. – Судя по всему, она сюда давно не заглядывала.

– Да, неплохо было бы устроить здесь генеральную уборку, – заметила Агата. – Я переоденусь в твоей комнате, ты не против?

– В моей комнате?! – опешил я. – Почему не в ванной или в коридоре? Или в гостиной… Да и на кухне теперь свет есть!

Я лихорадочно вспоминал, убрал ли грязные носки в корзину для белья и не засыпана ли моя кровать крошками от печенья.

– Я переоденусь в твоей комнате, – повторила Агата и продолжила: – Потому что она ближе всего. – Подхватив платье, чтобы оно не волочилось по полу, она выскользнула за дверь. – Обещаю не смотреть на твои плакаты с девушками из Spice Girls!

– Если я пару раз включал тебе Wannabe, это еще не значит, что я их фанат! – крикнул я ей вдогонку.

Свет мигнул, и я поспешил к выходу. Что, если электричество опять пропадет? Мне совсем не улыбалось остаться тут одному в темноте. Я споткнулся о музыкальную шкатулку. Опрокинувшись на бок, она проскрежетала первые ноты незнакомой мелодии. Затем все смолкло… Зачем мама приходила сюда? И потом, пусть она бывала тут всего несколько раз в году, но оставалась подолгу… Так почему все предметы здесь выглядят так, будто к ним давно никто не прикасался?

Щелчок.

Я остановился.

Еще один щелчок. Это было похоже на звук… фотоаппарата?

Сбоку от двери я вдруг заметил письменный стол. Сделал шаг к нему, и еще один… Я почувствовал жар, мои руки горели…

Я медленно, будто не по своей воле, подошел к столу и выдвинул ящик. К счастью, оттуда не выпрыгнул маленький скелет, хоть я и был к этому готов. Потянувшись, я захотел рассмотреть содержимое ящика поближе.

– Бу! – раздалось у меня над ухом.

Я подпрыгнул, обернулся, задыхаясь от ужаса… и увидел перед собой Агату.

– Тебе заняться нечем, сумасшедшая ведьма? – недовольно спросил я.

– Видел бы ты свое лицо!

Агата широко улыбнулась, на ее щеках показались ямочки. Она отошла на пару шагов и закружилась на месте. Юбка лимонного платья приподнялась, обнажая ее ноги до колен. Я сглотнул.

– Ну как? – спросила она. – Кажется, мне идет!

– Очень идет, – ответил я, отчаянно пытаясь составить из слов, мелькающих в голове, что-то, хотя бы отдаленно похожее на комплимент. – С глазами красиво… Ну, это… сочетается, короче. Подходит тебе… Цвет, и все такое, в общем! Или как это сказать-то?..

Агата окинула меня скептичным взглядом и, кажется, тут же потеряла интерес к этому разговору.

– Короче, как-то так, – добавил я, умирая от неловкости.

– Ой, а это что? – указала Агата на выдвинутый ящик стола. – Какая-то штука, в которую играют обычные люди?

Я повернулся, чтобы посмотреть, что ее так заинтересовало. Передо мной лежало то, чего никак не ожидал увидеть.

– Это же фотоаппарат моего отца!

– Тот самый? С которым он ушел фотографировать болотных ведьм?

– Да… Или нет? – Я взял фотоаппарат в руки. – Не знаю, вроде бы, похож.

– Интересно… – протянула Агата. Но посмотрев на мое встревоженное лицо, добавила: – Наверное, просто похож. Кстати, почему он такой странный?

– Это фотоаппарат моментальной печати. Polaroid, – сказал я, вертя его в руках. – Нажимаешь на кнопку спуска, достаешь готовый снимок фото, и ждешь несколько минут, пока появится изображение.

– Ого!

Агата так удивилась, что я предложил:

– Хочешь, я тебя сфотографирую?

– Конечно! – обрадовалась она. – Смотри! А что тут написано? – Она указала на корпус, где виднелись серебристые буквы.

– Carpe diem, – произнес я медленно. – Латынь. «Лови мгновение».

– Красиво… – вздохнула Агата. – Что за поэма? Ничего о ней не слышала.

– Не важно, – отмахнулся я и кивнул в сторону окна. Там было больше всего света. – Встань там. А я щелкну.

Агата встала, куда я показывал, и широко улыбнулась, позируя.

– На счет три, – сказал я и приблизил глаз к видоискателю.

– Что вы тут делаете? – Коготок от негодования выгнул спину дугой. – С ума сошли?! Немедленно возвращайтесь вниз, пока госпожа Верховная ведьма не узнала, что вы здесь были!

– Когги, не нуди, – позвала его Агата. – Артур меня стофо… сграфирует, и мы уйдем. Хочешь, мы и тебя стофо… Короче, я могу взять тебя на руки…

– Какой я тебе Когги? – возмутился Коготок. – Вы что, меня не слышите?! Немедленно возвращайтесь в гостиную!

– Всего одно фото, – сказал я. – Считай, что мы с Агатой решили устроить костюмированную вечеринку. Без фотографий никак нельзя.

И не обращая внимания на возмущенного Коготка, я нажал на кнопку спуска.

Чердак озарила вспышка и через несколько секунд карточка из плотной бумаги с жужжанием выехала из щели внизу фотоаппарата.

– Покажи! – потребовала Агата, подходя ко мне.

– Надо подождать, когда картинка проявится, – улыбнулся я, поднимая на нее глаза.

Мы еще никогда не стояли так близко. Я сглотнул, увидев, что на щеках Агаты расцветает легкий румянец.

– Тут везде паутина, – прошептала она, отводя рукой в сторону тонкую серебристую сеть. – И, кажется, паук…

Я замер, но не от страха, а от такой неожиданной близости. Что-то между нами происходило. Что-то необычное…

– Мр-мяу! Вы закончили? Идем! – возмущался Коготок, но мы его не слушали.

Я не отрываясь смотрел в изумрудные глаза Агаты и ничего не мог с собой поделать. В горле пересохло.

– Агата, я… – сорвалось с моих губ.

– Артур, паук сейчас залезет тебе в ухо! – изменилась она в лице, и я отчаянно замахал руками, пытаясь стряхнуть насекомое.

– Где? Где он?!

Снимок я уронил, но сейчас мне было не до него.

– Уже все, – успокоила меня Агата. – Ты его смахнул.

– Ты уверена? – спросил я, но она не ответила.

Ее внимание было приковано к лежавшему на полу снимку Она наклонилась, чтобы поднять его. Коготок зашипел, но она взмахнула рукой, призывая к молчанию.

– Это еще что такое? – сказала она, протягивая мне снимок.

На бледно-тусклой картинке была запечатлена Агата. Она широко улыбалась… а за ее спиной на фоне распахнутого окна отчетливо проступала фигура со страшным землистым лицом. Какая-то Старуха жутко скалила желтые гнилые зубы. Изорванное платье лохмотьями висело на ее костлявом теле. Но страшнее всего было то, что она тянула к нам руки с длинными острыми когтями… Ее волосы развевались белым облаком, будто она застыла в прыжке.

– Ее вы тоже на вечеринку позвали, мр-мяу? – испуганно спросил Коготок, и мы с Агатой, не сговариваясь, обернулись.

Как и на снимке, на фоне окна застыла старуха. Ее жуткий взгляд был прикован к нам с Агатой.

Ill. Вспышка

Несколько мгновений ничего не происходило. Мы застыли на месте, не в силах даже сделать шаг. Белая дама принюхивалась, будто почуяла знакомый запах. А затем блаженно улыбнулась и медленно проговорила:

– Выпустили… свобода…

Слова вспороли воздух, Агата вскрикнула, схватила меня за руку… В любой другой ситуации я бы начал умирать от смущения, но сейчас на это не было времени.

– Я знаю, кто вы, – тихо проговорила Агата. – Банши, верно? Вестница смерти?

– Умная девчонка! – усмехнулась Банши и с глухим стуком спрыгнула с подоконника. Она оскалилась, переводя взгляд с Агаты на меня и обратно. – Хорошая девчонка. Мертвая девчонка…

Заслонив собой Агату, я изо всех сил оттолкнул старуху и выкрикнул:

– Не прикасайся к ней! Моя мать Верховная ведьма! От тебя пустого места не останется, если ты нас тронешь.

Ведьма замерла, с удивлением слушая меня, потом неестественно выгнулась, так что кости захрустели, и расхохоталась.

– Бегите, глупцы! – прохрипел Коготок.

– Это я от вас ничего не оставлю! – хохотала безумная старуха. – Верховная ведьма поплатится за то, что заключила меня во тьму на столько долгих лет!

Ее глаза налились кровью.

Мы с Агатой попытались отступить к двери, но Банши вдруг бросилась на нас. Я закрыл лицо руками, но старуха не успела до меня добраться. Коготок вцепился ей в лицо и с утробным воем начал драть когтями.

– Мерзкая тварь! Гадкое отродье! – взвыла Банши. – Убирайся!

В конце концов ей удалось схватить Коготка за шкирку и отшвырнуть в сторону. Взъерошенный кот приземлился на все четыре лапы, мяукнул, и вновь приготовился к прыжку.

– Агата, беги! – крикнул я, но дверь на чердак с грохотом захлопнулась.

– Не уйдешь!.. – Банши стала еще страшнее, ее кожа покрылась смертельной бледностью, черты лица будто стали резче и вытянулись.

– Он идет за тобой, Артур… – медленно проговорила она. – И в эту ночь тебе не скрыться!

– Кто идет? От кого не скрыться?

Банши вновь захохотала и, запрокинув голову, вдруг замерла. А затем издала такой оглушительный визг, что мне пришлось зажать уши руками. Я упал на колени и согнулся пополам.

Боль была страшная. Мне казалось, что сосуды в голове лопаются, глаза наливаются кровью. Еще немного, и они тоже лопнут, растекутся по лицу.

Я хотел найти взглядом Агату, но не мог пошевельнуться.

Когда мне стало казаться, что я вот-вот потеряю сознание, все прекратилось.

Нежная механическая мелодия, которую я едва мог уловить, разлилась по чердаку.

– Что это? – Банши металась в поисках источника звука. – Что это такое?!

– Музыкальная шкатулка!

Я увидел Агату, у которой на плече сидел воинственный Коготок. В руках она держала ту самую музыкальную шкатулку, которая попалась мне под ноги.

– Убери, убери! – завизжала Банши, а потом лишь разевала рот, из которого уже не доносилось ни звука

– Всякие мерзкие твари из потустороннего мира не выносят настоящей музыки! – проговорила Агата, вытянув вперед руки, сжимавшие шкатулку.

Корчась от боли, Банши стала медленно оседать на пол. Ее скрюченное худое тело обратилось в прах. На полу остались только лохмотья.

Я не верил своим глазам.

– Получилось! – восторженно произнесла Агата, обернувшись к Коготку. – Спасибо тебе.

– Не за чтоу-у, мр-мяу! – лениво проговорил тот. – С тебяу летучая мышь.

Я осторожно пнул ногой лохмотья… ничего не произошло. Переглянувшись, мы с Агатой бросились друг к другу и крепко обнялись.

– Ну, это без меняу… – буркнул Коготок и спрыгнул на пол за секунду до того, как мои руки обхватили плечи Агаты.

– Ты цела? Не ранена? – спросил я, вглядываясь в ее лицо.

– Нет, – покачала она головой. – А ты?

– Может, потом обсудите свое невероятное спасение? Не пора ли вернуться в гостиную? – вмешался Коготок. – Или вам мало одного монстра?

Мы с Агатой отстранились друг от друга. Я виновато посмотрел на пушистую шерстку Коготка, испачканную чем-то черным.

– Откуда вообще взялась эта старуха? – спросил я, почему-то не сомневаясь, что коту это должно быть известно.

– Откуда мне знать, м-ряу! – Коготок задрал хвост. – Идем же скорее!

– Он прав, – согласилась Агата. – Здесь может быть опасно. Вернемся на кухню, нужно собраться с мыслями, – она потянула меня за свитер, а потом заметила лежавший на боку фотоаппарат.

– Каким-то чудом не разбился, – заметила она. – Он проклят, как ты думаешь?

– Только не надо проверять! – забеспокоился Коготок. – Просто положите его на место.

Я прикоснулся к шершавому корпусу, снова провел пальцами по выпуклым буквам.

«Сделай снимок» – прозвучало в моей голове.

Меня необъяснимо тянуло к этому фотоаппарату. Я попытался забрать Polaroid у Агаты, но она крепко держала его.

– Отдай его мне, я сама уберу, – сказала она, заметив на моем лице сомнения.

Я молча потянул его на себя, она стала сопротивляться. Попыталась вырвать его у меня из рук, но я не сдавался. Вцепившись в корпус, я был твердо намерен завладеть фотоаппаратом любой ценой.

– Артур, что ты делаешь?! Осторожнее! – воскликнула Агата, но было поздно. Мой палец добрался до кнопки спуска. Послышался щелчок. Фотокарточка медленно выползла из щели.

Я в ужасе отпрянул.

– Что ты натворил! – Агата покраснела от злости.

Она выхватила карточку и перевернула ее.

– Что там? – спросил я, приходя в себя. – Не понимаю, что на меня нашло. Меня будто кто-то заставил нажать на кнопку…

– На снимке Коготок и дверь, – сказала Агата, оглядываясь в поисках второй фотокарточки. Найдя ее, она стала сравнивать снимки.

– С моего снимка Банши исчезла, – сказала она, вздохнув с облегчением. – Все в порядке.

– Что ж, оставь фото себе на память, – вздохнул Коготок и повернулся к двери. – Открывайте дверь и сейчас же спускайтесь, или я обо всем расскажу вашим мамам.

Я дернул за ручку и дверь со скрипом отворилась. Но не успел я сделать шаг, как услышал в углу шорох.

– Агата… – осторожно произнес я.

Она взглянула на снимок, и ее лицо перекосило от ужаса. Я вдруг услышал детский голосок:

– Ты взяла мою шкатулку?

Из самого темного угла на негнущихся ногах, постукивая выцветшими от старости башмачками, шагала фарфоровая кукла – такая красивая, что глаз не отвести, маленького роста, в красном атласном платье с рюшами и оборками, в широкой шляпе в тон платью… Милое белое личико было скрыто узорчатой белой вуалью.

– За это я выпью твою кровь. Выпью всю твою кровь. Ни капли не оставлю, – проговорила она жутким потусторонним голосом.

Ее лицо исказилось. Страшную гримасу можно было различить даже сквозь вуаль. В стеклянных глазах вспыхнули красные огоньки. Кукла с хрустом повернула голову на девяносто градусов, и к ее ногам осыпались кусочки фарфора. Жуткие красные глаза уставились на Агату.

– Выпью… всю твою кровь…

Я захлопнул дверь перед Коготком, который уже успел покинуть чердак. «Хватит с него геройств на сегодня! Не хочу, чтобы он пострадал», – подумал я.

Кот начал громко царапать дверь и требовать, чтобы его пустили обратно, но я не стал слушать. Я метнулся к Агате в тот самый момент, когда кукла поднялась в воздух и, вытянув короткие ручки, закружилась перед ней.

– Не трогай ее! – завопил я, и в прыжке схватил куклу. Держа ее за ноги в черных башмачках, я как следует размахнулся и попытался швырнуть ее на пол. Но она не упала, а снова взлетела, замерла напротив моего лица, и ее фарфоровая голова стала медленно поворачиваться, вставая на место.

– Перед тем как он придет за тобой, я выпью тебя до дна, – вкрадчиво произнесла кукла. – Выпью всю твою вкус-сную кровь…

Ее ножка согнулась под неестественным углом, по лицу пошла трещина, она открыла рот, и я увидел два длинных клыка, готовых вонзиться в меня.

– Прочь, гадкое создание! – воскликнула Агата, замахиваясь подсвечником.

Кукла увернулась от удара, нырнув ей под руку и оказалась у нее за спиной. Она взлетела к самому потолку, закружилась волчком и вдруг превратилась в летучую мышь.

– Где Коготок? – вскрикнула Агата. – Нам нужна его помощь!

Я хлопнул себя по лбу, но добраться до двери не смог – летучая мышь атаковала нас. Я молотил руками, отбиваясь от нее. Агата схватила большую книгу и стала размахивать ею, но смогла задеть только крыло.

– Нам… нужен… Коготок… – задыхаясь, проговорила она. – Где он?!

Я бросился к двери, мышь метнулась за мной, но Агата швырнула в нее книгу. Наконец мне удалось повернуть дверную ручку, и Коготок ворвался на чердак. Он погнался за летучей мышью, но та оказалась быстрее.

– Берегись! – крикнул я коту. – Она была куклой, потом стала мышью! Кто знает, во что еще она может превратиться?

– Кукла-вампир? – удивился Коготок. – О таком я еще не слышал!

– Вампир? – ахнул я. – Тогда нам нужно что-то посерьезнее, чем кот.

Я лихорадочно вспоминал все фильмы и сериалы про вампиров, которые видел. Чем их можно обезвредить, как убить? Чеснок? Нет, до кухни далеко. Осиновый кол? Вряд ли на чердаке в доме ведьмы найдется такое.

– Артур! – крикнул Коготок. – Уведи Агату!

Кот, безуспешно пытавшийся поймать летучую мышь, был измотан… А мышь была все так же полна сил. Улучив момент, она метнулась к Агате и впилась зубами ей в шею.

– Ой!.. – вскрикнула Агата и замерла, будто окаменев.

– Нет! – бросился я к ней.

Летучая мышь отпустила ее, и Агата рухнула на пол.

Я почувствовал, как кровь от ярости закипает в моих жилах.

Летучая мышь вновь превратилась в куклу. Фарфоровое чудовище, глухо засмеявшись, уставилось на меня.

– Дай мне своей крови… Дай мне вкусной крови!.. – повторяло оно.

Схватив со стола огромное блюдо – первое, что попалось под руку, – я обрушил его на куклу. Проклятая тварь метнулась в сторону, и я задел только ее ногу. Раздался хруст, нога отломилась, осколки брызнули во все стороны.

– Не-е-ет! – жалобно вскрикнула кукла.

Она попыталась подняться в воздух, но не смогла. Из фарфоровых обломков хлестала кровь, платье вспыхнуло и обгорело по краю.

Я посмотрел на блюдо в своих руках. Оно было серебряным.

Замахнувшись, я вновь ударил куклу. Та дико взвизгнула и развалилась на куски, кровь забила фонтаном… Я накрыл фарфоровые осколки блюдом и бросился к Агате.

– Нужно увести ее отсюда, – сказал я, обращаясь к коту, и осторожно помогая Агате подняться.

Она страшно побледнела и, казалось, не понимала, что происходит.

– На кухню! – скомандовал Коготок. – В аптечке Верховной ведьмы наверняка найдется что-нибудь от укусов оборотней и вампиров… Скорее, Артур!

* * *

Я оставил Агату в гостиной, и Коготок вызвался посидеть с ней. Агата была в сознании, но яд, попавший в кровь, начинал затуманивать ее разум.

– Настой чертополоха, настой крапивы… – Дрожащими руками я перебирал пузырьки с зельями в маминой аптечке.

– От обычной мигрени… От столетней мигрени… От непрошеных… Не то, не то! От вурдалаков, от вампиров!.. Коготок!

Кот примчался, я протянул ему маленький сверток и сказал:

– Пусть примет этот порошок! Тут написано, что он избавляет от боли и возвращает рассудок. А я буду искать дальше – нужно что-то еще, что-то быстродействующее…

– М-ряу! – Коготок схватил сверток зубами.

Щелк.

Мы с котом в ужасе уставились друг на друга.

– Фотоаппарат! – воскликнул я. – Он что, остался у Агаты?!

Кот умчался в гостиную. Я потер лицо ладонями: может быть, нам послышалось? Попытавшись сосредоточиться, я продолжил рыться в аптечке.

Мне показалось, что в ночном небе за окном что-то ярко вспыхнуло. Я поднял взгляд и вздрогнул, увидев отражение в темном стекле: на меня смотрела… репа! С криво вырезанным ртом и страшными глазами-ягодами…

Я обернулся: репа стояла у меня за спиной – насаженная на длинную палку с перекладиной, на которой болтался мешок из-под картошки. На полу валялась соломенная шляпа.

– Пугало… – прошептал я.

Я и моргнуть не успел, как оно ринулось ко мне. Соломенные руки обвили мое горло и начали душить.

– Тебе не спастись! – слова доносились будто издалека. – Он напитается нашей энергией и придет за тобой!

Я едва мог дышать. Пытался набрать воздуха в грудь, но безуспешно. Перед глазами поплыли кровавые круги… и тут до моего слуха донеслось:

– Руки прочь от моего сына!

Пугало тут же отпустило меня. Согнувшись пополам, я хватал воздух ртом и все не мог надышаться. Пурпурный свет озарил комнату, и голова репы упала к моим ногам.

Мама схватила меня за плечи.

– Артур, дорогой, что вы натворили? – В ее голосе не было гнева, только страх. – Что с Агатой?

– Мама… – прошептал я, и обнял ее. На глазах от радости выступили слезы. – Я нашел на чердаке фотоаппарат… И появились монстры… И кукла…

Мамины глаза потемнели. Она встала, закрывая меня собой, и оглядела кухню, будто что-то искала.

– Где ты? – произнесла она громко. – Ну же, покажись!

– Мам, с кем ты говоришь? – спросил я.

– Милый, – ответила она, не оборачиваясь, – ты только что выпустил на свободу своего отца.

IV. Фотография

– Моего отца? – переспросил я. – Как это?

– Милый, я давно хотела тебе рассказать… но это было опасно.

– Ничего не понимаю! – воскликнул я.

За окном сверкнула молния, раздался оглушительный раскат грома, начался ливень.

– Помнишь проклятье нашего рода? – спросила мама и сама же ответила: – Ну конечно, помнишь! Только это никакое не проклятье! Та ведьма никого не проклинала. Она лишь увидела будущее и рассказала о нем: каждый мальчик, родившийся в нашей семье, будет сильнее предыдущего. А однажды родится тот, кто будет сильнее всех колдунов и магов, потому что будет обладать добрым сердцем.

– Ну нет… ты же не думаешь, что в пророчестве говорилось обо мне? – нахмурился я. – Это просто смешно!

– Ты можешь намного больше, Артур! – прошептала мама, обхватив мое лицо руками. – Думаешь, почему твой прадедушка сошел с ума? А дедушка? Стоило им поддаться своей силе, как она уничтожала их.

Стало холодно, как будто кто-то включил кондиционер на полную мощность. Я поежился.

– Но твой отец… у него были другие планы. И когда ты родился… – Она помолчала, подбирая слова. – Помнишь, ты поменял Коготку цвет глаз? Это сильное колдовство, не каждый на него способен. Тогда я подумала: что если в пророчестве говорилось о тебе? Я хотела запечатать твою силу как можно скорее, но твой отец… он…

Медные кастрюли, стоявшие на кухонном столе, с грохотом посыпались на пол. Окна распахнулись, на кухню ворвался ветер, вновь сверкнула молния.

– Он не дал мне этого сделать, – мама говорила все громче, перекрикивая ветер. Все быстрее, словно боялась не успеть. – Он попытался провести обряд, чтобы лишить тебя магических способностей, чтобы ты… передал всю свою силу ему. Но этот обряд почти убил тебя! Мне пришлось изменить тебе память, чтобы ты забыл ту роковую ночь!

Посуда летела с верхних полок, тарелки и чашки разбивались вдребезги, ложки, вилки, ножи взмыли к потолку…

– Мне пришлось запечатать твою силу, но она все равно проявлялась, такую мощь не скрыть простым колдовством. Я понимала, что твоя энергия, твоя магия – будет как яркий огонь, притягивающий злых существ… Я пыталась скрыть ее присутствие амулетами, пентаграммами. А тех, кто пробивался сквозь магическую защиту – запирала в фотоаппарате.

Вдруг мама насторожилась, как будто услышала что-то, и раскинула руки, закрывая меня собой.

Я не понял, что произошло. Она вздрогнула, медленно повернулась ко мне, и я увидел, как из ее груди вылетает окровавленный нож.

– Мама! – закричал я, пытаясь подхватить ее. – Не-е-ет!

Она упала к моим ногам, содрогнулась и замерла.

Слезы катились по моему лицу, застилая глаза. Я стоял над ее мертвым телом, не в силах осознать то, что произошло.

Внезапно воздух стал сгущаться. Посреди кухни образовался вихрь, он то поднимался к потолку, то опадал, постепенно обретая очертания человека.

– Отец? – произнес я, не веря своим глазам.

– Как долго я ждал этого дня! – прорычал он. – Сегодня я проведу обряд, закончу начатое, и вся сила нашего рода будет моей!

Я отпрянул, ища, чем защититься. Лицо и тело отца становились все более четкими. По его полупрозрачному телу прошел электрический разряд, и он снова заговорил:

– О, ты совершил ошибку, выпустив меня в эту ночь! В Хэллоуин я вдвое… Нет, втрое сильнее!

– Значит, и я тоже! – воскликнул я.

Я понятия не имел, что делать, но внезапно по моему телу разлилось тепло. Когда мама умерла, печать, сдерживавшая мою магию, сломалась, волшебные силы вырвались на свободу. Мои руки вспыхнули ярким светом, и я повернулся к отцу.

– Прочь от Артура! – раздался дикий вопль, и на кухню ворвалась Агата.

Она все еще была ужасно бледной, но ей определенно стало лучше. Схватив висевший в воздухе нож, она рванула к отцу, но промчалась сквозь него и едва не упала.

Тот расхохотался:

– Смотри, что бывает с такими глупыми девчонками, как ты!

Он вдруг стал совсем плотным, настоящим. Резко притянув Агату к себе и схватив руку, в которой она держала нож, он одним движением полоснул ее по шее. Я бросился вперед, уверенный, что сейчас задушу его голыми руками. Голыми святящимися руками. Едва я коснулся его призрачного тела, как он зашипел от боли. Агата пошатнулась и закрыла глаза… Забыв про корчащегося от боли отца, я успел подхватить ее и вместе с ней опустился на пол. Зажимая рукой рану на ее шее, я прошептал:

– Пожалуйста… Не умирай… Прошу тебя.

Слезы лились из моих глаз, и я не мог их остановить. Я склонился над ней.

– Жаль, что так вышло, – едва слышно прошептала она. – Это я позвала твою маму на помощь…

Ее лицо исказилось от боли.

– Не умирай… Пожалуйста… Я… я люблю тебя! – проговорил я, не помня себя от горя.

Глаза Агаты раскрылись, она попыталась улыбнуться, но не смогла. Я слышал, как где-то рядом зашевелился отец. Я должен был подняться, чтобы вновь сразиться с ним, но не мог оставить Агату.

– Артур… – проговорила она. – Я могу сделать временную… петлю… Повернуть время вспять…

Я подумал, что мне послышалось, но она повторила, словно в бреду:

– Временную петлю… Ты сможешь разорвать ее, если вспомнишь…

– Вспомню, – пообещал я.

Я сжал ее холодную ладонь в своей руке и поцеловал.

Она посмотрела на меня зелеными глазами и прошептала:

– Встретимся 31-го октября…

С трудом подняла руку, коснулась моего лба и закрыла глаза.

Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. События этого дня с бешеной скоростью проносились мимо меня в обратном порядке. Перед моими глазами мелькали: чердак, лимонное платье, тыквенный пирог, летучая мышь…

* * *

Открываю глаза.

Я смотрю на Агату, на ее бледное кукольное, будто фарфоровое лицо с едва уловимым оттенком синевы, и чувствую, что еще немного, и меня вывернет тыквенным пирогом, который я съел на ужин.

Ее веки сомкнуты, выглядит она расслабленно, будто прилегла отдохнуть после трудного дня и мгновенно провалилась в сон. Но по широкому уродливому порезу на шее, по запекшейся темной крови, запачкавшей ее лимонное платье, по отсутствию дыхания, в конце концов, я понимаю, что это не так. Совсем не так.

Но, кажется, я знаю, как это исправить.

Анна Сешт, Олег Крамер

Одолень

«…Если их прогонишь – уйдут они, позовут на подмогу страх —

Он вопит на разные голоса, обращает дыханье в лёд;

Отыщи отвагу в моих глазах, и не вздумай шагать вперёд…»[6]

– Это какой-то кринж, – Вик держал на вытянутых руках сплетённую из соломы куклу, которую покрывал приличный слой пыли. – Их тут полная кладовка, ты в курсе? Твоя родня что, фанатами ужастиков была? «Дети кукурузы» там, «Пугало». Или этот, помнишь… про ожившее растение фильмец был? Там ещё всех в конце съели.

Ника выглянула из соседней комнаты, скептически усмехнулась.

– Нет, Шерлок, не угадал. Ещё попытка?

Она невольно посмотрела на старенькую бабушкину софу за спиной Вика, над которой разверзлась «многоликая бездна»… в смысле, гордость всякой уважающей себя советской семьи – красно-бордовый узорный ковёр, без которого раньше не обходилось ни одно приличное фото. Но в приглушённом свете торшера, когда Ника засыпала на этой софе в детстве, ковёр оживал, превращаясь в ту самую бездну. А узоры на нём оборачивались то причудливыми масками, то чьими-то мерзкими рожами. Кажется, это зависело от бабушкиного настроения и от сказок, которые та рассказывала на ночь. Повзрослев, Ника, конечно, перестала замечать в ковре какое бы то ни было волшебство, злое или доброе. Но нет-нет, да проглядывали лица-маски, если посмотреть искоса – словно боялись показываться напрямую.

Но ковёр ещё ничего, такой у всех висел и с переменным успехом пугал. Гораздо больше не по себе Нике становилось от бабушкиной гирлянды куколок-берегинь над софой. Хотя самые страшные жили не там, а за заедающим стеклом, в серванте. Нике нравилась его лакированная поверхность, похожая на настоящее дерево или даже на плитку тёмного янтаря. А вот за стеклом, за колоннадой бокалов и рюмок из чешского хрусталя, жили они… От них-то девушка и предпочла избавиться в первую очередь, поселив в коробке в кладовке. Гирлянду берегинь снимать не решалась, словно бабушка с мамой могли обидеться, а вот их попрятала. Больше они не смотрели на неё сквозь мутноватое стекло, но почему-то их взгляды она иногда чувствовала даже через занавешенную дверь кладовки. Когда к этому добавились и шорохи – словно кто-то копошился там, среди коробок, недовольный новым пристанищем, – Ника приняла твёрдое решение, что от старого хлама в самом деле пора избавляться.

– Нет, серьёзно, откуда тут столько кукол? Ты никогда не рассказывала, – голос Вика вывел девушку из оцепенения. – И почему они не стоят на одной полке, как полагается коллекции? Вот у меня фигурки все в ряд, в одном шкафу, по сеттингам разбиты. А тут, – парень обвёл жестом Никину квартиру, – они повсюду. Над кроватью, над дверью.

– Ещё и там стояли, – отозвалась Ника, указав на сверкающую вымытую батарею хрусталя, уже без жутковатых обитателей серванта. Так ей всё нравилось гораздо больше.

Вик у неё в гостях, конечно, бывал не раз, ещё когда мама и даже бабушка была жива. Но когда спрашивал, мама отшучивалась, а бабушка, которая к тому времени, к сожалению, уже была не совсем в ладах с реальностью, объясняла смутно, даже жутковато.

– О, смотри-ка, – парень отодвинул полупрозрачную тюль и указал на подоконник. – Даже на окне. Причём две. Между прочим, сырость – враг соломы. На подоконнике им точно не место.

Сердце кольнуло. Эти две Нике нравились. Их ещё мама делала на заказ, но заказ почему-то не забрали. Они были похожи на бабушкиных берегинь, только не такие… потусторонние. В сарафанах и нарядных кокошниках, с ожерельями из рябиновых бусин. Мама неизменно поворачивала их к окну.

– Не помню, их мама расставляла, – глухо ответила Ника, ставя на пол большую картонную коробку. – Сколько себя помню, после каждой ген уборки мы с мамой расставляли всех этих кукол по местам…

Сколько времени прошло со звонка в больнице? А ей всё казалось, что мама сейчас окликнет с кухни, ужинать позовёт. Или пожурит, что не так расставила, да и пыль на серванте пропустила. Ника закусила губу. Нет, так жить нельзя – нужно двигаться дальше… Мамин голос она по ночам слышала долго, даже когда «заморозка» первого шока отошла. Сейчас вроде немного полегче стало, а всё равно нет-нет, да накроет. Здесь всё было мамино и бабушкино, всё дышало ими, и даже эти жутики из серванта будто по-своему тосковали по ним.

В какой-то момент Ника поняла, что нужно вычистить всё, чтоб не напоминало так больно.

– Ну теперь-то всё, хватит, – девушка решительно кивнула. – Пора менять жизнь кардинально.

Вынести старое из дома и из головы. Обновиться, проветриться, открыться новому. Полезно, знаешь? Только избавляясь от отжившего мы достигаем гармонии с собой и достигаем новых вершин.

– Это тебе твой психолог так сказал? – беззлобно подначил Вик. – Ну вместе с йогой, вдох-выдох. Полный релакс, музыка сфер.

Нике почему-то стало обидно. Она понимала, что друг ничего плохого не имел в виду, но когда пытаешься научиться жить хоть как-то, сама, одна… Вик понял, что немного перегнул, и примирительно улыбнулся, забирая у неё коробку. Ника перехватила у него соломенную куклу и бросила на ворох старых бумаг, тряпок и ещё нескольких кукол, похожих на эту.

– Тебе, кстати, тоже советую, – всё ещё хмурясь, сказала она. – Начни хотя бы с ген уборки, – проще было перевести тему со своих проблем на чужие. – Ты ж после расставания с Катюхой сам не свой.

Она посмотрела на двух маминых кукол и решительно сняла их с подоконника. Жалобно звякнули рябиновые бусы. Выбросить рука не поднялась – Ника отложила куколок в сторону.

– Ну это уже удар ниже пояса, Николя, – хмыкнул парень. – Да кто угодно будет «сам не свой» после расставания с девушкой.

– Ну учитывая, что ты сам её аккуратно бросил… тут явно что-то не сходится. Думаю, ты просто раздолбай, боящийся ответственности. И даже сейчас помогаешь мне разгребать старый хлам вместо подготовки к пересдаче, – подмигнув другу, Ника подошла к серванту, провела ладонью по лакированной «янтарно-деревянной» поверхности. Заглянула за тщательно вымытое, но по-прежнему мутноватое стекло – никого ли не пропустила?

Нет, страшных обитателей бабушкиного «хрустального храма» среди колонн-бокалов не пряталось. Все перекочевали сперва в кладовку, а теперь в коробки.

– Вот она, чёрная неблагодарность, – Виктор картинно возвёл глаза к потолку, являя собой вселенскую трагедию. – Вместо «спасибо, ты настоящий друг» получаешь «ты ж раздолбай». Ещё скажи, что надо было оставить тебя одну в этом неравном бою с пылью, стариной и армией криповых соломенных кукол, – он запечатал другую коробку, подвигая к Никиной. – Кстати, хорошо тебе с новой причёской. Сколько тебя знаю, всё время носила длинные, а теперь коротко постриглась, модно. Тоже по совету психолога? – он улыбнулся.

– Ага, сама бы не решилась, – Ника повернулась к Вику, смущённо провела ладонью по короткому «недокаре». Ей нравилось. Было в этом что-то дерзкое, почти киберпанковское. Совсем не похожее на неё прежнюю. – Ну то есть… она сказала изменить что-то привычное на совсем новое. Типа вот пьёшь ты всегда кофе, а возьми и начни пить чай. Но идея с причёской ей понравилось. Мама б, наверное, в шоке была… – её взгляд скользнул к фотографии на серванте, уложенной лицом вниз. Нерешительно Ника взяла старую фоторамку, впервые за эти долгие недели решившись посмотреть. Красивая женщина со светлой косой, перекинутой на плечо, улыбалась в камеру. На голове, словно маленький изящный кокошник, пристроился узорный плетёный ободок. – Ужасно по ней скучаю. Вроде и ссорились часто, и не понимали… ну знаешь, как у всех с предками… А как мне позвонили тогда… – на глаза навернулись слёзы, и она снова закусила губу.

Виктор обнял её за плечи.

– Ты сильная девочка. Уже год самостоятельно живёшь. Ковид многих забрал и скучать по ним – нормально. Просто помни, что у тебя есть мы, твои друзья. Хоть и раздолбаи.

– Спасибо, – Ника шмыгнула носом, медленно отстранилась. – Как думаешь, куда положить? Смотреть сил нет.

– Ща, – Вик поднялся и принёс из коридора пустую коробку поменьше. Достал откуда-то маркер и написал крупными буквами: «Память. Осторожно, хрупко». – Вот сюда давай. Сложим всё, что тебе важно. Всякие дорогие мелочи.

Девушка кивнула и бережно положила фото в коробку. Туда же последовали мамины «заказные» куколки.

– Иди умойся и продолжим.

Ника кивнула и ушла в ванную, а когда через минуту вернулась – парень изучал содержимое книжных полок. Его взгляд привлёк плетёный ободок, примостившийся поверх потёртого томика с русскими сказками. Переплетение алой ленты и соломы с нанесёнными на них символами – красивая была вещица когда-то. Правда, от времени и частой носки символы почти стёрлись.

Аккуратно, боясь сломать, Вик взял ободок. Ника знала – тот был крепче, чем казался на вид.

– Бабушка мастерила… – Ника протянула руку за ободком, невзначай коснувшись плеча друга.

– А я его помню, – кивнул Вик. – Ты его часто носила, когда мелкая была. Так это значит… – он раскинул руки, обводя комнату и коробки. – Всё бабушка делала?

– Ага, в точку, Шерлок. Со второй попытки.

Ника улыбнулась, вспоминая.

– Мама тоже делала куклы на заказ. А вот бабушка была непревзойдённая мастерица, как говорили. К ней со всей России люди приезжали, представляешь. Правда, продавала она их недорого, а иногда даже даром отдавала. Ну или в обмен на какую-нибудь безделицу.

– Сейчас бы много денег на этом подняла. Этника и хоррор в моде. Эй! – парень картинно потёр плечо, куда Ника ткнула его кулаком. Несильно.

– Бабушка странная была. Даже до того, как заболела… До сих пор помню, в детстве она всегда заставляла меня этот ободок надевать. И у мамы был похожий. А ещё… – Ника вздрогнула. Сколько она старалась об этом не думать и даже почти подзабыла, и вдруг вспомнила остро, как вчера.

– Всё нормально? – с тревогой уточнил Вик, когда молчание стало затягиваться. Ника тряхнула головой.

– Да нормально, просто вспомнила, знаешь… Помню, когда мелкая была, ужасно боялась бабушкиных кукол. Тех, из серванта. И подумала, что надо с ними подружиться, чтоб они меня больше не пугали. У меня была Барби, я ей сделала домик на книжной полке. Взяла пару бабушкиных кукол и поставила их туда – пригласила на чаепитие. Но бабушка, когда увидела, так на меня накричала! Отобрала своих кукол. Говорила «нельзя приглашать их в дом, нельзя!» И так она сильно сердилась, что я дико испугалась, заплакала. Мама прибежала, увела меня на кухню. Никогда я бабушку такой не видела… До сих пор помню, столько лет прошло, и столько было хорошего. А ярче всего этот момент. Это ж… ну… ненормально как-то?

Вик пожал плечами.

– Ну так уж у нас память устроена. Помним самое яркое и не всегда хорошее. Иногда вон песню дерьмовую услышишь – так и крутится потом. А уж если чего-то боишься…

– Так, не начинай. И так спать стрёмно иногда.

– Могу остаться и охранять твой сон, – он улыбнулся, заметив тень страха на её лице. В шутку предложил или всерьёз – да кто разберёт?

И ведь поначалу, когда совсем тяжело было, ребята часто у неё оставались ночевать, иногда всей компанией. Просто как-то стыдно было признаваться, что ей до сих пор не по себе от тёмных проёмов, от шорохов в кладовой, от отражений в зеркалах трюмо и серванта…

– Я уже большая девочка, – фыркнула Ника и кинула ободок в коробку «на выброс».

– Эй, зачем? – Вик перехватил ободок на лету. – Понимаю, воспоминания не всегда радужные. Но потом ведь сама жалеть будешь, такая важная частичка памяти.

Парень протянул ей ободок. Покрутив в руках, Ника переложила его в коробку «память». Почуяв, что она опять «зависла», Вик потянул её на кухню.

– Пойдём хоть перекусим, и так уже ударно поработали. А через пару неделек вообще развеемся по полной! С шашлычками, все дела. Ты ж не забыла, надеюсь? – он грозно сверкнул глазами.

Ника чуть улыбнулась, качая головой. Толик звал их к бабушке, на озеро. Правда, ехать туда было часа три, а по пробкам так и все пять. Но очень уж и правда хотелось развеяться… а заодно побыть подальше от квартиры, любимой и уютной, но всё-таки полной призраков памяти.

– Едем в итоге как, всей командой?

– А то ж. У Марата тачка, без него никак. Светик никуда от Марата – ну сама знаешь. Сколько раз ты ей сама мозги вправляла, когда он расставался со своей очередной. Мол, ловить там нечего, только дружба, только хардкор.

Ника со вздохом кивнула. Переубеждать подругу в её «великой пресветлой любви» было бесполезно. «Мар – он же самый лучший».

– Ну мы с тобой. И Толик. Только б не бубнил всю дорогу что-нибудь заумное… так-то он парень норм.

Вик говорил что-то ещё, но Ника опять «зависла», обернулась через плечо, в комнату. Может, не ехать никуда? Что она, на озере ни разу не была, что ли? Квартира её словно не отпускала. Уютная, привычная, тёплая топь…

Вик сунул ей в руки чашку с тёплым чаем.

– Так, пей, сейчас бутеров пожуём и продолжим. Как раз к ночи всю эту хрень до помойки донесём.

* * *

К выбору сладкого Ника всегда подходила вдумчиво, подолгу торча у полок. Это ведь почти ритуальное действо – поднести дары к чаепитию, особенно когда едешь в гости. Как бабушка говорила, для каждого момента и настроения – своё угощение. И в этом она никогда не ошибалась, в любой компании. Чутьё. Ну, примерно как Вик с Маратом умели выбирать приличные напитки на любой бюджет.

Сегодня лучше подойдут золотые фольгированные колокольчики «Осеннего вальса» или простенькие, но невероятно притягательные сладкие с кислинкой «Феи»? А может, слоёный вафельный тортик или совсем «тяжёлая артиллерия» – воздушные безе с кремом? Всё, что с кремом, в жару, конечно, «поплывёт», но почему-то Нике показалось правильным привезти хозяйке именно такое «подношение». Что, конечно, не исключало печенья, карамелек и прочего баловства… Но, когда девушка уже развернулась и уверенно направилась к холодильнику с тортами и пирожными, чтобы выбрать достойное, её внимание привлекли шум и ругань.

– Да я клянусь, сами, сами на него посмотрите! – голосил кто-то за полками. – Вон он, в белом пыльнике и красных кедах! Он же…

– Совсем у деда крыша потекла.

– Напился уже, вот и мерещится всякое.

– А чего говорил-то?

– Да бред какой-то несёт.

Ника пошла вдоль полок, прислушиваясь. Покупатели равнодушно обсуждали происшествие и возвращались к своим делам. Пара охранников выводили из супермаркета всклокоченного пожилого мужчину, который на удивление агрессивно цеплялся к какому-то парню из отдела молочки.

– Дедуль. Иди проспись, а. По-хорошему пока говорю, – пробасил немолодой охранник. Его напарник восточной внешности отрывисто закивал – ему явно уже не терпелось избавиться от надоедливого посетителя.

– Вон он, стоит, смотрит, – тихо, настойчиво заговорил дед, вцепляясь в форму первого. – Присмотрись же. Неживой… глаз у него соломой заткнут… лицо чужое нацепил…

Ника вздрогнула, как будто её окатили ледяной водой. Время застыло, голоса зазвучали откуда-то издалека. Охранники уже выпроводили деда из супермаркета. Ничем не примечательный парень, в самом деле одетый в белый пыльник и красные кеды, пожал плечами и отвернулся к холодильнику, выбирая кефир. Внешность у него была настолько обычная, что даже странная – взгляду зацепиться не за что. Посмотришь на такого и не запомнишь. Эдакий guy next door[7]. Нике стало даже немного неловко, что она вот так пялится, но почему-то слова деда не шли из головы.

«… лицо чужое нацепил…»

Парень уже пошёл к кассе, держа в каждой руке по пакету с кефиром. Спохватившись, девушка поспешно выбрала торт – «Сказка», с красивыми кремовыми цветами, вкус детства – и последовала за ним, надеясь, что не выглядит слишком настойчивой. С сожалением она глянула на гору сладостей в корзине – не успеет рассчитаться, парень уже уйдёт. К счастью, тот, кажется, что-то забыл и вернулся из очереди в торговый зал.

Подошла очередь Ники. Она успела разложить покупки по пакетам и расплатиться, когда парень подошёл к соседней кассе. Руки у него были заняты кефиром, и пакетик карамели «Фея» он удерживал в зубах. Кассирша собиралась возмутиться, но он улыбнулся так обаятельно, извиняясь почти по-мальчишески, что тётка растаяла. Улыбка оживляла его «никакое» лицо, делая по-своему симпатичным.

Поняв, что пялится, Ника поспешно собрала пакеты и направилась к раздвижным дверям.

На парковке было безлюдно. Улица казалась тёмной, бесконечной, резко контрастируя с ярким освещением магазина. Ника словно в другом мире оказалась, даже не ожидав, что так быстро стемнеет. В сквере напротив покачивались подвижные тени деревьев, потягиваясь, точно щупальцами, в зыбком фонарном свете. Фонари здесь, как водится, работали через один.

Ника покрутила головой. Дед сидел на бордюре у выезда с парковки, что-то бормоча себе под нос. Может, он пьян был? А может, у него, как у бабушки, расстройство от старости приключилось, поэтому мерещилась всякая жуть?

Девушке стало его вдруг очень жалко, и она решила, что нужно подарить ему пакетик… ну вот, например, лимонных долек. Отличное средство от печали, а от них с ребятами не убудет. Только вот проследит за тем парнем…

Стеклянные двери за спиной раздвинулись. Ника посторонилась, пропуская покупателя, обернулась через плечо, натолкнувшись взглядом на парня. Беззаботно насвистывая, он направлялся к парковке.

Ника не знала, что случилось в тот момент. Игра света или воображения? Впечатлилась так сильно происшествием в магазине? Только что-то вдруг как будто сместилось, когда она мельком увидела его отражение в стекле.

Как те жуткие взгляды в серванте за батареей хрустальных бокалов. Зыбкие блики, отражения в стеклянной завесе.

«… глаз у него соломой заткнут…»

Его лицо казалось маской, натянутой наспех и плохо подогнанной, скрывающей нечто иное, чуждое… словно кто-то натянул кожу поверх соломенного чучела, и под всем этим были слои, слои, скрывающие множество безликих форм…

Видение длилось лишь пару мгновений. Ника сморгнула, тихонько пискнула от ужаса.

Этого оказалось достаточно. Существо услышало, обернулось, встречаясь с ней взглядом. Один глаз был почти человеческим, второй… второй… Она бы не смогла описать иначе, чем говорил старик…

Парень улыбнулся ей, почти как той продавщице, только теперь было в его улыбке что-то зловещее. Ника быстро отвернулась, поспешила прочь по парковке, чувствуя, как прожигает спину этот взгляд. Она ускорила шаг, почти уверенная, что её будут преследовать.

Резкий свет ослепил её, и она бросилась в сторону, как перепуганная кошка. Надо же, засмотрелась, едва под машину не попала. Едва пакеты не выронила.

Отдышавшись, девушка обернулась к парковке. Странного парня и след простыл, как, впрочем, и деда. Только деревья в сквере всё так же перешёптывались, и танцевали смутные тени.

Той ночью Ника никак не могла уснуть. Свет фонаря со двора пробивался сквозь штору, оживляя «многоликую бездну» ковра, и сегодня лица были недобрыми. То и дело девушка бросала взгляд на сервант, словно не избавилась неделю назад от них. Тени ползали по стеклу мутными отражениями, и что-то скреблось за дверью.

Только на этот раз не из кладовки. За обычной, входной дверью, которую Ника заперла на замок и ещё на старый бабушкин засов и цепочку.

Очнувшись в очередной раз от рваного сна, она включила торшер, поднялась. Задержалась на пороге, раздумывая, не заглянуть ли в глазок. Даже сделала пару шагов в крохотную тёмную прихожую… а потом отшатнулась от острого предчувствия, даже уверенности: за дверью кто-то был. Чёрное око дверного глазка притягивало и пугало – словно та самая пропасть, которая могла посмотреть на тебя в ответ. И смотреть Нике было страшно.

По ту сторону не раздавалось ни звука – ни шороха, ни дыхания, и даже скрестись перестало. Но откуда-то она знала совершенно точно, что если посмотрит – то увидит нечто такое, что видеть совсем не нужно… И впервые за долгое время стены прихожей показались ей осиротевшими без маминых и бабушкиных поделок. А ещё, вспоминая, как корчились, скрючиваясь в огне фигурки, Ника впервые почему-то пожалела о том, что они с Виком сделали.

Боясь даже дышать, чтобы не выдать присутствия тому, что за дверью, девушка попятилась в комнату. Тихо скрипнула нижняя дверца серванта, откуда она достала заветную коробку.

«Память. Осторожно, хрупко».

Ободок. Мамины куколки. Фотография. Ника разложила их на кровати, словно какой-нибудь ведьмин круг, а фоторамку прижала к себе. Горло привычно свело непрошеными слезами.

За дверью что-то стукнуло, зашевелилось, щёлкнуло. Ника бросила взгляд на телефон. Может, в полицию позвонить? Нет, эту мысль она отмела сразу. Ещё можно было написать Вику, мол, страшно, приезжай… Но ведь поймёт ещё что-то не то. Да и не могла ж она рассказать, как испугалась того парня. В белом пыльнике и красных кедах.

Мысль заканчивать не хотелось, но слова деда эхом отозвались в голове, а внутренности скрутило страхом.

«… глаз у него соломой заткнут…»

– Мам… – тихо позвала она, как в детстве, зажмурилась и укуталась в одеяло. А вместе с одеялом её окутало таким уютным защищающим теплом, словно она снова была не одна, и всё непременно должно быть хорошо.

Нехитрая магия, ведомая каждому ребёнку – пока ты не смотришь, тебя тоже не видно. Где-то она ведь слышала эту фразу… Кажется, бабушка бормотала за плетением: «Если их видишь, они видят тебя. Пока не смотришь, тебя не видно». И смутно Ника вспомнила, что уже видела когда-то что-то такое, не предназначенное для её глаз… и отчаянно, всем сердцем пожелала больше никогда не видеть.

Как она заснула – или просто отрубилась от усталости – девушка уже не помнила. А когда проснулась, солнце било в окно, а с улицы раздавались самые обычные звуки, привычные и земные. Никины соседи, пара гостей из Средней Азии, опять пытались завести свою старую газель, разбавляя родную речь исконно русским матом. Издалека доносился лай Бублика, которого тётя Катя привязывала у входа в продуктовый, и он ужасно переживал. На площадке играли дети – счастливое время каникул. А у неё, у Ники, как раз ведь начался отпуск…

Вчерашние ужасы выветрились, только пальцы судорогой свело, так сильно она сжимала рамку с фотографией. Девушка отложила фото на тумбочку, не решаясь посмотреть, откинула одеяло, садясь, и на пол что-то посыпалось с тихим стуком.

Ободок и мамины куколки. Россыпь рябиновых бусин – как жалко! Сами куколки были целы, но их прекрасные уютные украшения порвались.

«Беду отвели», – услышала она мамин шёпот будто наяву. Мама всегда так говорила, если у Ники рвался браслет или она теряла кольцо или серёжку.

Бусинки рассыпались по полу. Некоторые закатились под кровать. Ника смотрела на них, никак не решаясь собрать, и всё думала – неужели этой ночью что-то и правда пыталось проникнуть за её нехитрый защитный круг?..

* * *

Видавший виды Рено Дастер взрезал ночное шоссе светом галогеновых фар. Разметка, выхватываемая из темноты, мелькала, словно трассирующие лучи, рисуя причудливые узоры. Поздний вечер быстро превратился в ночь, да ещё не вовремя начался очень мелкий дождь.

Нику клонило в сон – тяжёлая неделя, быстрые сборы, да ещё и кошмары эти, которые она силилась выкинуть из головы. В обществе ребят было проще и совсем не страшно. Произошедшее казалось далёким, нереальным. Может, и вовсе приснилось?..

Марат настоял ехать именно к вечеру, мол, шоссе пустое, солнце не так печёт, а кондей-то нормально не фурычит, постоянно ломается. «Долетим и не заметите», – убеждал он. В тот момент его доводы показались всем вполне разумными. Однако первая же пробка на выезде из Москвы, ремонт дороги и небольшая авария – кто-то подлез под ФУРУ – посеяла некоторые сомнения. В итоге выехали за пределы МКАД, миновав Мытищи и Королёв, только когда уже окончательно стемнело. Марат ругался на «оленей» на дорогах, Светик залипала в телефоне. Вик и Толик обсуждали какую-то игру. Ника и сама любила поиграть, даже имела за плечами не один год рейдов в Варике, но эту игру не знала. Какая-то инди-студия выпустила демку по славянскому фольклору, и парни взахлёб обсуждали персонажей.

Светик время от времени делала селфи – то себя одной, то со всеми сидящими в машине, привлекая даже водителя. Марат был не против, старательно улыбался в камеру. Буквально несколько минут назад Ника прочла свежий Светкин пост про то, как прикольно ехать ночью по тёмной дороге в хорошей компании. Прикольно и немного крипово – как в хоррорах, где машина застревает у чёрта на рогах, а с героями приключается какая-нибудь дичь. Ника успокаивала себя, как в детстве с фильмами про зомби, что тут не Америка, а значит, никаких чудовищ или ранчо с маньяками.

Над постом Марат смотрел вполглаза на дорогу, Вик как обычно корчил рожицу – тот самый друг, способный испортить любую фотку. Толик растерянно смотрел сквозь очки, похожий не то на филина, не то на ботана, оторванного не вовремя от любимой книги. Сама Ника выглядела удивлённой и сонной – ещё бы, после такой ночки. И только Светик была звезда. Этой её особенности можно было только позавидовать – да многие в универе и завидовали. Светик была красотка – большинство парней с курса бегало за ней по пятам, а список друзей в соцсетях имел цифру с тремя нулями. Но она к тому же сдавала сессии без хвостов. Да ещё и спортом занималась – правда, каким именно, Ника не могла вспомнить. И участвовала в различной волонтёрской деятельности. Может, она с Венеры была? Или где там больше часов в сутках?

Вспоминая своё расписание с занятиями и подработками и мечты о том, чтобы просто выспаться на выходных, Ника вздохнула и снова посмотрела в окно. Капли, сдуваемые ветром, оставляли следы из мокрых дорожек. Лес вдоль дороги возвышался неприступной мрачной стеной, только мелькавшие придорожные столбики разбавляли черноту. Девушка невольно вздрогнула, вспоминая вчерашний сквер, но скорость не позволяла задержать взгляд на ползучих тенях или смутных очертаниях кого-то, таившегося в темноте.

– Так, народ, – пробасил Марат. – Впереди хорошая заправка, вон огни горят. Там есть нормальный туалет. Потом по дороге долго не будет.

– Девчонки, – Вик не мог не вставить свои «пять копеек». – Надо кому? Мы-то в лес сгоняем, а у вас-то комфорт превыше всего, – в голосе сквозила беззлобная подколка.

– Ну главное, чтоб не из окон прямо на ходу, мальчики, – не осталась в долгу Светик.

Ника улыбнулась, заметила, что Толик чуть смутился. Он не так давно влился в их компанию, ещё не ко всем шуточкам привык.

– Короче, я пас. Спасибо, Мар, – добавила Света. Голос у неё был высокий, звонкий и всегда как-то теплел, когда она обращалась к Марату.

– Мне тоже не надо, спасибо.

– Ну я, если что, предупреждал, – машина, сбросившая было ход, плавно начала ускоряться. За окнами, сверкая яркими огнями вывесок, пронеслась заправка. – Не, ну вы, блин, эти цены видели? Совсем обалдели, нельзя ж столько за бензин брать! Скоро борцовки с медалями продам, чтобы бак заправить.

Марат в негодовании сильнее сжал руль. Нике показалось, ещё немного, и один из них треснет – причём, кто крепче, руль или кулаки Марата, ещё вопрос. Мар имел разряд по дзюдо и какой-то ещё борьбе – Ника никак не могла запомнить и тем более понять разницу. Да и подраться он был не дурак, если кто-то «нарывался» и надо было за своих вписаться, но чаще выходил победителем. В обычное время парень работал бариста, причём там свой горячий нрав не проявлял – посуда оставалась целой.

Ника улыбнулась. С друзьями было так хорошо, комфортно. Она их обожала, таких непохожих друг на друга. Она сама, тихий интроверт. Светик, их яркая звёздочка. Вик – весельчак, душа любой компании. Вспыльчивый, но отходчивый преданный Мар. И неожиданно примкнувший к ним Толик, эдакий гик, главный специалист по компьютерным играм и сказкам. О фольклоре он знал, наверное, не меньше Проппа[8]. И кстати, о Проппе это именно он Нике рассказал – про архетипы, встречавшиеся в бабушкиных и маминых сказках. На курсе он был новенький и поначалу держался особняком, за что его дразнили снобушкой, а на деле при ближайшем рассмотрении оказался отличным парнем. Он тоже внезапно очень поддержал Нику, когда всё случилось… сам когда-то отца потерял.

В данный момент Толик с Виком спорили о каком-то монстре из игры.

– Да нет же, говорю тебе. Эти ребята взяли за основу не только славянскую мифологию. Несколько культур сплели! Взять хоть того крылатого коня, которого призывает ГГ. Ну чистый Пегас. Греция!

– Ну нет, – Вик умел говорить серьёзно, когда надо было поспорить. – Во многих мифологиях есть летающие крылатые кони.

– Ав славянике? – Толик настаивал на своём. – Водяные и ледяные есть, а летающих не припомню.

– Нет, точно были, – не уступал Вик. – Сивка-Бурка и Конёк-Горбунок, – довольный собой, он откинулся на спинку сиденья.

– Ну ты чего? – не унимался Толик. – Во-первых, это сказочные персонажи. Во-вторых, хоть и кони, но не крылатые.

– Тулпар, – неожиданно для Ники сказал Марат и чуть смутился, когда все удивлённо на него уставились. – Ну, конь такой. Он ещё на гербе Казахстана и Монголии. Да и у нас встречается.

– Вот! – гордо подхватил Вик. – Учи матчасть. Талпар. Я его и пытался вспомнить.

– Тулпар, – с улыбкой поправил его Марат. – Погугли, там и картинки есть.

Все засмеялись, а Толик полез в телефон и, судя по картинкам лошадей на экране, действительно всерьёз пошёл гуглить. Около минуты в машине была тишина, но скоро он продолжил:

– Ну не славянская мифология, а тюркская. Ладно, близко к нашим краям, если Марата брать.

– Ага, – согласился Мар. – Татаро-монголы разнесли… Да блин! Ну опять, что ли?

Все резко посмотрели вперёд, забыв о конях. Ярко-красная река из габаритных огней автомобилей тянулась вдоль шоссе, насколько хватало глаз.

– Пробка? Серьёзно? Сейчас же ночь, – удивлённо проговорила Светик.

– «Всё, что выходит за рамки обычного, мы привыкли называть чудом», – задумчиво Вик процитировал какую-то древнюю рекламу. – Мы тут надолго встрянем.

– Не, есть вариантик, – голос Марата, хоть и расстроенный, внушал уверенность. – Тут примерно через километр дорога вправо пойдёт, в объезд города. По тому шоссе грузовики пускают. И мы туда же рванём. Правда, это удлинит наш путь километров на двадцать, но зато тут не встрянем. Наверняка опять ремонт или авария.

– Ты водитель, тебе и решать, – промурлыкала Светик.

– Ага, – согласился Вик. – Веди, капитан.

У Ники и Толика тоже возражений не было, и спустя минут пятнадцать Дастер уже бодро мчал по объездной дороге.

Пейзаж за окном чуть сменился. Стена леса отдалилась, уступила место полям. То тут, то там вспыхивали огоньки окрестных деревень. Изредка попадались закрытые на ночь магазинчики.

Ника вполуха слушала разговоры друзей. Вик и Толик вернулись к обсуждению мифологических созданий и плавно перешли на монстров. В какой-то миг девушку буквально выдернуло из дремоты – разум зацепился за несколько фраз.

– … Да, волкодлаки вообще пофиг! Вот те тварюки, помнишь, как скрученные из корней. Музычка такая ещё на заднем фоне… То ли зомби, то ли куклы плетёные. Двигаются так изломанно, ну типа зомбаков. И ты такой сидишь – с тобой вроде ещё ничего не сделали, а ты уже обосрался.

Марат и Толик засмеялись.

– Так это ещё Мори[9] вывел, и японцы теперь во всех своих играх эту тему юзают. Сестрички из Silent Hill и прочее. Про эффект «зловещей долины» слыхал же? – начал Толик. – Ну это типа почему мы инстинктивно боимся кукол, роботов и прочую хрень, которая похожа на людей, а на самом деле не люди.

– О, это тогда и с зомби работает.

– Ага. Неживое, которое становится живым. Похожее на человека, но неуловимо отличающееся.

– Да блин, мне и манекены в витрине порой стрёмными кажутся. О, или помнишь игруху по «Чужому»? Про дочку Рипли. Там андроиды эти, манекеноподобные, ещё криповее самих Чужих были.

– Бояться надо только того, что может дать тебе в бубен, – авторитетно заявил Марат. – Манекен разве что на башку свалится с витрины.

Ника почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она с детства боялась кукол, особенно тех, бабушкиных. Глупость, конечно, но сколько она себя ни убеждала, этот глубинный ужас не проходил. Страх был совершенно иррациональным, но почему-то именно сейчас отчётливо вспомнилось: она всегда будто чуяла, что внутри них что-то есть. Кто-то ведь смотрел на неё из глубин серванта… множество тех, скрытых за стеной хрусталя. И другие тоже смотрели, со стен и полочек.

Единственная кукла, её не пугавшая, была Барби, но в той и не чувствовалось никакой жизни. Ника её очень любила именно за это – за простую пластиковую красоту. А вот когда ей дарили пупсов и прочую такую дрянь, она даже плакала, поэтому мама быстро сдалась и всем говорила: в подарок никаких кукол. Только плюшевые зверушки. Можно ещё машинки, но этого дарили мало – мол, девочка же. Батарею своих зверушек во главе с чаучау Тоби маленькая Ника расставляла вокруг себя перед сном – её личная защита от взглядов тех.

Голос Вика прорезался сквозь мысли и воспоминания.

– … а ведь если подумать – получается такая вот фигня: если в каждом человеке, от Японии до России, заложено типа инстинкта бояться человекоподобных монстров, это ж не просто так, да? Ну там пещерные инстинкты, вот это вот всё.

– Логично, – согласился Толик.

– Получается, что когда-то у людей был естественный враг. Вот именно такой, похожий на человека внешне, а человеком не являющийся… Мы-то его уже не помним, а вот наши предки чего-то такого реально боялись.

В машине повисла тишина. Ника вздрогнула. Стало вдруг очень холодно, не по себе, словно она снова заглянула куда-то, куда не следовало. Хотелось срочно придумать какую-нибудь шутку, отгородиться от всего этого, но разум словно парализовало.

«… Присмотрись же. Неживой… глазу него соломой заткнут… лицо чужое нацепил…»

– Да ну вас! – подала голос Света, а Вик заржал, но получилось как-то натянуто.

– Народ, – прервал их Марат. – Я сейчас на заправку сверну. Там знак был. Не сетевая, похоже, последние частники. Цена уж больно хороша.

Ника была готова его расцеловать за эти простые совершенно житейские слова, разгоняющие ночную жуть.

И действительно, через минуту показалась заправка. Вот только никаких сияющих огней, только пара тусклых фонарей.

– О, её даже навигатор не отсекает, – удивлённо сказала Светик. – Дай сигнал тут не очень.

– Welcome to USSR, – тихо сказал Вик. – Марат, это у нас теперь машина времени?

– Ага, – подхватил Толик. – DeLorean[10] Дастер.

Все засмеялись.

– Ну вас, шутники. Всё, перерыв на несколько минут. Пойду договорюсь.

Все вышли из машины. Толик остался с Маратом заправлять Дастер. Ника со Светиком пошли искать уборную, раз уж представился случай. Вик быстро нагнал их, вызвавшись проводить.

– Ох, ну и темень… О, зацепите! «Удобства во дворе»! – он ткнул пальцем в характерный деревянный домик за заправкой, давно не крашеный. Ника последний раз такой видела в деревне у знакомых. – Не хватает только засиженного мухами трупа, – с улыбкой добавил парень, открывая чуть покосившуюся дверцу со зловещем скрипом.

Ника дёрнулась. Светик стоически скрестила руки на груди, будто совсем не испугавшись.

– Виктор, я сейчас вас стукну, – заявила она и с царственным видом прошла в «кабинку», внутри оказавшуюся на удивление чистой. Ника пошла следующей.

Когда через некоторое время девушка вышла из кабинки, ребята перешучивались в стороне. Заправка отбрасывала густые тени – тусклого подрагивающего света пары фонарей явно не хватало. Возможно, ей показалось, но темнота словно качнулась в её сторону, оживая. Стало очень неуютно, и Ника поспешно направилась к кругу света, ближе к ребятам. Она успела сделать несколько шагов, когда поняла, что не двигается. Расстояние не сокращалось! Её словно отсекло от привычной реальности, замкнуло за невидимой стеной, и даже живые голоса стали звучать всё дальше.

Тень, отбрасываемая невысоким зданием, подползала ближе. За спиной что-то зашелестело, зашептало с порывом ветра. Сердце бешено заколотилось. Ника хотела крикнуть, позвать Свету и Вика, но из груди не вырвалось ни звука. Она рванула вперёд, вот только ноги не слушались – как в плохом сне, когда бежишь, бежишь, но никак не можешь сбежать. Нечто двигалось к ней, неспешно, неотвратимо – неуютное ощущение чужого пристального внимания, незрячих взглядов, которые видели.

Видели её.

Скрипнула дверца. Охнув, девушка зажмурилась.

«Пока не смотришь, тебя не видно».

Но ощущение чужого пристального внимания всё не уходило. Более того, стоя спиной к подползающей шепчущей темноте, она чувствовала себя до ужаса уязвимой.

Ника обернулась…

От темноты отделился мужской силуэт, по-хозяйски захлопнул дверь и обернулся к девушке. Черт его лица она не могла различить отсюда, словно лица у него не было вовсе – только глаза чуть поблёскивали. А потом силуэт двинулся к ней.

Ника попятилась, но в отличие от неё, безликий мужчина преодолевал расстояние.

– Застряла, что ли? – хмуро уточнил он вполне живым, недовольным голосом и сипло надсадно откашлялся.

Вблизи свет фонарей выхватил многодневную небритость, смутные черты немолодого лица, которое у него всё-таки было. И глаза, тёмные, блестящие, как маслины или спинки жуков.

– Н-нет… Не знаю, – заикаясь, ответила Ника.

Её захлестнуло облегчением – никакой это не монстр, а просто работник заправки. Пусть даже обстоятельства встречи и были престранными.

Откуда-то издалека постучалась мысль: почему ребята не хватились её? Почему не идут к ней? Или она, словно мошка в янтаре, и правда застряла, застыла где-то в слоях реальности?

Мужчина смачно шмыгнул носом и сплюнул.

– Ещё и родовую защиту сожгла свою. Дура. Теперь так и будет случаться… всякое…

Что такое – «всякое» – она спросить не успела, как и возмутиться. Мужчина подтолкнул её вперёд, и она по инерции сделала несколько спотыкающихся шажков…

… в следующий миг оказавшись прямо перед Светкой и Виком. Ощущение было такое, словно она вынырнула из глубины – разве что всплеска не слышно.

– О, быстро ты! – улыбнулась подруга. – Пойдём.

Быстро? Ника удивлённо посмотрела на друзей. Она же там чёрт-те сколько провела, да ещё и с мужиком этим поговорить успела.

Марат окликнул их от машины. Задерживаться никому не хотелось.

Уже садясь, Ника обернулась. Мужчина стоял в тени заправки – всё такой же безликий силуэт – и буравил её невидимым взглядом, а за его спиной дышала темнота.

Их путь дальше лежал по узкой просёлочной дороге. Здесь не то что пробок не было, даже встречных машин не попадалось, и Ника невольно задумалась – как вообще выживала эта заправка, которую и на картах навигатора не было?

Когда она думала о произошедшем, становилось не по себе. Слишком уж напоминало смутные кошмары ещё из детства, когда тебя словно выбрасывает из реальности, и ты оказываешься Там, один на один с неведомым Нечто. Где же она «застряла», как выразился незнакомец? Но другие его слова пугали девушку ещё больше.

«Ещё и родовую защиту сожгла свою. Дура».

О чём он вообще говорил? Она ничего не жгла! Кроме… кроме…

Скрюченные фигурки в коробке, корчившиеся в пламени, источавшие густой чёрный дым, от которого они с Виком закашлялись. Вся коллекция – почти вся, кроме тех двух, маминых. Тогда это казалось правильным – не хотелось, чтобы бомжи растащили, а любого ребёнка такие куклы только пугали бы. Ей казалось, что она изгоняет свой давний детский страх, отпускает болезненную память.

Кого же она изгнала на самом деле? Или высвободила?..

Ника сунула похолодевшую руку в сумку, нащупывая ободок, который зачем-то взяла с собой.

«Теперь так и будет случаться…»

Машину неожиданно тряхнуло, словно она попала в неглубокую яму. По кузову пошла лёгкая вибрация.

«… всякое…»

Ника с тревогой посмотрела на водителя. Что-то явно было не так. Марат то и дело отрывал взгляд от дороги и хмурился на панель приборов. Когда машину снова тряхнуло, Мар тихо выругался.

– Всё в порядке? – с тревогой спросила Светик.

– Нет, но сейчас поправим, держитесь.

Двигатель взревел и несколько секунд рычал очень громко, тревожа чёрный лес, обступивший их.

– Вот так лучше, – Мар улыбнулся. Двигатель будто и правда стал работать ровнее.

– Эй, полегче, тигр, – Светик хоть и говорила с лёгким укором, ей явно понравилось.

Марат улыбнулся ей.

– Позже ещё попробуем. На шоссе.

Через несколько минут они остановились на одиноком светофоре, первом за всё это время. Однако в ожидании зелёного машину снова начало потряхивать.

– Точно всё норм? – Вик подался вперёд, тоже глядя на панель приборов. – Бензина вроде много, а ведёт себя так, как будто заканчивается.

– Дав том-то и дело, – Мар явно заводился. – По ходу бенз там был для местной сельхоз техники. И мой Рено не хочет его переваривать, слишком чувствительный.

– Не выпендривайся, – Вик хлопнул Марата по плечу. – У Дастера в роду были Лады. Причём состояли они явно где-то в близкородственных связях. Он и не такое топливо переживёт.

Ника улыбнулась, Толик не сдержал смешок.

– А кто-то сейчас пойдёт пешком! За оскорбления нашего верного тулпара, – Марат обернулся к Вику, но его глаза смеялись.

Светик тронула его за плечо.

– Зелёный.

Мар нажал на газ, и машина даже тронулась, но с каким-то неправильным звуком. Не то что Ника была механиком, но за часы пути привыкла к ровному монотонному звуку двигателя. А сейчас там что-то явно сбоило. Автомобиль набирал скорость, но будто нехотя, медленнее, чем раньше. Дорога уходила всё дальше от шоссе, и теперь бежала вдоль огромного озера.

– Ого, красота какая! – Светик сделала несколько снимков, несмотря на темноту.

В лунном свете тёмная гладь мерцала мистическим серебром, и обступавший берега с этого края лес казался почти сказочным.

– Ну, а я вам что говорил! – с гордостью заявил Толик. – Сейчас до бабушки доедем, тут недолго, километров пятнадцать. Переночуем, а завтра вернёмся купаться. Места тут у нас особые. Столько сказок и легенд связано. Говорят, в этих краях много нечисти водится, – голос парня сделался вкрадчивым, почти зловещим. – Кто-то русалок видел, лешего. Кто-то собак чёрных.

– Ага, в зависимости от того, сколько выпить, – не удержался Вик.

– Да ну тебя, – отмахнулся Толик. – Правда, нечисть видали больше на болотах, не на озере. Оно прям за полосой деревьев. А в озере ещё с царских времён вылавливали каких-то чудовищного размера рыб. Ну а про камень ритуальный вы наверняка слышали. Ещё дохристианский. То ли алтарь какой-то был, то ли место священное помечал. Про это вам лучше бабушка расскажет. У неё такие сказки, ух! Лучше любого ужастика! Она ж у меня ведунья – к ней со всех окрестных деревень ходят. Даже из Москвы приезжают.

– Ну ты скажешь тоже, ведунья прям, – хмыкнул Вик. – В смысле, порчу наводит, проклинает? Или лечит заговорами?

Толик как-то странно на него посмотрел, но промолчал. А вот Нике вспомнилась её собственная бабушка, сказки и странные гости.

– Марат, сейчас осторожнее, там нормальная дорога как раз заканчивается.

Марат щёлкнул чем-то, и дорогу впереди озарил яркий свет дополнительных фар.

– Красиво! – оценила Светик.

– Ага, и стремновато. Деревья так и обступают. Да и тени эти… – Вик ткнул пальцем в стекло. – О, там что, заяц? Серьёзно, тень из-под куста какая-то шарахнулась.

– Где? – Света припала к окну.

– Да тут вообще много живности, – с видом знатока продолжал Толик. – Зайцы, лисы, кабаны. Это ж всё-таки леса, а не парк.

Ника вглядывалась в пейзаж за окном. Свет фар казался в этих местах неестественным, чужеродным. Они словно вторглись в чужие владения, где им были совсем не рады. Деревья протягивали хищные ветви, то и дело вскользь цепляя стекло, словно когтями.

В глубине среди стволов мелькали чьи-то тени… или это просто Ника так уже перенервничала, что мерещилось всякое. Дорога, петлявшая по берегу, была будто некой границей, разделяющей волшебное залитое лунным серебром озеро и ощетинившийся зарослями лес, обитель чего-то недоброго, неведомого.

Побитый асфальт под колёсами уступил место гравию, когда машина вдруг чихнула, несколько раз дёрнулась и безнадёжно заглохла. Марат выругался, несколько раз попытался завести. Показалось было, что ему это даже удастся – но нет. Дастер медленно по инерции сполз на обочину и замер прямо у кромки зарослей.

Ещё несколько раз Марат крутил стартер. Светик мудро молчала. Ника из ругани парней поняла, что эти неправильные звуки издавал именно стартер. Несколько раз упоминался предохранитель, бензонасос и бензин. Так же упоминались хозяин заправки с его роднёй и партнёрами, среди которых было огромное разнообразие видов, всё чаще мужского пола.

Девушки с интересом слушали. Спустя ещё энное число попыток даже свет фар стал более тусклым, и Мар подвёл неутешительный итог:

– Всё, дальше только акум посадим. Мы сдохли. Можно выходить, приехали.

Он первым вышел из машины, открыл капот.

– Ну пока хоть ноги разомнём. Толик, давай, двигай.

Парни вышли, и девушки остались в машине одни.

– Блин, Ник, глянь на свой мобильник. В моём сигнал чуть теплится, – Светик повернулась, показав экран смартфона.

Ника сравнила со своим – ненамного лучше – и покачала головой.

– Уж застряли так застряли. В глухом лесу. Во втором часу ночи…

– Ладно, Вик прав, давай хоть ноги разомнём, – предложила Светик.

Ника поняла, что ей очень не хочется вылезать из машины. Если уж её в темноте за заправкой так накрыло, то что будет в лесу? Разве что держаться поближе ко всем, ни на шаг в сторону.

Сама не зная зачем, девушка нащупала в сумке ободок, сжала в руке и вышла вслед за подругой.

Ветер с озера оказался прохладным, и она невольно вздрогнула, поёжилась. Снова возникло то странное чувство, будто они оказались где-то не там. Застряли, только теперь все вместе.

Лес хищно шелестел. Толик говорил, за полосой деревьев болото, и Ника надеялась, что оно всё-таки далеко.

Ребята спорили, как поступить дальше. Толик предложил вывести всех дальше, пусть и сквозь темень, но это предложение никому не понравилось. Да и Мар стоял намертво – бросать свою машину в этой глуши он не собирался.

– Ну значит, остаёмся здесь, у озера, – подытожил Вик. – Светает-то рано. Утро вечера, как говорится, мудренее. Только давайте хоть костерок разожжём, раз уж мы тут остаёмся.

Марат хмуро кивнул, захлопнул капот.

– Палатка в багажнике. Маленькая, но девчонкам хватит. И жрачка наша там же. Предлагаю с этим утра не ждать.

– Да, поешь, станешь добрее. Утром что-нибудь придумаем, – мягко сказала Света, уводя его за руку к багажнику, пытаясь хоть как-то отвлечь от поломки, а то с него бы сталось копаться в двигателе до рассвета.

За обустройством маленького лагеря на берегу Ника немного отвлеклась, но спокойнее ей не стало. Всё так же чудились чьи-то взгляды, а по периферии зрения скользили тени. Спиной к лесу она старалась не поворачиваться, потому что так становилось ещё хуже – её буквально скручивало от ужаса непонятно перед чем. Бабушкин ободок она прицепила к петельке на поясе джинсов – на голову он всё равно бы уже не налез. Но расставаться с ним почему-то не хотелось. Как с маминой фотографией в ту ночь.

«… родовую защиту сожгла…»

Через некоторое время все расположились у костра. Замаринованный в ведёрках шашлык приберегли до следующего дня, зато колбаса и сосиски пошли на ура. Даже неприятно потеплевшие в багажнике напитки показались весьма кстати. Светик старалась хоть немного развеселить Марата. Толик и Вик обсуждали местный фольклор, но по обоюдному негласному решению не касались монстров и прочей жути. «Не поминай лихо – оно и не явится», – буркнул Толик, цитируя свою бабушку.

Ника была бы и рада расслабиться и насладиться красотой озера, но то и дело бросала взгляды на лес. Она и так постаралась расположиться с той стороны костерка, чтоб за спиной была вода, а не заросли. И лучше было не вглядываться в темноту, хотя и отворачиваться не стоило – чтоб Нечто не застало врасплох.

Откуда у костра взялись незваные гости, Ника так и не поняла. Никто из ребят не слышал ни звука шагов, ни треска ветвей – троица будто просто материализовалась здесь.

– Опаньки, туристы. Смотри, народ! Отдыхающие из первопрестольной. Да ещё и не на пляж, а к нам сюда, в дикие места пожаловали.

Вид у этих троих был не мистический, а вполне обычный. Эдакие типичные «гопники» из местных, которые сами не знают, до чего докопаться.

На вид – ровесники Ники и её друзей. Руки в карманах, неспешная уверенная походка, наглые улыбки полноправных хозяев. Никого не стесняясь, они подошли ближе, разглядывая компанию.

– Вечер в хату, – сказал первый, так и не вынув руки из карманов.

Марат и Вик поднялись как по команде, выступили вперёд. Местные были чуть выше Марата. Особенно один, выделявшийся странной неестественной худобой. Прям Слендермен из крипипасты. Второй, наоборот, был коренастый, широкий в плечах; под майкой выдавалось округлое пузо. Первый – тот, что заговорил – явно был у них заводилой. Его товарищи осматривали стоянку. Главарь выхватил взглядом Светку, сально ей подмигнул. Та незаметно сжала руку Ники, но не шелохнулась. Сама Ника понимала, что должна бы испугаться, но почему-то испытывала облегчение, как тогда на заправке. Это были не какие-то неведомые лесные твари, а обыкновенные хулиганы. И хотя опасности такие представляли куда больше, чем эфемерные русалки, девушка едва ли не обрадовалась их появлению.

– Чего надо? – в голосе Марата сквозили опасные нотки. – Не видите, отдыхаем.

– Ну так мы не мешаем. Гуляли мимо, видим – костёр. Вот и зашли на огонёк. Вдруг кто вежливый, типа, пригласит? Да, пацаны? – Главарь окинул своих взглядом, и те закивали. Движение получилось неестественным, словно выученным. – А вы чё такие не гостеприимные-то, а? В наших краях так не принято, – он ухмыльнулся.

Его друзья оскалились в подобии улыбок.

– Ну так и гуляйте себе дальше, – Марат подался вперёд, но Вик чуть придержал его, сказал:

– Парни, серьёзно. У нас тут своя компания. Мы просто отдыхаем и не ищем проблем, – голос Вика звучал успокаивающе, но с нажимом. – Обидеть вас никто не хотел.

– А если проблемы сами нашли вас? – Главарь снова кинул взгляд на остальных, и те заржали, словно он выдал лучшую шутку века. – Чё делать будем?

Только сейчас Ника заметила, что Толик разве что не трясся от страха. Его лицо в отблесках костра казалось совершенно белым.

– Ребят, – тихо позвал он. – Ребят, они ненормальные… вы же тоже видите? – он почти заикался, едва справляясь с ужасом.

– Опаньки, да тут кто-то смелый?! А ответить за ненормальных? – первый поднял с земли соломинку и зажал её в зубах. – Я смотрю, нас тут реально не уважают.

«Слендермен» выступил вперёд, обогнул своих товарищей и стоявших перед ними Марата и Вика, пристально поглядел на Толика. Тот затрясся ещё сильнее, отступил к костру, бормоча что-то про «совсем ненормальных». Тощий обернулся к своим.

– Не, слабоват. Может, кровь не разогналась пока? Силы едва-едва, только страх и память. Скучный…

– Ты дебил, что ли?! – сорвался Марат, но Вик снова придержал его.

– У парней свои игры. Они на своей волне, ну их, – и, повернувшись к незваным гостям, добавил: – Шли бы вы, ребят, по-хорошему, а?

Главарь подступил к Вику почти вплотную, начал что-то говорить, но его прервал возмущённый возглас Светы. Ника сбросила оцепенение, решительно направилась к другу, чтобы помочь… но перед ней вырос третий. Как он вообще здесь оказался? Не мог же он двигаться так неуловимо – при его-то комплекции! Девушка отшатнулась, но тяжёлые лапищи сжали её плечи. Маленькие поросячьи глазки буравили её взглядом, заглядывая глубоко, внимательно. Где-то она уже видела такой взгляд…

У супермаркета. Когда кожа была лишь оболочкой.

По спине пробежал холодок, а нутро сковало каким-то первобытным ужасом. Этот страх, уходящий корнями куда-то к далёким предкам, медленно выползал из потаённых глубин подсознания, предостерегал. «Не зови их к столу. Не приглашай их в дом».

Рука инстинктивно потянулась к прицепленному на петельке пояса ободку, судорожно сжала. И в тот же миг образ чего-то тёплого, родного обхватил её, согревая саму душу, онемевшую от ужаса. Перед внутренним взором возникла до боли знакомая фигурка невысокой женщины с седой косой. Она взмахнула руками, и тьма отступила. Силуэт медленно обернулся, и ласковый голос прошептал: «Дальше сама, внученька. Ты справишься. Ты не одна…»

Существо отшатнулось от Ники, словно получило мощный удар, и упало навзничь. Ободок, сломанный надвое, лежал у ног девушки.

Света уже спешила к подруге, Марат – за ней, но его перехватил Главарь. Странным движением – наверное, каким-то неуловимым приёмом – отбросил на землю. Падая, Марат задел Вика, и тот едва устоял на ногах.

– Лежать! – рявкнул Главарь.

Но Марат был упрям, особенно когда стоял за своих. Взвившись на ноги, он ударил незваного гостя кулаком в лицо, рискуя сломать кости… вот только тот на удивление легко поймал его кулак и отвёл в сторону. Свободной рукой Мар схватил его за ворот.

Толстый, напавший на Нику, закопошился у её ног, неуклюже попытался подняться. Девушка отступила, хотела закричать, предупредить друзей.

Именно в тот миг она встретилась взглядом с Главарём. И в этом взгляде не было ничего человеческого.

– Мы видим тебя, – прошептал он одними губами. Ухмылка грозила раскроить лицо надвое.

И Ника увидела тоже… увидела их, как есть…

Марат ударил лбом, и Главарь отшатнулся. Кровь хлестала из разбитого, возможно, сломанного носа. Лицо исказилось от злости и, кажется, презрения.

– Вот же отродье человечье, такую шкурку попортил. А ведь почти новая была, – он сплюнул кровь и отёр лицо ладонью. – Что, не нравится? Может, так лучше?

Ухмыльнувшись, он взял себя за подбородок и резким движением сдёрнул лицо, словно маску.

Вокруг будто стало темнее, и лес зашелестел ещё более пугающе, чуждо. Чёрная вода озера почти не отражала звёзды, а лунная дорожка на воде больше походила на тропу в иной, недобрый мир. Деревья оживали, медленно смыкаясь. В завываниях поднявшегося ветра слышались давно позабытые напевы старых заклятий и далёкий отзвук ритуальных барабанов. Воздух стал тяжёлым, вливаясь в лёгкие тягуче, нехотя, словно смола.

Света вскрикнула, отпрянула, увлекая за собой подругу. Ребята звали её, но Ника едва различала их голоса, а слова потеряли смысл.

С земли, уже не тая своей сути, поднималось кошмарное создание, которое разум просто отказывался воспринимать чем-то живым и реальным. Тело, ещё недавно принадлежавшее коренастому человеку, изменилось. Оно состояло из месива жухлой травы, стеблей и высушенного сена, мёртвых листьев и комьев гнилой земли. Из чёрных провалов в тех местах, где были глаза, на Нику смотрело первобытное Нечто, которого так боялись древние предки людей.

Тварь встала перед девушками в полный рост, неспешно шагнула вперёд. Краем глаза Ника увидела, как Толик с криком бросился в лес. Марат проорал ему что-то вслед матом. Вик успел только растерянно крикнуть: «Эй, ты куда!», но парень уже скрылся из виду.

Второе существо – «Слендермен» – теперь и правда стало больше похоже на создание из крипипасты. Словно тонкая высокая берёза с острыми когтистыми ветвями. Вместо кожи существо покрывала кора дерева – больного, изъеденного паразитами, покрытого мхом и наростами грибов дерева. Тварь повернула голову к лесу и, шелестя, заскользила вслед за Толиком.

Света оттащила Нику от наступающей твари, извивающейся переплетёнными стеблями. Марат попытался ударить стоящее перед ними чудовище, но оно с той же лёгкостью перехватило парня за руку и подняло в воздух. Вик схватил из костра тлеющее полено и ткнул в спину твари. С шипением существо отпрянуло. В воздухе запахло жжёной карамелью, мёдом и горелой травой. Выпустив Марата, Главарь отступил. Поленце в руках Вика пыталось погаснуть. Света уже тянула Нику за собой ближе к парням.

Марат не медлил, тоже выхватил из костра поленце. Поспешил навстречу девушкам, отгоняя вторую тварь горящей головешкой. Главарь, оправившись, наступал на Вика. Лица у создания почти не было – словно восковая маска, испещрённая маленькими отверстиями-сотами. Из правой глазницы вылетела оса. Нику едва не вывернуло от отвращения.

Светик последовала примеру парней, схватила горящую ветку, и Ника тоже поспешила к костру. Огонь, тепло. «Безопасность», – нашёптывали древние инстинкты. Когда их предки приручили пламя, они научились изгонять порождения хищной темноты.

В следующий миг что-то с силой рвануло её, потянуло от огня в чёрный зев леса. Ника кричала, сопротивлялась, пыталась ухватиться за траву, но только резала в кровь руки.

«И защиту родовую сожгла…»

Возглас Светы вернул её к реальности. Ника вдруг ужасно разозлилась – неужели она сама совсем ничего не могла?

– Да сгиньте ж вы! Возвращайтесь в места вашего обитания! – воскликнула она с такой силой, словно владела древними заговорами.

Показалось, или хватка ослабла?

Светик ткнула горящей веткой в опутавшие ноги Ники корни, потом обхватила обеими руками большой камень, ломая длинные ногти. Опустила на извивающиеся щупальца леса.

Ника сумела выпутаться, и подруга протянула ей руку, помогая подняться. Вместе они бросились к костру, где твари теснили Марата и Вика.

И вдруг – вспышка. Пепел и искры во все стороны.

Твари замерли, крутя уродливыми башками.

Толик вынырнул буквально из-за завесы пламени, словно герой какой-нибудь из своих игр, и побежал вокруг костра, очерчивая по земле круг большой веткой. Соединив линию, он сунул девушкам в руки горсти травы, угля, ягод и чего-то ещё, заорал, чтоб они рассыпали это по границе круга.

Внутри Ника твёрдо знала, что Толик прав. Что это – поможет. И когда парень уставился в огонь, сосредоточенно бормоча что-то, она встала рядом с ним, делясь своей силой. Толик подбросил пучок травы в костёр, и пламя заревело, взметнув в небо сноп искр. Нет, он не предал их, не сбежал – он спешил за спасением.

Краем глаза Ника смотрела на тварей. «Слендер-мен» вернулся из леса, и медленно все трое двинулись вдоль границы круга, не нарушая хрупкую черту. Казалось, стоит сделать лишний шаг – и схватят, а пока они словно не видели людей в круге у костра.

Нике вспомнился «Вий» из учебной программы. Недаром в старинных суевериях люди передавали друг другу секреты, уцелевшие с древности. Ключи, утерянные во времени, собранные по крупицам.

«Получается, что когда-то у людей был естественный враг…»

Марат, Вик и Света стояли у границы с тлеющими поленьями в руках, словно стражи. Толик продолжал что-то бормотать, и Ника сжимала его плечо, чувствуя, как её сила перетекает к нему, наполняет тихие слова заговора.

Темнота вокруг костра сжималась удушливым саваном, живая, осязаемая. Голоса и шорохи леса сливались в мрачную какофонию. Страх извивался внутри, прорастая. Ника почти физически чувствовала, как нечто скребётся в их круг. Как ещё совсем недавно скреблось в её двери… И так хотелось посмотреть, убедиться, что они не проникнут, не войдут.

Словно прочитав её мысли, Толик вдруг вскинул голову, сжал её руку.

– Нет. Тебе смотреть нельзя – придут.

Что бы он ни имел в виду, Ника зажмурилась для верности. Сила пульсировала в ней, требуя выхода, требуя сделать хоть что-то. Ведь разве мама её не умела справляться с таким? Разве не о таком были все сказки бабушки, все её скрытые предупреждения?

– Убирайтесь прочь! Вас сюда не звали! – крикнула она в темноту. – Мы не пустим вас. И не позовём!

Темнота, озарённая костром, трепетала за границами век. Ника чувствовала, как твари остановились совсем рядом, где-то с её стороны круга.

А потом отступили. И всё стихло…

В наступившей тишине всхлипнула Света. Ника осторожно открыла глаза.

– Что это т-такое было? – голос Вика сильно дрожал. – Кто-нибудь может объяснить, что здесь происходит? Мы что, в грёбаное «Закулисье» провалились? Или это какой-то пранк?

– Да тихо ты, – буркнул Марат, подсвечивая границы круга головешкой. – Кровь же есть? Боль? Ни один пранк так далеко не заходит… или я засужу их всех на…

– В огонь смотрите, – глухим, чужим голосом сказал Толик. – Ещё не закончилось.

– Может хоть сушняка ещё собрать? – тихо спросила Света. – Костёр же погаснет!

– Из круга не выходить! – таким тоном обычно разговаривал Марат, но никак не тихий геймер Толик. – Нельзя. Пока не рассветёт. За руки можете взяться. И сюда, ко мне поближе.

– Ладно, ведун ты наш недоделанный, – хмыкнул Вик, приблизившись.

Толик не отреагировал на подколку, зашептал что-то над колеблющимся огнём. Ника снова положила ладонь на его плечо, а свободной рукой сжала руку Светы. Ребята встали рядом. Простое человеческое тепло заземляло и словно подпитывало костёр.

И когда ночь обрушилась на них, девушка зажмурилась, черпая в их присутствии уверенность. Вспоминая своих близких и любимых, защищавших её даже теперь.

«Ты не одна. Не одна…»

Темнота выла на разные голоса, ревела и скрежетала, и чья-то тяжёлая поступь звучала совсем близко, у самой границы. Страх скручивал внутренности – не сбежать, не обернуться. Что-то внутри нашёптывало сдаться, ведь так будет легче, ведь так не придётся терпеть и бояться, зависнув на волоске от неведомой участи… Каждый из них боялся. Каждый из них был всего лишь человеком. А сколько людей прежде перемололо, сожрало неведомое нечто, обитавшее в тёмных оврагах лесных чащоб, в чёрных проёмах городских улиц? Но здесь и сейчас никто из них не был один.

Время потеряло смысл, изобретённое людьми и ими же приручённое. Много часов прошло или лишь несколько мгновений, Ника не знала. Но в какой-то момент темнота сменилась серыми рассветными сумерками, а издалека – из той, привычной человеческой реальности – раздавались первые крики петухов.

Страх отступил, сворачиваясь на дне восприятия. Ужасы ночи отползали, возвращались в места своего природного обитания. Первые хрупкие солнечные лучи касались леса, возвращая ему прежний знакомый облик.

Ника обессиленно рухнула на колени у потухшего костра. Друзья робко переговаривались, обнимали друг друга, подбадривали. В произошедшее верилось с трудом.

Когда девушка вскинула голову и огляделась, пейзаж выглядел уже знакомым и даже почти приветливым. Пели первые птицы. Вода озера мирно плескалась о берег, и ветер шептался в ветвях.

Вдалеке среди деревьев она разглядела знакомый силуэт. Но как он здесь оказался?! Тот мужчина с заправки просто стоял и смотрел на неё, и от него исходила Сила, такая же древняя, как от ночных тварей, но, кажется, не враждебная. Он чуть кивнул Нике.

– Что ж ты раньше-то не пришёл, – устало пробормотала девушка. Даже сил особенно злиться на него не было. И чего он теперь явился? Предупредить хотел ещё о чём-то или просто проверить заглянул?

– Да-a уж, – тихо протянул Толик, подходя и останавливаясь рядом с ней. – Говорила мне бабушка, что хочет с тобой познакомиться. Смотрю, вам и правда много что будет обсудить.

Парень протянул ей обломки ободка, и Ника взяла свой старый детский оберег. Полустёртые остатки неведомых узоров на нём словно выжгло. Жаль, некому будет сделать новый, или…

– А она умеет плести из соломы? – спросила девушка прежде даже, чем успела как следует обдумать.

Толик чуть улыбнулся.

– Конечно. А что такое?

Ника снова посмотрела в лес. Её «потусторонний знакомец» исчез, словно и не было его.

– Да так. Думаю, тоже пора научиться…

Июль 2024

С благодарностью Дерил за интересный эпизод из Люберец

Хельга Воджик

По ту сторону Вороньего холма

– А по ту сторону Вороньего холма – антрацитовый сад!

* * *

Девочки так и ахнули. Их было трое: сёстры Арно, Мишель и Эрика, и Кэти, с которой они познакомились совсем недавно. Новенькая, с зелёными кошачьими глазами и чёрным, как смоль, «каре», пришла в их класс месяц назад. После бурного обсуждения сёстры решили посвятить её в свой клуб тайносказов. Хотя ни одна из девочек и не была против, но обе сошлись на том, что решающим доводом стала загадочность не самой новенькой, а её отца: учёного, вхожего в Вороний Совет, а это было покруче любого тайного общества.

Им было уже по десять лет, они учились в Академии Корвинграда – в крыле для младших, с гордостью носили тёмно-синюю форму с жёлтым шарфом, стойко терпели, когда старшеклассники дразнили их желторотиками, ведь точно знали, что через год сменят цвет и сами будут такими. А ещё у них был свой клуб – тайносказов. Два раза за луну они собирались и рассказывали невероятные истории вне зависимости от того, как эти истории их нашли. Встречи неизменно происходили в шикарном особняке Мишель и Эрики, чьи родители, Виктор и Анжелика Арно, были в равной степени богаты, красивы, умны и щедры, что у многих вызывало подозрение в их демонической природе – ведь невозможно получить всё и сразу!

Для Кэти это была вторая «клубная» ночёвка, и ей полагалось теперь не только слушать, но и самой подготовить историю.

– А что это, антрацитовый сад? – робко спросила Кэти, она хоть и ахнула вместе с новыми подругами, но сделала это скорее под действием таинственного флёра, что окутывал вигвам историй – возведённый посреди комнаты из подпорок и полога шатёр, внутри которого сидели девочки, пили колу и занимались мифотворчеством под призрачный свет синего фонаря.

– Мы не знаем, – пожала плечами Эрика, почёсывая, сидящего на её плече, трёхногого крыса Пирата, своего любимца. – Но что-то крайне захватывающее!

Эрика – «книжный червь» и раз она не знала, то это было серьёзно, настоящая тайна, требующая внимания. А ещё она совершенно не похожа на свою сестру! Худая, как соломинка, полная энергии, увешанная кучей пластиковых побрякушек всех мыслимых и немыслимых цветов, не расстающаяся с безумным, несуразно большим, разноцветным жилетом. Но вместе с тем эта разлитая палитра красок очень шла её коротким взъерошенным каштановым волосам и большим карим глазам, казавшимся просто мультяшными за круглыми стёклами очков.

– Но когда узнаем, – хитро улыбнулась Мишель, похожая на златовласую сказочную принцессу, – то обязательно туда проберёмся! И тебе придётся пойти с нами! Ведь тайносказы своих не бросают!

Кэти неуверенно улыбнулась, почувствовав, как запылали щёки и уши. Для неё всё ещё была в новинку такая бурная дружба с ночёвками, совместной примиряющей пиццей, а главное – с другими увлечёнными загадочными, пугающими и манящими историями.

– Давай, рассказывай свой тайносказ, – Мишель подвинула синий фонарь так, что призрачные азуритовые мотыльки облепили Кэти.

Кэти закусила губу, поёрзала, усаживаясь удобнее и жутко боясь провалиться в своём первом докладе.

– Рика, дай ей Глазастика для уверенности, – кивнула Мишель сестре, заметив волнение новенькой.

– Вот, – Эрика протянула Кэти круглый камень. – Это камень историй, держи его в руке, когда будешь рассказывать. Говори так, словно с ним.

– С камнем? – Кэти ощутила гладкий холод в руке, всмотрелась в чёрную точку, чуть сползшую к краю. Камень жутко напоминал глаз.

– Глазастик с нами с самого основания! – кивнула Эрика. – Даже камни любят хорошие истории.

– Особенно камни, – подмигнула Мишель.

– А ещё они не перебивают, – отрезала Эрика.

– Для этого есть мы! – рассмеялась Мишель, но под строгим взглядом Эрики изобразила, что застёгивает рот.

– Я прочла начало этой истории в «Чёрно-белых сказках» Эллаизы Монро, – Кэти немного смутилась. – Мне нравится эта книга, хоть там и детские сказки.

– Чушь! – фыркнула Эрика. – Не бывает детских сказок, бывают лишь слишком старые для волшебства читатели.

– Не перебивай, – ткнула сестру в бок Мишель. – Иначе старуха Книгочея рот зашьёт.

Кэти поёжилась: она ещё не привыкла к витиеватой и обширной мифологии тайносказов, которой так ловко орудовали сёстры Арно.

– Эта история о сироте из приюта «Роза и тёрн», который находился раньше на месте нашего младшего крыла. – Кэти прокашлялась, возвращая голосу уверенность. – Я спросила у папы, и он показал мне табличку приюта и замурованное окошко у крыльца, в которое подкидывали детей.

– О! Как в «Соборе Парижской Богоматери»! – воскликнула Мишель, и Эрика вернула ей толчок в бок и шипение тишины, которому бы позавидовали библиотечные смотрители.

– Её звали Лили, и она никогда не выросла, не стала матерью, а главное, не рассказала никому о своей встрече с драконом, что пьёт воды, омытые янтарём времени, и спит на дне лунного пруда, но если его разбудить, он исполнит заветное желание. В то время, когда жила Лили, пройти к пруду не составляло труда, ведь он блестел расплавленным лунным светом среди чёрной ночи или сиял лазурью небес при свете дня. И неизменно к нему вела тропинка из грёз, которую видит всякое чистое сердце. Но сейчас дома расплодились, старые вороны, знавшие тайны, издохли, не успев передать их, а волшебство уснуло крепче самого дракона. Но когда граница миров истончается, а тишина звенит хрустальными колокольчиками, можно услышать смех Лили и позвать её. Призрак явится и укажет путь. Если идти в самую тёмную ночь года, можно выйти на середину пруда и через прозрачный толстый лёд увидеть спящего дракона, который объединяет пространство и время. А если пойти в канун живых и мёртвых, зачерпнув огня из свечи меж двух миров, то можно узнать от Лили, как пробудить дракона и загадать ему желание. Но только одно – самое важное. И нет силы, способной помешать воплотиться тому, что было сказано духу миров и шло из самого сердца. Призрак сиротки скажет: «Пусть так и будет», и мечта воплотится. Что было сокрыто, перешагнёт порог небытия и станет частью реального мира. «Пусть так и будет» вернётся эхом и осядет как сон.

Кэти замолчала, вцепившись в камень, который стал почти горячим, как недавно сваренное яйцо. Сердце колотилось. Понравилась ли новым подругам история? Достойна ли она стать частью их клуба? Неожиданно Кэти очень захотелось по-настоящему подружиться с Эрикой и Мишель. Последние годы из-за постоянных переездов отца у неё не было других друзей, кроме альбомов и красок.

– Но только одно – самое важное, – повторила чуть слышно Эрика, глядя в пустоту, и мотнула головой, прогоняя одной лишь ей видимые образы. – Отличная история, Кэти! Да ведь, Миша?

Маленькая Арно одобрительно кивнула, и её локоны заплясали. Напряжение спало, и девочки весело защебетали.

– Мы должны найти приют! – Эрика ударила кулаком по ладони, отчего дюжина пластиковых неоновых браслетов затрещала. – Узнать больше о Лили!

– Канун живых и мёртвых – это ведь Хэллоуин? – перебила Мишель. – Это же через неделю! Давайте вызовем Лили, она нам сама про себя и расскажет!

– И покажет дорогу к озеру, – прищурилась Эрика, вглядываясь в лица подруг. – У вас же есть желания для дракона?

Мишель пожала плечами.

– Это всего лишь легенда…, – робко заметила Кэти.

– А вдруг, нет! – вскинулась Эрика, и Кэти отпрянула. – У каждого есть желание, которое не в силах исполнить ни одна сила этого мира, разве что волшебная или драконья. Так почему не попробовать?

Эрика сжала кулаки, глаза её наполнились слезами. Пират, почувствовав настроение хозяйки, сунулся мокрым носом ей в шею, но девочка даже не заметила этого.

– Ты права, mon cher[11], – ласково сказала Мишель и обняла Эрику, ногти которой готовы были вспороть ладони, а глаза пролиться обидой и гневом. – Мы всё равно не придумали забав на Хэллоуин, так почему же не выдернуть из небытия мёртвую сиротку и не развлечь её в компании тайносказов.

– Где у вас туалет? – выдохнула Кэти, стараясь скрыть смущение и неловкость.

Мишель вызвалась её проводить, и по пути раскрыла секрет такого разительного внешнего отличия с сестрой и причины её частых эмоциональных вспышек. Недавно Рика пережила трагедию: мать исчезла, отец сошёл с ума от горя. Арно удочерили Эрику, что не стало проблемой ни для юристов, ни для их горячо любимой дочери, ведь девочки были не разлей вода.

– Не обижайся на неё, ma chere chaty[12]. Прошло меньше полугода, а осенью, как известно, старые раны ноют.

Кэти подумала, что вряд ли подобная боль носит сезонный характер, но промолчала. Теперь ей стала ясна непохожесть сестёр и вместе с тем она прониклась к ним ещё большей симпатией и интересом.

– В Эрике полно зловещих тайн и историй, – шепнула Мишель. – Но ты ей нравишься. Она мне сама сказала, что из тебя выйдет отличный тайносказ. Знаешь, как мы с ней познакомились? Три года назад объединились против мерзких братьев-вонючек, победили в честном бою, – Мишель пожала плечами. – Насколько честно могут драться petites dames[13], лишённые физической мощи, но не обделённые ловкостью и умом. Мы отвоевали и закрепили за собой разлапистую иву, а потом сидели, хохотали и хвастались боевыми потерями. Выбитый молочный зуб, оторванный карман юбки, четыре царапины и дюжина «синюков». Ну а кончилось всё тем, что мы запечатали вечную дружбу на мизинчиках и нареклись сёстрами.

Кэти вздёрнула брови.

– А у тебя? – улыбнулась она, радуясь, что её приняли в клуб. – Тоже полно зловещих тайн?

– Mon secret[14] – кровь французских королей, текущая в венах, – подмигнула Мишель, поправляя в волосах цветок лилии[15] и распахивая дверь уборной.

Кэти озадаченно покосилась на блестящее великолепие будуара, Мишель поймала её взгляд и захихикала:

– Даже принцессы какают. Allez-y![16]

После чего впихнула подругу внутрь и прикрыла дверь.

Мать Мишель – Анжелика Арно – была страстной поклонницей Франции, о чём кричал каждый уголок родового гнезда. Спальни и коридоры могли тягаться с Версалем, а гостиная и библиотека, обставленные со вкусом и любовью, и вовсе затмить выцветшую роскошь былых эпох. Судя по всему, эта страсть передалась вместе с кровью и молоком малышке Мишо, как ласково называли дочь родители, и чего сама девочка не выносила, предпочитая «Миша». Корвинград славился мешаниной людей разных культур и судеб, но что удивительнее – у каждого из жителей Вороньего городка кроме имени и витиеватых родословных корней имелись ещё удивительные способности притягивать истории или же самим их творить. Корвинград был поистине Город Дорог, вбирающий многое из большого мира и щедро дополняющий это богатым самобытным фольклором. И хотя Кэти приехала сюда совсем недавно и совершенно ненадолго (рабочие дела отца часто мотали его по миру, прихватывая время от времени и дочь), но она уже успела влюбиться в это место и была счастлива найти двух таких разных, но великолепно одержимых тайнами и духом приключений подруг. Пусть даже приключения не шли дальше тайносказов в вигваме историй и огромных кругов пицц на плоской, прогретой солнцем крыше особняка Арно.

Когда девочки вернулись, Эрика улыбалась, она смущённо попросила прощение за резкость у Кэти. После они ели пиццу прямо на ковре, запивали колой из огромных бумажных стаканов, смеялись и вели себя так, словно обычные дети, поглощающие фастфуд посреди спальни короля Солнца.

До Хэллоуина оставалась всего неделя. И подруги вместо того, чтобы трудиться над костюмами, зарабатывать вороньи лапки за осенний марафон и разгадывать карту сокровищ академии, целыми днями торчали в библиотеке.

Страсть вызвать дух Лили от Эрики передалась и Кэти, и Мишель. Ужас и любопытство смешались в причудливый коктейль, который так часто подают в детстве. И ужас тот был не синонимом страха, а братом страстного ожидания чуда. Что если получится? Это будет так здорово! Накануне они ещё раз перечитали сказки о сиротке из сборника Кэти, который неизменно кочевал вместе с ней в поездках, и чья обложка была похожа на шкуру полинявшего зверя, пережившего лесной пожар, наводнение и голодную зиму. Но этих знаний было недостаточно! Им требовалось больше, и потому библиотека академии стала на эти дни их вторым домом.

В шесть глаз и шесть рук подруги шуршали страницами, по крупинкам выискивая все истории о сиротке. На исходе пятого дня казалось, что в их клубе появился четвёртый тайносказ. Лили следовала за ними повсюду: вот стёртая временем табличка приюта; тот самый ботанический справочник, давший имя крошке; старый дуб, под которым она шепталась со своим другом, и аптекарский огород, что всё ещё служил для обучения воспитанников академии.

Сегодня они, как обычно, разбрелись среди стеллажей и каталогов. Мишель рылась в книгах, а Кэти и Эрика штудировали архивные слайды воспитанников «Розы и тёрна», надеясь, что Лили попала хотя бы на один из них, и они сумеют её узнать.

– Я нашла! – вскрикнула Мишель, и её голос разлетелся на весь читальный зал, вернувшись угрожающим шипением смотрителей.

Маленькая Арно тут же зажала рот и принялась быстро складывать пальцы в загогулины, а закончив, схватила книгу и показала подругам.

– Она знает язык глухих? – чуть слышно спросила Кэти, глядя, как сияющая Мишель, пританцовывая, движется к столу, на вытянутых руках размахивая книгой, словно победным знаменем.

– Мы и тебя научим безмолвному сказу, – ответила Эрика, дублируя слова жестами. – Пошли, Миша ухватила ниточку, за которую можно вытянуть историю.

Эрика и Кэти скользнули по отполированной скамье к подруге, буквально взяв в тиски, и уставились в книгу с двух сторон.

– Я нашла, – Мишель ткнула пальцем в страницу.

Кремовая бумага, справа от текста иллюстрация – чёрно-белая гравюра, выполненная мелкими штрихами. Тёмный лес обступает худенькую девочку. На ней длинная белая сорочка. Лица не видно – она стоит спиной к зрителю, но светлые локоны рассыпались по плечам, спина прямая… И ощущение, словно малышка вовсе не боится зловещей чащи, чьи ветви и листья складываются в морду чудовища. Лес живым существом обступил маленькую гостью. Её появление озадачило древнего духа, его удивление в сорванных с ветвей воронах, чёрными кляксами вырывающимися за пределы рисунка, прямо на читателя. Но девочка не замечает птиц, а смотрит вперёд и, наверное, сжимает в руках свечу или фонарь, а может, светится сама – её образ воздушен и ярок среди ужаса ночи.

– Антрацитовый сад, – выдохнула Эрика, указывая на подпись художника «Антрацит». И потянула книгу к себе. – Что это за издание? Никогда не видела его прежде.

– Если уж ты его не видела, Рика, – удивилась Мишель. – То это что-то да значит! La magie![17]

Кэти подумала, что Мишель явно переигрывает – Эрика никак не могла знать все книги Корвин-града!

Увесистый томик оказался «Корвинградскими часами». Всего в нём было двадцать четыре истории, по две на каждое деление циферблата Башни Ворона, ратуши в центре города, что отмеряла время и служила приютом птицам. Первый рассказ как раз и был посвящён этому зданию. По легенде башня построена на месте, где заложен камень города – янтарное сердце Корвина в окованном сундуке, ключ от которого хранит чёрный ворон. Эта легенда отразилась на гербе города – птица, сжимающая золотой ключ. Одни считают, что зарыт был философский камень, а город основал орден учёных мужей, открывших пути меж мирами. Как бы там ни было, но знания и постижение тайн мироздания всегда были в почёте на Вороньем холме, а латынь, язык науки, звучал так же часто, как и местные наречия. И корпящим над рукописями и творящими эксперименты над живой и неживой природой было решительно всё равно на страшные проклятия и давние суеверия. Но люди попроще не забывали, что холм иначе именовался погостом, и необходимо умилостивить духов, о которых мрачно кричат вороны и шумят самые почтенные из деревьев. Ведь жить на тревожных костях – добра не сыскать! Устав спорить с тёмным народом, учёные мужи провели ритуал, воздвигли башню и запустили ход времени, провозгласив, что новый хронограф теперь отмеряет и пишет новую историю. Старые призраки не были изгнаны, но и им нашлась работа – отгонять слишком любопытных соседей и обеспечивать таинственную репутацию растущему городку.

Девочки переглянулись, их лица засияли, а глаза хищно сверкнули. Они не просто напали на след тайны, они загнали её в самый угол – осталось лишь вытрясти из неё историю.

– Двадцать пять рассказов, – нахмурилась Кэти, глядя в оглавление.

Эрика и Мишель пересчитали дважды.

– Один лишний? – спросила Мишель.

– Или один и есть тот самый, – сверкнули глаза Эрики.

– Осталось узнать, какой, – отозвалась Кэти.

– Может, этот? – Мишель постучала по странице. – «Час межмирья». У всех определённые часы, а здесь…

– Как-то слишком просто, – разочарованно отозвалась Эрика и открыла нужную страницу.

Девочки разглядывали рисунок – часовая башня, сопровождающая каждую историю. Изображение практически не менялось от рассказа к рассказу, лишь двигались стрелки на циферблате, да появлялись солнце, луна и звёзды. На этой же картинке небесных светил не было. Тёмный камень строения в ореоле мелких ровных штрихов.

– Словно дождь идёт, – задумчиво шепнула Кэти, присмотрелась и ткнула на картинку. – Смотрите! Здесь чёрная кошка. На других рисунках её нет.

– И орёл на башне, – ахнула Мишель. – Вы же знаете, что «Арно» это «орёл» на французском[18]?

– И обезьянка есть, – прошептала Эрика. – Меня так отец называл.

– Ох, девочки, жутко, – Мишель схватила руки подруг, заглянула в лицо каждой, после чего выдохнула и зажмурилась как от порции мороженого. – Жутко интересно! Je suis ravi![19]

Над башней полукругом развевалась лента, а на ней надпись.

– «Свет обернётся рекой, а стена – дверью», – прочла Кэти, стараясь скрыть возбуждение и говорить как можно тише, чтобы не пробудить библиотечных смотрителей, но эхо шипений всё равно донеслось до неё. – Наверное, это и есть ключ.

Эрика порылась в рюкзаке и достала лупу. Подруги всматривались в штрихи рисунка, ища другие необычные подсказки и знаки. И самым загадочным открытием оказалось одно лишнее деление на циферблате: между XII и I было вписано 13. И, в отличие от часа после полудня, цифра была изображена как латинская строчная омега с крышкой сверху. Об этом не преминула рассказать Эрика, которая совершенно не интересовалась французским, но с недавних пор испытывала страсть к мёртвым языкам.

– Омега – это двадцать четвёртая буква латинского алфавита, – делилась знаниями Эрика. – Последняя буква, а потому часто обозначает крайний предел. Конец чего-либо.

– В сутках двадцать четыре часа, но на циферблате двенадцать. Тринадцать словно конец половины? – подхватила рассуждение Кэти.

– Но вроде как, и в самом дне, – отозвалась Мишель, кивая на книгу, по замыслу автора, этот день символизирующая.

– Вам не кажется странным, что единичка над омегой – такая кривая? – задумчиво произнесла Эрика и перерисовала изображение на листок. Взглянув на часы, она потянула подруг за собой. – Я уже видела такое. И сейчас вспомнила, где!

– Память у Эрики просто отличная! – с гордостью сообщила Мишель Кэти. – Она запоминает все детали! И так ловко связывает в логические цепочки! Она бы могла стать отличной напарницей Шерлоку! Или написать пару историй в духе Конан Дойля.

– Я предпочитаю создавать новые истории, а не фанфики, – фыркнула девочка, явно польщённая такой характеристикой от сестры.

– А ещё наша Рика очень скромная, – не унималась Мишель. – Явно станет редактором или того хуже – писательницей!

Эрика покачала головой, нырнула в сектор точных наук и остановилась перед мозаикой на стене:

– Вот! Наш тринадцатый час!

Стена перед девочками вся сплошь была испещрена символами и формулами, а книжные стеллажи по сторонам ломились от трудов давно почивших гениев. Эрика показывала на перевёрнутую цифру 13, что кружила в хороводе прочих знаков.

– Кэти, справа от тебя на третьей полке должна стоять «Занимательная математика», открой статью про омегу.

Изумлённая Кэти потянулась к книге, и страницы, как по волшебству, раскрылись на нужном разделе.

– Омега с тильдой использовалась для обозначения «пи», – процитировала Кэти, захлопнула справочник, возвращая его на полку. – Это что-то, что мы ещё не проходили.

– Это что-то, что звучит как намёк? – хихикнула Мишель. – Предостережение, что всем пи…

Эрика удивлённо вскинула брови, когда это Мишель успела разжиться похабными шуточками, из-за которых раньше краснела и пылала праведным гневом. Но выяснять не стала, перехватила у Кэти справочник и уже листала его:

– Пи – это символ бесконечности, математическая константа. Она не заканчивается и не повторяется. Это вселенная во вселенной.

– То есть буква, обозначающая конец, вместе с кривой крышкой становится бесконечностью? – Сморщилась Мишель, потирая виски. – Конец – это только начало?

– Как другой мир? – Кэти задумалась. – Существующий за пределами нашего?

– Как другой мир, прекрасно существующий в нашем, – подмигнула Эрика. – А ещё Хэллоуин в ночь с 31 октября на 1 ноября. Словно движение стрелки вспять от единицы к тильде и омеге.

– Пи на английском произносится как «пай», что значит пирог, – подала голос Мишель, и подруги уставились на неё. – Чего смотрите? Маман говорит, что у меня способности к языкам. А ваша «пи»… Может, это знак, что пора подкрепиться? Я ужасно проголодалась! Чем ваш циферблат лучше круга пиццы?

Девочки рассмеялись. Мишель обладала совершенно уникальной способностью: есть и не толстеть. Как полагала Эрика, именно за этот ведьмачий талант её и приняли в корвинградскую академию для одарённых. Хотя Мишель отрицала, говоря, что единственная её заслуга – родиться в правильной семье. Виктор Арно входит в попечительский совет, он щедро жертвовал на реставрацию поющей колоннады старшего крыла. А так как академия стара, как сам город, дряхла, как старуха, и требует постоянных денежных даров, как капризная жена, она, Мишель, без проблем закончит это заведение, даже если не в числе лучших, то в списке почётных учеников Вороньего городка. C’est la vie[20].

– Пирог – это отличная идея! – согласилась Эрика. – Книгу возьмём с собой. А то книжные змеи скоро прожгут своими очами в нас дыры.

Кэти вздрогнула, покосилась на смотрителя. Женщина неопределённого возраста, похожая на мумию, поджав губы, смотрела на неё так, что, обладай этот взгляд хоть толикой силы, лежать бы всем трём тайносказам горкой молчаливого пепла.

– И пойдём к часовой башне! – предложила Кэти, втягивая голову в плечи и отворачиваясь от библиотечного монстра.

– Погода отличная, чтобы устроить пикник, – потянулась Мишель и зажмурилась. – А по пути возьмём небесных эклеров в кафе на перекрёстке! Малиновых!

– И какао со взбитыми сливками! – просияла Эрика, хлопнув в ладоши.

Эхо вернулось к тайносказам грозным шипением, потерявшим всякое терпение хранителей порядка.

Девочки расположились на деревянной скамье, похожей на сбитую с неба луну. Эрика без устали вгрызалась в загадку, делясь мыслями с подругами. Мишель кивала, блаженно жмурясь в лучах осеннего солнца, и было похоже, что математическая магия интересует её куда меньше, чем золотые частички, рассыпанные в воздухе. Кэти же мало смыслила в чехарде цифр и знаков, но пристально всматривалась в рельеф башни, пытаясь найти спрятавшуюся чёрную кошку.

– Через пи находят длину окружности. – Эрика постучала карандашом по носу. – Если радиус – это стрелка часов, то, может, расстояние от «двери» мы сможем вычислить по этой формуле?

– А как нам узнать длину стрелки? – Кэти прикрыла рукой глаза от солнца.

– Можно спросить у… – Эрика озадаченно стала крутить головой, но натолкнулась лишь на табличку «закрыто» на двери музея, который ютился с торца башни.

– Сразу видно, темнота! – мотнула головой Мишель и золотые локоны засеяли в ореоле света. – У каждого уважающего себя корвинградца должна быть книжка «Сколько ворон в городе воронов»!

– И сколько? – Кэти обернулась на Арно и изумилась: на миг почудилось, что рядом с ней сидит Лили! Те же светлые волосы и сияние, идущее изнутри.

– Ой, ты чего, Chatte, словно призрака увидела! – Легонько толкнула подругу Мишель и победно заявила: – Ни одной! Ведь все они вороны.

– Миша, твоя книга врёт, как дышит, – Эрика махнула в сторону серой крупной птицы, деловито прохаживающейся по газону – Минимум одна есть.

– Это прилётная, – рассмеялась Мишель и кинула кусочек пирожного.

Ворона, подпрыгнув, подхватила угощение. Кэти почудилось, что глаза птицы сверкнули синими искрами.

– Опять в библиотеку? – уныло протянула Кэти.

– Ещё чего! – Мишель извлекла справочник из рюкзака. – Я знала, что не зря таскаю его с собой весь день!

– Кажется, я теряю репутацию «книжного червя», – покачала головой Эрика. – Третья книга за неделю, о которой я даже не слышала!

– Ох, Рика, я погорячилась, говоря, что эта книжка есть у всех, – Мишель обняла наречённую сестру, всунув ей в руки книгу. – Я стащила её со стола папы, сегодня утром. Видимо, это какой-то образец или как там…

– Сигнальный экземпляр, – буркнула Эрика, выворачиваясь из объятий Мишель и листая странички, втягивая типографский запах.

Книжка была достаточно скромной, какая-то пара сотен страниц с картинками и выносками, кусочками карт и крохами городских легенд. Издание просто пестрело бесполезными фактами – от длины шага основателя, коей измеряли торговые ряды и подушевой налог, до всего, что только можно было измерить и учесть. Часам на ратуше было уделено несколько разворотов, на которых указывались не только параметры механизма и его частей, но даже размер ботинок смотрителя (43)!

Девочки узнали, что минутная стрелка – это переделанное копьё Корвина Завоевателя, а часовую сделали из его двуручного меча. Ну а то, что на закате солнце сияет так, что кажется, будто Янтарная, покинув берега, проникает по мостовой в арку, Кэти заметила и сама, когда летом днями напролёт просиживали на площади перед башней, делая наброски. Хотя её отец и был профессором в университете Корвинграда, и даже имел на лацкане твидового пиджака золотого ворона, не обладал состоянием и связями, чтобы вселить в дочь уверенность. А значит, ей самой придётся постараться, чтобы продолжить своё обучение в этом городе. В любом городе.

– Значит, копьё Корвина, стрелка часов, проткнёт Янтарную – закатный свет. И от этого места нам надо отсчитать шагов столько, какова длина времени, то есть окружности циферблата, вдоль стены, – Эрика задумалась и зажала карандаш между губой и носом. – Вроде всё понятно.

– А что дальше? Как нам призвать Лили? – Мишель поёжилась. – Она же типа мёртвая.

– Она наверняка мёртвая, – выдавила улыбку Кэти. – Если вообще когда-то жила.

– Что ты имеешь в виду? – Эрика спрятала кусочек эклера в карман, чтобы вечером дать угощение Пирату.

– То, что она может быть просто выдуманной, – пожала плечами Кэти, чувствуя неловкость, словно она лишала ребёнка веры в зимнего деда.

– О, это не проблема! – рассмеялась Эрика. – Порою в выдумке больше жизни, чем в реальности.

Кэти показалось, что в голосе подруги скользнула печаль, а лицо накрыла серая тень, но стоило моргнуть, и наваждение прошло.

– Знаете, мне кажется, что всё, что надо, мы найдём в нашем вороньем хронографе, – улыбнулась Мишель, протягивая книгу.

Эрика медленно перелистывала страницы, и шесть пар глаз вновь буравили страничку за страничкой.

– Подожди, – воскликнула Кэти, останавливая руку подруги. – Вот здесь, на уголке, нарисована кувшинка, водяная лилия. Как мы раньше не заметили?

– И правда, – пригляделась Эрика и провела пальцем по строке, к которой тянулся стебель цветка. – «Зри в корень, – воскликнула колдунья, теряя терпение. – На что тебе книга?». – Эрика окинула взглядом подруг. – Эта история восемнадцатого часа. А восьмёрка – знак бесконечности.

– И чем-то похожа на омегу со слипшейся тильдой, – подхватила Кэти.

– Может, они спрятали подсказку в корешок, – зевнула Мишель. – Как мы шпаргалки на уроке ботаники.

Эрика перевернула книгу и заглянула в переплёт, пришлось как следует раскрыть обложку, чтобы хоть что-то увидеть. Кэти подсветила фонариком, а Мишель выудила пинцет из миниатюрного набора, что всегда носила с собой.

– Здесь что-то есть! – Эрика извлекла пожелтевшую, сложенную в несколько раз бумажку, и осторожно расправила ее.

– Это кровь? – брезгливо сморщила носик Мишель, указывая на бурые пятна.

– Это какая-то считалка, – сказала Кэти, косясь на ворону, что сидела на газоне в нескольких шагах и внимательно смотрела на неё глянцевыми глазами.

– Или ведьминское заклятие! – добавила Мишель, схватив за руку Эрику.

– «Прочесть перед городищем душ после того, как разгорится свеча», – озвучила Эрика, разбирая слова, написанные круглым старательным почерком.

– Их стало больше, – шепнула Кэти, кивая на птиц.

Теперь вокруг скамьи было с десяток галок, три вороны и даже одна сорока. Девочки притихли, а набежавшая тучка скрыла солнце, погружая мир в тоскливый серый сумрак. Когда же над головой раздалось скрипучее карканье, переходящее в бой часов, подруги вздрогнули и прижались друг к другу, устремив глаза на башню. В клубах сизого неба на крыше сидел крупный чёрный ворон.

– Вне Времени и вне Пространства[21], – зловеще прошептала Эрика и ущипнула подруг, те от неожиданности вскрикнули и в праведном гневе обрушились на книжную всезнайку со щекоткой.

Ничто не избавляет от страха лучше смеха, а потому, когда девочки вновь взглянули на башню, ворона там уже не было, как и его более мелких сородичей на газоне вокруг. Солнце щедро разливало янтарь тепла, а лёгкий ветерок принёс соблазнительный запах ванили и корицы из пекарни на другой стороне площади. Сама же площадь проснулась, заворочалась и наполнилась жизнью, готовясь к завтрашнему празднику.

* * *

Утром Кэти предупредила, что после школы пойдёт к сёстрам Арно, а потом сразу на осенний фестиваль. Отец не возражал. Он хорошо знал Виктора Арно, а кроме того, пребывал в типичной сосредоточенной рассеянности – полностью поглощён очередным рабочим проектом. Однако что-то заставило профессора оторваться от записей, сдвинуть очки и заверить дочь, что он приедет на площадь к восьми. Кэти такая перспектива показалась ужасающей, и она соврала, что Арно заберут её вместе с Мишель и Эрикой, и она останется у них с ночёвкой. Кажется, это сработало, отец кивнул, глянул на часы и вновь уткнулся в свои записи.

Академия сегодня пестрела красками – на осенний фестиваль разрешалось являться в костюмах и даже не выходить из образа на занятиях. Для некоторых преподавателей этот день был сущим кошмаром, другие же сами охотно включались в игру, представая в нарядах, которым позавидовали бы самые дорогие киностудии.

Занятые поисками Лили тайносказы решили пожертвовать костюмами. Так что Кэти лишь дополнила чёрную толстовку с кошачьими ушами на капюшоне длинным шарфом, который волочился сзади, имитируя хвост. Каково же было её удивление, когда она отыскала в толпе подруг. Мишель сияла как сказочный единорог, хоть и уверяла всех, что она Астра – звезда, именем которой называл Лили её друг в одной из сказок. Эрика же нарядилась флибустьером, и на её плече красовался плюшевый крыс, подозрительно похожий на Пирата (даже нога оторвана!)

– Представляешь, Chatte, – Мишель щёлкнула игрушку по носу. – Рика хотела взять живого. Я еле отговорила! Ведь неизвестно, какие ужасы нас ждут на изнанке Корвинграда!

– Костюмами не будем заморачиваться, – язвительно заметила Кэти, натягивая капюшон.

– Chatte, не дуйся, – Мишель обвила её руками. – Никаких новых костюмов! А эти у нас с прошлого года! Вот! – Мишель мазнула блёстками по носу Кэти и оторвала лже-Пирата с плеча Эрики и сунула в карман подруги. – Теперь ты Призрачная Кошка с добычей!

– И теперь у тебя семь жизней! – рассмеялась Рика. – Хватит на всех, чего бы ни произошло на изнанке Корвинграда. Береги моего крыса!

– Непременно, – заверила Кэти. – Верну, когда всё закончится!

Время за партой пронеслось незаметно, на обеде клуб тайносказа сверился с планом, проглотил по куску тыквенно-яблочного пирога, игнорируя более полезную пищу, не участвуя в противостоянии инквизиторов и ковена ведьм, лавируя между криптидами всех форм и изящно сохраняя нейтралитет с созданиями дня и ночи. А когда занятия закончились, до заката оставалось ещё почти два часа.

Тайносказы укрылись под теряющим листву дубом, и, раскрыв рюкзаки, сверились со списком необходимого.

Толстая восковая свеча, три чёрных вороньих пера, коробок охотничьих спичек, перочинный нож, расчёт шагов, переписанные листочки с жуткой считалкой, клубок тонкого вощёного шнура, шесть злаковых батончиков, бутылка с водой и книга с закладкой на картинке с девочкой перед лесным чудовищем.

– Кажется, мы готовы, – Эрика машинально потянулась к мордочке игрушечного крыса, но ощутила лишь пустоту. – Дальше нас ждёт неизвестность новой истории. – Вот бы сейчас ту твою книгу, – протянула Мишель, но тут же осеклась под суровым взглядом Эрики.

Кэти не стала уточнять, о чём речь, но сделала в уме засечку, что у подруг есть какие-то свои любопытные тайны. Просто зевнула, устало потёрла глаза.

– Плохо спала? – участливо поинтересовалась Мишель.

Кэти кивнула. Её мучили кошмары. Утром она не помнила ничего, кроме липкого ужаса, который быстро развеивался душем и какао. Но иногда, как сейчас, сны возвращались, проступая яркими, пульсирующими картинками в голове. Во сне она была чёрным котёнком и пыталась спастись от угольных птиц, в которых рассыпалась ночь. Она выбежала на тонкую дорожку из алой как кровь черепицы, а по бокам на ветру развевалось развешанное на сушку бельё. Сначала паруса простыней и пододеяльников, наволочек и балахонов приняли облик воинов в разноцветных доспехах, затем воины по обе стороны были в белых как снег одеждах, а после путь преградила армия пепельных воинов, чьи плащи больше не развевались на ветру, а истлевшие лица смотрели пустыми глазницами.

Кэти поёжилась, даже сейчас было жутко вспоминать, а во сне и вовсе был полный кошмар.

– До заката ровно один час и сорок минут, – сказала Эрика. – Пора.

* * *

Площадь была полна – осенние украшения, тыквы, торговые палатки, соломенные чучела и аттракционы. Шум стоял такой, что приходилось кричать друг другу прямо в ухо. Девочки пробирались к башне, стараясь не поддаться соблазну и не застрять на фестивале.

Они минули праздник, прошли сквозь арку под башней и оказались у реки. Янтарная неторопливо текла, подныривая под ажурный мост и унося опавшие листья. Её берег был украшен бумажными фонариками, которые с наступлением темноты зажгут и отпустят вверх, передавая приветы духам и провожая лето. Но сейчас, бледные и сморщенные, они были похожи на отрубленные головы призраков. Кэти снова вспомнила сон и вцепилась в игрушку в кармане. Она не знала, то ли воображение её разыгралось без меры, то ли мир подавал знаки, что следует бросить идею дразнить призраков, а может быть, просто город щерился, не желая расставаться со своими секретами.

Когда уходящее солнце щедро рассыпало золото на камни и газоны, девочки увидели, как Стрелка часов сияет, указывая на тропинку. Янтарная дорожка на глазах становилась всё яснее, вела меж двух зданий, ныряя в узенькую боковую улочку.

– Я и не знала, что тут есть проход, – шепнула Мишель, касаясь выдолбленной в камне цифры 18.

Над головой часы пробили шесть вечера.

– Вывернутая полночь, – пробормотала Эрика, выстраивая одной лишь ей понятную цепочку из символов и знаков. – Мы на верном пути!

Девочки нырнули за янтарной змейкой, протиснулись между пахнущих древностью и сыростью камней и оказались в заросшем саду.

– Это старый Гербарий? – неуверенно спросила Мишель. – Мы просто проникли в центральный парк через тайный лаз, а не главные ворота, – девочка закрутила головой. – Которые где-то там…

Вот только эта часть парка скорее напоминала дикий лес, сюда не долетали звуки праздника, и не видно было ни башни с часами, ни шпилей Совета. Ничего. Одни лишь деревья и тропинка, вихляющая меж ними.

Город исчез.

Но солнце ещё не успело окончательно сесть, птицы тихонько выводили свои трели, а угольные стволы не выглядели зловеще. Скорее таинственно. Тропинка продолжала мерцать, и, присев, Эрика сказала, что это вовсе не магия, а слюда, которой много в песчаном камне.

Девочки шли по дорожке, и чем глубже заходили они под полог леса, тем темнее становилось. К их изумлению, по обе стороны от них распускались цветы – белые грозди пушистых соцветий, похожие на пионы и источающие сладкий аромат. С коры деревьев отделялись крупные бархатные мотыльки и кружили вокруг цветов, поглощая медовый нектар. Один раз над головами пронеслась огромная птица, похожая на сову, но белая, словно сотканная из снега. Мишель вскрикнула, и птица ответила ей протяжным эхом.

Кэти показалось, что у птицы было человечье лицо с тёмными провалами вместо глаз, но она лишь проглотила страх, напомнив себе, что это всё игры сумрака на плоской «морде».

Тропинка вывела к птичьим домикам. Целая стена из пустых, посеревших от времени каменных, деревянных, квадратных и круглых гнёзд. Город в миниатюре. И сотни тонких лент, алыми полосками дрожащие на робком ветру. Зачем эти ленты, они ведь отпугивают птиц? Зачем эти дома, если в них никто не живёт?

– Выглядит жутко, – Мишель потёрла плечи, шурша сеткой неоновой розовой материи.

– Как колумбарий, – сглотнула Эрика и пояснила для уставившихся на неё подруг. – Место на кладбище, где стоят урны с прахом.

– Может это тот самый Вороний погост, с которого начался город? – предположила Мишель. – Птичье городище.

– Слишком уж они странные, – повела плечами Эрика. – Разве птицы живут в таких?

Кэти закусила губу и подошла ближе.

– Тут есть номерки, – она прикоснулась пальцем к выбитой в камне цифре 813 и отдёрнула руку. Камень словно укусил её лёгким разрядом тока. Но может, это лишь игра воображения? Их нервы оголены, и разум рождает чудовищ.

Эрика достала книгу, открыла на закладке и охнула, выпустив из рук. Книга гулко упала на землю, её страницы затрепетали и раскрылись на картинке с сироткой. Вот только теперь Лили стояла не перед монстром, а птичьим городищем, точно таким, на какое сейчас смотрели Эрика, Мишель и Кэти. Ветки леса расступились, тропа упёрлась в стену миниатюрных домиков. Штрихи рисунка трепетали, листва на ветвях подрагивала, и, казалось, даже локоны сиротки трогает лёгкий ветерок.

– «Гнездовье душ», – Эрика прочла надпись на ленте, что кружила у домиков на картинке.

– Как такое возможно? – растеряв всю смелость, прошептала Мишель.

Девочки переглянулись.

– Вы уверены, что хотите провести этот ритуал? – спросила Кэти, чувствуя, как мороз пробрался под толстовку и ползёт по коже.

– Я – да! – вскинулась Эрика. – Если это не взаправду, мы просто развлечёмся. А если призрак явится, то исполнит наши желания! Мы ничего не теряем!

Кэти пожала плечами, расстегнула рюкзак и достала свечу.

– Омега соответствует числу восемьсот, а пи – это 3,14. – Эрика протёрла очки. – Ещё у нас из подсказок число тринадцать и…

– Или просто сверимся с картинкой, – перебила Эрику Мишель.

Округлив глаза, малышка Арно указывала на страницу позабытой за спорами книги. Лили загадочным образом исчезла с рисунка, оставив лишь гнездовье душ. Но теперь оно было ближе, крупнее, и в центре сияла свеча, помещённая в нишу, похожую на распахнутую дверь.

Девочки рассмотрели картинку, сверили с птичьими домиками перед ними и нашли нужный. Внутри застыли капли воска, кто-то до них жёг здесь свечи. Это, с одной стороны, успокаивало, а с другой – пугало. Кто приходил сюда до них? Что они увидели? Удалось ли им призвать призрак сиротки? А главное – вернулись ли они обратно?

Вот свеча оказалась внутри домика. Подруги попарно связали свои запястья шнуром, образуя круг. Каждая взяла по спичке в одну руку и листочек со считалкой в другую. Они переглянулись, кивнули друг другу и одновременно чиркнули, выбивая из камня искру. Три крохотных огонька запылали в темноте, отразились в глазах девочек и сошлись над фитилём, как янтарные мотыльки. Пламя затрещало, взметнулось и, успокоившись, затрепетало золотым пером.

Тайносказы начали повторять слова:

Голос без лести, связаны вместе.

Крови капель, ключ от дверей.

Дыханье от трёх нарушит покой.

Как ухнет сова, как погаснет свеча,

Закроется дверь, и исчезнет тропа.

Вернутся не в срок, омоют порог.

Лишатся зарока, не вспомнят дорог.

Та сторона не покинет тебя.

Всегда за спиной…

Холод окутал гнездовье душ. Пламя свечи дрогнуло. Огонь обглодал длинные спички, превратив их в кривые тонкие пальцы паукообразных фей.

Следующие строчки девочки читали быстро, ритмично, и весь мир вокруг отзывался, вибрировал. Остатки солнечного света гасли, тепло втягивалось в холодную почву под ногами, а слова вылетали изо рта белёсыми призраками.

В шёпоте леса, в плаче дождя,

В крике совы, в мерцанье огня,

В шорохе ночи, в свете дня,

В сиянии солнца, в тени забытья…

Та сторона не покинет меня.

Мир вокруг стал резче, запах осени усилился, девочки ощутили некую силу, что проникала в них, делала движения чёткими и уверенными. Они стали частью древнего ритуала, запустили колесо, которое не остановится, пока не совершит оборот.

Эрика проткнула кончик пальца ножом и капнула кровь на свечу, то же сделали Мишель и Кэти. Воск стал красным, он вскипал и чадил сизой дымкой. Кэти втянула в себя этот дым и, наклонившись к Мишель, выдохнула облачко в её приоткрытый рот. Мишель передала дыхание иномирья Эрике, а та – Кэти, которая вернула взятое пламени.

Теперь настал черед перьев, каждая девочка взяла одно, провела по нему разрезанным пальцем, оставляя красный смазанный след и думая о желании, за воплощением которого пришла. Три пера легли возле свечи, и свет заиграл на них, вызывая переливы мистического синего цвета. Никто не произнёс своё желание вслух, не доверил накануне подругам. То, что было запечатано кровью на чёрных перьях, осталось тайной и стало ключом к двери меж их душой и магией иномирья. И они вверяли эти ключи духу Лили, проводнику, к которому взывали в жажде приключений и под действием детского, лишённого боязни, любопытства. Ведь всем известно, что страх и осторожность приходят с опытом, а потому взрослым так сложно поверить в чудеса и быть их частью.

Потом девочки подняли связанные руки, поднесли к пламени, и шнур разомкнулся, оставив лишь тонкие браслеты на детских запястьях.

Подруги заворожённо смотрели за танцем пламени, пока не почувствовали прикосновение к своему плечу. Даже сквозь одежду каждая ощутила тонкие пальчики, от которых шёл могильный холод. И когда озноб добрался до самой макушки, иней покрыл ресницы и стянул тонкой плёнкой изморози глаза. Зрение затуманилось. Вдох. Выдох. Лёд затрещал, как на проснувшейся реке. Треснул.

Мишель, Кэти и Эрика обрели зрение. Перед ними предстал совсем иной мир.

– А по ту сторону Вороньего холма – антрацитовый сад!

Девочки так и ахнули. Их дыхание вырвалось невесомыми призраками и рассеялось во мраке.

Перед ними стояла Лили. Это она произнесла слова, словно запоздавшее эхо их собственных, сказанных семь дней назад в вигваме историй.

Бледная кожа и серебристые волосы искрились как свежий снег, от босых ног по земле шла паутина изморози, а воздух вокруг сверкал так, будто в нём летала алмазная пыль. Девочке на вид было лет семь, но огромные глаза, синие, как озёрная гладь, вобравшая небо, полнились бесконечной мудростью и печалью.

Лили с любопытством посмотрела на подруг, вскинула руку, указывая на гнездовье душ, закружилась, улыбнулась пламени свечи, взяла вороньи перья, прижала к груди и, рассмеявшись, побежала вглубь леса. Там, где её босые ноги касались тропинки, чёрная земля распускалась снежным узором, а воздух звенел сотней колокольчиков, и в их мелодичном переливе слышалось «догони».

Мишель и Эрика уже спешили следом за призраком. Кэти не отставала от них, но сомнения пульсировали внутри, голосом отца предупреждающие, что «всякое волшебство – это сила, а сила требует осмотрительности и ответственности». Но кипучий восторг подруг был столь заразителен!

Мир вдруг вырос, распух, стал огромным и непостижимым. Птичьи домики превратились в избушки из детских сказок. Лишь у самой кромки света Кэти остановилась и оглянулась на свечу, вспоминая предостережение, что вернуться они должны до того, как прогорит время.

Золотая тропа оборвалась у пруда. У Кэти лихорадочно забилось сердце. Тот самый пруд, в котором по легенде спит дракон. Лили остановилась, и девочки заметили, что перья в её руках из чёрных стали васильково-синими.

Сиротка, улыбаясь, протянула их обратно, кивком подталкивая их к водной глади. Теперь каждая из девочек могла обратить свои слова к спящему Хранителю.

Кэти услышала, как Мишель тихонько прошептала Лили желание, чтобы её родители, у которых сейчас не всё идеально, никогда не разводились и никогда не бросали её. И перо маленькой Арно рассыпалось в воздухе сапфировой пылью.

– Пусть так и будет, – прозвенел голос Лили. – По ту сторону.

– Пусть так и будет, – заворожённо повторила Мишель. – По ту сторону.

Следующей была очередь Кэти, но она лишь пожала плечами.

– Я просто хотела увидеть, что чудеса действительно существуют, – и Кэти протянула перо Лили.

На миг их пальцы соприкоснулись, и Кэти почувствовала невыносимую тоску девочки, весь тот холод, что был скрыт за улыбкой, одиночество безвременья. На глаза навернулись слёзы. Но Лили улыбнулась, качнув головой, и поднесла перо к груди Кэти. Кэти увидела, как перо исчезает, растворяясь в чёрной ткани толстовки. Лёгкое жжение разлилось по телу, а в голове зазвучали хрустальные слова:

– В следующей жизни оно тебе пригодится. Поможет найти путь среди тумана и приведёт к Хранителю.

Настал черёд Эрики. Она вздёрнула подбородок и, выставив перо как щит, сказала:

– Я хочу вернуть маму, – и, не дожидаясь ответа призрака, завершила: – Пусть так и будет!

Лили нахмурилась, сжала губы и качнула головой.

Перо не исчезло, не растаяло в воздухе. Эрика хотела было повторить своё желание, но не успела.

Зеркало пруда треснуло, разбилось. Осколки, чернее ночи, взметнулись в небо. Вода вспенилась и заклокотала. В волнах чудились обезображенные ужасом лики. Они накатывали и пожирали друг друга, пока чёрные воды не стали кровавыми.

Вода прибывала, наползала на берег липкой зловонной массой, приближаясь к девочкам.

По щекам Мишель бежали слёзы, но искривлённый ужасом рот не издавал ни звука. Кэти обняла подругу, прижалась к ней, чтобы унять холод, ползущий от ступней к затылку и распускающийся по всему телу ядовитыми вспышками.

Эрика же завороженно смотрела на багряную жижу, что набухала, принимая форму. Вот из неё показалась рука, нечто шарообразное отделилось и разверзло пасть. Когтистые пальцы дотянулись, вырвали куски, обозначив глазницы. Безобразной аркой выгнулся хребет, формируясь в позвоночник и рёбра, обрастая лентами плоти, укрываясь за чёрной липкой оболочкой. То, что было водой, обратилось в ленты алого фарша, который вновь обрёл форму. Как бабочка из кокона, на берег шагнула женщина. Последние ошмётки влажной плоти опали, обнажив идеальную атласную кожу. Улыбка сияла белоснежным оскалом, одежды струились волнами шёлка, а волосы тёмными локонами ложились на плечи.

– Мама, – прошептала Эрика и воскликнула: – Мама! Я так скучала.

Женщина раскрыла руки в широком жесте, приглашая дочь раствориться в объятьях. Но не успела Эрика прижаться к той, по кому так отчаянно тосковала, как чья-то рука ухватила её за плечо, рванула назад и земля ушла из-под ног.

Эрика билась и шипела, Мишель с трудом держала подругу, крича от страха. Кэти кинулась к ней на помощь. Трава превратилась в крысиные хвосты – цепкие, мерзкие, обвивающие руки и лодыжки, не дающие подняться. Цветы пожухли, утратив пышные лепестки, и теперь набухшими сердцевинами, гладкими как глазное яблоко, устремились на девочек: чёрная точка с алым венцом вокруг следила за каждым движением пришедших извне. Антрацитовый сад сбросил маску и наполнился кошмарами из бессчетного числа снов, когда-либо посещавших наш мир за прошедшие века. Сверкающий уголь пылал без пламени, горя болью и ненавистью, рождая смрад и чудовищ, превращая мечты в золу.

Призрак Лили исчез, никакой дракон не явился из пруда исполнять желания, только хтоническое порождение тянуло к ним свои когтистые руки и, вывалив длинный язык, источало зловоние. Кэти отчаянно резала ножом крысиные хвосты, извивающиеся червями.

– Этот кусок merde не твоя мать! – Мишель отвесила Эрике звонкую пощёчину.

– Это она, – кричала Эрика, вырываясь. – Я слышу её колыбельную! Она поёт мне, как тогда в детстве.

– Залепи ей уши, – крикнула Кэти. – Древнему греку помогло, может, и ей сгодится.

Мишель зачерпнула землю и принялась пихать в уши сестре, пока Кэти держала руки Эрики.

– Кажется, помогло! – Нервно улыбнулась Мишель, откидывая золотой локон перепачканной в грязи рукой.

Сопротивление Эрики ослабло, во взгляд вернулась осмысленность, тут же сменившаяся ужасом, стоило ей лишь увидеть чудовищное нечто, принятое за мать.

Мишель схватила лицо Эрики, жестом изобразила приказ смотреть ей в глаза, а затем её руки запорхали, безмолвно объясняя случившееся. Эрика кивнула.

– Убираемся отсюда! – крикнула Мишель. – В Бездну этот сад! Не знаю, куда мы угодили, но это ловушка!

– Пора возвращаться домой! – кивнула Кэти.

Девочки поднялись, и, держась друг за друга, кинулись по тропе обратно.

Антрацитовый сад шипел, хватал беглянок ветвями, подставлял под ноги узловатые корни, бросал в глаза чёрных мотыльков и круглолицых бледных птиц. Воздух разорвали крики птиц, чей голос отмерял время.

Как ухнет сова, как погаснет свеча,

Закроется дверь, и исчезнет тропа.

Гнездовье душ было совсем рядом, вот только свеча практически прогорела. Пламя еле тлело. По ту сторону Кэти увидела саму себя. Её тело лежало на земле, а рядом так же недвижимо спали подруги. Теперь страх пришёл один, вцепился в нутро и сжал стальные когти. Они были по эту сторону бестелесными духами, неотличимыми от призрака Лили. И если они не успеют вернуться, то застрянут в межмирье на века! Кэти хотела обернуться, предостеречь подруг, поторопить, но не успела… Мишель отпустила её руку и со всей силы толкнула в спину. Кэти пролетела последние метры как в замедленном фильме. Она слышала свой крик и еще один, другой, пронзительный. Антрацитовый сад полнился болью. Кэти вспомнила многочисленные ленты у гнездовья душ и увидела, как вздрогнул и исчез огонёк свечи.

Мир погрузился во тьму.

* * *

Сначала пришла боль. Саднило руку и ломило рёбра. Затем мир обрёл запах – корица, тыква, фейерверки, лёгкий мороз и прелая трава. А после звук. Шум разом обрушился со всей силой, и среди музыки и хлопков петард почему-то звучало её имя. Кэти открыла глаза и увидела перепачканное землёй и слезами лицо Эрики.

– Она не просыпается, – глотая слова, повторяла подруга. – Она не просыпается…

Кэти поднялась, оперлась на руки, повернулась и уставилась на Мишель. Её лицо было таким умиротворённым. Золотые локоны рассыпались по траве, розовые блёстки на глазах сверкали как волшебная пыльца, а длинные ресницы оставались неподвижны. В своём забвении она так походила на Лили…

– Вставай, Миша! – Кэти вцепилась в подругу, тормошила, звала, но ничто не могло пробудить маленькую Арно.

Эрика же застыла. Лишь слёзы текли по её лицу.

Когда раздался бой часов, что-то заставило Кэти повернуться к птичьим домикам. Но гнездовье душ исчезло, пропал антрацитовый сад, лишь лёгкая дымка висела над полинявшими кустами. И пусть Кэти не видела дух Мишель, но она была уверена, что девочка сейчас смотрит на неё с той стороны.

Потом была полиция и родители, чужие люди, незнакомые лица. Анжелика Арно беззвучно рыдала, Виктор прижимал Эрику. Когда появился отец, Кэти бросилась к нему и залилась слезами. Сидя в машине, сжимая в кармане плюшевую крысу, она взглянула на часовую башню и увидела на шпиле ворона. С синими искрами глаз.

Прошло три дня, прежде чем Кэти уговорила отца отвезти её в дом Арно.

Она робко шла по хранящему молчание коридору, сжимая в руках букет белых лилий – любимых цветов Мишель, истинно французских. Шаги отдавались эхом, и вязкая печаль чувствовалась в каждом уголке особняка.

Из комнаты маленькой Арно выскользнула Анжелика, она порывисто обняла Кэти, шепнула слова благодарности и скрылась, не в силах сдержать слёз.

Мишель лежала на кровати и была похожа на спящую принцессу из сказок. Сквозь тоненькую щель в тяжёлых портьерах пробивался луч солнца, падал на полог, заставляя сверкать золотом стежки вышивки. Эрика сидела рядом и держала сестру за руку.

– Она не просыпается, – бесцветным голосом прошептала Эрика.

Кэти положила букет на столик, опустилась рядом с Эрикой и обняла её. Они сидели молча, вглядываясь в бледное лицо маленькой Арно.

– Это я виновата. Если бы… – худое тельце Эрики сотряслось в рыданиях.

– Папа сказал, что врачи, – Кэти протянула платок подруге. – Они сказали, что у Миши лопнул какой-то сосуд в голове.

– Они ничего не знают, – зло ответила Эрика, утирая слёзы. – Я пыталась рассказать про Вороний холм, но они не верят. Книга исчезла. Её нет. А ещё эти птицы. Ты была права, они следят за нами.

– Какие птицы? – вздрогнула Кэти.

Эрика лишь махнула на завешанное окно. Кэти подошла и дернула штору. Свет ослепил, заставив зажмуриться. Моргнув, девочка отшатнулась, прижимая руку к груди. На подоконнике сидел огромный чёрный ворон, склонив голову, он внимательно смотрел на Кэти. За ним, на ветвях старого вяза, уродливыми наростами замерли десятки птиц. Вороны, вороны и галки. Все клювы обращены в её сторону. Крупный ворон на подоконнике медленно склонил на бок голову, и в его глазах разгорелся призрачный синий огонь.

– Жуткое зрелище, правда? – долетел шелест слов из комнаты.

Кэти поспешно задёрнула шторы и вернулась к Эрике. Они сидели в тишине, мысленно обращаясь к Мишель и пытаясь понять, что же произошло в тот вечер.

– Твои воспоминания линяют? – спросила Эрика, не поднимая взгляда.

– Да, как сон, – поделилась Кэти. – Всё такое зыбкое и текучее, как дождливый день. Я не могу вспомнить ни строки из той считалки, мотив кружится и щекочет память, но слова… Слова будто распались на буквы, и я не могу их собрать. Я помню, что положила бумажку в карман, но теперь её там нет.

– Словно ничего и не было, – кивнула Эрика.

– Но оно было, – покачала головой Кэти.

Ей хотелось рассказать, что все эти дни она не выпускала карандаш из рук. Рисовала, как одержимая. Грифель плясал по бумаге, линии стали увереннее, а сюжеты… Это были картины их путешествия в антрацитовый сад. И хотя память линяла, выветривала аромат цветов, что распускались на угольных деревьях, но стоило взглянуть на рисунки, и всё возвращалось. Запахи, чувства и жжение в груди. И холод. Она проваливалась на ту сторону раз за разом, тонула, с трудом выныривая обратно. Это рвало душу. Кэти хотела рассказать об этом и почти решилась, но тут Эрика заговорила.

– Доктор Арно хочет перевезти Мишель в свой институт, говорит, там они имеют дело с мозгом, могут попытаться восстановить его, но его жена против. Она не желает оставлять дочь ни на миг, читает ей, – Рика кивнула на томик у кровати. – Анжелика даже спит подле неё.

– Может, это сработает, – Кэти хотела верить. – Может, врачи и учёные найдут способ.

– Пусть так и будет.

– Что ты сказала, Рика?! – нутро Кэти сжалось от холода.

– Я сказала, что это всё моя вина, – по щекам Эрики вновь побежали слёзы.

Кэти осторожно погладила подругу по спине, коря себя за резкость.

– Мне кажется, Миша застряла на той стороне, – решилась поделиться подозрениями Кэти. – И мы должны найти способ её вернуть. – Она заглянула в лицо подруги. – Ведь так?

Эрика кивнула и отвернулась.

Что это? Горе или чувство вины? Кэти смотрела на Эрику, стараясь услышать её мысли. Почему она считает себя виноватой? Она хотела занять место Мишель? Но от простого желания сами собой не лопаются сосуды в чужих головах.

– Но ведь она сама этого хотела? – Эрика подняла на Кэти глаза.

– Что ты такое говоришь, Рика?

– Её желание сбылось. Её родители теперь всегда будут рядом с ней. Разве не это она желала? – взгляд Эрики буравил Кэти.

– Рика…

– Ведь ничего не даётся даром, а за самое заветное желание назначена особая цена. Не поэтому ли ты не стала загадывать своё? Струсила?

Кэти потянулась к рюкзаку, дёрнула завязки, принялась рыться. Лишь бы оторваться от взгляда Эрики. На кровать выпал плюшевый Пират. Эрика с любопытством уставилась на игрушку:

– Он так похож на крысу, – задумчиво произнесла девочка. – Ту, что в клетке.

– Мне дала его подруга, – Кэти сглотнула, со всех сил сжимая игрушку.

– Мило, – кивнула Эрика, взяла со столика книгу и протянула подруге. – А пока давай почитаем ей. Она, вроде, любила эту историю.

– Любит, – поправила Кэти, глядя на томик Гюго.

– Да, – задумалась Эрика и качнула головой. – Любит.

Слова сплетались в образы, и флёр таинственного собора окутывал комнату. Но Эрика не слушала, она вновь была на Вороньем холме, сжимала в руке перо и загадывала, чтобы у неё была замечательная семья. Белые хлопья снега мешали небо с застывшим прудом. Как давно это было? Тогда у неё было другое имя, и мир был другим.

Лишатся зарока, не вспомнят дорог. Та сторона не отпустит тебя.

Когда Кэти ушла, Эрика распахнула шторы и приоткрыла окно. В воздухе запахло морозом и лилиями. Девочка полной грудью вдохнула этот запах и звонко рассмеялась, улыбаясь чёрным птицам:

– А по ту сторону Вороньего холма – антрацитовый сад!

Глеб Кащеев

Одной ночью на Хеллоуин

Он осторожно выглянул из-за угла. На первый взгляд, улица была пуста. Когда он проснулся в пустом автобусе и подумал, что случайно проспал момент, когда тот уехал в парк, тоже так было. Вышел наружу – а там ни души. Темно, холодно – конец октября все-таки. А потом внезапно из ближайшего двора такое выбежало!

Сердце люто колотилось и било по барабанным перепонкам в ритме Рамштайна. Сегодня уже как минимум трижды он спасался только чудом. Сначала удачно подвернулось дерево, на которое он запрыгнул от какой-то чудовищно зубастой пасти неведомой твари. Потом удалось вовремя перемахнуть через забор, а колышущаяся на ветру и с виду невзрачная и безобидная тряпка, неведомо как перемещающаяся над дорогой, преодолеть его не смогла. Ага, безобидная… он видел, что стало с каким-то несчастным мужиком вдали, которого это рваное полотенце едва коснулось. А потом навстречу по узкой улице двинулось такое… даже описать сложно. Чудище сторуко, стозевно и вонюче, что рыбный рынок в жару. Он тогда сумел вжаться в выставленные неведомым и давно сбежавшим торговцем вешалки с карнавальными костюмами, замер, и монстр прошел мимо, ничего не заметив.

Улица по-прежнему выглядела соблазнительно пустой. Можно было короткими перебежками двинуться дальше. Вот только куда? Он совершенно не узнавал город. Временами возникало какое-то дежавю, и ему казалось, что район впереди выглядит знакомым, но ощущение тут же разрушалось, если оглядеться по сторонам. Ему то мерещилась строгость питерских дворов-колодцев, то улочки старой Москвы, то вдруг за поворотом возникал типично немецкий дом с фахверком, а потом свернул в сторону и вдруг оказался в лабиринтах старого Дубая или Стамбула.

Что вообще происходит? Куда его занесло на этом чертовом автобусе? Почему по улицам бродят монстры? Вопросов было слишком много. И ни одной живой души, которой можно было бы их задать. По крайней мере, без опасений быть съеденным в следующую секунду.

Для себя он решил, что лучше просто постараться выбраться из города. В окрестных лесах, полях, или что там еще за пределами городской черты, спрятаться и отдышаться будет проще. Сейчас он ждал подвоха за каждым углом. Он понятия не имел, в каком районе находится, но предположил, что если продолжать двигаться в одном и том же направлении, то рано или поздно должен выбраться из этого места.

Он выскочил из-за помойного бака, за которым прятался все это время, и настороженно пошел вдоль по улице, вслушиваясь и вздрагивая от каждого звука. А их было предостаточно. Постоянно где-то рядом кто-то кричал в предсмертной агонии, выл или довольно визжал, как свинья, дорвавшаяся до корыта. Все это сливалось в одну ужасающую какофонию.

Периодически слева и справа возникали странные витрины магазинов. Ну то есть вроде как магазинов. Вывеска, стеклянный фасад были на месте, а вот внутри творилось странное нагромождение столов, прилавков и стульев, но при этом никаких товаров.

В одной из темных витрин удалось разглядеть свое отражение: высокий накачанный мужчина средних лет. Да, примерно нечто такое он и ожидал.

Улочка сделала небольшой поворот и перед ним возник узкий трехэтажный, заросший плющом дом в викторианском стиле. На фоне низких одноэтажных невзрачных строений он выделялся как стилет, воткнутый в столешницу посреди мещанского чайного сервиза в цветочек.

В этом здании чувствовалась некая скрытая угроза. Он решил обойти его по дальней стороне улицы. Пока глазел на мрачные окна с цветными витражами, в которых ему померещилось какое-то движение, не заметил невесть откуда взявшееся на тротуаре ржавое ведро и случайно наподдал его ногой, отчего оно опрокинулось и, громыхая, как набат, покатилось под горку по брусчатке.

Вжав голову в плечи, он огляделся в поисках укрытия. Звуки были слишком громкие даже на фоне окружающего шума. Словно он специально колотил по жести, созывая всех сюда. Естественно, проблемы не заставили себя долго ждать: из-за угла впереди вылетела стая собак. Трехголовых огромных собак.

Он развернулся, собираясь дать деру изо всех сил, но замер в испуге: позади на узкую улочку выползал огромный зеленый студень. Иначе эту массу сложно было назвать. Внутри мерцающего салатовым желе угадывались полурастворенные останки каких-то существ. Ему очень не хотелось вглядываться и угадывать, есть ли там человеческие скелеты.

Это был конец. Спереди, утробно довольно рыча в предвкушении добычи, приближались церберы, а позади улицу преградила огромная амеба. Он заметался по улице, дернул ручки нескольких дверей в соседних зданиях, но там было заперто.

Псы, издав короткий вой, резко ускорились. У него оставался единственный выход: викторианский особняк. Он в три шага перескочил улицу, нажал на ручку в виде головы дракона, толкнул тяжелую дубовую дверь и та, слава всем богам, поддалась. Забежав в темную прихожую, он поспешил захлопнуть за собой дверь. Громко щелкнул замок.

– Стой! – раздался крик за спиной.

Он тут же развернулся. На гранитной парадной лестнице, застланной черной ковровой дорожкой, стояла высокая худая девушка в темном платье до пят. Ее лицо поражало контрастом: при неестественной белизне кожи волосы и глаза были угольно-черными, а губы выделялись необычно ярким, почти кровавым пятном.

– Дверь! – простонала она и в отчаянии всплеснула руками.

– Я закрыл! Они не прорвутся, – ответил он, пытаясь отдышаться.

Он с напряжением рассматривал незнакомку. Если вокруг одни монстры, то чего можно ждать от этой ожившей иллюстрации из комикса про семейку Адамс, одетой по моде девятнадцатого века: черное платье с оборками подметало подолом пол. Воротник стоечкой, скрывающий шею, и никаких украшений, хотя они к этому наряду явно просились. Сколько ей лет? На вид можно было дать чуть больше двадцати, но кто ее знает. Вдруг она уже который век так выглядит?

– Зачем?! – девушка тяжело вздохнула и посмотрела на резной кессонный потолок так, словно ей пришлось разговаривать с малолетним дебилом. – Она не открывается с этой стороны.

Он удивленно посмотрел на дверь. Действительно, изнутри не было ни ручки, ни собачки, чтобы как-то открыть замок. Он попытался поддеть створку пальцами и потянуть, но та даже не дрогнула.

– Бесполезно. Там замок защелкивается. Открывается только снаружи, – сказала девушка и устало села на ступеньки. – Я бежала с третьего этажа, чтобы успеть, когда поняла, что ты сейчас зайдешь в дом. Не успела.

– Ну… я не знал…

– Он не знал, – фыркнула она, неожиданно встала, отвернулась и пошла наверх.

– А через окно выйти нельзя? – спросил он вслед.

– Попробуй, умник, – она, не поворачиваясь, пожала плечами и удалилась наверх.

Он огляделся. Интерьер дома внутри полностью соответствовал его ожиданиям, которые возникли при виде фасада. Оформлено все было в самом мрачном готическом стиле: почерневшее от времени дерево на потолке, на полу и большей части стен. Кое-где проглядывала некогда белая, а теперь посеревшая от времени штукатурка. Из прихожей он видел только небольшой коридор с закрытыми дверями да парадную лестницу. В конце первого пролета виднелось большое витражное окно. Он поднялся к нему, опасливо высматривая, где там эта подозрительная незнакомка, но ее не было видно – наверное, ушла куда-то к себе.

Глухая оконная рама была толстой, внушающей уважение. Такую и топором не сразу-то выломаешь. Он спустился вниз и осторожно заглянул дальше в коридор за лестницу. Там в конце прохода виднелся небольшой зал-гостиная и камин.

Крадучись, ожидая неприятностей на каждом шагу, он дошел до камина, взял кочергу, висевшую рядом на кованой подставке в виде дракона, и вернулся к окну.

Бить по этим ажурным витражам казалось кощунством. Но, судя по словам девушки, окон, которые можно было открыть, в доме не было, а сидеть тут вечно он был не намерен. Размахнувшись, он со всей силы вдарил по стеклу. Руку отбросило так, что кочерга вырвалась из кисти и загромыхала, катясь по ступенькам. Ощущение было такое, словно он лупил по чугунной плите.

Внутри медленно начала нарастать паника. Он оказался заперт в очень подозрительном доме и шансов выйти отсюда, действительно, пока не наблюдалось.

– Ну что, герой, убедился? – раздался ехидный голос сверху.

Девушка стояла на втором этаже, скрестив руки на груди. Только тут он обратил внимание, что на руках у нее были белые перчатки, вообще не подходящие к платью. Зачем? Что она скрывает?

Готический особняк и разгуливающая по нему девица с мертвенно-бледной кожей. Что-то это подозрительно напоминало. Ему внезапно очень захотелось увидеть, какие у нее клыки. Или наоборот – постараться сделать так, чтобы ему не пришлось их увидеть.

– А ты давно… здесь? – голос у него неожиданно стал сиплым и сдавленным.

– Целую вечность, – вздохнула она.

– А… может ты знаешь… что вообще происходит?

– Ты о чем? – улыбнулась она, но губы при этом остались плотно сжатыми – ему не удалось увидеть зубы.

– Ну… как сказать… тут монстры на улицах.

– А тут было иначе?

– А где это – тут? – спросил он.

Повисла пауза.

– Сегодня та самая ночь, – наконец сказала она, – может, в этом причина.

– Какая «та самая»?

– Хеллоуинская. Нечисть выходит наружу и рыщет в поисках жертв. И только мужик с фонарем в виде тыквы может ее разогнать. У тебя нет тыквы? – неожиданно спросила она.

Он помотал головой.

– Тогда ты бесполезен, – печально кивнула девушка и начала спускаться.

Он инстинктивно сделал шаг назад.

– Оу… ты меня боишься? – она иронично вздернула правую бровь. – Здоровый накачанный мужик боится девушки?

– Сегодня я всего боюсь! – мрачно заявил он, глядя на нее исподлобья.

– Да ты трус! – ухмыльнулась она, неумолимо приближаясь.

Он нервно посмотрел, насколько далеко ускакала кочерга.

Она отследила его взгляд.

– Эй, хорош. От меня-то чего шарахаться?

– Да ты вылитая хозяйка вампирского дома! – выпалил он. – Действительно, с фига ли тебя боятся?

Девушка звонко расхохоталась.

– Я? Хозяйка? – с трудом сквозь смех смогла произнести она.

Только спустя несколько секунд он понял, что ее приступ веселья был скорее нервным. Девушка тоже находилась в жутком напряжении от испуга. Благодаря смеху ее зубки было прекрасно видно. Никаких вампирских клыков не наблюдалось.

– Да я попала сюда незадолго до тебя. Сначала радовалась – типа как хорошо спряталась! А потом поняла, что это мышеловка. Бродила по дому как привидение и вдруг в окно увидела тебя. Первого нормального человека тут. Только загадала, чтобы ты вошел ко мне, а ты как ломанулся! Как ошпаренный. Я помчалась вниз, чтобы успеть перехватить у двери, но не успела. Теперь ты тоже тут со мной заперт.

– То есть это не твой дом?

– Вовсе нет.

Он перевел дух.

– А где мы тогда? Как ты тут оказалась. Не в здании, а вообще?

– Ты много спрашиваешь и ничего сам не рассказываешь. Так не честно. Информация в обмен на информацию. Я сказала, как попала в дом, теперь твоя очередь. Зачем ты сюда пришел?

– На меня монстры мчались с двух сторон. Знаешь ли, выхода не было. По доброй воле я сюда бы никогда не ломанулся.

– Почему? Что ты знаешь об этом доме?

– Ничего! Просто он… кошмарный. И снаружи, и внутри, как оказалось.

– А куда ты шел по улице? – продолжила допытываться она.

Когда девушка серьезно чем-то интересовалась, у нее между бровями появлялась небольшая складочка. Так, словно она хотела нахмурится, но в последний момент передумала и оставила только это небольшое рефлекторное движение мышц. Он опустил взгляд на губы. Когда он только вошел, то подумал, что хозяйка дома явно переборщила с помадой, но сейчас было видно, что этот кроваво-красный – их естественный цвет.

Девушка от его взгляда смутилась, и на белоснежной коже щек появился розовый румянец. Он воспринял его с облегчением – все-таки хоть какое-то доказательство, что перед ним живой человек, а не оживший манекен из магазина викторианской моды. Тут он запоздало вспомнил, что она же его о чем-то спросила и теперь ждет ответа.

– Куда я шел? Куда глаза глядят. Хотел выбраться из города чудовищ.

– Зачем? Ты знаешь, что там, за городом?

– Тебе бы в полиции работать. Профессионально допрос ведешь, – ухмыльнулся он. – теперь моя очередь. Сама говорила – информация в обмен на информацию. А куда ты шла и как тут оказалась?

– Все как у тебя. Испугалась монстров, забежала сюда в надежде дождаться утра. Думала, что как закончится Хэллоуин, весь этот ужас исчезнет, и нужно просто переждать.

– Думала? А сейчас что изменилось?

– У тебя часы есть? – неожиданно спросила она.

Он похлопал себя по карманам в поисках смартфона. Успел удивиться, как ему в голову не пришло достать его раньше, чтобы по геолокации понять, где находится, но потом понял, что телефона при нем нет, и помотал головой.

– И у меня нет. Но мне кажется, я тут провела уже почти день. Даже выспаться успела. А ночь все не кончается.

– В доме часов нет? – спросил он.

– Я не нашла.

– А что там, наверху?

– Комнаты, – она пожала плечами.

– Можно посмотреть?

– Почему ты спрашиваешь? Я же не хозяйка. Пассажир, как и ты, – вздохнула она и пошла наверх.

Он поднялся за ней на второй этаж. В небольшом холле было три двери.

– Две спальни и ванная, – прокомментировала она.

– А выше?

– Там пусто. Две небольших мансардных комнаты и совершенно без мебели. Как будто еще не завезли, – она пожала плечами.

– Я посмотрю?

– А ты на все разрешение будешь спрашивать? – улыбнулась она.

За первой же дверью оказалась ванная комната. Именно что комната – в ней при желании жить можно было. Тут даже кресло имелось – видимо, если притомился лежать в большой чугунной ванне у витражного окна, можно было посидеть, отдохнуть.

– Богато живут, – ухмыльнулся он.

– Ванная как ванная, – пожала плечами девушка.

– Типа у тебя дома такая же? – ехидно спросил он.

Она нахмурилась, но не ответила.

Он перешел в спальню. Явно женскую – кровать с полупрозрачным палантином, выцветшие обои в темных лилиях, туалетный столик.

– Интересно, где хозяева? – спросил он.

Заметив фотографии на стенах, он подошел ближе. Фотокарточке было, наверное, лет сто. Это не современная цифровая печать – тут делали по-старому, проявляя фотобумагу под красным фонарем. Это был потрет строгой женщины в профиль в полный рост. Она стояла в точно таком же платье, как у девушки. Ошибки быть не могло – абсолютно идентичный воротник стоечкой, да и другие детали совпадали.

– Думаю, хозяева просто сбежали, когда в городе началось такое, – сказала она.

– Предлагаю следующий тур обмена информацией, – сказал он, прищурившись и глядя на нее. – А как давно ты в городе?

– Я же говорю, часов нет. Точно не знаю.

– Точно дело в часах? Может тут календарь скорее нужен?

– Не поняла… – обе ее брови удивленно приподнялись.

– Тут на фото дама в твоем платье. Мама?

Девушка подошла ближе. Он на всякий случай отодвинулся.

– В первый раз вижу. Ну да. Я надела ее платье, – сказала она, взглянув на портрет. – Взяла его из шкафа в этой самой комнате. После того, как носилась по трущобам и провела ночь на полу, моя одежда стала выглядеть так, как будто я бомж. Решила, что раз уж я в тюрьме заперта, то могу пользоваться тут всем, чем хочу.

– Ты так и не ответила на вопрос. Как давно ты в городе и как в него попала.

– Ты так ведешь себя, словно в чем-то обвиняешь, и я обязана отвечать! – фыркнула она.

– Да, потому что пока ты только укрепляешь мои подозрения.

Она тяжело вздохнула, посмотрела на него оценивающе и произнесла:

– Думаю, что так же, как и ты примерно. Это чисто предположение, если что. Я проснулась на заднем сидении автомобиля. Водителя не было, машина стояла на обочине. Вышла, оказалась на улице. Побегала от монстров, пришла сюда. Если внутренние ощущения времени не врут, то это было вчера.

– Слишком у тебя все ладно. Постоянно «как у тебя».

– Ну а если я вру, то что? Хорошо, я – ужасный монстр, который заманил тебя в ловушку в этом доме. Легче стало? – ехидно спросила она.

Он немного смутился и замялся, не зная, что ответить.

– Кстати, если уж у нас обмен информацией, то как ты оказался в городе? – спросила она.

– Так же. Только очнулся в пустом автобусе, – буркнул он.

– Ох как складно! Прямо как будто ты что-то скрываешь! – фальшиво воскликнула она.

Он смутился еще больше и покраснел.

– Ладно… был не прав. Прости. Просто все это так… подозрительно. Дом этот жуткий, да и ты так выглядишь…

– Как так? – с вызовом спросила она.

– Бледная, как вампир. И одета так же. Прямо как в кино изображают.

– Такой большой, а в тупые сказки веришь!

– Выгляни в окно. Там цербер по улице бегает, и гигантская амеба жрет все живое. Вампир – это самое невинное, что тут можно ожидать, – огрызнулся он.

Но она не сдавалась и пошла в атаку:

– Значит, я слишком бледная и страшная?! – девушка уперла руки в бока.

– Нет, я не говорил, что страшная. Красивая. Просто… ну…

– Что «ну»?

– Не в моем вкусе, – выпалил он.

Девушку, похоже, это возмутило еще больше, но она предпочла не продолжать развивать эту мысль.

– Ты тоже далеко не Апполон, – фыркнула она.

Он был рад сменить тему:

– Кстати, мы тут вместе уже почти час, но так и не познакомились. Как тебя зовут?

– Мартина, – она скрестила руки на груди, всем видом показывая, как возмущена.

– Необычное имя, – ухмыльнулся он. – Ну ок. А я – Михаил.

– Слишком обычное имя! – тут же отомстила она.

Он подошел к окну спальни. Витража тут не было, и можно было спокойно понаблюдать за улицей.

– Как там? – смягчившись, спросила она.

– Все так же. Только что по улице прошло приведение. Классическое. Полупрозрачное такое, – вздохнул он.

– Как ты думаешь, мы тут надолго застряли?

Он промолчал, в задумчивости глядя на небо, на котором даже близко не проявились признаки скорого рассвета.

– Я тут с ума сойду! – возмутилась она и села на пол.

– Платье испачкаешь, – сказал, покосившись на нее.

– Пофиг. Не мое, не жалко.

– Теперь твое. Вдруг мы тут год проведем?

– Через год оно будет ветхой тряпкой, даже если я стану его носить, не дыша и стряхивая пылинки. Кстати, стиральной машины тут нет, а руками я стирать ничего не собираюсь!

Он снова промолчал.

– Ну чего ты сидишь, как истукан? Сделай что-нибудь! – возмутилась она наконец.

– Что? – флегматично спросил он. – Даже если я найду, как выбраться из дома, в чем я сомневаюсь, ты уверена, что хочешь туда? Вечно бегать от монстров не выйдет.

– Надо решать проблемы постепенно, а не опускать руки.

– Ну хорошо, – он отошел от окна. – давай посмотрим, что там на первом этаже. Я видел камин. Может, по трубе получится вылезти на крышу?

– Я не полезу! У меня клаустрофобия.

– Я вылезу. И открою тебе дверь снаружи.

– Может быть попробовать открыть вторую дверь?

– Какую вторую дверь? – встрепенулся он.

– Пойдем, покажу. У меня с ней тоже ничего не вышло, но вдруг ты сообразишь.

Они спустились на первый этаж. Она привела его в гостиную с камином, и он даже удивился, как не заметил этот портал, когда забегал сюда за кочергой. Выложенная из зеленоватого камня арка с большой двустворчатой дверью просто притягивала взгляд. Шириной она была метра два, высотой – почти три.

Ручек у этой дверей тоже изнутри не наблюдалось. Видимо, они так же открывались только снаружи. По крайней мере, тут тоже ничего не вышло, как он ни старался поддеть дверцы пальцами.

– Странно, я вроде подходил к дому с этой стороны, но не заметил таких ворот снаружи, – пробормотал он.

– Может ты путаешь стороны? – предположила она.

– Может и путаю. Но тут тоже глухо. Если только ты не видела в доме топор. А что там, в комнатах по бокам коридора?

– Ничего особенного. Заброшенная кухня, пустая кладовка, истопная с печкой и небольшим запасом дров. Топора там не видела.

Он вздохнул:

– Значит, остается труба.

Он полез в камин, но спустя пару секунд выругался:

– Тут такая система заслонок, что без шансов. Нужно быть кошкой, чтобы пролезть. А ломать их – ну такое. Да и лома тоже нет.

– Что, получается, мы застряли накрепко? – спросила она.

Он грустно кивнул.

– Как ты быстро сдаешься! Вот был бы тут мой муж, он бы проблему решил в два счета! – заявила девушка, гордо вскинув подбородок.

– Муж? – удивился он.

– А что? Считаешь, что у такой странной и страшной не может быть мужа? Еще как может. Красивый, высокий, смелый голубоглазый блондин. Он никогда не сдается. Говорит, что любая проблема – это вызов. И что когда закрыта одна дверь, нужно поискать вторую, а потом прошибать стену насквозь. Вот!

Он, казалось, был смущен.

– Да? А вот моя невеста не ноет постоянно. Она бы предложила действовать вместе. Говорит, что даже если бы я решил воевать со всем миром, то она бы подавала патроны. А не так, как ты: устранилась, дескать, у тебя лапки, и пусть мужчина сам решает все проблемы.

– Это я ною?! – девушка разозлилась. – Ну и катись к своей невесте!

– Да я бы с радостью. Только меня с тобой заперли! – он передразнил ее интонацию.

Она раздраженно топнула ногой, мотнула длинными черными волосами и стремительно удалилась к лестнице. Он послушал перестук ее шагов по ступенькам и тяжело вздохнул.

Не зная, куда себя деть, он прошелся по коридору, открыл первую попавшуюся дверь. За ней оказался небольшой туалет.

– А почему ты не сказала, что тут еще туалет есть? – спросил он, но ответа не получил.

Он тут же подошел ко второй двери и увидел, что она вела в кабинет с книжными шкафами. У окна стоял большой письменный стол из дуба, возле него располагалось удобное высокое кресло. Ровно такое, чтобы было комфортно работать, но не возникало желания развалиться в мягкости и расслабиться.

– Почему она все время врет? – тихо пробормотал он.

За третьей дверью пряталось техническое помещение с трубами, кучей крантиков и газовой колонкой. Никаких дров или печки он не нашел.

– Так… у меня появилось много вопросов, – сказал он и отправился к лестнице.

Он миновал второй этаж, где явно пряталась девушка и поднялся на третий, мансардный, где, по ее словам, были пустые комнаты. Площадь тут была меньше, чем на двух нижних, так что дверей было всего две.

Открыв первую, он увидел типичную детскую комнату девочки. Много розового цвета, плюшевые игрушки, небольшая кроватка с палантином. Вполне милая комната, особенно по сравнению с мрачностью холла и лестницы.

– Ну и как ты это объяснишь? – громко спросил он. Так, что его невозможно было не услышать даже за закрытой дверью этажом ниже.

– Что именно? – глухо спросила она.

Его расчет на женское любопытство сработал. Кратковременный бойкот прервался.

– Посмотри сама и скажи, – ответил он.

Снизу раздались шаги. Девушка поднялась к нему с раздраженной миной на лице, в стиле: «Ну чего еще тебе надо?». Подошла к двери, заглянула и вздрогнула.

– Почему ты все время врешь? Пустые комнаты! Мебель не завезли! Неужели ты думала, что, оказавшись тут взаперти, я рано или поздно сюда не поднимусь? – возмущенно спросил он.

– Я ничего не понимаю, – прошептала она. – тут было пусто, серо и мрачно.

Она развернулась к двери напротив и распахнула ее. Там оказалась спальня мальчика. Машинки, солдатики. Голубого цвета не было – комната была оформлена в нейтральных, но вполне жизнерадостных серо-бежевых оттенках.

– Ну и? – нетерпеливо спросил он.

– Этого всего НЕ БЫЛО! – заявила она, практически прокричав по слогам последние слова.

– Думаешь, я в это поверю? А про первый этаж зачем врала?

– В смысле?

Она поменялась в лице и побежала вниз по лестнице. Он последовал за ней.

Остановившись у кабинета, девушка в растерянности осматривала интерьер комнаты.

– Ну и? Где заброшенная кухня и кладовка? – ехидно спросил он, не торопясь спускаясь с лестницы.

– Не понимаю. Тут не было ни стола, ни мольберта… – растерянно пробормотала она.

– Какого мольберта?

Он быстро подошел и заглянул ей через плечо.

Было такое ощущение, что кабинет за эти пару минут неуловимо изменился. Окно как будто стало шире. Обои светлее. Стол теперь стоял ближе к углу, а в том месте, куда должно было падать максимум дневного света из окна, действительно стоял большой мольберт.

– Разве я его мог не заметить в прошлый раз? – тихо спросил он.

– Кого?

– Мольберт. Когда я заглянул сюда, это был просто обычный кабинет. А теперь скорее мастерская… и кабинет.

– Я поняла! – сказала она и замолчала.

– Что? Что ты поняла? – нетерпеливо спросил он.

– Опиши мне, что было за той дверью, – она указала на техническое помещение. – Хотя нет. Не говори. Просто вспомни хорошенько.

Она подошла и распахнула дверь в это помещение.

Он видел, что трубы с крантиками остались на месте. Газовой колонки больше не было, зато стоял большой дровяной котел-печь и рядом на кованой небольшой дровнице лежало несколько поленьев.

– Когда я заходила, не было никаких труб.

– А я минуту назад не видел печи, – изумленно прошептал он.

Она повернулась к нему и пристально посмотрела ему в лицо. Глаза у нее были черные, как бездна. Настолько, что невозможно было определить, где кончаются зрачки и начинается радужка. Каждый раз у него от ее взгляда мороз по коже шел.

– Дом меняется, – прошептала она.

– Это как?

– Ну похоже… как будто подстраивается под нас. Ты помнишь, что было в гостиной?

Они вдвоем прошли в самый большой зал. Портал с большими вратами был на месте, как и камин. Девушка указала на стену, противоположную порталу:

– Смотри. Тут не было кухни и стола.

Он развернулся и взглянул туда.

– Я… не помню. Кажется, я просто туда не смотрел. Или не запомнил.

– Там, где был кабинет, я видела заброшенную старую кухонную мебель, а в гостиной было пусто. Теперь кухня здесь, и хоть и старинная, но выглядит не такой потрепанной. Почти как новая. Мне даже нравится. Ты понимаешь, что это значит?

– Что? – растерянно спросил он.

– Какой же ты… глупый, – вздохнула она. – Дом предполагает, что мы тут будем жить. Долго. Он меняется так, чтобы нам было удобнее.

– Включая детские комнаты? – растерянно спросил он.

– Включая детские комнаты, – кивнула она.

Он нервно взъерошил волосы. Она улыбнулась – после этого жеста он стал похож на растрепанного воробья.

– Не… ну я не готов тут всю жизнь провести. Это как-то… слишком.

– Я настолько тебе не нравлюсь? – нахмурилась она.

– Да нет! Дело не в тебе. Ты прикольная. Ну… мне нравится с тобой общаться. Я просто не готов жить тут безвылазно.

– Угу, – мрачно кивнула она, – спешишь к своей невесте. Думаешь: как она там без тебя? Скучает? А вдруг нет?

– Ну да. И это тоже. У меня же есть… ну… родственники. Невеста, да. Я же не могу просто вот так исчезнуть.

– Да, – она гордо вскинула подбородок, – я тоже хочу вернуться к мужу. Провести тут с тобой даже не жизнь, а хотя бы неделю, в мои планы вообще не входит! Ты слышишь, дом? – крикнула она, оглядевшись по сторонам. – Я не хочу тут жить!

Кончай меняться и открывай двери! Ты нас не соблазнишь!

Естественно, ей никто не ответил.

В воздухе повисла напряженная пауза.

– А как давно ты замужем? – спросил он.

– А что? – в ее голосе звучал вызов.

– Ну… просто интересно. Ты выглядишь… молодой. Сейчас редкость, когда так рано женятся.

– Я просто хорошо за собой ухаживаю. Мне больше, чем кажется.

– Все-таки ты иногда возвращаешь меня к мысли, что ты – вампир, – усмехнулся он.

– Ну не настолько больше, – засмеялась она. – Просто я… вполне взрослая.

– Как и я, – почему-то сказал он.

– Как и ты, – кивнула она.

Опять повисла пауза.

– А давно у тебя невеста?

– Давно. Она ждала меня из армии и дождалась.

Понимаешь, какая верность?

– А ты и в армии побывал?

– А как же! Как любой нормальный мужик, – уверенно заявил он.

– Мозгов в универ не хватило поступить, да? – сочувственно спросила она.

– Почему же? Я отучился.

– А как в армию загремел?

– Ну… после того, как уже диплом получил.

– А где вы с ней познакомились?

– А там и встретились. В универе. На старших курсах.

– Романтично. Но банально, – усмехнулась она.

– Может и банально. Но в любви сложности не нужны. Там все просто. Любишь, заботишься, ждешь… или нет. А все остальное – красивые истории встречи, признания в любви на крыше небоскреба, предложение на колене с бриллиантом в три карата на пляже в Дубае – все это шелуха. Приятно, если она есть, но если нет, то не страшно. Главное, чтобы любовь была, я так считаю.

– Главное, чтобы она тоже так считала, – ехидно улыбнулась девушка.

– Ты на что намекаешь? – нахмурился он.

– Так… ни на что, – загадочно и нарочито невинно ответила она.

– А вы… с мужем как познакомились? – спросил он после некоторой паузы.

– А он меня спас. У меня свело ногу в холодной воде, и я стала тонуть. А он заметил, бросился в море и вынес меня на руках. Кстати, в том самом Дубае.

– Холодная вода? В Дубае? – скептически нахмурился он.

– А что? Думаешь, там всегда лето и жара?

Он неопределенно пожал плечами и промолчал. Девушка продолжила:

– Потом был конфетно-букетный период. Только он дарил не конфеты. Однажды машину с бантиком к моему дому привез, представляешь? Большой такой красный бант на крыше! Ну как тут устоять? И медовый месяц на Мальдивах.

Он слушал и кивал с таким выражением лица, что девушка напряглась:

– Что? Твоя рожа прямо кричит о том, как тебя это все возмущает.

– Нет. Вовсе нет. Ты прекрасно иллюстрируешь мою мысль.

– В смысле?

– Ты еще ни разу не сказала, что его любишь.

– Люблю. Конечно, люблю!

– А что ему даешь ты?

– Ты о чем?

– Ну он тебе машины, Мальдивы, прочую шелуху. Это понятно, недостаток в виде неумения выражать чувства и проявлять заботу компенсирует тривиальными штампованными подарками. А ты-то ему в ответ что?

Она задохнулась от возмущения:

– Умеет он выражать чувства! Просто у тебя взгляд на все как у нищеброда. Если не можешь позволить себе такие подарки, то автоматически начинаешь принижать тех, кто на это способен!

– Возможно. Но ты так и не ответила, – спокойно возразил он.

– Я ему дарю свою любовь. И ему этого достаточно! – возмущенно фыркнула она.

– Ясно, понятно, – кивнул он.

– Что? Ты опять киваешь с таким лицом!

– Каким?

– Как будто считаешь меня дурой.

– Нет. Вовсе нет. Скажи, а что ты в нем ценишь?

– В смысле?

– Ну… вот это вот все: подарки, поездки, или что-то еще? Чем он тебе нравится?

– Глупый вопрос. Конечно, я ценю его душу и богатый внутренний мир. Ты сейчас придираешься. Просто у восточных мужчин столько темперамента, что они его выплескивают везде. И в виде постоянных подарков тоже.

– Восточных?

– Да! Он дальний потомок турецкого султана, между прочим. В нем эта порода сразу видна.

– Ты же говорила, что он голубоглазый блондин.

– Ну… я тогда соврала, – девушка от неожиданности заметно растерялась.

– Тогда или сейчас? Или вообще все это время? Хоть одно слово правды-то прозвучало?

Она судорожно вздохнула, ее губы задрожали.

– Гад! – заявила она и снова убежала по лестнице наверх.

На сей раз он не стал ждать, а сразу пошел следом.

Она хлопнула дверью, пока он еще поднимался, поэтому он подошел к ее комнате, сел на пол, прислонившись спиной к дверному косяку и громко заговорил:

– Я тоже не лучше. Я тебя обманул не меньше. Нет у меня никакой невесты. Сочинил все. Можно сказать, в отместку. Меня так возмутил твой муж, что решил придумать себе тоже что-то такое, чтобы не выглядеть лохом.

– Почему? – раздался голос из-за двери.

– Что почему?

– Почему он тебя возмутил?

Он замялся.

– Ну… не знаю. Мне стало неприятно.

Дверь комнаты открылась. Девушка стояла на пороге. Он взглянул на нее и вздрогнул: ее внешность менялась на глазах. Волосы посветлели на тон и стали каштановыми и доставали теперь только до плеч. Глаза оказались вовсе не темными, а зелеными. Да и губы утратили лютую яркость и стали куда симпатичнее. И вообще ей теперь на вид было не двадцать с большим увесистым хвостиком, а едва ли восемнадцать.

– Почему тебе стало неприятно? – спросила она по инерции и, взглянув на него ойкнула. – Что с тобой?

– А что со мной? – он посмотрел на свои руки и расстроенно вздохнул.

Брутальная мускулатура таяла как прошлогодний снег в мае.

– Понятно. Видимо, то же, что и с тобой, – горько ухмыльнулся он.

Девушка пулей нырнула обратно в комнату, где у туалетного столика было зеркало.

– Черт! – раздалось из-да двери.

– Согласен. Я тут впервые себе нравился, – вздохнул он и поднялся.

– Я тоже! Всегда завидовала Мартише Адамс. Ее стилю, манерам и прочему. А тут вдруг стала на нее похожа, как и хотела.

– То есть тебя и не Мартиной зовут, да?

Девушка вышла к нему в холл.

– Да. Только не спрашивай настоящее имя.

– Ты его тоже не помнишь? – спросил он, глядя в ее умопомрачительные зеленые глаза.

– А ты… не Михаил, да?

Он кивнул:

– Придумал на ходу. Типа медведь – здоровый, сильный там и все такое.

– Тебе это имя совсем и не шло. Невелика потеря.

– Ты знаешь… из тебя тоже Мартина так себе. Теперь… ты гораздо лучше.

Она улыбнулась, и он с радостью обнаружил, что на ее щеках от улыбки, оказывается, появляются ямочки.

– Правда? – спросила она.

– Правда, – кивнул он и тоже улыбнулся в ответ.

– Знаешь… я тоже рада, что тебе не тридцать, как казалось вначале. А… сколько? Восемнадцать?

– Семнадцать, – вздохнул он.

– О… и мне тоже.

После некоторой паузы он спросил:

– А ты все это вот серьезно фантазировала? Машины, Мальдивы? Ты реально считаешь, что жить надо так?

– Я просто хотела тебя позлить. Ты меня так бесил с этой своей невестой! Невозможно просто. Вот я и придумала максимально мерзкий образ, – засмеялась она.

– А я честно говорил. Ну не про то, что невеста есть, а про то, какими хотел бы видеть наши отношения.

– Наши? – ухмыльнулась она.

Он густо покраснел.

– Ну не в том смысле. Наши с невестой. Которой нет. Ну гипотетически… – он замялся.

Она пристально смотрела на него.

– Хотя… почему нет? Может быть и наши, – он неожиданно смело взглянул ей в глаза.

Настала ее очередь смущаться.

Она отвернулась и посмотрела в витражное окно лестницы.

– Как ты думаешь, что все-таки с нами случилось?

Он вздохнул.

– Не знаю. Думаю, ты тоже мало о себе помнишь. Какие-то отрывки, как осколки.

– Как будто ускользающий сон, – подсказала она.

– Точно! Когда просыпаешься и остается только ощущение от сновидения. Что-то было крутое. Приятное, или наоборот. Пытаешься вспомнить, и только какие-то кусочки…

– Которые утекают песком между пальцев, – добавила она. – Я вот помню, что всегда хотела рисовать. А мне постоянно что-то мешало. Но вот что – не помню.

– Поэтому тут стоит мольберт?

– Наверное. А ты? О чем мечтал?

Он пожал плечами:

– Видимо, ни о чем конкретном, раз вспомнить не могу.

– Пойдем вниз. Посмотрим на ту комнату. Вдруг ассоциации будут? – предложила она.

Они спустились на первый этаж и подошли к кабинету На этот раз у мольберта появилась палитра с красками, но письменный стол был по-прежнему пуст.

– Знаешь… если подумать, то прожить с тобой тут, в этом доме, целую вечность уже не кажется плохой идеей, – сказал он, стоя к ней спиной, чтобы она не увидела, как он опять покраснел.

Он подошел к полкам.

– Я помню, что любил читать. Много читать. Проглатывал книги одну за другой. Мать ругалась, отнимала смартфон, где я не играл, как все нормальные дети, а читал. А потом находила меня с фонариком под одеялом с очередным томом.

– А я маму не помню. Наверное, это неправильно, но не помню вообще. И папу тоже. Только один осколок. Он настоял, чтобы я поехала в этот чертов лагерь и повез меня туда чуть ли не насильно. Я была очень зла. Но почему? И что за лагерь?

– Помню! – воскликнул он. – Я тоже ехал в лагерь. Только у меня все наоборот – родители были против, но я настоял. Поставил ультиматум, что откажусь поступать куда-либо, если не пустят. Они говорили, что октябрь, какой отдых, пропущу учебу, как потом экзамены… а я в итоге все равно поехал. Собрал демонстративно вещи и сел в автобус…

Они посмотрели друг на друга.

– Вот оно. Общее, – прошептала она.

– Хорош лагерь оказался, – растерянно тихо произнес он.

– Ты очнулся в автобусе…

– А ты в машине. В которой тебя вез отец, – добавил он.

Вспышка внезапно нахлынувшего воспоминания накрыла их обоих одновременно, и они вздрогнули.

– Авария, – прошептал он.

– Удар. Сначала машину закрутило, а потом что-то ударило сбоку. Там, где я сидела… – воскликнула она.

– Водитель автобуса что-то закричал. Потом удар, грохот. Невесомость и снова удар. Вода… вода со всех сторон… – завороженно произнес он.

Они замолчали, глядя друг на друга.

Неожиданно он взял ее за руки.

– Не бойся, – прошептал он, глядя на ее расширенные зрачки.

– Мы что, умерли? – растерянно спросила она. На ее глаза начали наворачиваться слезы.

– Не плачь. Не так уж нам сейчас и плохо. Но вообще похоже на то. Это… многое объясняет.

– Что? – автоматически спросила она, вытирая слезы ладонью.

– То, что мы тут уже кучу времени, а до сих пор не захотели есть. Смотри – есть кухня, но нет ни еды, ни воды. Эти монстры на улицах. Сегодня ночь Хеллоуина. Сама говорила. Только, похоже, мы часть этого самого праздника нежити.

– В смысле?

– Ну… как привидения. Вроде того, – он постарался улыбнуться.

– Мы что, в аду?

– Ты знаешь… этот дом для меня вовсе не выглядит адом. Особенно, когда ты рядом, – уверенно сказал он.

– А наверное, мы должны были встретиться… при жизни, – неожиданно мечтательно произнесла она. – Ехали-то в один и тот же лагерь.

– Тогда там я бы точно тебя заметил, – кивнул он.

– А я тебя. Обидно…

– Ну… мы в итоге все равно вместе, – он улыбнулся.

Она робко улыбнулась в ответ.

«Взуууммм», – раздалось из гостиной.

Они, продолжая держаться за руки, вошли в большой зал. Огромные врата медленно открывались, но что за ними находится, было сложно различить – настолько яркий свет бил с той стороны.

– Что там, как ты думаешь? – спросила она.

– То, что захотим. Этот дом, например. Две детских комнаты. Мальчик и девочка, да?

– И мы вместе? – спросила она.

– И мы вместе. Обязательно, – кивнул он. – Иначе зачем это все? – он обвел рукой вокруг.

– Тогда пойдем скорее? – улыбнулась она.

Он кивнул, и они вошли в свет.

Алиса Бодлер

«Элиас»

Каким ты был для меня, Элиас?

Любящим, верным и нежным? Тем, кто всегда знал, чего я хочу.

Каким ты был для меня, Элиас?

Холодным, колючим и чуждым? Тем, кто всегда знал, чего я боюсь.

В день нашей встречи ты говорил о том, что находится за гранью. Рассказывал о Мире «под нами», что полнится страхами и утопает в густой безграничной тьме.

Ты собирался победить ее своим светом.

В день нашего прощания ты не хотел говорить мне ни слова. Ушел, посвятив себя миссии, что была предначертана тебе судьбой.

Ты сделал шаг, и Мир забрал тебя, утянув в свою тень.

Ты обещал, что однажды вернешься, Элиас.

* * *

ОКТЯБРЬ

Лаура стояла напротив старого, пыльного шкафа в дальнем закутке коридора на вилле Имедема. Уже пять месяцев прошло с тех пор, как эмм[22][Прим. автора – на эстонском, свекровь.] Серафима отодвигала его и записывала что-то на белой, сокрытой за никому ненужным предметом мебели, двери.

«Что-то», как она теперь знала – было именем.

До боли знакомым ей именем, вокруг которого все последние месяцы и строилась ее жизнь.

Лаура встретила Элиаса Грэма во время Кадрипяева. В конце холодного месяца ноября, когда юные девы надевали не по погоде легкие белые платья, усыпали волосы цветами и рисовали на щеках яркий румянец. Они ходили по соседским домам плавным строем, колядовали, пели песни и несли благие вести о семейном благополучии.

Тогда Лаура не знала, что Кадрин день одарит ее бесценным подарком.

Так же, как и не знала о том, что однажды подарок придется вернуть, оставив лишь часть.

Две части.

Одна из которых была способна изменить все.

* * *

НОЯБРЬ

Колядование в доме Грэмов – в последнем доме из списка вилл, что предстояло посетить – шло замечательно.

Наряженные девушки привычно пели, приплясывали и гадали… Лишь иногда смущаясь и отводя свои прекрасные юные лица от местных хозяев: сын доброй и щедрой женщины Серафимы, Элиас Грэм очаровывал всех.

Темные, беспорядочно лежащие кудри, яркие выразительные глаза, худоба и высокий рост. Непривычная для эстонского Ихасте наружность удачно отличала его от других, сплошь светловолосых и загорелых от работы с землей, парней. Элиас всегда улыбался, задорно шутил и громко смеялся. И мог быть душой компании, если бы только сам этого захотел.

Но он предпочитал сторониться. На общих вечерах, прогулках, в церкви и даже когда-то давно в единственной в Ихасте школе Элиас прятался за невидимой границей, которую выстроил сам еще в детстве.

С тех пор он никогда ее не переступал.

Добровольная обособленность в столь крепко сплоченном обществе маленького поселения пугала. Ведь для нее, как казалось окружающим, не было никаких причин.

– С мамашей его что-то не так. – шептала Лауре подруга Хельга, когда девушки ждали своей очереди для того, чтобы принять в подарок от Серафимы пряжу, нитки и бисер для рукоделия. Так выражали благодарность в Кадрин день. – От того он и один в свои тридцать с хвостом, с такой-то наружностью. Вот так говорят! А потому – не заглядывайся.

– Я и не заглядываюсь… – краснела Лаура и отводила глаза от Элиаса. – Что ты придумала!

– Ага, конечно, Лаура, – язвила Хельга. – Значит, это он выпучил свои глаза на тебя.

То было правдой.

Стараясь тепло принимать всех собравшихся на вилле гостей, обычно чурающийся общества Элиас сверлил взглядом Лауру. И, помогая матери раздавать подарки девушкам, без всякого сомнения ждал лишь ее одну.

– Меня зовут Элиас. – только и сказал молодой хозяин дома, стоило Лауре приблизиться к Серафиме.

– Я знаю, – неловко промолвила девушка и взяла из рук матери Элиаса моток сиреневой пряжи. – Я… я Лаура.

– Тебе повезло, Лаура, – улыбнулся Элиас, поглядывая на клубок. – Это мой любимый цвет.

С тех пор Элиас Грэм дежурил у дома Лауры беспрестанно.

* * *

ДЕКАБРЬ – МАРТ

Он добивался ее внимания причудливым образом. И делал это настойчиво, не давая Лауре ни времени, ни права на отказ. Дарил странные подарки: сплошь глиняные статуэтки, тотемы и антикварные побрякушки. Подкладывал письма, где рассказывал о других мирах, о запретных местах и загробной мистике. Баюкал жуткими сказками, напевая в ночи о темной миссии, преодолении зла и связи между любовью и смертью.

Лаура росла без отца.

А такому, как Элиас – особенному, преданному и настоящему – хотелось доверить все то, что болело и не было излечено. Все то, что никому и никогда нельзя было сказать.

Родство двух сердец росло, несмотря на злобу ближнего круга.

– Отвратительное существо. – проговорила Хельга, увидев однажды подаренную Элиасом статуэтку. – Кто это вообще такой?

– Ты что, подруга, совсем позабыла традиции? – рассмеялась влюбленная Лаура. – Это Туу-ни. Властитель царства «под нами». Повелитель мертвых! Элиас хорошо знает все эти легенды и говорит, что в них много правды. Только подумать, он рассказывает мне столько всего! Он невероятно умен.

– Такой себе божок, – хмыкнула Хельга, брезгливо отставляя мистическое воплощение загробного царства. – Такой себе подарок для девушки! Может уже и не в мамаше-то дело, а в нем? Взрослый детина, а тащит тебе лишь игрушки.

– Зависть, Хельга, порочна и губительна, – обиделась Лаура. – И не стыдно тебе? Элиас заботится о матери, доме, земле…Твоему лентяю Хуго только в пример.

– Мой Хуго пусть и лентяй, да сказки не рассказывает, – покачала головой подруга. – Смотри, как бы не обернулась и любовь его выдумкой, как суть да дело подойдет.

И несмотря на злословие «суть да дело» подошли очень быстро.

Так быстро, что Лаура сама не могла того ожидать.

– Моя Лаура, – сказал как-то Элиас в начале весны во время вечерней прогулки у опушки леса. – Станешь ли ты моей навсегда?

– Ох, Элиас! – только и успела воскликнуть Лаура до того, как он опустился перед ней на колено.

– Пожалуйста, Лаура, – взгляд его отчего-то казался жалобным. – Совсем мало времени осталось. Но я хочу и должен провести его с тобой.

– О каком времени ты говоришь, Элиас? – занервничала девушка. – И что с тобой стряслось?

– Пожалуйста, Лаура. Я все расскажу тебе, если только ты согласишься.

Сердце ее трепетало.

Предвкушение счастья с тем, кто стал опорой и светом, кружило юной Лауре голову. Заставляло забыть о вопросе, что она задала. Любые невзгоды можно пережить, если только тот, кого ты любишь, рядом.

Так подумала Лаура. И согласилась.

* * *

АПРЕЛЬ

У Грэмов не было пышной свадьбы и не было даже гостей, но и к лучшему. Как говорил Элиас, – лишь так они могли сосредоточиться друг на друге. Лишь так они могли быть предоставлены сами себе.

И лишь так он мог рассказать ей всю правду.

В их первую ночь они не предались страсти.

Чуть только порог их новой семейной спальни был пересечен, Элиас переменился.

– Я должен сказать тебе все, – горячо шептал он, прижимая к себе Лауру, целомудренно целуя ее в висок. – Я должен сказать сейчас, пока не стало слишком поздно.

Лаура тяжело вздохнула.

А Элиас заговорил твердо и чувственно, делая паузы лишь для того, чтобы молодая жена могла усвоить услышанное.

– Этот дом особенный, моя Лаура, – шептал муж. – Эта вилла стоит на рубеже миров, обязанная своей стойкостью кровавой сделке, что заключила женщина Вирве из моего рода.

– Что? – улыбнулась Лаура. – Ты что же, шутишь так, Элиас? Издеваешься надо мной?

– Совсем нет, любимая, – Элиас взял жену за руки. – И я говорил тебе об этом раньше. Но ты должна знать, что все мои слова, все, что ты слышала до этого, не мрачная сказка. Все это – реальность, в которой я жил. В которой нам с тобой предстоит жить и бороться.

Губы Лауры дрогнули. Она попыталась сбросить ладони мужа с своих, но тот лишь обвил ее пальцы крепче.

– Много лет назад, любовь моя, после войны, землю Ихасте заливали реки крови. Члены моей семьи были в числе первых, кто хотел поселиться на территории, которая тогда принадлежала мертвым, и за то была обязана поплатиться. Каждая новая семья должна была отдавать Тууни всех мужчин нашего рода до тридцати пяти лет. И миссия эта – вся целиком – ложилась на плечи наших женщин…

– Замолчи! – оторопело прошептала юная жена. – Это все чушь…Замолчи!

– И кровавый долг Тууни, Лаура, еще не оплачен. Условия сделки действительны до сих пор.

Элиас помедлил.

– Совсем скоро, Лаура, я буду должен отправиться туда, как и все мои праотцы. Моя мать не позволит отказаться от миссии и выполнит свою работу. Но знай, что следом за ней это дело…Теперь оно станет и твоим.

Невинное тонкое тело Лауры покрылось мурашками, съежилось и затряслось. Она не понимала смысла происходящего, не верила в то, что говорил ее муж. И липкий ужас настигал ее тяжелой волной, накрывавшей ее с головой, единя со своей темной сутью.

– Ты…Ты издеваешься надо мной… – дрожала девушка. – Ты…говоришь все это специально…Ты сумасшедший…

– Нет, Лаура, – серьезно ответил муж. – Я говорю правду. Не для того, чтобы напугать тебя, а чтобы мы вместе смогли отменить предначертанное. Ты нужна мне в предстоящей схватке. Мы можем остановить все это, но только вместе.

Лаура наконец вырвала руки из цепкой хватки и вскочила с постели. Теперь ужасный гнев переполнял ее.

Да как он смел говорить это сейчас?!

В ту ночь, когда супруги должны были предаваться любви и клясться друг другу в вечной преданности, он вещал ей о смерти…О собственной смерти, о тяжком бремени, о том, что не должно было касаться ее! Совсем не о том, на что она давала согласие, совсем не о том!

– И ты решил сказать все это после свадьбы, Элиас?! – кричала Лаура. – Ты что же, связал нас узами брака лишь для того, чтобы испортить мне жизнь, затянув в безумие своей семьи?! Почему же ты не сказал мне обо всем раньше?! Насколько же ты ненавидишь меня?!

– Я люблю тебя, – с горечью произнес Элиас. – Но, если бы я сказал тебе раньше…

Поднявшись с места, он обнял жену за талию и притянул к себе. Правую ее руку, ту, где сияло золотое кольцо, он бережно, точно хрупкую птичку, взял в свою ладонь. И горячо прошептал в ее пальцы:

– …Разве бы ты не ушла?

* * *

МАЙ

Супружеская жизнь с Элиасом залилась мрачным чернильным пятном, оставив лишь крошечные просветы. Именно в них проникала былая нежность, любовь и страсть, ныне казавшиеся тусклым откликом прошлого, оставшегося далеко позади.

Муж Лауры становился с каждым днем все безумнее.

– Я нашел новый выход! – то и дело твердил он, притаскивая в дом все более чудные артефакты. – Я должен попробовать…

Попытки Элиаса повернуть вспять то, во что его супруга верила отнюдь не до конца, были бесконечны и занимали все его время.

К ужасу Лауры, эмм Серафима верила в семейную легенду ничуть не меньше сына и подтвердила все его слова. И кроме того, пыталась убедить молодую невестку в том, что все происходящее держится в рамках традиций.

– Та смерть, которой ты боишься – отнюдь не смерть, – качая головой, говорила она. – Элиас всегда будет с нами, но лишь по ту сторону.

– Но он не согласен с этим… – пыталась спорить Лаура. – И называет это кровавым долгом. Разве же так говорят о чем-то, кроме смерти, мама?

– Это твоя судьба, – пространно отвечала Серафима. – И его тоже. Ничего не попишешь.

– Но вы его мать! – распалялась девушка. – Я бы никогда не поступила так с собственным сыном!

Эмм улыбалась, но больше не говорила ничего. Возможно, в словах злословицы Хельги лежало зерно истины?

Каждый день Лаура пыталась образумить мужа. В ее голове крепилась мысль о том, что виной помешательству Элиаса является внушение матери, но не более того…Ведь еще совсем недавно, в начале весны, она видела его другим! Она знала, каким он был на самом деле, и знала, что заставляет его сходить с ума.

Она могла положить конец всему этому. Нужно было лишь покончить с верой Элиаса в устаревшие, мрачные, чудовищные семейные байки.

– Мы должны уехать! – настаивала она. – И ничего не случится! Мы просто уедем, и все…Твоя мама просто внушила это тебе, Элиас, но ничего-ничего не случится! Она просто боится тебя потерять, вот и все!

– Бесполезно, любимая, – отвечал Элиас, улыбаясь и неустанно листая старые безликие книги. – И поздно уже. Совсем скоро время придет.

– Но так не может быть! – плакала Лаура. – Не должно быть! Мы только обручились, Элиас! У нас даже нет детей.

– Обязательно будут, – успокаивал он жену. – Если только ты согласишься мне помочь.

– Но я не могу помочь тебе побороть то, чего нет, любимый! Я клянусь тебе, что тебя губит любовь эмм…Она осталась одна и боится встретить так старость. У нее никого не осталось, поэтому она запугивает тебя!..

Однажды Элиас разозлился. Чуть услышав жестокие слова жены о Серафиме, он бросил свои дела и налетел на Лауру, будто хищный зверь. На глазах девушки он тянулся вверх от злости, превращался в чужого, холодного монстра со сверкающим взглядом и когтями вместо рук, что терзали ее белую тонкую шею.

Таким она видела мужа теперь.

– Я больше не намерен слушать эту чушь про свою мать! – кричал он. – Я привел тебя в нашу семью, и ты обязана чтить ее, как собственную, Лаура! У нее никого нет?! То-то и оно, дорогая! Спроси ее, где мой отец! Спроси ее, где мой дед, где ее брат! Где они все, Лаура?! Не хочешь ли ты сказать, что она лишила себя всей мужской опоры добровольно?!

– Я не… – хрипела девушка, пытаясь снять ладонь монстра со своей шеи. – Прости… Прости меня…

Услышав последнее, Элиас стал собой. Глаза его покраснели, губы дрогнули. Лаура видела, как он уменьшился, как снова стали нежными его руки, как ослабла хватка, как смягчилось лицо…

– Если ты не веришь… – не сдерживая слез, шептал Элиас. – после всего, что я рассказал тебе… После всего, что показал… После всего, что ты узнала… Не помогай мне. Просто жди.

Лаура попыталась обнять мужа, но тот лишь отступил назад и отвернулся.

– Ты разбила мою надежду на то, что этот страшный круг прервется. Но сделала свой выбор и имеешь на него право. – мрачно заключил Элиас. – Только наша любовь могла разрушить все это. Только благодаря нашей любви я мог остаться с тобой, как ты и хотела. Как хотел я.

С этими словами Элиас вздрогнул.

– Прости, что был груб. Твое решение ничего не меняет. Я люблю тебя и буду любить. На этой стороне или на той – значения не имеет.

– Элиас! – воскликнула Лаура, утирая слезы. – Пожалуйста, поверь, что все будет в порядке… Пожалуйста, поверь!

– …Я оставлю тебе прощальный подарок, Лаура. Подарок, о котором ты просила. – уже не слыша слов возлюбленной, пространно сказал Элиас. – Его нужно хранить и защищать.

Лаура затихла.

– Но, если я узнаю, любимая, что твое неверие превратилось в злость и обиду и стало угрозой, я появлюсь пред тобой вновь. Появлюсь и встану на защиту, Лаура, чего бы мне это ни стоило.

* * *

Элиас сдержал свое обещание.

В начале лета Лаура узнала о том, что ждет ребенка.

Но эта новость не могла скрасить мрачные мысли девушки о том, что до тридцать пятого дня рождения Элиаса оставалось всего несколько дней.

Даже если страшного кровавого долга и не существовало, муж был настроен так серьезно, что, казалось, был готов устроить расправу над собой в нужный срок сам.

Серафима жалела невестку, но Лаура только сильнее злилась.

– Мы все проходили через это, – качала головой свекровь. – Пройдет время, ты успокоишься. Будешь воспитывать чадо. И все будет хорошо.

– Как цинично то, что вы говорите, мама, – устав от черной тучи, что повисла над семьей, Лаура уже не плакала. Она чувствовала себя пустой и уставшей. И отвечала без сил. – Лишившись отца, лишившись мужа, вы с готовностью пророчите то же своему сыну. И будь он проклят, этот долг, даже если он есть. Вы могли не уродовать Элиаса. Но вы напугали его до чертей, и он помешался.

– Что же, по-твоему, я должна была сделать, доченька? – поджала губы Серафима. – Неужто ты думаешь, что человек всемогущ?

– Я знаю лишь то, что за своего ребенка я бы поборолась.

Проуа* [Прим. автора – эстонский аналог для «миссис»] Грэм лишь горько усмехнулась.

– Все мы так говорили. Вот только сделать ничего невозможно, дочка, и не будет возможно никогда. Веришь ты или нет – он уйдет. Как ушел мой отец, муж и брат. И исключений не будет.

– Вы не только циничны, но и жестоки, мама, – тихо ответила ей девушка. – А если внутри меня мальчик? Ваш будущий внук?

– Ответ тебе известен, Лаура. Твое отрицание в качестве уплаты Тууни не примет. И если ты хочешь растить ребенка здоровым, прими то, что приняла я. Он не умрет, Лаура. Он уйдет. Уйдет далеко, но, возможно, однажды вернется. В этом и есть мой смысл жить.

Недели шли, и Элиас виделся с Лаурой все реже.

Теперь днем и ночью он отправлялся в лес, возвращаясь лишь для того, чтобы переодеться. Элиас грустно улыбался своей жене, мягко целовал ее в висок и уходил снова.

Он сдался и больше не искал способа избавиться от миссии, в которую верил. Он был готов уйти.

Однако накануне дня его рождения случилось настоящее чудо.

Элиас вышел на кухню к завтраку, одетый в белую рубашку, красивый выходной сюртук и новые черные брюки. И, сев за стол, очаровательно улыбнулся Лауре. Таким она узнала его тогда, в Кадрин день.

– Вы знаете, сегодня я проснулся со странным чувством, – сказал он улыбаясь. – Как будто бы у нас, любимая, будет не один, а сразу двое малышей.

– Ну… – помедлила приятно шокированная жена. – Это ты, конечно, ловко придумал. Я на такое не соглашалась, Элиас!

Он рассмеялся.

Неужели тучи, наконец, отступили?

Неужели он наконец понял, что ничего не произойдет?

– Тогда… – присоединилась к разговору Серафима, взяв Лауру за руку. – Вам, дети, нужно придумать ребятам имена.

Элиас хлопнул в ладоши.

– День рождения завтра у меня, так что мне и выбирать.

– Ну, Элиас… – шутливо надулась Лаура.

– Выбирайте вместе, – хохотнула Серафима. – Сам же сказал, что их будет двое.

– Если будет девочка… – Элиас отпил горячий кофе из кружки. – Будет Эльга. И ласково – Элли. Хочу, чтобы ее имя было похоже на мое.

– Тогда будет справедливо, чтобы мужское имя было похоже на имя Лауры. – кивнула Серафима. – Какое ты хочешь, дочка?

Губы Лауры дрогнули. Нет, мальчика она не хотела совсем.

– Я тоже думаю, что будет девочка, – глядя в пол, быстро проговорила она. – Пусть будет Эльга, имя просто замечательное.

– И все же, мы не можем исключать возможности появления внука, – проуа Грэм сжала руку девушки крепче. – Ну, давай же, какое мужское имя на «Л»?

Лаура подняла глаза на мужа и все поняла.

Нет, никакого просвета не было видно.

Ему не стало лучше.

Он не перестал верить.

Элиас пришел попрощаться и выбрать имя для ребенка заранее.

Потому что знает, что никогда его не увидит.

Боже, что же он собирался сделать с собой?!

– Л-Лембит… – чувствуя, как комок в горле начинает душить ее, хрипло произнесла Лаура. – Лемми…

– Элиас-Элли, Лаура-Лембит! – перестал улыбаться мужчина. – Так и будет, любимая. Хорошо.

Поднявшись с места, он кивнул матери.

А затем взял жену на руки и покрепче прижал к себе.

– Пожалуйста!.. – прошептала Лаура, больше не сдерживая слез и плача навзрыд. – Господи, пожалуйста…

– Любимая, – серьезно проговорил Элиас, прижавшись к макушке жены. – Тебе нельзя так плакать. Пойдем.

– НЕ НАДО, ЭЛИАС! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО!

Но он поспешил отнести свою жену в их спальню.

Последнее, что она помнила о том дне, были нежные прикосновения мужа к ее лицу.

* * *

ИЮНЬ

Лаура проснулась от холода, пробирающегося под легкую ткань ее домашнего платья. За окном еще было темно. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как Элиас донес ее до постели на руках, и боялась. Отчаянно боялась посмотреть на часы и узнать, что «завтра» уже наступило. В дверь постучали, и Лаура поспешила сесть на кровати.

С порога на нее смотрела заплаканная Серафима. Она вытирала слезы полосатым платком.

– Он просил не будить тебя. Но я знаю, что ты хочешь попрощаться.

Лаура почувствовала, как воздуха в комнате стало меньше. Горькое, колкое чувство заполняло ее грудную клетку, медленно пробираясь наверх. Отчаяние и боль захватывали сознание, мутили взор и заставляли конечности подрагивать.

Это произошло.

Это происходит прямо сейчас, в эту секунду.

– …но я знаю, куда идти. У опушки леса есть упавшие деревья, покрытые мхом. Если ты побежишь сейчас, то настигнешь его там, Лаура.

Не медля ни секунды, она поднялась с постели и надела тапочки. Думать о подходящей одежде и обуви не было ни времени, ни сил. Миновав плачущую проуа Грэм, Лаура выбежала на улицу и понеслась от виллы Имедема прочь, в глубину ночи.

Она знала, о каком месте говорила Серафима: Ихасте был слишком маленьким для того, чтобы к ее годам не знать здесь каждый уголок. Она летела быстрее ветра, глотая летний воздух, задыхаясь от слез, осознавая то, что могла совершить ошибку. Что, если бы она поверила ему? Что, если бы вместе, читая эти глупые старые книжки, они смогли бы найти ответ?

Что, если ее неверие, в действительности, сыграло с ней злую шутку?

Нет, все должно было произойти так.

В ней не было достаточно смелости.

В ней не было достаточно силы.

Она никогда бы не справилась.

Она бы подвела его и сделала только хуже.

Серафима была права в том, что человек отнюдь не всемогущ. Он слаб, ненадежен, труслив. Он пуст, глуп и потерян и бродит во тьме все года, что щедро дарованы ему кем-то сверху.

Мы не можем ничего изменить.

И Элиас не смог бы.

Достигнув упавших деревьев, о которых говорила проуа Грэм, Лаура остановилась. Вдалеке, в густоту леса медленно, но уверенно входил знакомый, высокий и худой силуэт.

Элиас пел.

Прощаясь с реальностью и погружаясь в неизвестное, он тянул слова той самой старинной народной песни, что когда-то, уже почти в прошлой жизни, пела его возлюбленная в Кадрин день, впервые оказавшись на проклятой вилле Имедема.

Странник, эй, странник, эй, песнь твоя.

Разреши, странник, мне петь для тебя.

Слышу, странник, я тебя и пою.

О потери всех, кого люблю.

Будем мы с тобой порознь теперь.

В мир, тебе доступный, мне закрыта дверь.

Охрипнув от бега, Лаура что есть силы окликнула мужа:

– ЭЛИАС!

Он обернулся, но не остановился. Вьющийся среди высоких стволов мрак поглощал его, затягивая своими огромными лапами.

Элиас улыбнулся.

– ЭЛЬГА! – прокричал он ей в ответ. – ЭЛЬГА СДЕЛАЕТ ЭТО!

И исчез.

* * *

Лаура вернулась домой лишь к утру.

Обессилевшая от слез, пережитого горя и физической нагрузки, она прокричала:

– МАМА!

Серафима не откликнулась.

Лаура заглянула на кухню, в гостиную, комнату, которую занимала проуа Грэм, и даже постучала в общую ванную. Везде было тихо.

Единственным местом, куда Элиас запретил ей входить, был коридор. По словам мужа, он вел в пустую, запущенную и давно забытую часть дома. Вполне возможно, что эмм переживала произошедшее там, предпочитая уединиться.

Не чувствуя ног, пошатываясь и подрагивая, девушка побрела вперед в глухое и темное пространство, забитое коробками, обломками мебели и прочим мусором, который копился здесь годами.

Коридор вел мимо множества дверей, но ни одна из них Лауре не поддавалась. Она все шла и шла, пока, наконец, не увидела шкаф и открытую белую дверь.

За ней стояла проуа Грэм и что-то писала. Прямо по деревянной поверхности, покрытой облупившейся краской. Дверь не вела никуда и больше напоминала хранилище для макулатуры. Приглядевшись, Лаура увидела, что в проеме ровными стопками хранились маленькие записные книжки. Но рассмотреть их получше не удавалось, так как Серафима загораживала собой содержимое кладовой.

– Мама… – прохрипела Лаура. – Я звала вас. Что вы делаете здесь?

– Записываю имя, – тихо ответила свекровь. – Ты успела увидеть его?

– Да… – девушка сглотнула. – Зачем вы пишете его имя здесь?

Проуа Грэм открыла дверь пошире и пригласила Лауру к себе. Но стоило ей подойти ближе, как у нее пропал дар речи. Вся деревянная поверхность была исписана сверху донизу. Имена – старые, новые, известные и редкие…Мужские имена заполняли добрую половину двери, и страшный список завершало родное и теперь навсегда утерянное:

Элиас

Лаура закрыла рот рукой. Потеря настигла ее новой волной осознания.

– Имя утрачено, – прошептала Серафима. – Но человек больше, чем имя.

– Но человек не всемогущ… – добавила Лаура, чувствуя, как на опухшие глаза вновь наворачиваются горькие слезы. – И ничто ему не подвластно.

– Я так считаю, – пожала плечами женщина. – Привыкла считать. Но кто знает? Я верю, что однажды они вернутся. И это значит, что ветер может перемениться. Серафима глубоко вздохнула и захлопнула белую дверь.

– Да кто ж его переменит? Знать бы нам всем.

«Эльга. Эльга сделает это», – услышала Лаура голос своего мужа.

Герман и Тамара Рыльские

Ямаец в доме

В читальный зал городской библиотеки набилось чуть больше людей, чем тот мог вместить. Женщины разных возрастов сидели на стульях, банкетках и даже на широких деревянных подоконниках. Некоторые читательницы стояли в проходах, и почти каждая держала книгу в мягкой обложке. Как минимум в половине случаев это был последний роман Джины Лейн – «Ангел с поломанным крылом».

Джина уже закончила рассказывать о своём творческом пути и о новой книге (речь, обкатанная на недавнем конвенте в Атланте и на презентации книги в Нью-Йорке), и теперь пришло время вопросов. Руку подняла молодая девушка в белом платье и розовом шарфике – в одежде прослеживался намёк на главную героиню «Ангела с поломанным крылом». Перед ней на столе лежала стопка книг – явно фанатка, решившая разом подписать половину своей домашней библиотеки. Встречу вела Лора Финч, заведовавшая городской библиотекой Голд Ривер. По совместительству Лора приходилась Джине Лейн подругой детства.

– Да, спрашивайте, – Лора, одетая в подобающий библиотекарше строгий костюм, улыбнулась девушке в белом.

– Я не местная и приехала на встречу специально, когда прочитала о ней в интернете, – затараторила девушка. – Оказавшись в Голд Ривер, я словно перенеслась на страницы ваших романов. Вы действительно вдохновлялись этим местом, или мне показалось?

Джина бросила взгляд в окно, за которым тянулась главная улица городка, пересекавшая его из конца в конец. Поздняя осень – не время для туристов, и на Мэйн-стрит было пусто. Только ветер нёс вдоль витрин сухие жёлтые листья.

Сейчас название городка, где родилась и выросла Джина Лейн, звучало, как насмешка. Голд Ривер. Золотая река без золота и город без будущего. Сейчас он насчитывал около пяти тысяч жителей и выживал исключительно благодаря туристам.

– Голд Ривер является для меня неисчерпаемым источником вдохновения, – произнесла Джина. – Как и его жители. Если мои книги однажды удостоятся экранизации, лучшего места для съёмок я и представить не могу.

Публика, на девяносто процентов состоявшая из местных, одобрительно загудела. Джина не соврала – она действительно любила родной город. После окончания колледжа она могла запросто остаться в Нью-Йорке, но будущая звезда любовной прозы предпочла вернуться сюда, к огромным деревьям, чистому воздуху, звенящей тишине и провинциальному образу жизни. Голд Ривер словно нарочно был создан для тех, кто сделал литературу своей профессией. А ещё для пенсионеров, сдающих квартиры приезжим. Летом здесь можно было погрузиться в атмосферу Дикого Запада, побывать на родео и сфотографироваться с почти настоящим ковбоем. Дети под присмотром аниматоров с радостью играли в старателей, просеивая мелкий песок Голд Ривер, как это делали авантюристы начиная с 1799 года. В этот год миссионер Джеремайя Смит (памятник ему украшал главную площадь Голд Ривер) отыскал в реке самородок весом 31 грамм. Золотая Лихорадка, охватившая Северную Каролину, породила сотни городков, большинство которых давно исчезли с карты Америки. Возможно, в будущем эта участь ждала и Голд Ривер, но пока город как-то держался. И сейчас Джина Лейн была единственной местной знаменитостью.

«Вот увидишь, однажды тебе поставят прижизненный памятник рядом со стариком Джеремайей», – говорила Лора Финч.

Джина лишь закатывала глаза, слыша от подруги подобные высказывания. Идея этой встречи принадлежала Лоре. «Почему ты презентуешь книги в Нью-Йорке, Вашингтоне и Майями и обходишь вниманием родной город?!» – возмущалась она. Причина была проста. В свои тридцать лет Джина оставалась довольно застенчивой и не любила публичные выступления. Она бы вообще обходилась без интервью и презентаций, но контракт с издательством вынуждал её регулярно появляться на людях. Выступать перед незнакомой публикой было куда проще, а здесь, в Голд Ривер, она всех знала в лицо и каждого третьего по имени. Изображать знаменитость перед людьми, с которыми каждый день сталкиваешься в Волмарте, когда покупаешь продукты и туалетную бумагу – в этом было что-то ненормальное. Однако же Лора настояла на своём.

– Вы так красиво и правдоподобно описываете романтические сцены, – произнесла девушка в белом. – В этом тоже есть что-то из личного опыта?

– Скорее… нет, чем да, – произнесла Джина.

Её любовные романы выходили огромными тиражами в формате «покет бук» и пользовались бешеной популярностью у женской аудитории. На страницах её книг кипели нешуточные страсти. К сожалению, описывая любовные коллизии, Джина никогда не испытывала ничего подобного в реальной жизни. Занимаясь только карьерой, она так и не завела семью и жила одна в большом двухэтажном доме, оставшемся от родителей.

– Все мы мечтаем о безумной страсти, и те, кто пишут, и те, кто читают, – Джина натянуто улыбнулась. Подобные вопросы порой звучали, и у неё имелся стандартный ответ на такой случай. – Разница в том, что писатели умеют придать своим фантазиям структуру, оформить их в логичный сюжет. Мои книги не автобиографичны, если вы об этом.

Она могла бы добавить, что «не автобиографичны», это ещё мягко сказано. Джина была брюнеткой с ярко-голубыми глазами – необычное сочетание, привлекавшее мужчин, и отличалась миниатюрным телосложением. К сожалению, чаще всего на неё западали или потенциальные домашние тираны или законченные нарциссы. Мягкий характер и врождённую скромность Джины они принимали за слабость. «Ты ведёшь себя, как потенциальная жертва – говорила ей Лора. – Если не изменишься, так и проживёшь одна до старости!» По мнению Джины, это было лучше, чем связаться с очередным козлом. А романтики ей и в книгах хватало!

– Некоторые считают сентиментальную прозу литературой второго сорта. Вам не бывает обидно, когда слышите подобные мнения? – вопрос задала владелица небольшого кафе в центре Голд Ривер, имени которой Джина не помнила.

– Я думаю, по сортам можно делить кофе, а не литературу, – сказала Джина. – В любых жанрах есть книги, написанные плохо и хорошо.

Хозяйка кафе пришла на встречу вместе с мужем, который откровенно скучал и временами даже клевал носом. Он бы наверняка поспорил с утверждением, что не существует плохих жанров, а только плохо написанные книги. Впрочем, Джина при всём желании не могла причислить мужчин к своей целевой аудитории, и встреча в библиотеке Голд Ривер стала очередным тому доказательством. Кроме бедолаги, которого затащила сюда хозяйка кафе, Джина заметила в зале лишь ещё одного мужчину. Высокий человек с бледным, мучнистым лицом сидел в последнем ряду, возле выхода, и внимательно ловил каждое слово выступающей. Впрочем, это мог оказаться не читатель, а журналист или книжный блогер…

Руку вскинула полная темнокожая дама и, не дожидаясь, когда ведущая обратит на неё внимание, спросила:

– Как вы работаете над сюжетом? Есть какие-то особенные фишки, секреты?

Это тоже был вопрос из числа тех, на которые Джина имела заготовленный ответ. В интервью и на встречах с читателями она часто рассказывала о необычном способе работы над романами. В её кабинете имелся большой кукольный домик, который сделал Джине отец в подарок на одиннадцатилетие. А в шкафу уютно устроилась большая коллекция кукол разных профессий и возрастов. Придумывая сюжет и взаимоотношения между персонажами, Джина расставляла кукол в домике, и это был её личный способ визуализации сюжета. К слову сказать, игрушечный домик повторял планировку дома, в котором обитала Джина. На Рождество она украшала вестибюль ёлкой…

– …А на Хеллоуин, само собой, я расставляю возле домика маленькие тыковки и кукол-ряженых, – закончила Джина.

– Сделать игру в куклы своей работой! – усмехнулась Лора, прекрасно знавшая о коллекции подруги. – Теперь мы знаем, кому в Голд Ривер действительно повезло!

Джина улыбнулась в ответ и бросила выразительный взгляд на стену, где над плакатом «Пожалуйста, соблюдайте тишину!» висели электронные часы. Лора поняла намёк – Джина заранее предупредила, что не сможет задержаться.

Дата встречи в библиотеке – 31 октября – была выбрана ещё месяц назад. И тогда Джина не видела особой проблемы в том, что последний день октября совпадает со сроком сдачи очередной рукописи. Обычно она сдавала книгу за неделю-две до дедлайна, но в этот раз финальная сцена никак не желала складываться. Джина не могла позволить себе запороть сроки. Её рукопись ждало солидное издательство, печататься в котором она давно мечтала. Роман с рабочим названием «Капли крови на шипах розы» должен был выйти в твёрдой обложке, и это был её пропуск в мир серьёзной литературы. Большое достижение для писателя, который мог похвастаться только стопкой любовных романов в формате «покетбук»!

Лора объявила, что встреча окончена, и зал, где обычно царила торжественная тишина, взорвался аплодисментами. Подписывая книги, которые натащили читатели, Джина то и дело поглядывала на часы. У неё оставался всего один день и вечер на то, чтобы закончить «Капли крови». Ну и ночь, если понадобится…

Над Голд Ривер неподвижно висели серые облака – казалось, кто-то в ярости разодрал на части серую тряпку и разбросал лоскуты по небосводу. Воздух был по-осеннему прохладный и, шагая по Мэйн-стрит, Джина куталась в длинный вязаный шарф. Её взгляд то и дело натыкался на Хеллоуиновскую атрибутику – возле магазинов и кафе возвышались пирамиды из тыкв с вырезанными лицами; в витринах красовались бумажные пауки, скелеты и привидения. На мгновение Джина пожалела, что пишет любовную прозу, а не ужастики. Царящая кругом атмосфера помогла бы ей настроиться на работу!

Погружённая в мрачные мысли о грядущем дедлайне, Джина свернула с Мэйн-стрит. Она не торопилась домой, за компьютер. Напечатать текст, от которого у редактора не потечёт кровь из глаз, для неё не составляло особого труда, знать бы, что печатать! Загвоздка вышла с сюжетом. Когда три месяца тому назад Джина начинала работу над «Каплями крови на шипах розы», ей казалось, что история полностью сложилась в голове, осталось только перенести её на бумагу. Но сейчас она отчётливо видела, что финальная сцена вымученная, банальная и пресная. Триста страниц нагнетания, и в конце – пшик! Иногда прогулки помогали Джине прочистить голову, поэтому она отправилась домой длинной дорогой. Всё лучше, чем сидеть за ноутбуком, глядя на мигающий курсор!

Вскоре Джина очутилась в спальном районе, застроенном практически одинаковыми двухэтажными домиками. Благодаря Хеллоуину безликий и скучный пригород, куда не заглядывали туристы, преобразился. Каждый порог украшали тыквы, на подстриженных газонах стояли пластмассовые скелеты и жутковатые огородные пугала с нарисованными лицами. С крылечек свисали гирлянды резиновых летучих мышей и мохнатых пауков. Наступит вечер, и Голд Ривер заполнится ряжеными, но пока что школьникам оставалось нетерпеливо ёрзать в ожидании звонка. Джина не сомневалась, что сейчас они думают не об уроках, а о хеллоуиновских нарядах и о том, сколько сладостей наберут вечером.

Большую часть декораций, украсивших фасады и лужайки, Джина уже видела в соответствующем отделе Волмарта, куда регулярно ходила за покупками. Она знала, что уже на следующий день, 1 ноября, пластиковые тыквы и черепа исчезнут с полок, и на их месте, как по волшебству, появятся рождественские атрибуты. Взгляд Джины скользил по однообразному декору, пока не споткнулся о высокую фигуру во фраке и блестящем цилиндре. Бутафорский скелет, застывший посреди лужайки, точно не имел отношения к единственному на весь городок Волмарту, и уже этим привлекал внимание. Джина подошла ближе и увидела, что дверь гаража, напротив которого стоял скелет в элегантном фраке, была поднята. На подъездной дорожке расположилась пара длинных столов, заваленных всевозможным хламом. На табуретках сидели двое темнокожих детей. Тот, что старше, щеголял длинными дредами и футболкой с Бобом Марли; младший был одет, как типичный рэпер – в толстовку на пару размеров больше нужного и бейсболку с плоским козырьком. Из блютуз-колонки доносился рэп.

Джина любила гаражные распродажи – едва ли не треть её кукольной коллекции была приобретена на таких вот развалах. Она свернула на дорожку, ведущую к гаражу, и остановилась возле стола.

– Привет! – сказала Джина, улыбнувшись детям. – Как идёт торговля?

– Не очень, – отозвался старший парнишка. – Люди пугаются, когда видят всё это. Покажите мне ненормального, который захочет купить высушенного броненосца?

Джина оглядела товар. На столах был выложен колоритный хлам – африканские маски, деревянные идолы, утыканные гвоздями, облезлые чучела животных. Впрочем, имелись здесь и вполне обычные для распродажи предметы – коробки с виниловыми пластинками, книги, деревянные пепельницы и кашпо ручной работы, несколько губных гармошек и старая гитара с порванными струнами.

– Интересные вещи, – сказала Джина, разглядывая маску, рот которой украшали клыки, явно взятые у какого-то хищного животного. – Сувениры из Африки?

– Это не из Африки, это из дедушкиной комнаты, – сказал младший. И простодушно добавил: – Мама считала дедушку сумасшедшим, но на самом деле он был колдуном вуду! Вы знаете, что такое вуду?

– Вроде бы, это такая магия? – пожала плечами Джина.

– Не обращайте внимания на Майкла, – старший брат наградил младшего суровым взглядом. – Дедушка недавно умер, и мама приказала избавиться от хлама, которым он забил свою комнату. Дед был резчиком по дереву, а не колдуном.

Джина уже хотела попрощаться с детьми, когда в одной из коробок заметила куклу, изображающую пожилого ямайца с дредами и в берете. Такого интересного персонажа в её коллекции ещё не имелось.

– А вот его я возьму! – обрадовалась Джина. – Сколько?

– Доллар. Хотите в подарок маску? Ручная работа!

Вежливо отказавшись от уродливой маски, Джина расплатилась за куклу и отправилась домой.

Прогулка по спальным районам Голд Ривер не принесла свежих идей. Джина надеялась, что её осенит уже за ноутбуком, и желательно в ближайшее время, а не где-нибудь после полуночи. Она готова была работать всю ночь без сна, но это могло не лучшим образом отразиться на качестве текста.

Просторный кабинет, где были написаны восемнадцать из двадцати опубликованных романов мисс Лейн, располагался на втором этаже её дома. Единственное окно, возле которого стоял письменный стол, выходило на улицу и, работая, Джина видела верхушки кипарисов, растущих через дорогу. А у стены, прямо напротив окна, располагался знаменитый кукольный домик Джины Лейн. На задней обложке «Ангела с поломанным крылом» имелась её фотография на фоне этого самого домика. Оставшееся пространство кабинета занимала кофемашина, накрытое уютным клетчатым пледом кресло-качалка и несколько книжных полок. Романы Джины и пара призовых статуэток (не самые престижные литературные премии, но на большее автор слезливых женских романов рассчитывать не мог), стояли на самом видном месте.

Работа продвигалась вяло, несмотря на три кружки кофе и негромкую инструментальную музыку, которая вроде бы всегда помогала настроиться на нужный лад. Джина в раздражении надавила кнопку Backspace и начисто стёрла абзац, над которым работала последние полчаса. Потом отодвинула компьютерное кресло и размашистым шагом пересекла кабинет. Остановившись возле кукольного домика, она окинула взглядом уютные комнаты, обставленные игрушечной мебелью. Внизу располагалась прихожая, гостиная, кухня и прачечная с маленькой стиральной машиной. Наверху – кабинет и две спальни, хозяйская и гостевая. Сейчас в гостевой спальне, на игрушечной кровати, сидел пожилой ямаец, которого Джина нарекла Стариной Томасом. Его берет в цветах ямайского флага был залихватски сдвинут на затылок, в уголках нарисованных глаз залегли хитрые морщинки. Впрочем, не он сейчас интересовал Джину, а две куклы, которые находились на первом этаже, в гостиной. Рыжая Синтия и шатен Роберт. Сейчас они изображали главных героев «Капель крови». Джина усадила Синтию, одетую в скромное платье, в кресло. А Роберта передвинула к окну. Случалось так, что пока Джина стояла над домиком, строчки диалогов сами начинали складываться в голове. Словно коллекционные куклы были актёрами, которые разыгрывали спектакль для единственного зрителя. Как правило, это помогало преодолеть писательский «затык», но только не сегодня. Синтия и Роберт (именно так звали героев недописанного романа) упорно молчали. И в этом молчании Джине уже начинало мерещиться что-то издевательское.

Сюжет «Капель крови на шипах розы» в очередной раз обыгрывал историю Золушки. Синтия была неопытной, но талантливой выпускницей Гарварда. Роберт – плейбоем и наследником миллиардной компании, куда главная героиня устроилась на работу. Разумеется, их вспыхнувшей страсти мешали все, кому не лень – токсичная и манипулирующая мать Синтии, семья Роберта и главное – его властный отец, грозивший лишить сына наследства. Он же искушал возлюбленную Роберта щедрой взяткой, необходимой на лечение её пожилой матери. В финальной сцене герои, само собой, должны были сделать выбор в пользу любви, отказавшись от материальных благ.

– Что, если мать Синтии окажется симулянткой? – пробормотала Джина и шагнула к шкафу, где рядами стояли куклы. На стеклянных полочках можно было отыскать кого угодно, от фотомоделей и школьниц до военных и разносчиков пиццы. Пара нижних полок отводилась под реквизит. Ещё позавчера Джина вытащила оттуда коробочку с надписью «Хэллоуин». Пластмассовые тыковки и скелетики по традиции расположились перед кукольным домом, вместе с детьми-ряжеными.

– Иди-ка сюда… – Джина сняла с полки старуху вредного вида, в домашнем халате и бигуди. Вернулась к домику и поставила куклу между Синтией и Робертом.

– И как, спрашивается, Синтия узнает, что её мать – симулянтка? – задумчиво произнесла Джина. И, обращаясь к старухе, добавила: – Сама бы ты в жизни не призналась, что морочила всем голову… что, если тебя сдаст доктор?

Джина вернулась к шкафу, достала кукольного врача, покрутила его в руках и поставила обратно, между космонавтом и дальнобойщиком. Нет, не пойдёт. Такой поступок будет выглядеть странно. Придётся перекраивать всю арку, связанную с доктором, подбрасывать читателю прозрачные намёки, что он в сговоре с пациенткой. Идея не безнадёжная, но на такую работу требовалось больше времени!

Дверной звонок заставил Джину дёрнуться, как от лёгкого удара током. Последнее, что ей сейчас требовалось – незваные гости. В раздражении захлопнув дверцу, Джина вышла из кабинета. Непрошеный гость не убирал палец с кнопки, как будто по соседству горел дом или кто-то умирал, и звонок продолжал разрываться.

– Кого ещё черти принесли?.. – бормотала Джина, спускаясь по лестнице. – Иду, иду!.. Да хватит уже трезвонить!

Распахнув дверь, она увидела на пороге чертёнка с рогами, чудовище Франкенштейна и мексиканского рестлера. Все трое разом заорали «Сладость или гадость!», протянув удивлённой хозяйке корзины в виде хеллоуиновских тыкв.

– А, ну да… – погрузившись в сюжетные перипетии, Джина совсем забыла, что сегодня – канун Дня Всех Святых. И что вечером соседские дети сделают всё возможное, чтобы не дать ей нормально поработать. – А который час?

– Время делиться конфетами! – чертёнок выразительно тряхнул корзинкой, на дне которой громыхнули немногочисленные леденцы.

Джина ещё вчера поставила рядом с дверью вазу с конфетами. Отсыпав троице положенное угощение, она захлопнула входную дверь и поднялась на второй этаж. Дело близилось к вечеру, а финальная сцена так и не сдвинулась с мёртвой точки. Что, если мать Синтии просто отдаст концы и тем самым избавит дочь от моральной дилеммы?.. Нет, чёрт побери. Это бы выглядело так, словно проблема разрешилась сама собой. На курсах литературного мастерства ей говорили так не делать. «Герои должны сами преодолеть все…» – дверной звонок взвизгнул, прервав размышления Джины.

– Да что ты будешь делать?! – резко развернувшись на пороге своего рабочего кабинета, единственная знаменитость Голд Ривер буквально слетела с лестницы. На этот раз, распахнув дверь, она увидела черепашек-ниндзя.

– Наш учитель заболел! – парнишка в красной повязке продемонстрировал Джине игрушечную крысу, которую держал за облезлый хвост. – Ему помогут только конфеты!

«Ладно, это хотя бы креативно!» – подумала Джина, протягивая руку к вазе с конфетами.

Проводив черепашек, она шагнула к распределительной коробке, установленной справа от двери, рядом с ключницей. Пока она возилась с настройками, пытаясь понять, как отключить звонок, из динамика снова донеслась раздражающая трель, а из-за деревянной створки – хихиканье. Зачерпнув полную пригоршню конфет, Джина распахнула дверь. Видимо, вид у неё был не самый приветливый, потому что традиционное «Сладость или гадость!» прозвучало как-то неуверенно. Высыпав конфеты в подставленную корзинку, Джина вернулась к распределительной коробке и просто обесточила её.

В кабинет Джина поднималась не в лучшем расположении духа. Она ненавидела дедлайны, ненавидела Хеллоуин и, кажется, уже начинала тихо ненавидеть собственных персонажей. Приблизившись к игрушечному домику, она окинула взглядом часть стола, представлявшую собой тротуар и небольшой фрагмент проезжей части. Здесь располагался почтовый ящик на столбике, искусственный газон и уличные фонари, в которых имелись батарейки. А ещё перед дверью кукольного дома столпились ряженые.

Взяв машинку – синий джип, который составлял часть диорамы – Джина прокатила её по лужайке и врезалась в кукол, раскидав их по столу. Досталось и почтовому ящику, который улетел куда-то в угол комнаты. Оставив в покое машинку и кукол, Джина вернулась за компьютер. Она успела перечитать последнюю написанную страницу, когда с улицы послышался протяжный визг тормозов, испуганные крики и металлический грохот. Вскочив с кресла, Джина выглянула из окна.

Синий джип врезался в фонарный столб, в десятке метров от дома Джины. Её почтовый ящик улетел в сторону и теперь лежал посреди проезжей части, как смятая консервная банка, нанизанная на столбик. Над капотом поднимался дымок, и Джина застыла, глядя на эту картину. А ещё на лужайке перед её домом кто-то лежал. Когда снизу послышался душераздирающий детский вопль, двойной стеклопакет не смог его приглушить. Казалось, ребёнок кричит прямо здесь, в кабинете.

Джина не помнила, как отошла от окна и как очутилась внизу. Словно монтажёр, работавший над фильмом «Кошмарный Хеллоуин в Голд Ривер», посчитал, что сцене недостаёт динамики, и выбросил несколько кадров. Слегка дрожащими пальцами Джина открыла замок и толкнула створку, но та упёрлась во что-то. Женщина надавила сильнее и, высунув наружу голову, увидела, что к двери испуганно прижался ребёнок – мальчик в костюме пирата. Его чёрная треуголка с Весёлым Роджером лежала на ступеньках. Джина не стала открывать дверь шире и протиснулась в щель между полотном и рамой. Кроме маленького пирата, она увидела ещё несколько испуганных детей в карнавальных костюмах. Все они стояли на ногах, кроме мальчика, распростёршегося на лужайке, лицом вниз. Серый плащ разметался по траве, а ушки на капюшоне намекали, что джип сбил маленького Бэтмена. Газон усыпали конфеты в ярких обёртках, а чуть в стороне, там, где подстриженную травку взрыли автомобильные шины, Джина увидела поломанную оранжевую корзинку. Похоже, невидимый монтажёр продолжать клацать ножницами, потому что Джина не заметила, как перенеслась с порога собственного дома на лужайку. Она обнаружила, что стоит на коленях, нависая над сбитым мальчиком. Любой врач сказал бы ей, что пострадавших в аварии нельзя трогать до приезда скорой, но, судя по всему, Джина нарушила это правило. Мальчик в маске Бэтмена уже лежал лицом вверх, и он дышал. Слава Богу, он дышал!

Постепенно лужайка наполнилась людьми – полицейскими, врачами и просто соседями. Сине-красные блики проблесковых маячков сновали по газонам, по асфальту проезжей части и по фасадам домов, делая знакомый до мелочей пейзаж каким-то нереальным; простуженно трещали рации. Кроме мальчика, которого джип задел по касательной, никто не пострадал. Джина стояла на пороге и смотрела, как врачи грузят раненого на носилки. Водитель, который был настолько пьян, что едва держался на ногах, отделался парой царапин, хотя передняя часть машины была всмятку. Патрульная увезла его двадцатью минутами ранее. Когда на улице появился эвакуатор, Джина решила, что увидела достаточно. Поднимаясь по лестнице, она думала только об игрушечном джипе, при помощи которого раскидала по столу фигурки ряженых. Он тоже был синий. Автомобиль того же цвета и той же модели сейчас забирал эвакуатор – Джина слышала урчание мотора.

– Это просто совпадение, – сказала она, переступая порог кабинета. – Я здесь ни при чём, и я…

Бросив взгляд на кукольный домик, Джина замолчала. Роберт, изображавший главного героя «Капель крови» исчез, а рыжая Синтия переместилась на крыльцо. Перед ней стоял игрушечный полицейский, и кто-то вложил ему в руки миниатюрный почтовый ящик. Ямаец оставался в домике, но из гостевой спальни переместился в кабинет. Неизвестный шутник, переставивший кукол, пока Джина находилась внизу, посадил его в кресло-качалку.

Удивление сменилось испугом. Осознав, что посторонний, возможно, до сих пор находится в доме, Джина быстрым шагом направилась в спальню. Она сомневалась, что кукол переставил маньяк с бензопилой и в хоккейной маске. Скорее всего, эту злую и несвоевременную шутку устроили подростки. Кто-то из соседских детей мог читать её интервью и знать о кукольном домике. Тем не менее, Джина вытащила из шкафа бейсбольную биту и обошла весь дом, заглядывая в чуланы и отдёргивая портьеры. Она боялась огнестрельного оружия и ни за что не стала бы держать в доме пистолет. Да и Голд Ривер являл собой пример сонного городка, где полицейские чаще всего занимались тем, что ели пончики с кофе и делали внушения пешеходам, переходящим дорогу в неположенном месте.

«Я не заперла дверь, и какой-то шутник воспользовался этим, – размышляла Джина, заглядывая в котельную. – Он переставил кукол и так же незаметно ушёл. Перед домом сейчас толпа полицейских, и мне нечего бояться!»

Тем не менее, громкий стук в дверь заставил Джину подпрыгнуть. Она ударилась локтем о косяк, и руку как будто пронзил разряд электричества.

Зашипев от резкой боли, Джина раздражённо захлопнула дверь в котельную и пошла открывать.

На пороге стоял молодой патрульный. Он принёс почтовый ящик с надписью «Лейн».

– Офицер Дэвис. Это, кажется, ваше.

Джина ответила не сразу. Она смотрела на смятый почтовый ящик, на полицейский значок, украшавший форменный пиджак, а видела сцену в кукольном домике. Кажется, с реальностью творилось что-то неладное.

– Мисс Лейн? – взгляд офицера остановился на бейсбольной бите. – У вас всё в порядке?

– Да, да… – чувствуя себя немного глупо, Джина поставила биту рядом с зонтиком и ложкой для обуви. – Не обращайте внимания, всё нормально.

Полицейский в свою очередь прислонил почтовый ящик к стене дома и произнёс:

– У вас сломан дверной звонок, вы в курсе?

– Не сломан. Я сама его отключила, чтобы дети не доставали.

– Понятно. Я должен задать несколько вопросов по поводу случившегося, – офицер вытащил перекидной блокнот и авторучку. – Вы видели момент аварии?

– Нет, я выглянула из окна, когда услышала грохот.

Джина ответила на несколько стандартных вопросов и попрощалась с офицером. Заперев замок, она некоторое время смотрела на входную дверь, потом перевела взгляд на бейсбольную биту. Тот факт, что появлению на её пороге полицейского с почтовым ящиком предшествовал кукольный перформанс, ещё не значил, что в кабинете Джины поселился злой дух. Или что кукольный домик ни с того ни с сего превратился в машину для предсказания будущего. Всё это могло быть совпадением.

Ни с того ни с сего? Джина взяла биту и побрела наверх. Она принесла в дом куклу, принадлежавшую недавно почившему колдуну. И после этого кукольный домик словно превратился в одну большую куклу вуду!

– Глупости! – фыркнула Джина, поднимаясь по лестнице. Она сомневалась, что, если переставит кукол из шкафа в домик, через полчаса здесь начнётся вечеринка с участием ковбоев, космонавтов и президента США (а что, в её коллекции имелась кукла, изображавшая Дональда Трампа!) И всё же во всём этом было нечто жуткое!..

Заходя в кабинет, Джина боялась обнаружить, что чья-то рука снова переместила кукол. Но с последнего раза здесь ничего не изменилось – полицейский держал на согнутых руках почтовый ящик, Синтия (которая теперь, по всей видимости, играла роль Джины Лейн, автора сентиментальной прозы), стояла в дверях. Ямаец, прозванный стариной Томасом, сидел на втором этаже, в кресле-качалке, и ему недоставало только бутылки рома и сигары. Джина с опаской покосилась на реальное кресло, накрытое пледом и пустое. Следуя логике фильмов ужасов, сейчас оно должно было качнуться, продемонстрировав, что это место для себя облюбовал призрак ямайского колдуна. К счастью, обошлось без полтергейста. Джина выдохнула и быстро разобрала жутковатую диораму – убрала полицейского и ряженых в шкаф, Синтию посадила за обеденный стол и вернула на место треклятый почтовый ящик. Ещё она хотела спрятать за стекло старину Томаса, но побоялась к нему прикасаться. Пусть уж сидит в кресле-качалке, если ему так нравится!

Некоторое время Джина работала, иногда с опаской поглядывая на кукольный домик. Сейчас вместо привычных тёплых чувств он вызывал у неё лёгкую жуть. Огни проблесковых маячков перестали скользить по стёклам окна – полицейские машины и кареты скорой помощи разъехались. На Голд Ривер опустились сумерки, более плотные, чем обычно. Возможно, причина заключалась в том, что фонарь, в который въехал джип, так и не включился, и значительный отрезок улицы затопил густой мрак. Ряженые, сновавшие по району, давно разошлись по домам подсчитывать, кто сколько конфет набрал за вечер.

Джина включила музыку – ненавязчивый инструментальный джаз – и сделала очередную кружку кофе. Судя по тому, как продвигалась сцена, ей предстояло работать до самого утра. В очередной раз оглянувшись на домик, Джина заметила на втором этаже нового персонажа. Фигурка замерла в хозяйской спальне возле открытого окна. Компьютерное кресло, которое Джина толкнула, поднимаясь, откатилось и замерло посреди комнаты. Из колонок доносилось фортепиано в сопровождении контрабаса и гитары, в остальном же в доме было тихо.

– Какого чёрта?! – воскликнула Джина, оглядываясь. Если не считать коллекционных кукол, она была в комнате одна. И едва ли кто-то мог незаметно прокрасться за её спиной, открыть шкаф, достать оттуда куклу и поставить её в домик.

Первым делом Джина схватила бейсбольную биту. Потом шагнула к столу и выключила музыку. В доме воцарилась тревожная тишина. На цыпочках Джина подошла к домику и заглянула в полумрак спальни. Она бы предпочла обнаружить там куклу девочки-бойскаута или безобидной старушки. Но увидела фигурку, которая изображала пациента психиатрической лечебницы в полосатой пижаме и с обезумевшим лицом. Кукла сжимала пластмассовый нож, остриё которого было выкрашено красным.

Джина резко развернулась к двери, как будто маньяк с ножом уже штурмовал её кабинет. Но в дверях никого не было.

Джина точно знала, что эта жутковатая кукла раньше стояла на полке в шкафу. И не помнила, чтобы доставала её. «Может, я сделала это во сне?» – мысль была странная, но не настолько, как идея, что мёртвый ямаец превратил её кукольный дом в домик-вуду. И что с его помощью теперь возможно предсказывать, а может даже программировать события. Вся эта мистическая чушь была не по части Джины Лейн. Она писала сентиментальную прозу, а не триллеры!

Джина подошла к письменному столу и решительно взяла смартфон. Ей не очень-то хотелось выставлять себя истеричкой и давать соседям пищу для сплетен, но единственно правильное решение в такой ситуации – вызвать полицию. Сказать, что в дом забрался грабитель. Ничего страшного, если по приезду полицейские никого не обнаружат, реагировать на вызовы граждан – это их работа. Джина прикосновением оживила экран, когда в тишине прозвучало:

– Пожалуйста, оставьте в покое телефон.

Джина вздрогнула и оторвала взгляд от смартфона. В дверном проёме застыл высокий мужчина с мучнистым, худым лицом, одетый в мешковатую куртку и потёртые джинсы. Он держал пистолет, и чёрный зрачок дула был направлен Джине в лицо.

– Положите телефон и биту на пол, пожалуйста.

«Я видела его сегодня утром в библиотеке», – подумала Джина, нехотя выполняя требование незнакомца. А ещё ей пришло в голову, что кукольный домик допустил неточность. Маньяк должен был заявиться к ней с ножом.

Психопат, проникший в дом под покровом ночи и угрожавший ей пистолетом, должен был целиком завладеть вниманием Джины. Однако, положив смартфон и биту на пол, она украдкой посмотрела на кукольный домик. Фигурка убийцы с ножом переместилась из хозяйской спальни в кабинет. Теперь уже не вызывало сомнений, что куклами управляла чья-то потусторонняя воля, а не сама Джина в приступе лунатизма или помешательства.

– Кто вы? – спросила она.

– Меня зовут Крис, – произнёс мужчина. – Я самый большой фанат Джины Лейн. Прочитал все ваши книги, некоторые – по многу раз. «Ангел с поломанным крылом» – это просто шедевр.

– Спасибо. И что вы от меня хотите?

– Можно я присяду? – спросил Крис. – Дай вы тоже садитесь.

«Самый большой фанат Джины Лейн», в данный момент державший свою любимую писательницу на мушке, пересёк кабинет и уселся в кресло-качалку. Поёрзав и закинув ногу на ногу, он кивком указал на компьютерное кресло. Садясь, Джина снова посмотрела на кукольный домик. Теперь кукольный маньяк сидел в игрушечном кресле, а дедушка-ямаец стоял в углу и, кажется, неодобрительно смотрел на незваного гостя.

– «Приятель, да ты просто помешался на этих книжках»! Так говорил Филипп. Он работал санитаром в нашей лечебнице. Тот ещё козёл, небось, сам никогда не читал ничего длиннее спортивной колонки в газете. Я убил его, когда покидал лечебницу. Раз десять воткнул заточку ему в горло, не меньше. А знаете, почему? – Крис вопросительно посмотрел на Джину.

– Почему? – произнесла она слегка севшим голосом.

– Филипп, этот тупой мордоворот, неуважительно отзывался о вашем творчестве. Говорил, что книги Джины Лейн – это просто сопливые женские романчики. И что настоящий мужик не должен такое читать.

– Возможно, он был прав, – осторожно сказала Джина.

– Не смейте так говорить о своих книгах, а то мне и вас придётся убить.

Крис говорил таким серьёзным тоном, что Джина невольно вжалась в кресло. А психопат, сбежавший из лечебницы и убивший, по меньшей мере, одного человека, разразился резким каркающим смехом.

– Я пошутил! Я не убью вас, пока не получу рукопись «Капель крови на шипах розы». После этого, конечно, мне придётся это сделать. Но поверьте, это не потому, что я какое-то злобное чудовище. Просто так надо. Ведь мы с вами связаны!

Джина промолчала. Она не знала, что сказать, и как вообще реагировать на такую угрозу. Крис был опасным сумасшедшим, и он прямо заявил, что убьёт её, как только получит рукопись. Некоторое время в кабинете царила тишина. Наконец, Джина выдавила:

– Я впервые увидела вас сегодня утром. Почему вы решили, что мы как-то связаны?

– Отличный вопрос, – кивнул Крис. – Знаете, в нашей лечебнице очень строгие правила. Нам не показывают фильмы, которые могут взбудоражить больных или… вызвать у них жажду крови. Никаких боевиков, только старые добрые комедии и мюзиклы.

Пациентам разрешается читать, но книги проходят строгий отбор. Сказать по правде, на больничную библиотеку без слёз не взглянешь. Но ваши романы там были.

– Это странно, – сказала Джина. – В моих книгах много… сцен для взрослых.

– Да, именно, – Крис говорил возбуждённым тоном религиозного фанатика, рассказывающего о том, как ночью ему явился Архангел с пылающим мечом: – Сначала я решил, что библиотекарь пропустил эти книги по случайности. Просто недосмотрел. Потом понял, что это судьба. Что всё не просто так. Джина, все эти годы вы писали для меня!

Крис вскочил с кресла-качалки и прошёлся по кабинету из угла в угол.

– Я рада, что вам так нравятся мои книги… – произнесла Джина, не сводя глаз с Криса. – Но вы же понимаете, что если убьёте меня, то никогда не прочитаете мои следующие произведения. А ведь у меня уже есть задумки…

Крис остановился, словно налетел на невидимую стену:

– А мне не нужны ваши следующие произведения, понимаете? «Капли крови на шипах розы» – какая это книга по счёту?

– Эм… Двенадцатая?

– Всё верно! – глаза Криса засверкали, словно она только что собственноручно подтвердила какую-то его теорию. – 12 апостолов! 12 врат в Небесном Иерусалиме! 12 хлебов! Теперь понятно?

– Если честно, не совсем… – Джина пыталась улучить момент, когда Крис отвернётся, и она сможет незаметно выскользнуть из комнаты. К сожалению, этот план больше походил на сценарий самоубийства – убежать достаточно далеко она точно не смогла бы.

– Само название книги отсылает к терновому венцу! А это значит, что только через страдания и гибель мы можем рассчитывать на воскрешение. Мы явимся в старый мир обновлёнными… – начал вещать Крис, и Джина поняла, что он зациклен не только на её творчестве. К ней домой явился религиозный фанатик.

Как этот безумец умудрился провести параллели между женским романом и библией, смог бы объяснить, пожалуй, только его психиатр. Увы, здесь не было никого в белом докторском халате. Фигурки врачей в шкафу (таких имелось несколько), не считались.

– Надеюсь, вы поняли, какая на вас ответственность, – подвёл итог Крис, закончив свою пламенную речь. – У нас не так много времени и, как я понял, рукопись ещё не закончена.

– Какой толк мне её заканчивать, если я знаю, что после этого умру? – дерзко заявила Джина, скользя глазами по комнате. Как и в случае с финалом романа, она надеялась, что решение придёт к ней само собой. Её взгляд остановился на домике, и она едва не вскрикнула от возникшей в голове идеи.

– Если понадобится, я возьму с кухни нож и буду отрезать от тебя по маленькому кусочку, пока ты не захочешь остановить эти страдания сама, – хищно произнёс Крис. – Мучения исцеляют душу, понимаешь?

В том, что человек, убивший санитара за критику женских романов, способен применить пытки, сомневаться не приходилось. Джина решила, что не будет дразнить Криса и доводить ситуацию до крайности.

– Хорошо, – поспешно сказала она, поднимаясь с рабочего кресла. – Я закончу роман. Но вы наверняка знаете, что я привыкла пользоваться своим кукольным домиком, чтобы придумывать сцены. Это хотя бы вы мне позволите?

– Конечно, – взгляд Криса мгновенно переменился, словно вместо маньяка-убийцы перед Джиной Лейн появился её страстный поклонник, мечтающий заглянуть за кулисы рабочего процесса любимого автора. – Мне очень интересно посмотреть, как это всё происходит.

Убедившись, что проблем не будет, Джина подошла к шкафу. Руки дрожали, и она едва не выронила бейсболиста, которого взяла со стеклянной полки. Вытащив из его рук биту, она для правдоподобия взяла ещё пару фигурок (священника и грустного клоуна) и приблизилась к домику.

Джина опасалась, что Крис сразу же станет приставать к ней с вопросами, желая узнать, что и зачем она делает. Но тот опустился обратно в кресло-качалку и просто наблюдал. Даже притих, видимо, не желая ненароком спугнуть чужую музу.

В домике ничего не изменилось – фигурка пациента психиатрической больницы сидела в кресле, пожилой ямаец стоял рядом. Молодая женщина, прежде изображавшая главную героиню нового романа, а теперь ставшая куклой-вуду самой Джины Лейн, тоже никуда не делась. Все действующие лица в сборе, осталось разыграть сценку. Почти не дыша, Джина вложила биту в правую руку ямайца. Пластиковый спортинвентарь с лёгким щелчком встал в кисть, сделанную так, чтобы игрушечный колдун мог держать разные предметы.

«Дедушка, надеюсь, при жизни ты не был пацифистом», – подумала Джина, мысленно обращаясь к ямайцу, чей призрак, похоже, находился в этой самой комнате. А потом резко, одним движением пальца заставила его кукольную руку опуститься. Бита ударила по голове игрушечного маньяка, и тот повалился с кресла.

За спиной раздался чавкающий звук, словно что-то тяжёлое упало в тарелку с пудингом. Джина медленно повернулась. В отличие от куклы, реальный маньяк остался сидеть, только немного завалился набок. Его череп был смят, по лицу стекала кровь, а глаза выкатились из орбит. Даже после смерти этот человек продолжал сжимать в руке пистолет. На полу лежала бита, и её широкий конец окрасился красным. Чувствуя подступающую дурноту, Джина схватилась за край стола.

«Полиция никогда не поверит, что я смогла нанести такой удар», – подумала она, отводя взгляд от кошмарной сцены, которую сама же срежиссировала…

* * *

Прибывшая через десять минут полиция не усомнилась, что Джина самостоятельно справилась с маньяком. Следователь даже похвалил её за смелость, проявленную в критической ситуации. «Это всё адреналин», – ответила она, пряча глаза.

Наверху прибывший коронер делал свою работу. Джина сидела на пороге собственного особняка, завёрнутая в принесённый кем-то из полицейских плед, и думала о том, что больше не станет разыгрывать сценки с помощью кукол. Её игрушечный домик стал неприкосновенным, и отныне там обитает только одна кукла – старого колдуна-ямайца. А ещё Джина размышляла о том, что не сдаст рукопись вовремя. Но, по крайней мере, у неё было припасено для редактора веское оправдание…

КОНЕЦ.

Сора Наумова и Мария Дубинина

Птица в клетке

…Двери, двери, двери. Одна комната сменяет другую в бесконечном калейдоскопе. Дышать становится все тяжелее, в груди свистит так громко, что заглушает топот за спиной. Что-то приближается, и надо бежать еще быстрее. Комнаты, комнаты, комнаты… Коридоры, которые никуда не ведут, темные арки, из которых тянутся сухие руки. Нельзя, чтобы они коснулись, ведь тогда все закончится. Бежать прочь от голоса позади, не смотреть по сторонам. Но почему все снова меняется? Почему все вокруг вдруг кажется таким знакомым? Топот за спиной, рваный шорох дыхания, стены все ближе, все теснее. Свет. Кто-нибудь, включите свет!..

– Генри?

Он вздрагивает и едва не падает с дивана. Перед глазами все еще запутанный лабиринт кошмара, но приглушенный свет настольной лампы на тумбочке рядом уже его рассеивает. И он не в жутком лабиринте, а в квартире Кимуры Сораты, своего друга, в Токио, где жил последнюю пару недель. Генри сморгнул остатки сна и сосредоточился на силуэте, склонившемся над ним.

– Опять кошмар? – участливо спросил Сората и поднял сползший на пол плед.

Генри провел ладонями по вспотевшему лицу и кивнул.

– Не бери в голову, у тебя и без меня забот полно.

– Какие заботы, Генри, о чем ты? – улыбнулся Сората, но темные круги под глазами говорили правду, в отличие от него. Мельком глянул на светящиеся цифры электронных часов – почти полночь, Сората снова вернулся с очередного совещания почти что завтра. Его планы насчет острова Синтар – крохотного клочка суши в россыпи японского архипелага – были, на взгляд Генри, слишком амбициозными, но как лучший друг он сейчас мог сделать только одно – поддерживать его, что он и старался изо всех сил делать. Может, Сората прав, и ему удастся воплотить чужую мечту о месте, в котором все будут счастливы, месте, которое из ада на земле наконец-то станет тем, чем и задумывалось когда-то, – домом.

– Генри, – Сората сел рядом на край дивана и похлопал его по плечу, – на Синтаре мы оба потеряли близких, и эти утраты уже не восполнить. Пока ты лежал в реанимации, я молился о том, чтобы остров больше не забрал у меня никого, и, мне кажется, боги услышали. Тебе тоже пора отпустить это… Академии “Дзюсан” больше нет.

Генри потер ладонями лицо, чтобы не показать эмоций. Два с лишним года назад он прибыл в Японию ради одной цели – найти младшую сестру, уже тогда догадываясь, что опоздал. Но там он нашел друга, ради которого готов раз за разом рисковать жизнью, и, к сожалению, эту преданность ему уже приходилось доказывать. И все равно остров Синтар не отпускал их даже сейчас.

– Если бы мы могли больше никогда не возвращаться туда, – беспомощно простонал он.

– Прости, – голос Сораты выдавал смущение, – я собирался сказать тебе завтра.

– Сказать что?

– Мы хотели сделать тебе сюрприз, понимаешь? Подумали, тебе стоит немного развеяться, повеселиться. Ну, и мне тоже, – Сората неловко хохотнул, запуская пальцы в отросшие черные волосы. – Скоро Хэллоуин, и Руми предложила отметить его вчетвером, ты, я, она и Хибики.

Он говорил слишком много и слишком быстро, это неспроста. Генри выпрямился и посмотрел в его поблескивающие в полумраке глаза.

– Руми предложила? – переспросил он, подозревая подвох. – Она приедет сюда?

– Нет. Это мы поедем… Мы поедем в “Дзюсан”, Генри.

* * *

…Оно наступает с неуклонностью урагана, дышит в спину холодом, и ноги несут куда-то в извилистую темноту коридоров. Он здесь уже был? Или нет? Все одинаковое – без входа и выхода. Страшно. Так страшно, что хочется просто сжаться в комочек, спрятать лицо и не дышать.

Но надо бежать, даже если кажется, что, сколько бы шагов ни сделал, ничего не меняется. Это лабиринт, это бесконечная гонка прочь от собственной тени. Это просто какой-то…

– Генри? Тебе приснился кошмар?

Из сна вырывает резко, так, что голова кругом, но Генри рад, что удалось освободиться. Не сразу получается понять, где он и что происходит. Он моргает и наконец видит над собой лицо Сораты.

– Не хотел будить тебя, но мы на месте.

Сората отстранился, открывая обзор на скудную обстановку единственной на катере каюты. Одновременно с осознанием, где он, на Генри накатил холод. Все встало на свои места: хмурый вечер, предпоследний день октября, затянутое тучами небо над токийским морским портом и дикая качка – палуба буквально танцевала под ногами, когда Генри и Сората выбрались наверх. Ветер тут же подхватил растрепавшиеся волосы Кимуры и начал остервенело дергать во все стороны. Воздух тут сильно пах солью, в воздухе висела мелкая дождевая пыль, от которой рябило в глазах, а полосатая башня маяка на скалистом уступе проступала сквозь серую дрожащую дымку.

Генри первым ступил на доски пирса острова, на котором до сих пор чувствовал себя не в своей тарелке.

“Это все тот же Синтар, Генри. Синтар, который ты ненавидишь”, – прозвучало в голове голосом Сораты, и вот уже вполне реальный голос произнес за спиной:

– Она точно сумасшедшая. И я даже не знаю, меня это больше пугает или восторгает.

– Лично меня это злит, – бросил Генри хмуро и посторонился, чтобы Сората мог встать рядом.

Руми, крайне деятельная особа, которая принимала активное участие не только в обучении детей классической японской литературе в “Дзюсан”, но и во всех сомнительных и опасных авантюрах в академии, все-таки исполнила свой коварный план по организации праздника на острове. Хотя Генри был решительно против, а Сората не посмел с ним спорить. Но когда отказы мешали Руми творить, что ей вздумается? Эта невероятная женщина даже подбила участвовать в этом безумии Курихару Хибики – их судьбы оказались слишком сплетены, чтобы два года назад расстаться навсегда, – и только благодаря этому Сората узнал, что они не выходят на связь со вчерашнего дня.

– Это какой-то способ заманить нас сюда, – бурчал Генри, пока они шли к воротам. Мерзкая осенняя морось оседала на лице и волосах тонкой мокрой пленкой, сколько ни вытирай, налипает новая. Тонкий плащ худо-бедно защищал от промокания, но совершенно нет – от зябкого холода.

– Руми просто хотела сделать нам сюрприз, – возразил Сората.

– Отметить День всех святых в здании, в котором столько зла произошло? Думаешь, это хорошая идея?

– Я думаю, что тебе надо расслабиться, – мягко сказал Сората и похлопал его по локтю. – Видишь, даже я взял выходной, давай просто представим, что это отдых. Тебе тоже надо отдохнуть, Генри.

– Я не устал.

– Ты каждую ночь просыпаешься от кошмаров. Может… Может, праздник в узком кругу разрушит это наваждение.

Генри понимал, что он хотел этим сказать. Что остров перестанет быть для него средоточием зла, если попытаться заменить дурные воспоминания хорошими. Что ж, для этого был выбран не самый удачный повод, но…

Если кто и устал из них, то это Сората, это он сидел у больничной койки Генри, когда они снова победили. Вот кому точно не помешает выходной в тесном кругу.

Довольно скоро стало ясно, что Руми времени зря не теряла – на столбах ворот стояли искусственные тыквы, испускающие зловещий фосфоресцирующий свет. Дальше – больше. Гравийная дорожка, поскрипывающая от каждого шага, была выложена бордюром все из тех же тыкв, но уже настоящих, с нарисованными маркером не страшными, а скорее дурацкими рожами. В сумерках непогоды, под давящим натиском влаги, они выглядели какими-то грустными. Сората усмехнулся, Генри тоже не сдержал улыбки. Фонтан, очищенный и отреставрированный, но еще не подключенный к воде, обмотали гирляндой, и рыжие огоньки светились с каждой минутой все ярче по мере того, как становилось темнее. И вот снова громада старинного особняка нависла над ними двумя, украшенная высохшим от приближающихся холодов плющом и рыже-фиолетовыми огнями гирлянд, оплетающих опоры крыльца.

Генри резко перестал улыбаться. Ему вдруг примерещилось, будто здание смотрит на него двумя узкими щелями глаз-окон, вспыхнувших при их появлении с двух сторон от входа. Он еще не встретил ни одного призрака, хотя продолжал видеть их постоянно, но самый главный призрак Синтара сейчас возвышался перед ним в своем краснокирпичном великолепии.

И еще эта синтетическая паутина, развешанная тут повсюду, уныло свисала и чуть покачивалась от случайного сквозняка…

Надо было предупредить, чтобы никакой паутины и никаких пауков.

– Вау, – протянул Сората, наконец выбравшись из оков своего бизнес-образа. – Не помню такого со времен “Дзюсан”. Знаешь, до тебя ребята устраивали маскарады на зарубежный манер, было весело.

– Звучит так, будто я все испортил, – буркнул Генри.

– Не сердись, пожалуйста. Я просто имел в виду, что в “Дзюсан” всегда любили…

– Маски?

– Повеселиться, – закончил Сората и покачал головой. – Ладно, не будем тянуть. Холодно.

Он поднялся по ступеням, и паутина, тронутая ветерком, угодила ему прямо в лицо. Сората отпрянул, смахнул ее, и Генри приготовился его успокаивать. Но тот вдруг усмехнулся.

– Два года назад я бы умер на месте от разрыва сердца, – сказал он с улыбкой. – Но знаешь, недавно я понял, что пауки – это далеко не самое страшное, что со мной приключалось. Были вещи куда более страшные и куда менее мистические.

Пока он стучал в дверной молоток, Генри стоял на месте и, запрокинув голову, смотрел на окна второго и третьего этажей. На мгновение показалось, на третьем мелькнул свет и вместе с ним – силуэт. Высокий. Курихара?

Морось все-таки превратилась в полноценный осенний дождик, и где-то со стороны моря глухо пророкотал гром. Дверь бывшей академии распахнулась, и Руми выскочила на Сорату с огромным кухонным ножом.

– Эй, полегче! – Сората проворно отпрыгнул. – Это я, я.

Генри метнулся к ним и дернул его за рукав, инстинктивно заслоняя плечом. Руми растерянно перевела взгляд с одного на другого и захлопала ресницами.

– Вы чего, парни? Я ждала вас только завтра.

В гостиной второго этажа уютно горели торшеры, создавая мягкую домашнюю атмосферу. На кресле возле журнального стола сидел Хибики и с суровым выражением лица кромсал ярко-оранжевую круглую тыкву. Судя по количеству мелких обрезков, он задумал создать ни больше ни меньше шедевр. На полу возле него стояло четыре уже готовых.

– Прибыли? – бросил он, не отрываясь от работы. – Макалистер, замените меня. Не хочу больше участвовать в этом детском саду.

Нож звякнул о стеклянную столешницу, Курихара откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Сората поднял один из готовых фонарей и покрутил в руках.

– У тебя талант, Хибики. Генри, смотри.

Вслед за ними вошла Руми и щелкнула зажигалкой. Толстая короткая свеча отправилась в вычищенное тыквенное нутро, и на Генри уставились горящие огнем искривленные глазницы.

– Мы думали, с вами что-то случилось, у вас телефоны отключены, – сказал он. Накатила усталость, он даже разозлиться не мог, просто констатировал факт.

– Тут вечно сеть пропадает, особенно в плохую погоду, будто вы не помните. Да и что могло случиться? – удивилась Руми и переглянулась с Курихарой, тот движением бровей намекнул ей на что-то, и она поправилась: – То есть, теперь же на Синтаре безопасно, да?

Сората поставил тыкву на стол, и огонек пламени в ней вспыхнул от движения, будто подмигнул.

– Безопасно же? – уже с ноткой сомнения повторила Руми удаляющейся спине Генри.

Он вышел из гостиной и направился прямиком на улицу. В холле первого этажа горели не все лампы, и от этого казалось, будто ступени парадной лестницы погружаются в плотный туман сумрака.

– Генри, постой! – Сората тоже начал быстро спускаться. – Подожди. Куда ты?

– Проветриться.

Он пересек холл и толкнул дверь, буквально вырываясь на свободу. Снаружи поднялся ветер, пока не настолько сильный, как иногда случается на Синтар, но уже ощутимо раскачивающий фонарики-тыквы и эту дурацкую искусственную паутину над головой. Рокот грома стал ближе, небо заволокло, не оставив и просвета. Сората тихо скрипнул дверью позади и, помолчав, нерешительно заговорил:

– Мне жаль. Я правда думал, что эта поездка поможет тебе… нам… Не стоило идти на поводу у Руми.

Когда он начинал извиняться, Генри чувствовал себя последней скотиной, такая вот у Кимуры была поразительная способность. Запустив пальцы в волосы, Генри провел ладонью от затылка ко лбу с протяжным стоном.

– Дело не в Руми, не в тебе, даже не в этом острове. Просто все так быстро…

– Для тебя быстро, Генри, – поправил Сората и похлопал по плечу. – Ты спас всех, за что потерял столько времени в больнице, конечно, для тебя трагедия, что здесь произошла, была буквально вчера. Но прошло больше месяца. Уверен, Руми уже успела все позабыть. И тебе бы тоже не помешало.

– Синтар безопасен.

– Синтар безопасен, если ты так говоришь, – улыбнулся Сората. – Я буду верить каждому твоему слову.

– Синтар безопасен, – повторил Генри как долбаную аффирмацию. – И “Дзюсан” больше не может никому навредить.

Он повернулся лицом к Сорате и застыл, когда разом погасли все праздничные гирлянды, а вместе с ними и окна особняка. Гореть остались только фонари на батарейках, но их зловещее оранжево-красное мерцание лишь делало тьму вокруг еще темнее.

– Что за черт? – нахмурился Генри.

– Странно. Проводку поменяли в прошлом месяце. – Сората, видимо, уже прикидывал, кто был за это ответственен. На балконе второго этажа появился рыжий огонек Джек-фонаря с горящей внутри свечей.

– Мальчики, у нас, кажется, проблема! – крикнула Руми сверху. – Кто разбирается в электричестве?

Генри достал смартфон и включил фонарик.

– Щиток в подвале, зайти можно снаружи.

– Я принесу ключ, – сориентировался Сората и скрылся в доме.

Пока его не было, Генри обошел здание и остановился возле входа в подвал. Это место навевало дурные воспоминания, но друзья правы, нельзя жить страхами из прошлого. Он обернулся, заметив боковым зрением приближающийся огонек. Сората отпер дверь и первым спустился по бетонным ступенькам в стылый холод под бывшей академией.

– Идешь? – Он оглянулся через плечо, и Генри отмер.

Шаг за шагом он начал спуск в свой личный кошмар. Его клаустрофобия перестала быть тайной довольно быстро, от Сораты так уж точно, и именно Сората раз за разом играл роль маяка, не дающего тьме раздавить Генри.

И все действительно прошло легко и быстро: они вернули электричество в здание, поднялись по внутренней лестнице на кухню и оттуда перешли на второй этаж, где Руми и Хибики расставляли на столе закуски и посуду.

– Она не умеет готовить, – сдал ее с потрохами Хибики и раскрыл шуршащую упаковку с чипсами. – Хотя я не удивлен.

– Эй, молодой человек, побольше уважения! Я твоя бывшая учительница, вообще-то. – Руми с грохотом поставила на стол ящик с бутылками.

– Хороший пример вы подаете, – хмыкнул он, кивая на стол. – Уважаю…

Эти двое умудрялись своей дежурной перебранкой создавать вокруг себя какую-то неуловимо домашнюю теплоту. Как будто так было всегда и всегда будет. И пусть даже Асикага-сэнсэй давно не учит в “Дзюсан”, а Курихара вышел из возраста ее ученика.

Может, и правда… Правда, пора отпустить ситуацию?

– Я проголодался, – первым отреагировал Сората и сел возле стола прямо на пол. – Только не уверен, что мой желудок скажет мне за это “спасибо”.

Он покрутил чипсину в пальцах и сунул в рот. Генри бы не удивился, что он, строго воспитанный наследник традиционного семейства, ест подобное впервые в жизни.

– Вкусно! – сообщил Сората и подвинул миску к себе поближе.

Руми погасила большую часть освещения, расставила тыквы с горящими внутри свечами, чтобы создать подходящую атмосферу, и тоже плюхнулась на пол, задрав подол юбки.

– Ну и что, что Хэллоуин завтра, – сказала она, поднимая запотевшую бутылку. – Лучше начать веселиться заранее, чем никогда. Кампай!

– Кампай! – подхватили Сората с Хибики, и Генри хмыкнул, присоединяясь к ним.

Вспомнились другие такие редкие вечеринки – в школьные годы Генри был слишком озлоблен и замкнут, чтобы оценить их по достоинству, потом взялся за ум, но дар видеть мертвых не давал ему в полной мере отдаться беззаботному веселью карнавала, в который превратился этот день, День всех святых. Мертвые достойны тишины, именно поэтому чаще всего они и сами молчат.

Он сидел на полу, чуть в стороне от остальных, привалившись спиной к дивану. По телу распространялось тепло, желудок был полон вредной едой, и он лениво прислушивался к бесконечным анекдотам Руми, разумеется, все сугубо из ее личного опыта, к колким ремаркам Курихары и непривычно беззаботному смеху Сораты. За ними гроза снаружи едва угадывалась, лишь в паузах было слышно, как бьются о стекло дождевые капли. Генри потянулся к блюду с рыбными палочками, когда что-то промелькнуло в дверном проеме.

Это произошло быстро, возможно, что и вовсе лишь почудилось, но Генри уже ощутил неприятное холодное покалывание в позвоночнике. Мертвая душа? Чья? Зачем показалась ему?

– Генри? – позвал Сората, заметив, как тот поднялся. – Все в порядке?

– Да… да, – рассеянно отмахнулся Генри. – Я скоро.

Он вышел из гостиной и оказался в тревожном полумраке коридора. Ночная академия всегда будто бы жила своей жизнью, отражающей дневную, точно негатив, обостряя все самое зловещее, что в ней было. От стен, отделанных деревянными панелями, шел призрачный холод, настенные светильники мерцали, напоминая болотные огни. Генри помотал головой, прогоняя наваждение, но его уже толкало на теневую сторону – в мир-отражение, в мир, где души не могут найти покой, и живое кажется мертвым, а мертвое – слишком живым.

И вот он уже там. Собственная вытянутая в протестующем жесте рука прозрачна и невесома. Генри не часть этого искаженного пространства, соединяющего два мира и при этом чуждого и тому, и другому. Силуэт, выманивший его из гостиной, возник снова, впереди – там, в арке, выходящей в просторный холл с балконом. Генри вглядывался в него и не мог уловить ни единой четкой черты, будто он был просто клочком черного тумана, столбом дыма, по какой-то непонятной причине принявшим подобие человеческой фигуры.

“Кто ты? – мысленно позвал Генри, говорить вслух было опасно. – Кто-то из жертв “Дзюсан”? Ты не можешь найти покой?”

Думая это, он двинулся вперед. Коридор будто искажался, стены кривились, пол раскачивался, как палуба катера, на котором они сюда приплыли. А еще это очень напоминало сны, что мучили Генри в последнее время.

Даже слишком похоже.

Тень повернулась на него, и пусть у нее не было лица, Генри ощутил ее злой взгляд так ясно, что внутри все покрылось инеем. И тогда появился рот. Огромная красная пасть, разрезавшая “голову” тени пополам. И она закричала…

– Генри! Генри!

Живое коснулось спины, плеча, руки, а потом просто затрясло Генри изо всех сил. Лампы горели ровно, стены не двигались, а ноги крепко стояли на укрытом ковролином полу.

– Генри, скажи хоть что-нибудь, – взмолился Сората. С его щек уже сошел пьяный румянец, хотя глаза еще оставались немного хмельными.

– Синтар небезопасен.

– Что?

– Синтар не… – Генри оборвал себя и сжал плечо друга. – Здесь что-то осталось, Сора. Никакого Хэллоуина в этих стенах, пока я не пойму, что это. Идем.

Он направился обратно в гостиную, поставить перед фактом Руми (в лояльности Курихары он не сомневался). Дверь была приоткрыта, в щель просачивался сероватый дрожащий свет. И звук… Такой знакомый…

Генри толкнул дверь, и на него обрушился громкий монотонный шорох, сразу заложило уши, а в груди стало тесно от накатившей тревоги. Не хватало света. Единственный его источник – старый кинескопный телевизор у дальней стены, но по выпуклому экрану шла непрерывная серая рябь помех. Если долго смотреть, кажется, что это миллионы мелких насекомых роятся под стеклом.

– Где Руми и Хибики? – спросил Сората, с удивлением оглядывая незнакомую обстановку. Вроде та же комната, но старая, пыльная, душная, с заколоченными окнами и мебелью в белых чехлах. Кажется, здесь никого не было уже лет десять. Только телевизор почему-то работал.

Генри подошел к нему и наугад щелкнул кнопку на боковой панели. Он уже и не помнил, когда в последний раз сталкивался с такой древней техникой.

Хотя, стоит сказать, в родительском доме был совсем раритет, а тут… Тут даже видеомагнитофон Funai есть, Генри о таком в детстве мечтал.

– В доме нет такого помещения, – заявил Сората категорично.

Генри гладил видеомагнитофон, проверяя слой пыли. Жирная, бархатистая, как настоящая. На теневой стороне ничего не имеет настолько реалистичных свойств.

– Я бы заметил во время ремонта, – продолжал Сората, будто пытался убедить самого себя. – Руми что-то подлила в напитки? Это несмешная шутка.

– Она ничего не подливала, – сказал Генри, и стало тихо.

Помехи исчезли, и теперь темный экран отражал их нечеткие силуэты. От этой внезапной тишины стало еще больше не по себе.

– Ге… Генри, что ты делаешь? – голос Сораты испуганно дрогнул.

Генри опустил взгляд и понял, что вставляет в видеомагнитофон кассету, хотя не помнил, чтобы брал ее в руки. Ничего не нажимал, но экран снова ожил, заполняя мертвую заколоченную гостиную белым светом и потрескиванием старой пленки.

– Кагомэ, кагомэ, птица в клетке… – глухо прорвалось сквозь скрип и дребезжание. Детский голосок напевал что-то на японском, но от песенки пробивала дрожь. Генри обернулся на Сорату. Тот смотрел в телевизор расширившимися глазами.

– Когда же ты выпорхнешь наружу? – пел невидимый за помехами ребенок, и его голос все сильнее искажался плохим проигрыванием. Или чем-то другим. Смысл отдельных слов ускользал от понимания.

– О чем песня? – спросил Генри. – О чем поют, я не понимаю?

– Цапля и черепаха поскользнулись…

– Это детская игра, – ответил Сората. – Считалочка. Ее еще называют демонической.

– Кто стоит у тебя за спиной?

Это Генри вдруг понял совершенно отчетливо. Белый свет в телевизоре сжался до маленькой точки в середине и погас. В черноте потухшего экрана Генри видел их двоих и…

“Кто стоит у тебя за спиной?”

Он схватил Сорату за руку и потащил прочь из комнаты как можно быстрее. Будто за ними вот-вот должен был раздаться взрыв, будто здание сложится карточным домиком в следующую же секунду. Они выскочили в коридор, и дверь за их спиной с оглушительным грохотом захлопнулась.

– Игра началась, – вдруг сказал Сората. Его глаза закатились, над верхней губой выступили капельки пота, ладонь в руке Генри тоже стала влажной и почему-то очень холодной. Сорату затрясло мелкой, но ощутимой дрожью, а Генри понятия не имел, что происходит и что ему делать. Это не теневая сторона, но и не реальность. Тот же особняк, но неуловимо другой. Призрачный.

– Сората, – позвал он. – Черт!

Собрался ударить, чтобы наверняка, но не понадобилось. Дрожь прошла так же резко, как и началась, взгляд прояснился, и Сората растерянно спросил:

– В чем дело? Почему мы в коридоре?

– Идем. По пути расскажешь мне, что это за считалочка такая.

* * *

Это был третий этаж, не второй, пусть их планировка и не сильно различалась, но сколько бы ни ходили в поисках лестницы, не смогли ее найти, просто раз за разом возвращались к исходной точке. Генри успел узнать, что в военные годы японские детишки начали играть в пугающую игру: одного ребенка с закрытыми глазами сажали в центр круга, и остальные водили хоровод под игровую песенку. Когда она заканчивалась вопросом, сидящий должен был угадать, кто теперь стоит за его спиной. И если не угадывал, то его утаскивали демоны. Или тэнгу – в разных частях страны истории были разными.

– Не было никакого хоровода, – злился Генри. Непонимание его бесило. – Мы не играли, не пели эту песенку. К нам все это не должно иметь отношения. Похоже на глупую попытку напугать.

– Но, по твоим словам, я сказал, что игра началась.

Сората привалился спиной к стене и провел ладонью по лбу. Волосы растрепались, и пряди выскочили из короткого хвоста, облепив лицо. В “Дзюсан” всегда было прохладно, если не сказать холодно, и их обоих, кажется, уже начало знобить. Единственное, что связывало с реальностью, – шум дождя снаружи и отдаленный, приглушенный толстыми стенами грохот грозы.

Они пробовали звать Руми и Хибики, но тщетно. Должно быть, уже наступила ночь, и, если их отсутствие заметили, давно стали бы искать. Значит, для друзей ничего не изменилось.

– Это похоже на кошмар, – поделился Генри.

– Одинаковые кошмары не снятся двоим сразу, – заметил Сората. – Может, это теневая сторона, или как там ты ее называешь?

– Не похоже. Здесь все кажется слишком… слишком, – он замолчал, прислушиваясь. Монотонный шум дождя звучал белым шумом, на него сразу же перестаешь обращать внимание.

– Что, Генри?

– Давай-ка пойдем дальше. – Он огляделся вперед, назад, пытаясь определить источник встревожившего его шума. – Туда.

Он развернулся и тут снова услышал это. Скрежет металла, легкие шаги. Он уже знает, что будет дальше. Но откуда?

– Генри, – позвал Сората, – стены.

Они оказались будто бы внутри картонной коробки, чьи стенки продавливали с внешней стороны, беззвучно, но так похоже на удары, оставляющие быстро исчезающие вмятины на обоях. Когда дрогнул пол, Генри все вспомнил.

– Бежим скорее! – крикнул он и ринулся вперед.

…Двери, двери, двери. Одна комната сменяет другую в бесконечном калейдоскопе. Дышать становится все тяжелее, в груди свистит так громко, что заглушает топот за спиной. Что-то приближается, и надо бежать еще быстрее. Комнаты, комнаты, комнаты… Коридоры, которые никуда не ведут, темные арки, из которых тянутся сухие руки. Нельзя, чтобы они коснулись, ведь тогда все закончится.

Это снилось ему каждую ночь с тех пор, как он выписался из больницы, и ощущения из кошмара перенеслись сюда, многократно усиленные. Он не видел, но чувствовал – как если бы кожу покалывали разряды тока – прикосновения призраков, и поэтому схватил Сорату за руку и буквально втолкнул в ближайшую из дверей и залетел следом. Секунды невесомости – и он уже вдыхает прохладный воздух, наполненный лесной свежестью и озоном. Пахнет грозой.

– Что за черт творится? – пробормотал Генри, обнаружив вместо стен открытое пространство под сумрачным, серо-сизым небом. – Это невозможно. Невозможно…

Невозможно войти в дверь в одном месте, а выйти посреди леса в другом, невозможно оказаться разом за несколько миль от особняка, невозможно, что их занесло случайно именно сюда, на руины первого поселения на острове.

Невозможно, если это не сон.

– Мы спим, – сказал Генри, оборачиваясь и ловя совершенно дезориентированный взгляд Сораты. – Все просто, мы спим, и нам это снится. А во сне не существует физических законов.

– Генри, ты бредишь.

– Это не бред, Сората! – Генри схватил его за плечи и встряхнул. – Может, мы и на остров вообще не приплывали. Может, мы еще в Токио, или… Или я даже не вышел из комы.

Его руки ослабли и повисли вдоль тела. Это ведь многое бы объяснило, но стоило только допустить такую мысль, как внутри все холодело.

Курихара, старательно вырезающий рожицы на тыквах, Руми, весело выкрикивающая всякие пошлости, Сората… Генри же не мог все это просто придумать?

– Эй, хватит, – теплые ладони легли ему на грудь. – Когда я назвал это бредом, я имел в виду не то, что ты ошибаешься, а то, что я просто не могу в это поверить. – Сората тряхнул головой и сделал шаг назад, потом еще один. – Ведь если это правда сон, то ты не думаешь, Генри, что это кошмар? Наш кошмар.

Пока он говорил, тень над ним все сгущалась и сгущалась, пока не превратилась в часовню с обрушенным входом. Она соткалась из воздуха, Генри готов был в этом поклясться, и волосы на затылке становились дыбом. Теневая сторона была ему отчасти понятна, там он ощущал себя уверенно и мог на что-то повлиять. Здесь же, в этом формирующем себя из ничего безумии, он был беспомощен.

Гроза сгустила сумерки над поселением, и первая молния озарила вытянутые полупрозрачные фигуры, медленно выходящие из-за наваленных по обеим сторонам дороги камней. Каждая новая вспышка приближала их, делала реальнее, страшнее. Когда наваливалась тревожная мгла, Генри будто терял зрение, не видел, не ощущал призраков, и это было новое для него чувство. И вновь зарница – и снова искаженные страданием бледные лица вокруг. Кольцо сжимается, мышеловка расставлена.

– Я помню это, Генри, – воскликнул Сората. – Это было!

Они встретились взглядами, и в белом зареве молнии Генри увидел в глазах друга ужас. А он в его глазах – отражение прекрасной женщины с телом огромного паука. Все происходило быстро и вместе с тем удивительно растянуто во времени. Генри дернул Сорату на себя, призраки вокруг запрокинули головы к небу и завыли, темнота в арочном проеме часовни сгустилась и выплюнула из себя монстра. Грохотал гром – или это кровь стучала в висках, Генри не понимал. Дзёро-гумо, паучиха из легенд, пожирающая мужчин, раскинула руки и подняла вверх острые штыки передней пары ног. Где-то на фоне монотонно гудела натянутая струна сямисэна.

Кошмар в кошмаре. Но кошмар не его, чужой.

– Это неправда, – сказал Генри и с силой надавил на затылок Сораты, вынуждая его наклонить голову и не смотреть на ёкая. – Это просто твой страх.

– Пусти! – тот слабо брыкался, слишком обездвиженный увиденным, чтобы оказывать сопротивление. – Генри, это она!

О, Генри видел. Дзёро-гумо было именно такой, как он запомнил, отвратительная, уродливая в своей кукольной красоте, голодная, жадная… Но это была не она. Не настоящая.

Генри смотрел ей в белый овал лица и все больше уверенности обретал. Это не его страх, не его страшное воспоминание, искажающее разум. Он может с ней бороться.

Это долг, который он на себя когда-то принял.

– Нет, нет, нет… – все еще поскуливал Сората, позволяя прятать себя от опасности. Доверяя свою жизнь. И тогда в ослепительной вспышке исчезло все – и церковь, и руины, лишь готовая напасть тень чудовища держалась до последнего, пока и она не стерлась начавшимся ливнем. Перед глазами возникла деревянная дверь. Обычная межкомнатная дверь бывшей академии “Дзюсан”, и Генри, наконец, выдохнул.

– Я был прав, – сказал он, еще сам себе не веря. – И есть способ…

Его никто не услышал – Сората пропал.

В какой момент это случилось, Генри не успел понять. Метнулся туда-сюда, толкнул дверь, но в этот раз она не поддалась.

– Черт! – Он от души ударил кулаком по стене, и та вдруг стала зыбкой, точно дым, и Генри провалился в нее. Острая боль отозвалась в виске, на мгновение все поблекло перед глазами, и только эта боль белыми огнями вспыхивала в мозгу. Генри машинально прикоснулся к голове и нащупал кровь.

А еще он был один, это стало очевидно, стоило только оглядеться – это не коридор, не руины поселения колонизаторов, а академическая прачечная, в которую он лично не раз приносил грязное белье в прошлом. Сколько прошло? Два с лишним года? С тех пор это место не стало нравиться ему больше. Не имея окон, оно освещалось слишком скудно, буквально одной свисающей с провода в потолке лампочкой, да и та периодически мигала от перепадов напряжения, когда машинки начинали работать. Они занимали почти все пространство, похожие, почему-то, на камеры с окнами-иллюминаторами. В центре стоял длинный стол на колесиках, под ним на полке – пустые тазы и пластиковые контейнеры. Генри обернулся на ступени, ведущие к выходу, и только сделал шаг, как мигнула эта чертова лампочка. Загудели моторы стиральных машин, набирая обороты, закрутились барабаны, за толстым стеклом начала собираться пена. Генри метнулся к двери и толкнул изо всех сил – заперто. Лампа мигала, как в конвульсиях, гул машинок заставлял внутренности вибрировать от напряжения. Генри ударил по двери кулаком, еще раз, еще. На костяшках лопнула кожа, и на белой краске появились красные разводы. Комната будто сжималась вокруг, давила шумом, сбивала дыхание, ускоряла сердцебиение вспышками электричества. Генри хотелось выть. Генри хотелось плакать.

Генри хотелось, чтобы это поскорее закончилось.

Но ведь это просто его страх. Иллюзия. Обман его слабого разума.

Генри уже сполз на колени и теперь с трудом поднялся, чтобы встретить свое личное испытание лицом к лицу. Он стоял на верхней ступени короткого подъема, а по плитке пола внизу растекалась лужа пенной, отчего-то странно розовой воды. Она сочилась из иллюминаторов стиральных машинок, открывшихся по щелчку одна за другой. Стало безумно тихо, остался лишь шелест льющейся воды и шорох кровавой пены – и еще что-то. Генри застыл, прислушиваясь, и различил за спиной, сквозь дверное полотно, тяжелый звук шагов. И откуда-то точно знал, что это не Сората и уж тем более не Руми или Курихара. Это враг, это опасность. Это тот, кто стоял в коридоре возле гостиной, раскрыв мерзкую багровую пасть…

Генри бросился на поиски укрытия. Кровь, смешанная с водой и пеной от стирального порошка, разлеталась во все стороны от него, штанины промокли и отяжелели.

Топ-топ-топ. Оно все ближе. Оно уже прямо за этой дверью. Если Генри увидит его, то умрет.

В прачечной не хватало места, спрятаться было негде, и отупляющий страх снова начал подчинять Генри, как до того, как он решил стать хотя бы чьей-то опорой в жизни. Он остановился и заставил себя вдохнуть и выдохнуть. Поднял взгляд и завис на открытом барабане промышленной стиральной машины – в ней, искалеченный, переломанный, точно ненужная кукла, опутанный черными нитями мокрых волос, лежал… Сората.

Генри не издал ни звука, просто не смог. Его переклинило, выключило, полностью отрубило. Он не понимал, что пятится, пока не ударился о край стола, и его колесики мерзко заскрежетали. А кровь все вытекала из барабана. Его кровь…

Открылась дверь, порыв ветра донес до Генри запах разложения, а потом толкнул в грудь. Падение было нереально долгим, будто сквозь весь этот проклятый остров, а потом Генри оказался в темноте, и сверху упала крышка.

– Нет! – Еще не понял умом, но сразу почувствовал, где он теперь. – Нет! Выпустите! Выпустите!

Он бил ладонями по преграде в тупом остервенении, пинал ногами, рычал и извергал проклятия. Но могила глушила все звуки. Генри был похоронен – здесь, на Синтар, под академией, в земле, которая забрала у него сестру. В какой-то момент бессильная злость схлынула, и тело обмякло, распластавшись по шелковой обивке. Он слишком много кислорода потратил на крики и бесполезную борьбу. Темнота забила глаза и уши, словно земля, крошечное пространство гроба парализовало волю. Генри был жив, но что-то в нем уже начало умирать раньше, чем наступят первые признаки удушья. Впервые с тех пор, как у него развилась клаустрофобия, теснота его не пугала – страх был слишком силен и в итоге превратился в ничто. Генри превращался в ничто.

Странно. Он думал, что быть похороненным заживо – гораздо мучительнее.

“Может, мы и на остров вообще не приплывали. Может, мы еще в Токио, или… Или я даже не вышел из комы”.

Все это сон, продолжение бесконечных кошмаров, с которыми Генри вырос и с которыми, наверное, никогда не расстанется. Зачем он вообще убегал? Зачем сопротивлялся неизбежному? Он глубоко вдохнул душный воздух, гадая, на сколько еще таких глотков его хватит. Поскорее бы все закончилось, и тогда, быть может, он увидит свою семью – отца, которого уже плохо помнит, маму, сестренку. Все, кто был ему дорог, уже ждут его там, на той стороне.

…Генри, на помощь! Генри, где ты?

Здесь лишь вечные сожаления и выедающее изнутри чувство пустоты.

…Генри, ты обещал!

Ненужность, никчемность существования, где не чувствуешь полной связи ни с живыми, ни с мертвыми.

– Генри!

Голос Сораты наконец прорвался сквозь пелену отчаяния, и Генри очнулся. Он лежал на кафельном полу прачечной, болел затылок. Сбитый им при падении стол откатился к машинкам. Воспоминания возвращались урывками, но в реальности не было ни кровавой пены, ни розовой воды, ни тела…

Генри поднялся и поковылял к выходу. Одинокая лампочка под потолком светила ровно и ярко и погасла сразу же, как за Генри закрылась дверь.

Короткий подъем в темноте, и вот уже он стоит перед дверью в гостиную в коридоре второго этажа, с деревянными панелями и темно-зелеными обоями с вензелями. Только Сораты рядом не хватало, чтобы усомниться, что все эти жуткие путешествия были с ними взаправду. Генри решительно толкнул дверь и вошел в комнату с заколоченными окнами, их отправную точку. Тихо и ровно гудел включенный телевизор, едва различимый за гирляндами паутины, завешивающей все вокруг: она гроздьями свисала с потолка, оплетала углы, цеплялась за чехлы, закрывающие мебель. Генри приходилось буквально продираться сквозь ее серое липкое кружево. Это было омерзительно. Экран телевизора перестал рябить, и на нем замелькали кадры, которые невозможно не узнать. Кадры их жизни в академии “Дзюсан”.

Черно-белой, ускоренной, как какое-то комедийное шоу, жизни.

Тихий стон послышался откуда-то снизу, и Генри вздрогнул, подобрался, готовый ко всему, но увидел на полу кокон с бледным лицом.

– Сората! – выдохнул он то ли с облегчением, то ли с ужасом, и упал перед ним на колени. – Господи, что с тобой случилось? Подожди, я сейчас, я сейчас.

Он руками рвал плотный слой паутины, пропитанной чем-то склизким, пока не добрался до друга. Сорату сильно трясло, он вцепился в запястье Генри и до боли стиснул.

– Это было ужасно, Генри! Если бы ты не пришел за мной… Я просто не знаю, сколько бы выдержал. Пауки… Это самое страшное, что со мной могло случиться, ты же знаешь!

Он все еще сжимал его горячими пальцами, но Генри казалось, воздух вокруг них вдруг остыл. Сората цеплялся за него, смотрел испуганными влажными глазами, и его голос звенел от пережитого страха.

“Это самое страшное, что со мной могло случиться”, – пульсировало фальшью у Генри в голове.

Он сомневался. И чем сильнее становилось это чувство, тем ниже опускалась температура в комнате. Генри чувствовал – если обернется, увидит нечто по-настоящему страшное.

– Кагомэ, кагомэ, – прорвалось из телевизора, и на экране застыл один единственный кадр. Искаженное напряжением лицо Генри прямо сейчас. – Когда же ты выпорхнешь наружу…

Сората в обрывках паутины смотрел на него снизу вверх с надеждой, но Генри уже не видел того же, что пару минут назад. Он будто был здесь, а будто – всего лишь наблюдал откуда-то со стороны. И видел то, что стояло за его спиной.

“…недавно я понял, что пауки – это далеко не самое страшное, что со мной приключалось. Были вещи куда более страшные и куда менее мистические”.

– Я вижу тебя, демон, – сказал Генри, намекая на детскую считалочку, с которой все началось. На экране телевизора возникла серая рябь помех, схлопнулась в яркую точку и погасла. Все погасло.

Генри повернулся к Сорате спиной, и он тоже погас – исчез. Иллюзорная реальность разбилась, показав снова все тот же коридор второго этажа и черную тень с разинутым в рваном оскале кроваво-красным ртом. Генри смотрел на нее без испуга.

– Ты показал мне мои страхи, – сказал он спокойно, – и они были ужасны. Но с ним ты ошибся. Ты не знаешь Сорату, не знаешь, через что он проходил и проходит. Пауки, серьезно? Не унижай его этим цирком.

Генри говорил, и тень в конце коридора тускнела, бледнела и уменьшалась, пока не превратилась в призрак старика, который впитался в ковер, как лужа дождевой воды. Генри не ощущал торжества или радости от этой победы – все, что в нем сейчас было, это усталость и капелька удовлетворения. Он хотел повернуться к двери, за которой слышались приглушенные веселые разговоры, и что-то сильно ударило его в бок, толкнув к стене. От неожиданности он охнул и зажмурился…

– Хорош спать, рано еще! – почти в самое лицо крикнула ему Руми, обдав ароматом специй, прилипших к губам. – Детское время вообще-то, я планирую веселиться всю ночь до утра, а завтра продолжить! Ура!

Она вскинула руки и покачнулась, едва не сбив со стола блюдо с конфетами. Хибики хмыкнул и быстро поправил его, попутно достав один шуршащий кругляш. Генри моргнул раз, другой и растерянно оглядел гостиную, озаренную рыжим пламенем свечей, проглядывающим сквозь искусно вырезанные Курихарой рожицы тыкв. Локтя коснулся Сората.

– Эй, все в порядке? Ты вдруг как будто отключился.

Генри вперил взгляд в его раскрасневшееся лицо в попытке отыскать на нем следы того, что с ними только что происходило. И не находил. Похоже, догадка была верна, и Генри с самого начала был один.

И было ли это все на самом деле?

– Просто устал, – нашел он отговорку. Откинулся назад, навалившись спиной на диван, и почесал запястье под рукавом рубашки. Глянул мельком и увидел прилипшую к коже паутинку.

– Макалистер, вы странный, – сказал Хибики, окинув его изучающим и как будто бы понимающим взглядом. Хотя перед парнем, умеющим читать мысли, всегда кажешься себе слишком предсказуемым. – И не надо врать про усталость, это вообще не оригинально.

– Не нуди, – бросила ему Руми.

– А вы перестаньте пить, смотреть стыдно.

Они снова сцепились в шуточной перепалке, а Сората продолжал смотреть на Генри с легким беспокойством, которое, впрочем, скоро потонуло в новых разговорах, историях и воспоминаниях. И пусть праздник наступал только завтра, настроение, которое Руми удалось создать этим вечером, в хорошем смысле было колдовским. И только для Генри – в прямом смысле слова. Разобраться бы теперь только во всем этом.

Когда задули последние свечи, время перевалило далеко за полночь. Особняк привычно преобразился с наступлением темноты, и его старые стены, как и прежде, несли на себе отпечаток былых трагедий, все так же гулял сквозняк, холодя ноги, и так же загадочно мерцали лампы в настенных светильниках, будто из них на незваных гостей смотрели глаза мертвецов. И все же что-то неуловимо изменилось.

– Генри, так что же все-таки тебя тревожит? – спросил Сората, когда они по старой традиции собрались спускаться в свои комнаты на первом этаже мужского общежития. Лестница уходила в тревожный полумрак, как в колодец. – Ты здесь и как будто бы где-то далеко.

Генри вспомнил паутинку на своем запястье и покачал головой.

– Ерунда. Но…

– Но?

– Ты никогда не слышал легенды про существ, которые управляют снами? – спросил все же Генри издалека.

– Хм, – Сората потер подбородок. – Есть такие ёкай, их называют баку. Они якобы могут забирать кошмары. Но это так называемые “добрые” ёкай.

– А если не забирать? Если наоборот, насылать?

– Нет, не уверен, что слышал о таком.

Генри оставалось только смириться и строить догадки, но тут к ним подошел Курихара.

– Юмэ-но сэйрэй, – сказал он без предисловий. Сората ударил кулаком по раскрытой ладони.

– Точно! В детстве мама пугала меня историями о призраке старика, который мучает людей во сне, если те слишком долго не ложились спать. – И смущенно добавил: – Что? Тебе никто не рассказывал страшные сказки, чтобы ты лучше слушался взрослых?

Курихара дождался, когда он закончит, и добавил:

– Все верно, это он и есть. Но Макалистер, с чего такой интерес к мифологии? Плохо засыпаете?

Сората будто что-то понял, повернулся к Генри, но промолчал, лишь вопросительно приподнял брови.

– И зачем ему насылать кошмары? – спросил он у Хибики.

– Наверное, он ими питается. Слышал, якобы этот призрак прицепляется к тем, кто сам бежит от реальности или долго был на распутье между жизнью и смертью, заманивает в ловушку и пугает разными страшными видениями. Но это всего лишь фольклор, Макалистер, и, если боитесь кошмаров, просто выпейте снотворное.

Он развернулся и пошел в комнату, которую они когда-то занимали вместе с Сэмом, тоже не пожелав изменять привычкам, даже если это означало намеренно причинять себе боль. Хибики больше не бежал от реальности. А Генри? Генри, выходит, все еще бежит?

Сората скрестил руки на груди и требовательно спросил:

– Ничего не хочешь мне рассказать?

Генри долго молчал, взвешивая все за и против, но в итоге победили не доводы – победило сердце.

– Ничего, кроме того, что снотворное мне сегодня не должно понадобиться.

– Почему? – не понял Сората.

– Потому что я хочу, наконец, остановиться.

Не дождавшись продолжения, Сората вслед за ним спустился на первый этаж, и они расстались на повороте: Кимура зашел в комнату под номером три, а Генри пошел дальше, в комендантскую, где все оставалось нетронутым с его последнего посещения в начале осени. Напоследок он обернулся, но дверь третьей комнаты отсюда была уже не видна, и Генри порадовался, что не стал наваливать на Сорату еще и эти свои странности, хватит с него. Ведь именно он, именно Кимура Сората, снова стал для Генри светом, на который он вышел из своей тьмы, стал голосом подсознания, позвавшим восстать из гроба, в который Генри сам себя старательно заколачивал – чувством вины, беспомощности, разочарования, усталости. Этот Юмэ-но сэйрэй вполне мог прийти с ним из того места, где разум Генри застрял на долгие дни, и решил, что он – идеальная кормушка, и был прав. Ошибся только в одном. Он создал для него образ Сораты, подсмотренный здесь, в академии, но Генри тешил себя надеждой, что лишь он один во всем белом свете действительно знает, что у Сораты внутри. А Сората знает, что на душе у Генри. В конце концов, что один лживый призрак-паразит для них, дважды выживших на острове Синтар? Они снова оказались сильнее. Генри оказался сильнее.

От выпитого немного вело, но это было приятное головокружение, и он неторопливо разделся, лег и, помешкав несколько секунд, погасил торшер на прикроватной тумбе, а вместо нее на подоконнике загорелся хэллоуиновский светильник-ночник в форме смеющейся оранжевой тыквы. Руми постаралась и тут.

– Остров безопасен, – сам себе сказал Генри, откидываясь на прохладную подушку, и на этот раз сразу себе поверил.

В эту ночь он уснул сразу, и ни один кошмар не рискнул нарушить его долгожданный покой – покой человека, победившего в борьбе с самим собой.

Валерия Шаталова

У Мэри был барашек

Исполнение самых сильных желаний часто бывает источником величайших наших скорбей.

Сенека Младший

На улице привычно бесновался ноябрь, то подвывая в рассохшихся рамах, то укрывая мостовую хлопьями снега. Под вечер и вовсе зарядил промозглый дождь. Капли монотонно барабанили по стеклу, раскрытым зонтам и крышам кэбов, громыхающих по брусчатке Уайтчепела. Ритмичный цокот копыт отстукивал секунду за секундой: одну, другую, третью…

Лёжа на кровати, Мэри безразлично провожала взглядом алый ручеёк, тягуче и неспешно тянущийся по старым половицам к чадящему камину. Сизый дым обнимал кладку и полз вверх, скапливаясь облаком под потолком, а в жарком пламени обращались в пепел дорогие сердцу вещи. Как же она любила перебирать их в руках, прижимать к себе, вдыхать их аромат, окутывающий тёплой шалью прошлого!

Но этого больше не будет. Ничего больше не будет. Половицы протяжно стонали под тяжестью шагов мужчины, что безжалостно уничтожал её жизнь.

Письма, пылкие и страстные, отдающие нотами терпких благовоний, занялись первыми. Огню не было дела до Николаса, чей размашистый, чуть угловатый почерк горел клятвами вечной любви; или до пузатых, слегка заваленных налево букв Эдриана, что складывались в обещания беззаботной жизни с лучшими нарядами и самыми модными шляпками.

А шляпки она ненавидела. Волнистые от природы, солнечно-рыжие локоны хотелось показывать всем; яркой лисицей скользить сквозь серую, блёклую толпу; ловить восхищённые взгляды мужчин и нагло улыбаться женщинам, лица которых надменно кривились при встрече.

Как давно была эта беззаботность! Мэри исполнилось четырнадцать, когда она уехала из Ирландии, где воздух, гонимый с утёсов, пах морской солью и луговыми травами. Кажется, что целую вечность назад она осела в этом огромном городе, пропитавшемся зловонием пороков. Хотя с тех пор прошло не больше десятка лет. Сколько именно – кто знает? Всё, что она считала теперь, так это жалкие шиллинги, позвякивающие в кармане в особо удачный вечер.

Но так было не всегда. Одна ночь, затерявшаяся в веренице лет, разделила её жизнь надвое одним взмахом старинного кинжала. Он был красив. Нет, не кинжал – мужчина. Его имя выветрилось из памяти в ту же секунду, как было произнесено. Не осело, не зацепилось.

«Генри? Ричард? Может, Уилл? Да какая разница! Сколько их ещё будет…» — подумала она тогда, поднимаясь с ним на второй этаж портового трактира. – «Ирландец, да и всё».

Мэри запомнила его глаза: ярко-голубые, как родное небо в солнечный день, запомнились и губы: тонкие, жёсткие, чуть обветренные, обрамлённые пышными усами медного оттенка. Такими же были и волосы, что постоянно спадали на высокий лоб. А ещё руки: сухие и мозолистые ладони, жилистые предплечья и хищно сверкающий камень в простом браслете, сплетённом из множества чёрных кожаных шнурков. Словно застывшая капля благородного тёмно-красного вина, он притягивал к себе взгляд, манил багровыми глубинами, в которых, казалось, таилось что-то настоящее, живое, зовущее…

– Хочешь, подарю? – усмехнулся тогда ирландец, заметив её взгляд.

Мэри, конечно, кивнула, подаваясь вперёд, позволяя ему неторопливо развязывать тесёмки её платья.

«Не подарит. Они всегда только обещают. А потом уходят, небрежно бросив на смятую постель горстку шиллингов».

– Ты очень красивая, Мэри, – тихий шёпот невесомой щекоткой прошёлся по изгибу её шеи.

Она в ответ глупо хихикнула. Так, как учила старая Эстер:

– Мужчины любят нас за красоту, – проскрипел в мыслях её голос, – а за глупость ещё и приплачивают.

«Жаль, что это не всегда работает».

Платье опало к ногам ворохом голубого кружева. И теперь лишь рыжие локоны скрадывали её наготу.

– Красивая, – повторил он, отступая на шаг, любуясь.

Мэри и так это знала, но потупила взгляд, будто в смущении. Мужчинам подобное нравилось – это она тоже знала…

Спустя полчаса в воздухе трактирной каморки, которую он снял на эту ночь, повис терпкий аромат табака. Мэри вопросительно посмотрела на ирландца, расслабленно лежащего рядом. Он всё понял и протянул ей чуть изогнутый конец трубки. Горло нещадно засаднило, она закашлялась, в ответ уловив короткую усмешку на жёстких губах.

Он стал выписывать шершавыми пальцами узоры на её коже.

– А ты совсем не из этих, – тихо сказала она, приподнявшись на локте и всматриваясь в его лицо.

– Это каких?

– Не из местных.

– Верно, крошка, – он затянулся и выпустил в потолок очередную порцию терпкого дыма. – Море – мой дом, во имя королевы и страны. А здесь я так… Забредаю порой за теплом и лаской.

– И не страшно? Когда под ногами нет суши?

– Было однажды. Давно очень.

Он вновь затянулся, а Мэри ждала, прижавшись щекой к его груди.

– Во снах я иногда возвращаюсь на тот проклятый остров, затерянный в туманах, – наконец нарушил он затянувшееся молчание. И уже яростнее добавил: – Чёртовы пещерные дикари, обвешанные мехами и шкурами! Крикливые, дёрганые, способные буднично вспороть глотку. И не важно, кому: нам – занесённым на их берега волей ветров, или же собственным соплеменникам. Ох, крошка, даже Бог забыл про то жуткое место. Не подозревал, какое зло творится под покровом туманов.

Рукой он сильно стиснул её плечо, словно забывшись в тяжёлых воспоминаниях:

– Промозглая жижа, натёкшая в яму, в которой нас держали, пробирала до костей, до хрипоты в груди… А потом они забрали Робина. Просто, потому что хотели есть. Я проклинал их всех, извиваясь в чёртовой обледенелой луже, словно червь. А они просто хотели есть.

Он вновь замолчал и прикрыл глаза. Мэри чувствовала его застарелую печаль, но не разделяла её. Слова моряка казались выдуманной сказкой, коих она наслушалась немало. А даже если то было правдой, то какое ей дело до чужого прошлого? Ведь у неё своя реальность – Мэри тоже хотела есть.

Она терпеливо ждала, а потом легонько провела кончиками пальцев по его щеке, заросшей щетиной, привлекая внимание. Ирландец вздохнул и поднял вверх левую руку, демонстрируя плетёный браслет. Блики света тут же заискрились на бордовых гранях странного камня.

– Я нашёл его в той луже, под слоем грязи и старых костей. Может его оставили там другие узники, а может и вовсе это чья-то застывшая навеки кровь. Кто знает, крошка, кто знает?

Он отложил свою трубку, чуть приподнялся и снова навалился на Мэри. А ей всё же хотелось дослушать мрачную историю.

– Но ведь ты сейчас здесь, со мной…

– Это верно, малышка. Какая же ты тёплая и живая. – Он зарылся лицом в её волосы. – Хоть Бог и не видел всех тех ужасов, я всё равно молился. Просил и просил не дать мне безвестно сгинуть посреди моря.

– А потом? – она ласково обняла его руками, а следом и ногами, скрестив щиколотки на его пояснице.

– Мы сбежали. А море с тех пор благоволит моим странствиям. Мне даже прозвище дали: Удачливый…

Бенни? Итан? Джефри?

Нет, его имя всё же бесповоротно ускользнуло из памяти, перечёркнутое алыми ручейками крови. Вот их Мэри хорошо запомнила. Они змеились по полу, собираясь в небольшую лужицу, подпитывались тяжёлыми каплями, что падали с побагровевшего угла простыни…

Наверное, мольбы ирландца были услышаны: злой рок настиг его совсем не в море, а в тёплых и ласковых объятиях той, кому приглянулся кровавый камень. Алчность словно застелила глаза туманной пеленой, в которой не было желания сильнее, чем отобрать манящее сокровище. Отыскать кинжал в ворохе его одежды было несложно. Занести руку над утопающим в дрёме моряком, шепча на ухо нежные слова – тоже.

Мэри обладали многие, но в ту роковую ночь она сама стала обладательницей.

Она долго сидела нагая на кровати рядом с тем, чьи бездонно-голубые глаза больше никогда не увидят моря. Кожаные ремешки ещё хранили человеческое тепло, однако сам камень оставался холодным. Мэри нежно водила пальцем по искусно отполированной поверхности и никак не могла наглядеться в алые глубины. Мысли путались: то она страшилась содеянного, то мечтала о новой жизни, сытой и полной достатка. Её словно затянуло в многочисленные «если бы», пока наконец не осталось одно, самое дерзкое:

– Вот если бы я заняла место старой Эстер! Её дом стал бы моим, а вместе с ним… – В тот же миг Мэри прикрыла глаза, ослеплённая ярким всполохом камня.

С рассветом она покинула комнату, не оглянувшись. Глубоко внутри что-то надрывно дрогнуло, но устояло – сокровище, оттягивающее карман, затмевало совесть, мораль, раскаяние. Абсолютно всё. Спускаясь по лестнице, Мэри даже нашла в себе силы приветливо кивнуть зевающему поутру трактирщику.

На третий день её желание исполнилось, как и желание моряка.

«В этом отвратительном городе каждый день, каждую ночь кого-нибудь убивают. Так почему именно я? Почему пишут обо мне?» — недоумевала она, глядя на кричащие заголовки воскресных газет, мусоливших описания несчастного джентльмена и разыскиваемой продажной девки. – «Не хотел безвестно сгинуть. Что ж, получил своё».

К Эстер в то утро она вошла неумело перекрашенной брюнеткой с неряшливо обрезанными до плеч прядями – не хотела, чтоб хоть кто-то мог связать её со случившимся в трактире. От пытливого взгляда молодящейся старухи, обвешанной сверкающими каменьями, Мэри отмахнулась, но поняла – мадам догадалась. И тем не менее допытываться не стала, как и принято среди своих, вместо этого протянула исписанные убористым почерком бумаги.

В роскошной гостиной, где на стенах застыли яркие краски атласных драпировок, а по полу стелились персидские ковры, Мэри снова задалась вопросом:

– Почему именно я?

Ответа она так и не получила, лишь стала хозяйкой порочного и невероятно прибыльного дела.

Теперь уже не простушка Мэри – мадам Мэриэль щеголяла в дорогих нарядах: меняла шелка на тафту, тафту на сатин… Гардеробная пестрела разноцветием туфель, составленных многоярусными рядами. На туалетном столике толпились флаконы духов и благовоний, а из шкатулок свешивались нити жемчуга. Дорогие сорта вин вторили цвету камня, надёжно спрятанному в шкатулке. Ворс персидского ковра щекотал её ступни, к которым склонялись многие знатные господа, уставшие от чопорности и холодности собственных жён. Новую хозяйку они, не скупясь, одаривали драгоценностями и горячим вниманием… Год, два, три. Кто знает?

А потом время словно повернуло вспять. Новый дом неторопливо обнажал свои секреты. Сбрасывал лоск атласных драпировок, за которыми змеились трещины и цвела серым мхом плесень. Нутро скрытого за гобеленом сейфа пустело и покрывалось пылью. Девушки тоже уходили, пропадали, погибали одна за другой в лабиринтах огромного города.

В некогда шумный, бурлящий пороками и роскошью дом перестали заглядывать холёные аристократы, уступая место состоятельным торговцам. Позже те сменились редкими заезжими гостями.

Когда-то старая Эстер научила жить в одной из многочисленных комнат этого дома. Научила выбирать прибыльные улицы и менять маски, подстраиваясь под настроения мужчин… И только одного она не сказала, самого важного – как правильно быть хозяйкой этого дома; как зарабатывать больше, чем тратить; как быть мадам Мэриэль.

Наследие старой Эстер растворилось без следа в веренице праздных вечеров и ночей. А потом настал день, когда Мэри навсегда захлопнула массивные двери двухэтажного дома и перебралась в просторную, уютную квартиру. Но время неумолимо двигалось вперёд, нитки жемчуга становились всё короче, переезды всё чаще, а каждое новое жилище всё скромнее и теснее.

Не проходило и дня, чтобы Мэри с печальным вздохом не вспоминала былую роскошь, так скоро канувшую в небытие. А порой её одолевала такая тягучеболезненная тоска об утраченном, что она от души проклинала тот миг, когда забрала у ирландца всё. Не встреть она его – так бы и не узнала, каково это, побывать на вершине жизни и низвергнуться вниз, на самое дно.

По иронии, судьба вновь привела Мэри в убогую трактирную комнатушку. Другую, конечно – в огромном городе таких не счесть. И теперь единственным сокровищем, оставшимся при ней, был багровый камень, что холодно сверкал в раскрытой на столе шкатулке. Он так и пролежал все эти годы на тёмно-синем бархате. Мэри рассказывала ему обо всём, жаловалась, молила, просила. Но он оставался глух. Лишь алая тьма внутри камня зловеще клубилась, словно призывая к ответу за взятый на душу тяжкий грех.

Дождь за окном усилился. Не в состоянии отвернуться или пошевелиться на жёсткой кровати, она опустила взгляд и поморщилась – на белой коже запястья зиял глубокий уродливый порез, из которого утекала её собственная жизнь. Капля за каплей. Одна, вторая, третья…

– У Мэри был барашек… – голос, низкий и чуть хрипловатый, напевал незатейливую песенку под звуки рвущейся ткани. – У Мэри был барашек…

Лоскуты голубого кружева почернели, вспыхнули, охваченные пламенем. Следом в камин был отправлен любимый светлый парик, а по комнате пополз противный запах тлеющих волос.

«Зачем? Зачем он это делает? Ненормальный!»

Невысокий, узкий в плечах мужчина взял кочергу, разворошил догорающие клочья, а затем добавил в огонь очередную партию того, что когда-то было частью жизни Мэри.

Он развернулся. В его серых рыбьих глазах навыкате отражались отсветы пламени. Но и они не могли смягчить стылого взгляда. Взгляд этот ей сразу не понравился, ещё там внизу, под покровом зонта и сумерек. Но в такой паршивый вечер как сегодня на улицах Уайтчепела выбирать не приходилось, особенно когда плата за комнату непростительно просрочена.

– У Мэри был барашек… – прилипчивый мотив въедался в мысли. – Мэри…

Внизу, в переулке, она назвала ему имя. В ответ он сказал своё. Другие слова были лишними. Скрипнули половицы коридора, ведущего в её комнату, лязгнул в замочной скважине ключ и, сделав два оборота, впустил Мэри в её последний вечер, приправленный едким дурманом. Грязная, пропитанная отравой тряпица, которую мужчина сходу прижал к её лицу, теперь валялась здесь же, возле кровати. Наверняка и она отправится вслед за тем немногим, что осталось от былой роскоши и теперь неумолимо обращалось в пепел.

Он поправил на груди тёмный кожаный фартук, что принёс с собой в небольшом саквояже. Выудил оттуда очередную тряпицу, в которой пряталось изогнутое серпом лезвие. Любя провёл по стальной поверхности пальцами и заботливо опустил необычный нож на поднос, к остальным, уже перепачканным кровью. Потянулся рукой за новым свёртком…

«Да сколько их у него там?!»

…Но замер, привлечённый блеском камня, на который время от времени бросал задумчивые взгляды. Мэри чуть улыбнулась краешком губ, видя со стороны, как алая тьма раскидывает щупальца, прибирая к рукам новую жертву. Возможно, так ей только казалось, кто знает?

Мужчина взял шкатулку в руки и решительно направился к камину.

«Решил сжечь? Отказался от сокровища? Но как?!»

Шкатулка полетела в камин, вздымая сноп искр. Завистливый вздох тихо сорвался с губ Мэри:

«А вот я отказаться не смогла».

Однако в следующий миг она широко улыбнулась обернувшемуся мужчине, на ладони которого задорно плясали алые блики.

«Всё-таки оставил камень! Попался!»

Он стал едва уловимо покачиваться из стороны в сторону, танцуя одному ему известный танец. Мотив дурацкой песенки сменился невнятным бормотанием, которое становилось всё громче и чётче. Пока наконец он не выкрикнул:

– Хочу, чтобы меня никогда не поймали, но имя моё помнили через века!

Мэри напрягла память:

«Как же он сказал? Джон? Нет, не Джон. Джек, быть может? Кажется, всё-таки Джек. В этом имени нет ничего особенного. Зачем его помнить?»

Он бережно спрятал камень в карман жуткого мясницкого фартука, выбрал гнутое лезвие и вновь подошёл к кровати. Мэри равнодушно смотрела, как остро заточенная сталь порхала в руках Джека блестяще-серой бабочкой, расчерчивая её тело алыми узорами. Темнота и холод забвения уже тянули к ней свои пальцы, и их ласковые прикосновения скрадывали боль, делая Мэри бесчувственной. А может, в том виновата пропитанная отравой тряпица. Кто теперь скажет?

В глазах Джека всё ярче разгорался огонёк возбуждения. Сотни раз Мэри ловила на себе подобные взгляды: полные предвкушения, жажды и желания. Но сегодня всё вышло до неправильного иначе.

«Хочу, чтобы меня никогда не поймали, но имя моё помнили через века – так он сказал. Наверное, всё же, это хорошее пожелание. Гораздо лучше, чем дом Эстер. Надо было тоже такое загадать».

Она грустно вздохнула.

«Нет. Опять не верно. Не хочу, чтобы меня помнили. Что они тогда скажут обо мне? Уличная девка? Очередная шлюха, которую выпотрошил Джек? Какая по счёту? Нет, не хочу. Не стоило вообще приезжать в чёртов Лондон! Пусть этот город катится в бездну вместе со своим Уайтчепелом – поганым районом; вместе с промозглым ноябрём и душной комнатой, которую теперь я так и не оплачу».

Мэри прикрыла глаза и перенеслась мыслями в далёкое прошлое, где развевались на ветру её длинные, солнечно-рыжие локоны, а над головой простиралось бескрайнее небо Ирландии, такое голубое, как глаза моряка. Он почему-то тоже оказался рядом, стоял, заложив руки в карманы брюк, а на его жёстких, чуть обветренных губах застыла печальная улыбка.

Валерия Шаталова

Черная чешуя

1.

В саркофаге было темно и тесно. Но я не сдавалась – пятилась на четвереньках, туда, откуда тянуло воздухом. Пусть затхлым, застоявшимся, но все же воздухом. Под ладонями и коленями мерзко хрустела, рассыпаясь в прах, древняя чешуйчатая кожа – все, что осталось от огромного змееподобного чудовища, некогда бороздившего Северное море.

Как бы я ни пыталась развернуться – тесные каменные стены не позволяли. Пробовала толкать крышку гроба спиной, со всей силы упираясь в пол, но без толку. Саркофаг лишь сильнее раскачивался, гремя цепями снаружи.

– Вот же йормунг проклятый! – не выдержала я гнетущей темноты. Чувствовала, что уже подступает к горлу ком, а в уголках глаз начинает пощипывать. – Нет, не время сдаваться. Еще метр, может, два… Этот гад ползучий ведь должен когда-нибудь кончиться?!

Наконец, о чудо, я уперлась в торец гроба. Здесь действительно дышалось свободнее, но и только-то. Я принялось с силой пинать пяткой стенку. Удар, другой, третий… Сзади что-то хрустнуло, будто каблуком раздавили хрустальный фужер. Глухо звякнула цепь и заструилась сквозь железную петлю – этого я, конечно, видеть не могла. Но звук уж очень отчетливо доносился снаружи, от правого угла каменного гроба.

А в следующий миг цепь особо звонко лязгнула, и меня повело в сторону, словно на старых качелях, что висели на яблоневой ветке в нашем саду. Не удержавшись, я плюхнулись назад, спиной на торцевую стенку, которая теперь и стенкой-то не была, а полом – саркофаг стремительно принимал вертикальное положение и куда-то несся.

– Мамочки-и-и!

Останки древнего чудовища поползли, посыпались на меня, забиваясь в волосы и нос. Рот я все же успела заблаговременно захлопнуть. Свалилась на меня и оброненная ранее шляпа. Я судорожно смяла ее в руках. А в следующий миг гроб с оглушительным грохотом ударился о скалу, резкая боль прошила все мое тело и заволокла сознание…

2.

Осень всегда приносила на улицы Эльна первый снег. Он тяжелыми хлопьями оседал на черепичных крышах двухэтажных домов, на мощеных округлой брусчаткой трактах и даже на пушистой шапке из заячьего меха, что сегодня надела Оливия. Мы не виделись с ней два месяца и четыре дня – с конца августа, когда пришлось разъехаться по разным пансионам. Так решили наши отцы, и противиться мы не имели права. Но теперь, после долгой разлуки, мы проведем вместе, я уверена, потрясающую неделю.

– Эй, подруга, ты уже решила, в чем пойдешь завтра на праздник? – с энтузиазмом спросила Оливия Поузи и чуть тише добавила: – Надеюсь, это будет не та дурацкая, поеденная молью шляпа.

– Олли! – Я возмущенно подтолкнула ее локтем. – Она же настоящая, ведьминская!

Я с улыбкой припомнила, как год назад заявилась на Темный бал в этой шляпе и то и дело ловила на себе взгляды. Восхищенные, как мне казалось. Но эта уверенность вдруг стремительно начала таять.

– Ох, Вив, тебе уже восемнадцать, а ты до сих пор такая наивная!

– О чем ты?

– Дорогая, – мягко произнесла Олли, подхватывая меня под руку и уводя в сторону лавки готового платья. – На Темном балу каждая вторая наряжается ведьмой. Избито, неинтересно, не для нас!

– Но в том году ты говорила иначе.

– Не хотела тебя расстраивать. Но теперь мы все исправим. Никаких уродливых шляп!

Олли толкнула дверь лавки и затащила меня в мир шелка и тафты. Нас тут же обступили суетливые модистки и их помощницы и принялись выспрашивать наши пожелания. Вот только хотела я одного – свою любимую шляпу. И да, она действительно была неказиста, изрядно потрепана и местами затерта до мелких дырочек. Но вместе с тем, она была настоящей. Темной, как сама ночь, но с легким шелковистым блеском, который можно уловить под определенным углом. А странная полужесткая ткань была словно кожа, что до сих пор хранила тепло живого существа. Немного жутко – но так и надо для ночного праздника. И плевать, что другие леди наряжались в подобное. Они-то свои шляпы раздобыли вот в таких вот лавках. Ни за что не поверю, что Кэйти Хугг или Сиа Лонгебли осмелились бы сбежать ночью из пансиона, добраться до окраины Эльна и вломиться в заколоченную избушку на болотах.

Не они, а я это сделала!

Было невыносимо сложно хранить свою тайну. Особенно от Олли. Но увы, моя любимая, самая замечательная подруга вряд ли смогла бы удержать такой дерзкий секрет.

А я тогда столько страха натерпелась! И в старой избе, где все шуршало, скреблось и подвывало в углах, и на обратном пути в пансион, когда один негодяй… Ох, такое даже вспоминать стыдно. Едва отбилась.

И ради чего все? Чтобы год спустя Олли призналась, что моя шляпа – дурацкая. Чтобы затащила меня сюда? В лавку, где все пошито руками модисток – без истории, без тайны. Нет, это совсем не для меня.

Я окинула взглядом зеленое несуразное нечто с ворохом кружева, к которому прилагались такого же тона перчатки, где между пальцами болтались клочки желтоватой органзы.

– Это что, жабка?

– Подходит к твоим глазам! – тут же нашлась Олли. – И я тоже в зеленом буду, кстати! Выйдет здорово, вот увидишь, дорогая.

«Да уж лучше тыкву на голову надеть, чем это!»

Я скривилась, но уродливый жабий наряд оплатила. Деньги у меня были, а вот желания препираться с Оливией – нет. Все равно я сделаю по-своему, но когда она это поймет – будет уже поздно.

3.

Я распахнула глаза, выныривая из воспоминания. Солнце, снег, Олли – все это было сегодняшним утром и одновременно будто вечность назад. Теперь же вокруг меня сжимались темнота, теснота, холод и страх. Запертая в проклятом гробу, словно в узком колодце, я беззвучно перебирала слова молитв, какие только помнила, да перемежала их с сетованиями на свое безрассудство.

Снаружи что-то шуршало, словно неведомая кухарка пересыпала рис из миски в миску, то ближе, то дальше.

Рассеченная бровь пульсировала болью, кровь текла по щеке. Но я боялась шелохнуться, чтобы хоть как-то помочь себе. Не позволяла себе толком вздохнуть и тем самым привлечь внимание того, что ползало снаружи.

«Это змея. Всего лишь потревоженная грохотом самая обычная змейка», – отчаянно успокаивала я себя. – «Скоро она уползет по своим змеиным делам. Никаких йормунгов больше не существует».

Верить в то, что снаружи шумит древнее чудовище, вот уже пару веков считавшееся вымершим, я отказывалась категорически.

Саркофаг натуженно скрипнул, и я ощутила его легкое движение.

«О, нет!»

Но моя жуткая темница вновь стала куда-то падать, заваливаясь на бок. Я лишь успела натянуть шляпу, чтобы уберечь голову от повторного удара.

4.

Сегодня ночью я сбежала из родительского дома. Это оказалось даже проще, чем из пансиона. Ноги не дрожали, сердце не замирало от каждого шороха, а в уме крутились заготовленные ответы на расспросы родителей, если попадусь. Все же отец, хоть и бывал порой строг, но до леди Вортель – директрисы пансиона, ему было как до второй луны.

Но из дома я выбралась благополучно, и теперь кралась по улочкам Эльна, погрузившегося в сон. Наученная горьким опытом прошлогодней вылазки, в этот раз я учла все ошибки и «принарядилась». Подбитое мехом длинное пальто нашего конюха волочились полами по снегу и вкупе со старой ведъминской шляпой делало из меня не леди, а что-то непонятное, небогатое и не вызывающее желание уволочь в темный переулок.

До болот я добралась за час. Постояла немного у низкого, сложенного из камней заборчика, отмечающего северную границу города, и, глубоко вдохнув, шагнула вперед. Казалось, здесь даже воздух был другим – тяжелым, колким, царапающим горло, а осенняя прохлада более морозной. Я зябко передернула плечами, плотнее запахнула пальто и решительно двинулась дальше.

Под ногами хрустел снег, кривые сосенки перелеска скрипели, раскачиваемые ветром, а где-то вдали ухала сова, нагоняя тревожность. Возможно, кто-то и обвинил бы меня в безрассудстве и глупости, но я ничего не могла с собой поделать. Жажда приключений с самого детства бурлила во мне как ведъминское зелье в котле, толкала на поступки, за которые отец не гнушался взяться за розгу, а матушка бледнела и хваталась за сердце. Но я – это я.

Наконец показалась покосившаяся избушка с заколоченными окнами. Лунный свет серебрил снег на проломленной крыше, а ветер звенел маленькими колокольчиками, что раскачивались на бечевках, подвязанных к покореженным деревьям и веткам кустарника. Звенящие в ночной тиши нити опоясывали ведьмин двор и не давали затаенному злу вырваться за отведенные границы. Я же считала, что все это бабкины сказки и глупые суеверия, а вместилищем зла может быть лишь человек. Дом, стул или котел ведь не могут убивать, грабить или зажимать в темных переулках! Именно человек может жить в доме, сидеть на стуле и варить в котле какую-нибудь отраву.

Такие мысли всегда придавали мне уверенности. Вот и теперь я без страха приподняла одну из бечевок и, пригнувшись, прошла под ней. Я добралась до заднего окошка и отодвинула в сторону доску, болтающуюся на единственном гвозде. Внутри было темно и тянуло запахом пыли и старости.

– Что ж, посмотрим, что удастся раздобыть в этот раз. Темный бал, жди меня!

Я уверенно перекинула ногу через подоконник.

5.

Холодная морская вода хлынула в щель, откуда прежде тянуло воздухом. Гроб теперь стоял наискосок – это было ясно по наклону стенок. Я трепыхалась из последних сил. Ползла вверх, упираясь в стенки пятками, коленями и локтями и отчаянно жалела, что столь опрометчиво отвергла жабье платье. Знай я, что все так обернется…

Всхлипнув, я сделала еще рывок. Нога соскользнула, и я рухнула вниз, непроизвольно оглашая все вокруг своим визгом.

– Выпустите меня! – заорала я, вынырнув.

Холод пробирал до костей, намокшее пальто сделалось неподъемным, а одеревенелыми пальцами никак не получалось расстегнуть пуговицы и сбросить его. Воды пока было по пояс, но она стремительно прибывала или…

– Или это гроб тонет, опускаясь на морское дно, – прошептала я и судорожно замолотила кулаками о каменные стенки. – Помогите!

Саркофаг, словно в ответ, содрогнулся под мощным ударом, я вновь оказалась под водой, которая не преминула хлынуть мне в рот.

«Это конец», – мелькнула мысль.

Меня чем-то сдавило, потом потянуло в сторону, ударило о стену и… ослепило.

Я зажмурилась и закашлялась одновременно. Легкие болезненно жгло то ли ледяной водой, то ли морозным воздухом. Но одно то, что я до сих пор дышала, давало отчаянную надежду:

«Ещё не конец. Я смо…»

– Ведьма погана-а-а-я, – вдруг прозвучали слова, полные презрения.

Я распахнула глаза и тут же прикрыла их ладонью. Рассвет розоватыми всполохами отражался от вкраплений горного хрусталя в скалистых стенах. Слева волновалось море, норовя подобраться ближе и затопить неизвестный грот, в котором я оказалась. А я и так была насквозь мокрая, и холод обнимал все крепче. Там же из воды торчали обломки саркофага и сиротливо качалась на волнах моя любимая шляпа.

Над головой скрипели цепи, на которых висел еще один гроб. Длинный, массивный и каменный. Рассветные лучи играли на искусно высеченных узорах его стенок и подсвечивали древние, сточенные водой и временем буквы. За этим гробом покачивался следующий, а за ним еще и еще.

Вверху пещера оканчивалась каменным сводом, с прочих сторон древний склеп был ограничен скалами. Вот и все убранство, которое я бегло осмотрела в поисках того, кому могли бы принадлежать слова.

– Кто здесь? – просипела я, клацнув зубами.

Меня било крупной дрожью, голос не слушался. Ступней я уже не чувствовала, а бедра, наоборот, горели огнем.

– Да покажись же ты! – выкрикнула я, не в силах больше терпеть этот всепоглощающий холод.

Кажется, я переступила ту грань, когда можно было еще различать, хорошим ли будет незримый собеседник, принесет ли зло, или вовсе те слова мне послышались.

Но я и предположить не могла, что вместо человека увижу, как оживает скала.

6.

Темный бал – праздник, посвященный почитанию предков и упокоению их душ. Это единственная ночь в году, когда нам, леди из благородных семей, дозволялось отплясывать до утра простые народные танцы, объедаться пряными кексами с изюмом и с замиранием сердца слушать страшные истории в окружении светящихся тыкв-фонарей.

Ежегодный бал всегда проводился в древнем замке «Сварта Скалор», что возвышался над Северным морем и поражал своим величием и историей. Поговаривали, что его основали совсем нелюди, а шестеро йормунгов – змееподобных морских чудовищ. Поэтому-то замок такой большой, просторный и пугающий. И именно вокруг змеиного замка вырос когда-то давно город Эльн. Теперь же о чудовищах вспоминают лишь в страшных рассказах. Хотя, по моему мнению, истории о ведьмах куда страшнее.

В избе за год не изменилось ничего: в щелях подвывал ветер, под полом шуршали мыши.

«Ерунда. Пе страшно».

Я глубоко вдохнула, привыкая к обстановке и подавляя глупые суеверные страхи. Затем вытащила из кармана кристалл флюорита, что стащила из отцовского кабинета, и растерла его ладонями. В прошлый раз приходила с огарком свечи, но было жутко неудобно – пламя то гасло от сквозняков, то подрагивало, порождая на стенах уродливые и пугающие тени. К моей удаче, отец недавно прикупил партию люминесцентных кристаллов – сравнительно новое изобретение столичных ученых. Уверена, отец отдал за кристаллы немало денег, поэтому и хранил в особой шкатулке.

«Я верну, честно».

Тусклое синеватое свечение не заставило себя ждать, и я принялась за обыск ведьминого жилища. Год назад на все у меня ушло минут пять – дольше через подоконник перелезала. Старая шляпа отыскалась на столе. По сути, лежала на самом виду и будто так и просилась в руки. А уж когда я прикоснулась к необычной ткани – то пропала. Забрала свое сокровище и, подобрав в тон темное платье, была самой красивой и в то же время мрачной ведьмой на прошлогоднем Темном балу. Правда, сегодня Олли разбила мою иллюзию.

– Что же, надеюсь в этот раз мне повезет больше.

Я рывком распахнула створки добротного платяного шкафа и не сдержала разочарованного вздоха. Если тут и были когда-то платья, то теперь они превратились в остатки лоскутов, бесформенной кучей лежащей на полу шкафа. Да и запах ударил в нос такой, будто под этой трухой еще и мыши сдохли. Массово.

Передернув плечами, я закрыла шкаф и двинулась дальше, размышляя:

«А почему тогда моя шляпа так хорошо сохранилась?» – Я подняла руки и провела пальцами по выделанной коже. – «Да, чуть с дефектами, но целая же!»

Очевидно, в следующем помещении когда-то была кухня, о чем свидетельствовала огромная печь, осколки склянок и развешанная по стенам заржавевшая утварь и опрокинутый котел в углу. Ничего интересного и подходящего.

От мысли, что придется возвращаться ни с чем, мне стало до жути обидно. Я с размаху уселась на перевернутый котел и сокрушенно уставилась в большое напольное зеркало. Синеватый свет флюорита мягко очерчивал мою хрупкую фигуру и устремляющийся вверх конус шляпы. Она снова блестела тем мягким лоском, который был заметен лишь под определенным углом освещения. Я подняла кристалл флюорита выше – переливчатый блеск отозвался, представая во всей красе.

– Вот это да… – восхищенно выдохнула я, созерцая удивительную игру синеватых отблесков. – Ради этого открытия точно стоило сюда тащиться!

Предвкушая, как соберу кристаллы в тонкую гирлянду и оплету кожаный конус, я подскочила ближе к зеркалу. Примерялась флюоритом и так, и сяк:

– А может, лучше украсить поля шляпы? Или и то, и другое? А отец позволит…

Мысль я не додумала и резко обернулась. За моей спиной по-прежнему была старая кухня.

«Тогда почему в зеркале я вижу иное?»

По спине тут же пополз жуткий холодок. Тревога комом подступила к горлу, а сердце заполошенно забилось. Я медленно развернулась и всмотрелась в зеркальную гладь.

В мрачной глубине за моим отражением виднелись скалистые стены пещеры. Чем сильнее я приглядывалась, тем четче становилось необъяснимое отражение.

Сперва из мрака проступили прямоугольные очертания… гробов? Каменных и длинных. Очень длинных. Они слегка покачивались, вися, казалось бы, в воздухе. Затем я различила удерживающие их цепи, тянущиеся к стенам и закрепленные в массивных, вбитых в скальную породу кольцах.

Я аж дышать перестала. Склонилась ближе, вглядываясь в жуткий склеп. На торце ближайшего саркофага проступал едва заметный узор, подточенный временем. Я прищурилась, прижалась лбом к поверхности зеркала, а вместе со мной и моя шляпа.

Пространство вдруг озарилось вспышкой и последним, что я увидела, была высеченная из камня змеиная морда. А потом все померкло.

7.

Гибкое и в то же время мощное змееподобное тело исполинских размеров медленно отделилось от скалы. Блики рассвета струились по шелковистой темной чешуе и отражались в холодных глазах чудовища.

«Йормунг», – только и пронеслось у меня в голове.

Я забыла обо всем: и о холоде, сковавшем ноги, и о тяжелом мокром пальто. Вскочила и побежала. Мой истошный вопль эхом отскакивал от каменных сводов.

Но бежать было некуда.

Чешуйчатые кольца молниеносно обвились вокруг меня, сжимая, словно плюшевую игрушку. С мокрого пальто закапала вода, а грудь сдавило хлеще тугого корсета. Перед моим лицом возникла огромная морда, напоминающая змеиную лишь треугольной формой. Массивные надбровные дуги, костяные наросты, ершистый гребень… Я помнила картинки в книгах, изображения на фресках, высеченные из мрамора статуи – но все они лгали, не передавая и толики ужаса, который я видела перед собой.

Пасть ощерилась, обнажая два острых белоснежных клыка и черный раздвоенный на конце язык.

– Ведьма-а-а, – прошипел древний монстр, а я почувствовала, как мутная пелена страха застилает сознание.

Йормунг слегка тряхнул меня, не давая уплыть в забытие. Моя голова безвольно дернулась, а зубы клацнули.

– Ненавижу-у-у.

Я судорожно сделала вдох, но, сжатая словно в тисках, не могла нормально дышать и повторно попыталась отдаться обмороку.

Хватка чуть разжалась, а новое встряхивание вышло еще резче.

– Не ведьма я! – вместо крика, вышел жалкий скулеж.

Йормунг сильнее обнажил зубы, будто осклабился, преисполненный скепсиса, если эта эмоция вообще подвластна таким тварям.

– Убийца-а-а. Дря-янь.

«Да что же это?!»

– Убийца-а-а.

– Брехня! – выпалила я на выдохе.

«Я же не виновата в том, что с ними случилось два века назад! Я тогда даже не родилась!»

– Ведьма-а-а…

– Я не ведьма! Я – не она!

8.

– Мне страшно, Виви! – шептала перепуганная Олли, вжимаясь в мой бок.

Перед нами на половицах лежала раскрытая книга. Над головой простиралось днище кровати, надежно скрывая нас от случайных взглядов. В комнате было светло, но под кроватью царили потемки, и оттого большая змеиная морда казалась особенно жуткой.

Нам с Олли было пять, когда мы впервые услышали о могучих змеях. Старая нянька Оливии, уже не справлявшаяся с нашим озорством, в сердцах бросила:

– Приползет йормунг, утащит вас в свое подземелье и сожрет!

Сперва мы затихли, а потом набросились на няньку с вопросами. Но ничего путного не узнали. Пришлось все брать в свои руки, а точнее – проникнуть в спальню Луция – одного из братьев Оливии, и выкрасть его любимую книгу сказок. Читать мы еще не умели, но книга-то была с картинками.

После того раза отец долго не позволял мне гостить в доме Олли. Оно и понятно – меня мучали кошмары, а я мучала родителей своими ночными воплями. С Олли, впрочем, было то же самое. Однако, если ее всячески ограждали от темы йормунгов – давали успокоительные капли, рассказывали сказочки о прекрасных принцессах и даже возили к Западному морю, то я, напротив, беспрестанно выспрашивала у прислуги про йормунгов, даже обшарила семейную библиотеку и отцовский кабинет в поисках других книг с рисунками. Но была слишком мала, чтобы раздобыть что-нибудь действительно стоящее. И со временем мой интерес угас сам собой, ведь все россказни неизменно приходили к одному финалу: йормунги вымерли, их больше нет. Последние шестеро, что основали замок «Сварта Скалор», были повержены ведьмами ковена Дубовой рощи.

Ведьм я любопытством тоже не обделила, и они пугали меня куда больше, чем давно почившие змееподобные монстры. Хоть и не было в наше время того ковена, да и роща дубов выродилась, уступив земли сосновому перелеску, однако, поговаривали, что ведьмы еще остались, просто умело прячутся среди людей. Вот это и было самым страшным, как мне казалось.

9.

Одна моя рука была намертво прижата к телу, вторая же чудом не попала в капкан. И теперь, опустив ладонь на верхнее из обвивших меня колец, я ощутила под пальцами шелковистую чешую… шкуру… кожу? От нее исходило тепло, будто от кирпичей растопленного камина.

Я снова и снова бормотала, что я не ведьма, но это чудовище мне не верило. Пасть его щерилась, но то был не голод, то была лютая ненависть.

Черный раздвоенный язык мимолетно коснулся моей щеки, и тут же скрылся в пасти. Дыхание йормунга, вопреки ожиданиям, оказалось не смрадным, а теплым, похожим на дуновение летнего ветра.

Острые белоснежные клыки были уже настолько близко, что я могла рассмотреть на них следы вязкой блестящей влаги. Уверенность, что это совсем не слюни, а яд, пришла ко мне вместе со смирением и принятием неизбежного – сейчас он откусит мне голову.

Боль. Тупая, протяжная, медленно разносящаяся по нервным окончаниям от шеи до самых кончиков пальцев. Меня судорожно выгнуло дугой так, что голова запрокинулась. Теперь я видела потолок пещеры и качающиеся на цепях гробы. Один, два, три, четыре. Не самая лучшая картинка для того, чтобы стать последней в жизни. Но тем не менее: раз, два, три, четыре.

«Четыре?» — всплыла вялая мысль. – «Пять. Если считать тот гроб, что теперь лежал в море, разломленный надвое».

Кажется, мои нервные окончания расплавились, и я перестала чувствовать жгучую боль в шее, как и ушли ощущения сдавленности и тесноты.

«Их было шестеро. Они основали замок на вершине скалы. Но гробов только пять… Не хочу думать об этом, хочу домой…»

10.

Я закричала. Громко, пронзительно. И упала… с котла на пол, больно приложившись виском.

– Что..?

С бешено колотящимся сердцем я принялась ощупывать себя. Но пальто было сухим, а голова – на месте, хоть и болела после удара о половицы. Потухший кристалл фрюорита валялся рядом, но и без него было все прекрасно видно – за окном пылал розовый рассвет.

«Уснула?! Как же так?»

Я покосилась на зеркало. В нем отражались лишь мое испуганное лицо и старая кухня. Никаких йормунговых гробов.

«О мой бог, я заснула!»

Теперь уже совершенно другой ужас пробрался под кожу и зудел мерзкими иголками:

– Что скажет отец?..

Я стремглав бросилась из избы. Преодолела подоконник и начала пробираться через ветки запорошенных снегом кустов. А его за ночь выпало немало – даже цепочка моих следов полностью скрылась под белоснежным покровом.

«Как можно было заснуть в таком месте?! Дура!»

Тяжело и сипло дыша, как загнанная лошадь, я добралась до отчего дома и юркнула в дверь для слуг. Из кухни доносился звон посуды и возмущенный бас конюха, который обвинял мясника в краже пальто.

Дрожащими не то от холода, не то от переживаний пальцами я расстегнула пуговицы и скинула пальто вниз под вешалку. А затем устремилась к своей комнате, молясь, чтоб никто не попался навстречу.

Только оказавшись за спасительной дверью, я смогла перевести дыхание, которое со свистом вылетало из груди.

Зеркало на туалетном столике отразило бледную девицу со слипшимися снежными ресницами, заиндевевшими волосами-сосульками и припухшей бровью. Я не сдержала ругательства и бросилась в уборную. Потерянной ведьминской шляпы было не так жаль, как себя, ведь теперь у меня имелись все шансы слечь с простудой, а то и вовсе с зимней лихорадкой.

В стотысячный раз обругав свой неуемный энтузиазм, я наконец вышла из уборной вполне достойной благородной леди, а не огородным пугалом. Я распахнула створки шкафа и достала купленное вчера жабкино платье.

– Возможно, Олли, ты не так уж и неправа. Зеленый действительно хорошо гармонирует с оттенком моих глаз.

Вскоре пришла Фэй, моя личная служанка, и помогла одеться к завтраку, скрыла пудрой ушиб и переложила волосы так, чтобы они прикрывали бровь – вышло отлично. Я видела немой вопрос во взгляде Фэй, но не стала перед ней отчитываться.

День закрутился и казался вполне обыденным. Вот только я то и дело проваливалась мыслями в ночной кошмар. Не спасали ни книги, ни игра на рояле, ни горячая розмариновая ванна. Порой будто наяву мне чудилось протяжное шипение:

– Ведьма-а-а.

За ужином собралась вся семья. Пока отец с матерью вели монотонную беседу, мое воображение совсем разбушевалось и явило видение: йормунг кончиком хвоста запихивает ведьминскую шляпу в сломанный гроб. Удивительно, но только теперь я осознала, как они похожи. Йормунг и шляпа… Ткань шляпы.

– Вивьен! – окрик отца вырвал из фантазий.

– Что?

Я явно упустила нить разговора.

– Ты совсем не слушаешь, Вивьен. Я сказал, что наши пути с лордом Поузи окончательно разошлись. Все к тому и шло уже давно, но сегодня мы поставили точку. Не буду утомлять тебя подробностями потерпевшего крах партнерства, но настаиваю на том, что тебе стоит ограничить общение с Оливией Поузи.

– Что? – Вилка выпала из моих рук. – Но папа! Она моя подруга и…

– Виви, детка, – мягко позвала мама, накрывая мою ладонь своей. – Это для твоего же блага.

«Что за бред они говорят?! Если у отца и лорда Поузи разладились деловые отношения, то при чем здесь мы с Олли?»

Я отдернула руку и встала из-за стола:

– Благодарю за ужин. Но у меня пропал аппетит.

До начала Темного бала оставалось всего четыре часа, нужно начинать готовиться, а настроение уже испорчено.

– Уверена, мы с Олли что-нибудь придумаем. Мы же подруги, а не деловые партнеры.

На фоне насущной проблемы померкло даже йормунговое помутнение. Как оказалось, ненадолго.

11.

Чем ближе наша карета подъезжала к замку «Сварта Скалор», тем сильнее нехорошее предчувствие сжимало хватку на моей шее. Я не была суеверной трусихой, детские страхи – не в счет, их я давно переросла. Но сегодня все казалось пугающим. Начиная с распахнутых кованых ворот, натуженно отскрипывающих:

– Ведьма-а-а.

– Вы это слышали? – повернулась я к родителям.

– Конечно, дорогая, – улыбнулась мама, – праздник уже начался. Идем.

Я со вздохом покачала головой и поднялась вслед за ними по широким каменным ступеням. По бокам от парадного входа нас встречали два высеченных из мрамора йормунга. Раньше они казались мне величественными, но теперь выглядели откровенно мелко в сравнении с чудовищем, что пригрезилось мне прошлой ночью. А еще взглядом я то и дело выхватывала детали, которых никогда прежде не замечала.

Узорчатые завитки из темного гранита на серых плитах пола казалось, вот-вот оживут, переплетутся между собой, словно змеиные тела. На ручках массивных дверей, на металлических ножках канделябров, на высоких подставках для тыквенных светильников – везде мне чудился искусно высеченный рельеф, похожий на мелкие шелковистые чешуйки. А на старинных гобеленах и картинах, развешанных на стенах, я то и дело отыскивала йормунгов. Сперва незаметные взгляду, но, если внимательно присмотреться, то среди нарисованных пейзажей различала то змеиный хвост, то треугольную голову…

Все это обступало меня и давило так, что болезненно отзывалось в ребрах, и не хватало воздуха.

«Да что за напасть? Неужели все-таки подхватила зимнюю лихорадку?»

Я поднесла ладонь ко лбу.

«Жара, кажется, нет».

Выдохнув, я решила не вглядываться ни в пол, ни в прочие детали. В замке и без того было на что посмотреть. В этом году бургомистр, лорд Эдвардэ Фоссэль, не пожалел средств на праздничное убранство. «Сварта Скалор» блистал мрачным великолепием темных драпировок, сиял огненными глазами пузатых тыкв и пестрел костюмами гостей, которые все прибывали и прибывали. Однако сегодня я чувствовала, что все это бесконечно нелепо и чужеродно. Из глубин моего сознания поднималось яростное желание распахнуть окна, чтобы порыв ветра загасил свечи в тыквах, чтобы вытеснил прочь отдушки благовоний из курильниц и раздражающие ароматы женских духов.

– Ведьма-а-а, – снова окутал меня жуткий шепот, вынуждая зябко передернуть плечами.

Множество остроконечных черных шляп мелькало в толпе, но, похоже, ни одна леди, нарядившаяся сегодня ведьмой, не слышала этого пробирающего до глубины души слова.

– Ведьма-а-а.

К горлу подступил тошнотворный ком.

– Дорогая, желаю тебе хорошего праздника. – Отец улыбался, но голос его звучал строго и предупреждающе. – И ты ведь помнишь, о чем мы говорили за ужином?

Я вдруг снова вернулась в реальность из какого-то помутнения. Тошнота отступила, а праздник стал прекрасным, таким, каким я его и ждала.

– Надеюсь на твое благоразумие, – подвел черту отец и, дождавшись моего смиренного кивка, повел маму в сторону лорда Фоссэля.

Взрослый круг – так мы с Олли называли лордов из городского совета. Они всегда держались чуть в стороне во время Темного бала, обсуждая дела или делая вид, что обсуждают – я не знала наверняка.

«Твое благоразумие», – мысленно передразнила я наказ отца. – «Мы с Олли уж как-нибудь сами разберемся».

Но несмотря на внутреннюю браваду, вернувшееся было настроение снова ухнуло в пропасть: я увидела ее.

Семья Поузи в полном составе вошла в праздничную залу. Лорд и леди Поузи, двое их старших сыновей и моя Оливия. И да, подруга, как и обещала, тоже была в зеленом…

В потрясающе невероятном, утонченном и элегантном зеленом платье. Вкупе с мелкими хрустальными цветами-заколками в ее светлых волосах, водопадом спускающихся на плечи, Олли казалась прекрасной лесной нимфой. Или дриадой.

Слишком нежный и светлый образ для Темного бала, однако Оливия ничуть этого не смущалась. И да, она сияла. Приковывала внимание лордов, затмевала других леди и меня. Особенно меня… в уродливом костюме жабы, который она же мне и выбрала.

«Она же не специально, да?»

Оливия словно ощутила на себе мой взгляд и обернулась. Я собиралась приветственно помахать ей и даже сделала шаг вперед, но легкая и какая-то надменная усмешка на лице Олли остановила меня.

«Или специально?»

Через мгновение она вновь повернулась к своим братьям, присоединяясь к веселой беседе. К ней подошла Сиа Лонгебли, и они радушно обнялись, очевидно, обсыпая друг друга комплиментами. А я так и осталась стоять в другом конце залы, разделенная с Олли танцующими парами, словно людским морем.

Мое сердце по слогам отстукивало один и тот же ритм: «Пре-да-ла…»

Змеи-узоры на плитке пола заелозили, извиваясь клубками, и зашипели в такт моим мыслям.

12.

– Вы позволите?

Передо мной возникла галантно выставленная ладонь. Не успела я сообразить, что к чему, как мужчина, не дожидаясь ответа, взял меня за руку, а второй – приобнял за талию и увлек в танцующую толпу. Помедли он хоть немного, я бы не позволила, нашла бы причины отказаться. Теперь же пришлось кружиться вместе с ним в праздничном хороводе.

Я перебрала в уме моменты вчерашней встречи с Олли, пыталась уловить хоть какие-то намеки на то, что наша дружба уже переросла во что-то совершенно отвратительное. Лорд, тем временем, уверенно вел меня в танце, но я, словно кукла, выполняла давным-давно отработанную череду движений. От фальшивой улыбки свело скулы, а обида на Олли стояла комом в горле.

«Почему она с такой легкостью перечеркнула всю нашу дружбу?! Вот я бы не стала! Сделала бы все возможное, чтобы переубедить отца! Или стала бы видеться с Олли тайно. Или…»

– Ой, – выдохнула я, заваливаясь вбок, неудачно завершая резкий поворот.

Но лорд удержал меня от позорного падения и даже не позволил сбиться с шага. Пришлось выкинуть Оливию из мыслей и сосредоточиться на танце. Я, к своему стыду, не смогла припомнить ни знакомства с пригласившим меня лордом, ни тем более его имени. А ведь этот черноволосый красавец был всем девицам на зависть. Весь в черном, как сама ночь: шелковая блузка, стянутая кожаным жилетом, а поверх – плащ на одно плечо, удерживаемый кожаным ремнем, наискось пересекающим грудь. Хоть и не пристало во время танца смотреть вниз, под ноги, но я все же позволила себе такую бестактность. Да, снизу лорд тоже не изменил цвету – черные штаны и узкие сапоги с металлическими пряжками. Добротный костюм подчеркивал хорошо сложенную фигуру. Я сперва решила, что он закален регулярными тренировками, не иначе. Но его руки не были грубыми и мозолистыми, как, например, у отца, который не отказывал себе в удовольствии поупражняться на шпагах раз или два в неделю.

Финальные аккорды мелодии прервали мои думы, я украдкой выдохнула и собралась было вежливо поблагодарить лорда за приглашение, но он резко подался вперед, склонясь к моему уху:

– Танцуешь ты так же паршиво, как пытаешься улыбаться.

Отстраняясь, он окатил меня холодным взглядом и исчез среди гостей.

– Что это сейчас было? – ошарашенно спросила я вслух.

– Вивьен! Очаровательно выглядишь! – меня подхватила под руку Кэйти Хугг.

– Спасибо, дорогая. – Я сдержанно кивнула в ответ на ее вранье. Жабий наряд и очарование – ну никак не сочетались. Снова расплывшись в фальшивой улыбке, я тоже солгала: – У тебя прекрасная шляпа, Кэйти.

Она нарядилась ведьмой, как и многие леди в зале. Если раньше мне нравился подобный образ, то теперь он будто вызывал тошноту и острое желание сдернуть с Кэйти шляпу и растоптать ее ногами. А еще схватиться за ее темные букли и… Я резко одернула руку, ужасаясь такому порыву.

То поганое чувство снова накатило, словно спазм. Желание крушить все вокруг и выгнать разряженную толпу прочь обожгло пальцы и сдавило грудь. Шум праздника стучал по ушам, вызывая пульсирующую боль в висках.

– Виви, ты в порядке? Побледнела вся.

– А?

– Если это из-за Олли, то не расстраивайся, дорогая. В жизни так случается, что порой пути расходятся.

– А тебе-то откуда знать про нас? – невежливо поинтересовалась я. И тут же исправилась: – Извини, Кэйти. Я и правда переживаю. Мне отец об этом всего несколько часов назад сообщил. Я и не поверила сначала.

– Ну, милая, все же давно к этому шло. Оливия говорила… кхм… – Кэйти запнулась и подозрительно быстро перевела тему: – А что за лорд, с которым ты только что танцевала?

Я пожала плечами.

– Такой интересный и статный, – продолжала Кэйти мечтательно. – Вот бы и меня на танец пригласил.

– Сгори на костре, ведьма проклятая.

– Что?! – миловидное лицо Кэйти ошарашенно вытянулось, и она поспешила прикрыть округлившийся рот ладонью.

– Что, что? – недоуменно переспросила я, а в следующую секунду осознала, какие слова только что сорвались с моих губ.

13.

Под грозное гудение луров[23] шляпа Кэйти растворилась в ликующей толпе. Ритмичными хлопками гости приветствовали начало нового этапа праздника и расступались, образовывая широкий круг. Меня оттеснили к высоким столикам, где громоздились пирамиды из тортиков душ – пряных кексов с изюмом. Взяв один из таких кексов, следовало помолиться за упокой душ предков. Обычно мы с Олли беспечно шептали какие-то общие фразы, а потом объедались до тяжести в животах. Сегодня же яркий пряный аромат вызывал лишь желание поморщиться и почесать переносицу. Я отошла еще дальше и замерла у мраморной колонны.

Ауры смолкли, уступая тревожному перебору струн арфы. А в центр залы выпорхнула босая девушка в тонком белом платье.

– Ох, – она картинно прижала ладонь ко лбу. – Как же несправедлива судьба! Как жестока…

Она громко сетовала на жизнь, возносила мольбы в потолок или припадала на колени, заходясь в наигранных рыданиях. Слишком неправдоподобно. Но гости завороженно следили за актрисой, а я – за ними. Оливия стояла в первых рядах, как же иначе? Ее держала под локоток Сиа Лонгебли. А чуть позади уверенно протискивалась к Олли Кэйти Хугг. Обе нарядились в ведьм, и Олли на их фоне казалась прекрасной лесной дриадой, невесть как попавшей на шабаш. Она вполне бы могла заменить актрису, и, более того, смотрелась бы куда выигрышнее и гармоничнее.

Тем временем гости чуть расступились, пропуская вперед что-то несуразное, темное и длинное. Я насчитала три пары мужских сапог, что то и дело выглядывали из-под свисающей ткани змееподобного костюма. Мне захотелось расхохотаться в голос.

«Видели бы вы, как по-настоящему выглядит йормунг!»

Но тут же себя одернула:

«Мне все приснилось! Образы из кошмаров не могут быть настоящими! Я не знаю, как выглядит истинный йормунг! Не-зна-ю!»

– Знаеш-ш-шь.

Я вздрогнула и обернулась, но позади никого не было.

Девушка-актриса пронзительно вскрикнула, когда «йормунг» закружился вокруг нее. Ткань змеиного костюма затрепыхалась от движения, и под ней снова замелькали мужские ноги.

Устроители праздника с каждым годом придумывали все новые и новые развлечения. На прошлый праздник проводили почти настоящий шабаш ведьм Дубовой рощи – с костром в центре и общими жутковатыми песнями. Тогда я пела громче всех и рьяно отплясывала вокруг костра в своей настоящей ведь-минской шляпе.

Сегодня была совсем другая постановка, я узнала эту сказку: злые йормунги похищали юных беззащитных девушек, которых потом больше никто не видел. Так продолжалось до тех пор, пока ведьмы не отвоевали наш Эльн у этих чудовищ. То случилось два века назад, но было ли правдой или лишь страшной сказкой, чтобы пугать детей – наверняка не знал никто.

– Ведьмы! – пролетел над толпой зычный окрик. – Спасем прекрасную деву!

Гости зашевелились, а наряженные в ведьм леди сперва неуверенно, но потом все активнее и активнее выходили в круг и хватались за черную ткань «йормунга».

– Так его! Тяните! – выкрикивали зрители.

Кэйти и Сиа схватились за ближайший край и рванули ткань на себя. Другие «ведьмы» не отставали. Ткань затрещала по швам, распадаясь на лоскуты. Трое мужчин-актеров, скрывавшихся в костюме, уползли прочь на четвереньках, а зал взорвался смехом, аплодисментами и выкриками, славящими ведьм.

У меня свело зубы, от шума ликующих гостей снова застучало в висках, а из груди вырвалось короткое рычание. Я вздрогнула, испугавшись себя, и опустила руки на желудок, искренне надеясь, что это все из-за того, что я плохо поужинала, а пряные ароматы кексов будоражили обоняние.

– Не нравится, да? – прозвучало у меня над ухом. – Мне тоже.

А в следующий миг меня сильно прижали спиной к чьему-то торсу, заставив охнуть. Жар тут же бросился мне в лицо.

– Пустите! – дернулась я вперед, но не получилось сдвинуться и на дюйм.

– Я все надеялся, что выволокут котел и заставят этих ряженых ведьм варить в нем лягушек. Уверен, ты бы отлично квакала в кипящей бурде.

– Нахал!

– Но эта поганая лживая пьеска… Оскверняет мой дом!

– Ваш? – удивленно переспросила я, уже понимая, что угодила в объятия сумасшедшего. Ведь замок принадлежал Эльну – городу, и да, действующему бургомистру. Но уж никак не этому безумному наглецу.

«А может, это часть представления? Сейчас выскочит другой актер и станет меня спасать?»

– Ведьму-то? Вас сжигать надо, а не спасать.

«Я что, сказала это вслух?»

– Вы сгубили десятки невинных дев, но ловко приписали нам свои заслуги. Удобно вышло, не так ли?

– Дао чем ты говоришь?! Ненормальный! Отпусти уже!

– Ненавижу-у-у. Ты ведь теперь это чувствуешь? Должна чувствовать.

Его дыхание обожгло кожу на шее, в том месте, куда йормунг из кошмара вонзил в меня клыки. Но я проверяла, смотрела утром в зеркале – не было никаких следов. И быть не могло!

«Это был просто дурацкий сон!»

– Или нет, – ответил на мои мысли мужчина.

14.

Пустынный коридор тянулся и влево, и вправо. Позади за дверью залы все еще не смолкали смех и музыка, а пол под ногами слегка гудел от топота множество отплясывающих ног. Праздник продолжался, но уже не для меня, все еще зажатой в тесных объятиях. Я тщетно дергалась и брыкалась, ребра отзывались болью, а страх расползался по всему телу, холодя кончики пальцев.

На миг в коридор ворвался гул и снова стих, отсекаемый захлопнувшейся дверью. Похититель резко развернулся, не выпуская меня.

– Что здесь происходит? Виви?

– Олли, – всхлипнула я, ощущая, как вспыхивает во мне огонек надежды. – Помоги!

– А ну лапы от нее убери! – грозно рявкнула она, уперев руки в бока. – Я сейчас отца позову!

Мой похититель усмехнулся.

– И братьев! – добавила Оливия, буравя его недобрым взглядом.

Новая усмешка над моим ухом:

– Зови. Все равно не успеешь.

Не желая знать, кто и чего не успеет, я, воспользовавшись тем, что он отвлекся, с силой топнула, вдавливая каблук в его ногу.

– И все?

Он резко встряхнул меня, словно куклу. А затем еще раз. И это было так похоже на то, как во сне тряс меня йормунг, обвив кольцами.

«Ну нет! Это не может быть он! Бред!»

– Прекратите! – воскликнула Оливия и кинулась к нам, но мой похититель ловко уклонился.

Я же преисполнилась благодарности от осознания, что Оливия не бросила меня, несмотря ни на что. И все сегодняшние обиды теперь казались слишком мелочными. Это придало мне сил, и я снова дернулась. Сама не ожидая от себя такой изворотливости, я каким-то чудом изогнулась и что было мочи вонзила зубы в его плечо.

– Ведьма поганая!

– Я не ведьма!!! – выкрикнула я громко. – Не ведьма!

– Так уж ли? Неведьмы порталами не ходят. И не носят шляп из кожи моей жены.

Я ошарашенно замерла, перестав трепыхаться.

– Дрянь проклятая, – зло прошипел он и снова тряхнул меня.

– Отец! – Олли с криком бросилась к двери. – Луций! Айдон!

Но та не открывалась, а мне и вовсе казалось, что ручка извивается, словно змеиный хвост. А в зале луры гудели так, что никто наших криков не слышал.

– Да открывайся же ты! – Оливия изо всех сил рванула на себя ручку двери, но та словно намертво приржавела.

Мужчина, державший меня, замер, глядя на Олли. Он будто превратился в мраморную статую. Секунды шли. Оливия боролась с дверью, я – со стальным захватом.

– Я передумал, ведьма-а-а, – вдруг прошептал похититель. – Пусть ваши-и-и лживые сказки станут пра-а-авдой.

В следующий миг он отшвырнул меня на пол, больно приложив щекой к плитке. Узоры на ней извивались и шипели. Тряхнув головой, я прогнала наваждение, узоры замерли, но шипение не стихло.

– Виви! – пронзительный возглас Оливии разнесся по коридору.

Я вскочила, обернулась и тоже испуганно закричала, увидев, как исполинское вымершее чудовище обвивало Оливию змеиными кольцами. Раздвоенный язык мелькал в шипящей пасти, мимолетно касаясь бледной щеки Олли. Сдавленная, она мелко и часто дышала.

Йормунг мотнул головой, устремляя на меня холодный взгляд:

– Прекрас-с-сная дева сегодня не ты.

Его глаза моргнули, на миг закрываясь горизонтальными веками, а потом вдруг что-то хрустнуло, и Олли с коротким вскриком откинулась назад, бессознательно раскинув руки. Йормунг развернул пару колец и, стремительно перекатывая тело, в считанные секунды уполз в глубину коридора, исчезнув за поворотом.

15.

Мне никто не верил. Никто. Бред, горячка, лихорадка – твердили все вокруг и отчасти были правы. Жар не спадал, слабость и головокружение не давали мне подняться с кровати. На лицах родителей читалось беспокойство, лекари разводили руками, удивляясь тому, что их микстуры почему-то не облегчали моего состояния. Но я знала, лорду и леди Поузи сейчас приходилось еще хуже, ведь это их дочь не вернулась с бала.

Вести о пропаже Оливии разнеслись быстро. Бургомистр развернул активные поиски и даже сулил вознаграждение в вестнике Эльна. Но вряд ли оно могло привлечь йормунга. Не это ему нужно…

На пятые сутки я встала и медленно, но упрямо оделась. За окном простиралось темное, усыпанное звездами, небо, а землю укрывал снежный наст. Я тихо, опираясь на стену и пошатываясь, добралась до коридора для слуг. Пальто конюха висело на крючке. Закутавшись в грубую меховую ткань с душком мужского пота, я вышла на улицу и поплелась на окраину города, с трудом перебирая ногами. Меня била дрожь, но не от холода. Проклятый жар разливался по всему телу, мешая даже дышать. Вскоре я сбросила пальто прямо на ходу, но зимний морозный воздух не мог унять бушующего во мне пламени.

Я потеряла счет времени, но когда добралась до ведьминой избы, все еще стояла густая темная ночь. Рывком перетащила себя через подоконник, кулем свалившись на пыльный пол. Сил подняться на ноги уже не было, потому я на четвереньках вползла в кухню. Опрокинутый котел оказался на месте, а вокруг него искрились, отражая лунный свет, множество осколков – все, что осталось от большого зеркала и от моей надежды отыскать йормунга. И Олли.

– Нет, – выдохнула я, ощущая, как слезы бегут по щекам.

Я сжалась в комок, теряясь в чувствах. Ненависть к ведьминому дому поднималась откуда-то из глубин души и огнем жгла вены. Но она не была моей.

– Не моя ненависть… Не моя… Хватит!

Я схватилась за голову, лоб горел.

– Это лихорадка. Это лихорадка, – шептала я пересохшими губами. Но на задворках сознания билась мысль, что нет – совсем не так должен проявляться зимний недуг, мне ведь доводилось не раз переносить его. Сейчас все иначе, все не так.

Новый спазм огненной волны пронесся по телу, заставляя выгнуться дугой. Я закричала. Принялась раздирать на себе сорочку, подставляя себя морозному воздуху, но и это не приносило облегчения. Я извивалась, катаясь по полу, рвала ткань, царапала кожу под ней, глубоко впиваясь ногтями, но ощущая лишь бушующее внутри пламя, испепеляющее меня. Оно то разгоралось ярче, будто кто-то неведомый подкидывал углей, то чуть затихало. Казалось, что и изнутри я обратилась в пепел. Из моего горла рвались крики, и вторили им лишь перезвоны колокольчиков, что окружали старую избу.

А потом вдруг что-то брякнуло в соседней комнате. Заскрипели половицы под чьим-то тяжелыми приближающимися шагами.

16.

– Жалкая и слабая, – тихо прошелестело с порога.

Я лежала на спине и, запрокинув голову, видела темный силуэт мужчины, вальяжно привалившегося к дверному косяку. Страха не было, ведь боль затмила все, выжигая и тело, и душу.

– Змей поганый! – прохрипела я в ответ. – Где Олли? Что… – я закашлялась, переживая новый спазм боли. – Что ты с ней сделал?

– А что я сделал с тобой, ты спросить не хочеш-шь? – усмехнулся йормунг.

Вновь перед внутренним взором ярко всплыло воспоминание, как острые клыки вонзаются в мою шею.

– Яд… Ты укусил…

– Ты так рьяно твердила, что не ведьма. Захотелось проверить.

– И как?! Ясно тебе?

– Пока нет. Жду.

Он прошел в кухню, перешагнув через меня, словно я была кучей мусора. Под его сапогами, лопаясь, противно хрустели осколки зеркала. Йормунг схватился за рассохшуюся оконную раму и выдернул ее, отбросив. Попал мне по ноге. Но она так горела, что новая боль тут же потонула в старой.

– Пятый рассвет самый важный. – Он пнул ногой доски, которыми снаружи было накрест заколочено окно. И те с одного удара вывалились на снег. – Простые люди, «не ведьмы» – если тебе будет угодно, умирают на пятый рассвет. Бывает, что и раньше. Но позже – никогда. Подождем. – Он уселся на подоконник, глядя в пока еще темный перелесок. – Немного осталось.

Когда очередной спазм чуть стих и перестал выгибать мое тело дугой, я зло рассмеялась:

– То есть я умру в любом случае.

– Конечно. Или сама. Или я помогу. Лучше, конечно, сама. Потому что если ты все же ведьма, то я заставлю тебя прочувствовать мучения каждого из моей семьи, каждого, кто покоится в моем склепе. Ты ответишь за все то зло, что твои сестры…

– Ты больной урод! – выкрикнула я, перебивая его монолог.

Даже если мне уготовано сдохнуть сегодня, в чем я уже не сомневалась, то видеть эту сволочь в свои последние минуты я не хотела. С трудом перевернулась на живот и поднялась на четвереньки. Выкручиваемая болевыми спазмами, я продолжала отталкиваться ладонями и коленями. Меж пальцев струилась кровь от подвернувшихся осколков. В спину летел злой смех. Но я упрямо ползла вперед. Порог кухни удалось миновать, но окно, через которое я попала в избу, казалось, теперь было так высоко. Недосягаемо.

Меня пронзило такой тоской, что она затопила собой все. Была ли она моей – я уже не понимала. Двинулась вперед и вползла в старый ведьмин шкаф, что стоял как раз напротив дверного проема в кухню. Спряталась, словно в домик. Теперь я не чувствовала ни противного запаха, ни праха старых тканей под собой, ни мышиных косточек. Только тоска. И боль.

«Люди умирают на пятый рассвет. Люди умирают. Я умираю!»

Смех из кухни звучал еще заливистее. Темный силуэт на подоконнике даже голову запрокинул. Вероятно, я и правда представляла собой комичное зрелище, прячась в шкафу. Затем мужчина, имени которого я так и не узнала, принялся перечислять пытки, которыми он облагодетельствует меня-ведьму. Осыпал ругательствами и проклятиями весь ведьминский род, к которому я не имела отношения.

– Я не ведьма! Я умираю!

Но он не верил, не слушал. Сидел все там же и наблюдал за моей возней. Кажется, он даже желал, чтобы я все же пережила этот проклятый рассвет – с таким упоением описывал всевозможные издевательства, что меня ожидают…

Вскоре по грязному полу поползли розоватые отсветы пробуждающейся зари. Я протянула руку и захлопнула дверь, отсекая рассвет и мужской голос.

– Все лучше, чем видеть твою йормунговскую рожу, – буркнула я.

А затем меня снова выгнуло. Отчаянный крик сорвался с губ:

– Хватит!

«Когда это кончится?!Не могу больше. Не могу…»

Я уперлась ступнями в одну стенку шкафа, а спиной в другую. Новая волна боли. Старое дерево затрещало, а мне лишь оставалось надеяться, что дубовый массив сложится и расплющит меня, избавив от мучений.

«Не могу больше».

В этот миг раздался треск, а я улыбнулась сквозь слезы.

«Хоть бы уже все».

Но вместо того, чтобы ощутить удар сверху, я рухнула в пропасть вместе с полом.

В нос забилась затхлая земляная пыль и сырость. Спина болела, локоть – тоже. Но это ничто в сравнении с теми адскими волнами жара, что выжигали меня изнутри. А вот их больше и не было. Вокруг клубилась кромешная темнота, но она ощущалась какой-то уютной и спокойной.

– Все? Я умерла?

Ответом мне стали посыпавшиеся сверху мелкие камешки, нарушившие странное умиротворение. Оттуда же донесся страшный рев дикого зверя, пробирающий до мурашек.

Я попятилась, отползая, угодила ладонью в пустоту и снова куда-то полетела, пересчитывая собой невидимые в темноте ступени, пока не распласталась на каменном полу. Позади вверху слышался грохот, будто взбесившийся йормунг разломал не только шкаф, но и разнес всю ведьмину избу.

– Ладно, если он там, то где тогда я?

В стене напротив вспыхнул маленький зеленоватый огонек. А следом еще один и еще, будто кто-то неторопливо зажигал гирлянду необычных изумрудных флюоритов. Вскоре в помещении стало достаточно светло, чтобы оценить его скромные размеры. Однако надежду внушало то, что в каменном мешке нашлась добротная деревянная дверь. Я встала, выпрямившись во весь рост и хрустнув отбитыми костями. Позади и правда убегали спиралью вверх каменные ступени. Все еще не стихал, но уже отдаленно слышался рев йормунга, оставшегося без добычи. И дожидаться, когда он пролезет в шкаф, или куда я там провалилась, я не собиралась и подошла к двери. На ней едва проступали вырезанные силуэты букв. Я провела по ним подушечками пальцев, считывая слова: «Ковен Дубовой рощи приветствует тебя, ведьма».

– Выходит, он все-таки оказался прав?

Я потянула за ручку и дверь легко поддалась.

«Хочешь, чтобы сказки стали правдой, гад чешуйчатый. Что же, будь по-твоему».

Дарья Урбанская

На Велесову ночь

Кузнечики стрекотали как сумасшедшие, не догадываясь, что на календаре октябрь. Их назойливые рулады пружинили в воздухе, щекотали за ушами и, казалось, ввинчивались прямо в мозг. Максим сидел на деревянной лавке, в тени раскидистой яблони, растущей на заднем дворе так близко к дому, что яблоки можно было рвать, высунувшись из окна.

Но от яблок его уже тошнило.

Откинувшись на бревенчатую стену, Максим раздраженно смотрел прямо перед собой, на лужайку за оградой, и мечтал, чтобы отвратительные насекомые наконец заткнулись. Настроение было ужасным с самого утра. Хотя нет, оно уже четвертый день как было паршивым. С того самого момента, как начались осенние каникулы в школе. У Макса были такие отличные планы на свободную неделю, но мать внезапно выдернули в командировку, и она притащила его в эту деревню на отшибе мира, где даже телефон не везде ловил.

Максим снова вспомнил, как они разругались перед отъездом.

– Я не понимаю, в чем проблема? – кричал он. – Почему я не могу один дома пожить, пока ты в своей дурацкой Москве?!

– Максим, это не обсуждается!

– Мам, да я в девятом классе, блин! Что со мной случиться может? Я уже давно в курсе, что нельзя пихать пальцы в розетку и пить белизну.

Макс недовольно скривился, вынырнув из неприятных воспоминаний. Из-за угла дома вышла баба Вера, мамина мама. Седые волосы были привычно убраны под платок, но несколько прядей выбилось. Увидев внука, она довольно кивнула и направилась в его сторону. В руке она несла ломоть хлеба, ржаного, конечно же, другого в этой дыре не продавали. Бабушка села рядом, разломила щедро намазанный маслом кусок надвое и протянула Максу половину. Тот тяжело вздохнул, но угощение принял.

Некоторое время сидели молча, жевали. Наконец бабушка доела свою половину, отряхнула подол халата от крошек и мечтательно произнесла:

– Хорошо…

– Чего хорошего? – сварливо отозвался Макс.

– Так всё хорошо. Воздух ароматный, густой, хоть ножом режь да на хлеб вместо масла намазывай. Природа звучит, как песня. Благодать.

Максим презрительно фыркнул.

– Воздух как воздух, еще и душно! Трава дурацкая все ноги исколола. А насекомые – просто кошмар. У меня от них голова сейчас лопнет.

Бабушка не стала комментировать, хотя прекрасно видела, что внук мается, воспринимая поездку в деревню как самую настоящую каторгу, но что с них взять, с городских. Она даже почти не обижалась. Разве что самую капельку.

– Кузнечики грохочут, да… Странно… – Она таинственно замолчала, и последнее слово повисло между ними в воздухе.

– И что странного? – не удержался Максим. – Ну кроме того, что в октябре они уже должны были впасть в спячку или что там у них по расписанию?

– Это у вас на северах в октябре уже сырость да холод. А тут ещё бабье лето не до конца отгремело. Знал бы, коли б чаще навещал меня. – Бабушка поджала губы. – А странно потому, что кузнечики трещат к сухой ясной погоде. Примета верная. А вон там, над леском, поглянь, кайма фиолетовая в небесах. Видишь?

И она указала вперед, туда, где за низкой оградой раскинулся лужок, плавно поднимающийся вверх, а на вершине холма высились деревья.

– Дождь, что ли, будет?

– Гроза даже, скоро уж к нам дойдет. Умолкнуть должны были все козявки, а они знай себе верещат, да разошлись не на шутку. То и странно. Может, знают они тайну какую? Может, обойдёт нас стороной ненастье?

Баба Вера потянулась, чтоб взъерошить отросшие светлые волосы внука.

– Да уж было бы неплохо, ба… – Максим уклонился от её руки. – Я как раз собирался к деревьям подняться, попробовать сотовую связь поймать. Мне позарез надо новых фильмов или книжек скачать, а то я от скуки свихнусь.

На самом деле Максим хотел проверить свои странички в соцсетях. Ему вчера чудом удалось скинуть в чат с одноклассниками свою фотку с грустным выражением лица на фоне трухлявого деревенского колодца. Теперь он изнывал от любопытства, кто что напишет в ответ. А особенно Света Белозерская, которая в начале каникул хвасталась, что ей разрешили дома устроить вечеринку в честь Хэллоуина, и приглашала всех в гости.

– Не ходил бы ты, Максимушка, сейчас туда, – забеспокоилась баба Вера. – Стемнеет скоро. За деревьями вон уже полыхает. Как бы заклинатель молний на тебя свой взор не обратил… Тем боле ты с электроприбором, а он их жуть как не привечает.

– У моего телефона корпус не металлический, – отмахнулся Макс. – А что это еще за фольклорный элемент? Заклинатель какой-то там…

– А ты что ж, такой умный и не слыхал? – Бабушка хихикнула, ну точно, как маленькая девочка. – Кто говорит, то слуга Велесов. А кто – сам Велес. В грозу же вся нечисть из ейных нор да из Нави выползает, стону ветра да хлыстам дождя радуется. Вот заклинатель её и стережёт. Да и людей он не жалует, если встретит. Потому что неча приличному человеку в грозу по лесам шастать. Дома все сидят, у кого совесть чиста…

Максим закатил глаза, пользуясь тем, что баба Вера смотрит вперёд, а не на него. Эти её деревенские словечки – «неча», «коли», «поглянь», теперь вот еще и «ейные» объявились – бесили его до ужаса. Но после того единственного раза, когда он поправил бабушку, мама устроила ему такую взбучку, что теперь он предпочитал перетерпеть эту кошмарную неграмотность. Всё равно пожилую женщину уже не переучить, а он скоро отсюда свалит.

– …Мне про него еще моя мама говорила, – тем временем продолжала свой рассказ баба Вера. – А она от своей матери узнала. Если кто в грозу по лесам шастать будет, да к себе внимание заклинателя привлечет, тот вмиг посохом своим стукнет и молнию нашлёт. А потом уж неизвестно, что ждёт того несчастного – кто-то исчезает на месте, пшик – и нет больше, даже косточек не собрать. А кого-то, бывает, вроде и не тронул заклинатель, а только тот человек потом, оказывается, умом тронулся.

– Да не бывает такого, ба, – поморщился Максим. – Всем известно, что от удара молнией человек либо на месте погибает, либо серьезные травмы получает. Ожоги там, повреждения внутренних органов…

– Всем, может, и известно, а в нашей округе многие заклинателя-то видали, – притворно обиделась бабушка. – А кто-то в соседних деревнях и под раздачу попал. Да и потом сегодня как раз Велесова ночь наступает.

– Ага, видали. Пить меньше надо, – фыркнул Макс. – А что за ночь?

– Ох, и чему вас только в школах нынче учат… В ночь Велесову истончается граница Яви и Нави, мира живых и царства мертвых. – Было видно, что теперь баба Вера на самом деле начала сердиться тому, с каким пренебрежением внук относился к её словам.

– А, так это славянский Хэллоуин, что ли? – встрепенулся Макс. – Прикольно! А как-то отмечать тут у вас принято? Можно, например, у тыквы вырезать внутренности и свечку внутрь поставить. Или нарядиться каким-нибудь монстром, вампиром там или скелетом, и…

– Ну какие тыквы, какие вампиры! Велесова ночь опасна, не до шуток, – отрезала бабушка и размашисто осенила себя крестным знамением.

– Ба, ну ты вот сама себе противоречишь. Про славянских богов мне задвигаешь, а потом крестишься! – Максим, не сдержавшись, ухмыльнулся, а бабушка нахмурилась:

– Да что тебе говорить… Всё, как об стенку горох. Как хочешь, но к ночи да в грозу чтоб из дома ни ногой. Слышишь?

– Да ладно, ладно, ба, не пойду я никуда. Буду сидеть и тупить весь вечер. Как же меня всё тут достало! – бросил в сердцах Максим и вскочил с лавки.

Постоял, засунув руки в карманы джинсов, покачался на пятках. С раздражением пнул растущую перед ним траву. Из неё во все стороны порскнули кузнечики. Баба Вера покачала головой и ушла в дом.

* * *

Стемнело как всегда неожиданно и быстро. Вот только что ещё на улице можно было хоть книгу читать, и раз – опустилась темнота, а на столбе, стоящем со стороны дороги, зажегся фонарь, теплым желтым светом очертив вокруг себя ровный круг. Максим дождался, пока бабушка заснет и тихо выскользнул из дома, придержав скрипучую дверь. В деревенские байки про всяких там велесов, Навь и Явь он категорически не верил. А вот в сотовую связь как в единственную ниточку соединяющую его с цивилизацией, верил. Тем более, что хоть над лесом, где-то вдали, и сверкали молнии, но дождь до деревни так и не дошел. И даже раскатов грома слышно не было. А что молнии… так пусть себе сверкают. В ночном небе это даже красиво!

Поднявшись вверх по холму, некоторое время Максим ходил по кромке леса, поднимая телефон то так, то эдак. Сигнал сотовой связи никак не хотел ловиться. Пришлось углубиться в деревья. В нескольких минутах ходьбы, он знал, находилась полянка, а на ней с незапамятных времен стоял громадный валун, весь покрытый мхом и заросший с боков травой. Если на него залезть, то скорее всего телефон сможет поймать сеть.

В леске было заметно темнее, хоть лунное сияние немного и просачивалось сквозь листву. Максим оглянулся, но в просвет между стволами уже не было видно ни дома, ни света фонаря. Деревья расступились, и перед ним вырос здоровенный камень с него ростом. На скользком мху ноги все время пружинили и соскальзывали, но Максиму всё же удалось забраться на плоскую вершину. На экране телефона ненавистная надпись «нет сети» наконец-то сменилась двумя антеннами. Максим бы воскликнул «Ура!» и станцевал победный танец, но обступивший его ночной лес не располагал к шумному веселью.

Интернет загружался кошмарно медленно. Цифра «47», означавшая количество непрочитанных сообщений в чате их класса, сменилось значком загрузки, который всё крутился и крутился. Максим уставился в экран телефона до рези в глазах, словно мысленно пытаясь добавить интернету скорости. Такими темпами он тут всю знаменитую Велесову ночь проведёт, пока откроет хоть одно окошко.

Сбоку раздалось какое-то потрескивание. Максим отвел взгляд от телефона, но после ярко светящегося экрана зрение не сразу приспособилось. Перед глазами скакали блики, сверкали вспышки, и ему сначала даже померещилось, что за стволами деревьев кто-то стоит. Как будто бы мужская фигура в длинной долгополой рубахе, перевязанной поясом. Волосы незнакомца на лбу были прихвачены шнурком и спускались на плечи, а нижнюю часть лица скрывала окладистая борода. В руках мужчина держал посох с причудливым навершием, которое словно мерцало, рассыпало вокруг себя искорки, издавало тот самый характерный треск.

– Что за дела?!

Максим несколько раз неверяще моргнул и хорошенько потёр глаза свободной рукой. Ветер пошевелил ветки, и игра света и тени исчезла. Привидевшаяся фигура растворилась в темноте.

– Надо поменьше деревенских страшилок слушать на ночь глядя, – пробормотал он, качая головой, и снова уткнулся в телефон.

Внезапно экран мигнул и погас, а в следующую секунду яркая вспышка залила всё вокруг. Светло стало, как днем, можно было разглядеть каждую щербинку на валуне, каждую травинку, каждую веточку. Максим ошалело поднял голову и увидел, как прямо ему в лицо летит сыплющий во все стороны искрами шар размером с волейбольный мяч.

«Неужели шаровая молния? Без дождя? Без грозы?» — успел удивленно подумать Максим, а затем его поглотила темнота.

* * *

Очнулся он от того, что на корточках возле него сидела незнакомая девчонка лет десяти и тормошила его за плечо. Солнце стояло высоко над деревьями, а сам Максим лежал в траве у подножья валуна. Голова гудела, а пить хотелось так, что язык во рту, казалось, распух от жажды.

– Эй! Просыпайся! Тебе худо, что ли? Или чего разлегся?

Максим попытался приподняться на локте, но в глазах внезапно запрыгали солнечные зайчики, а к горлу подкатила тошнота.

– Попить есть? – хрипло прокаркал он.

Девочка фыркнула.

– На кой ляд мне с водой таскаться. – Она встала и, сорвав с одного из ближайших кустов листик, протянула ему. – На-тка вот, пожуй, от кислинки во рту станет прохладней.

Все ещё плохо соображая, Максим медленно прожевал лист, и действительно, жажда отступила.

– Ты кто такой? Откуда тут взялся? И одет так чудно, никогда такую ткань не видела.

– Откуда-откуда… из деревни ближайшей, откуда ж мне еще быть. Кажется, меня молнией приложило… Или с валуна навернулся… Не помню. Хотя нет, наверное, приглючилось, я же еще жив. – И он вяло похлопал себя по груди и животу, словно желая удостовериться, не призрак ли.

Девочка недоверчиво насупилась.

– Из какой ближайшей? Из нашего-то Алтухово?

– Ну да.

– Что-то я раньше тебя не видела. А кто твои родители? В каком дворе живут?

– Меня Максим зовут. Я к бабушке на каникулы приехал. Баб Веру Никанорову знаешь?

Девочка посмотрела странно.

– Верушкой зовут меня, а больше у нас в деревне Вер и нету.

– Ну или ты не всех знаешь, малявка, не доросла еще.

– Сам ты малявка! Тебя молнией, кажись, долбануло прям по голове, и мозги спеклись, – обиженно выпалила Верушка и, крутанувшись на месте как волчок, скрылась за деревьями.

Максим хрипло засмеялся, до того потешно тоненькие косички взлетели и раздраженно хлестнули её по худеньким плечам.

– Вот колючка! Ладно, сейчас я встану и домой. Баб Вера наверняка за ночевку в лесу такое устроит…

Максим приподнялся и сел, оперевшись на каменную громадину. Солнечные лучи ласково погладили его по щекам. Приятно. Он подставил лицо теплу и прикрыл глаза, пережидая головокружение.

– Эй, молнией пришибленный, ты не помер ещё? – сквозь дрёму прорвался назойливый голосок. – Я тебе попить принесла, хочешь?

Максим распахнул глаза. Солнце уже почти скрылось за деревьями, так что на лицо ему падала густая тень.

– Ой-ё… – застонал он, схватившись за голову. – Снова задрых… Ну всё, теперь мне точно конец! Ба меня грохнет.

Верушка сунула ему ковшик с водой, упёрла руки в боки и сварливо произнесла:

– Да уж, пока ты тут валялся, я уже успела и дом вымести, и огород прополоть, и…

Максим отхлебнул воды, а оставшееся вылил на ладонь и плеснул в лицо.

– Постой, Верушка. Не тарахти, а то голова сейчас треснет. Все, встаю, спасибо за воду. – И он вернул ей пустую посудину. – А пойдём-ка вместе, заодно и с баб Верой моей познакомлю, раз ты её не знаешь. Может она не будет при тебе на меня сильно орать… Я ж ещё ночью из дома смылся, а сейчас уже дело к ужину, наверное.

Верушка смотрела на него так, будто не могла решить – то ли обидеться, то ли покрутить пальцем у виска.

– Ты пока тут дрых, я поспрашивала. Нет у нас никакой бабы Веры Никаноровой в деревне. Так что не хочешь говорить, кто ты такой, не говори. Я хоть и маленькая, но не дура. Что такое военная тайна, знаю. – Она помолчала. – Ав деревню к нам тебе лучше пока не соваться. В соседнем селе немецкие солдаты хозяйничают. Мигом полицаи фашистам донесут, что ты не местный, да расстреляют, как партизана.

– Какие ещё полицаи? – нахмурился Максим. – Какие фашисты? Ты чего несёшь?

Верушка растерянно взглянула на пустой ковшик у себя в руках.

– Воду вот принесла… В ковшике… ты совсем, что ли, стукнутый? А фашисты немецкие, какие ещё! Война ж!

– А, ну да, – хмыкнул Макс. – Понятно. В войнушку играете. Ну посиди тут, пережди.

Он встал, отряхнул джинсы и футболку и направился в сторону дома.

– Стой, куда ты? Говорю ж, немцы – И Верушка схватила его за руку, словно могла удержать.

– Хорошо, что немцы, я как раз в школе немецкий вторым иностранным выбрал, – ухмыльнулся Максим.

– Ты дурак, что ли? Жить надоело?

– Да отцепись ты уже, мне домой надо позарез! – Максим ускорился, обогнав назойливую малявку, на полном ходу промчался по лесу и, оставив за спиной последнее дерево, по инерции сбежал по склону холма.

И застыл как вкопанный.

Бабушкин дом был тот же… да не тот. Фасад больше не щеголял синей краской, да и резные ставни, которыми баба Вера так гордилась, кто-то снял.

А самое главное – яблоня. Её не было. Под окном, выходящим на луг, всё так же стояла грубо сколоченная лавка. Но вместо раскидистой красавицы, так спасавшей их от жары, выстроились грядки с картошкой. Да и самой ограды не было. На месте невысокого белого заборчика буйным цветом цвело разнотравье, приминая которое Максим и сбежал вниз, не разбирая дороги.

– Это как же так… Это что же… – Максим задыхался, пытаясь выдавить из себя что-то более осмысленное, но воздуха не хватало, хотя пробежал он всего ничего. Пользуясь отсутствием забора, он стал обходить дом по кругу, с каждым шагом замечая всё больше различий. Два окна почернели, будто случился пожар, и их заколотили изнутри. Пристройки перед крыльцом не было, беседки, увитой виноградом, тоже. Да и само крыльцо выглядело по-другому, а в нескольких шагах от него громоздилась собачья будка.

Макс уже вышел на основную дорогу, там и встал как соляной столп, не в силах отвести глаз от волшебным образом изменившегося дома перед собой. Из будки, позвякивая цепью, выбрался лохматый уродливый пёс, встряхнулся и недовольно зарычал на Макса. В окно выглянула незнакомая женщина:

– Ты кто такой, мальчик? Чего тебе?

– Это вы кто такая? Что в нашем доме делаете? И где моя бабушка? – Максим говорил все громче и громче, и на последнем вопросе сорвался в постыдный всхлипывающий крик.

Женщина в окне исчезла, а через несколько секунд вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем. Она огляделась по сторонам, как будто чего-то или кого-то опасалась.

– Не шуми, всех соседей переполошишь. Живем мы тут, бабушки твоей знать не знаю. А вот ты кто такой?

– Настёна, что там? – Раздался из открытой двери скрипучий старческий голос.

– Да вот мальчонка чей-то дома перепутал, похоже, – бросила женщина негромко через плечо, и на крыльцо вышла сухонькая старушка.

– Ничего я не перепутал, это наш дом, – набычился Макс, уставившись на них двоих. – А вы яблоню зачем-то спили! И когда успели, главное?

– Какую ещё яблоню? – Женщина всплеснула руками.

– Такую-такую. Что под окном росла! Ладно, ставни сняли, но дерево-то вам что сделало?!

На шум из соседних домов стали выглядывать люди. Из избы напротив вышла высокая худая девица и, приложив руку козырьком ко лбу, поинтересовалась:

– Чё у вас тут, тёть Насть?

– Да сама не знаю. Скандалит вот на ровном месте… Солнце, что ли, в темечко напекло…

Максим задрал подбородок, почувствовав незримую поддержку от молчаливых наблюдателей, и во весь голос заявил:

– Ничего мне не напекло. Я сейчас вообще в полицию позвоню. Пусть разбираются с вами!

– Да тише ты, не шуми, кому говорю…

Тут из-за придорожных кустов вынырнул мужчина в заляпанных коричневых штанах. На правом рукаве его видавшего виды пиджака, прямо над локтем, была повязана замызганная белая тряпица. Незнакомка в доме баб Веры раздосадованно цыкнула и пробормотала под нос что-то вроде «явился, ирод окаянный». Она отвернулась, будто собралась уйти обратно в дом, но не успела – пришлый окликнул:

– Настасья, день добрый! А это кто у нас таков, да еще такой горластый? За версту слыхать, как орёт! Слышь, малец, ты чьих будешь? Не видел тебя раньше в наших краях. Не партизан случаем?

За спиной раздался звонкий голосок:

– Да какой партизан, дядь Паш, вы бы бросали хлестать горькую на немецкие марки, а то совсем людей перестали узнавать! Это ж брат мой двоюродный по мамке, Максим.

Верушка, запыхавшись, выскочила из-за дома и подбежала, встав рядом с Максом. Взрослые оторопели.

– Вера! – нахмурившись, строго произнесла женщина, которая, судя по всему, была мамой девочки.

– Верушка, ты что ж такое говоришь… – Старушка прижала ладонь к губам, как будто пытаясь затолкать обратно слова, сказанные внучкой.

– Ах ты!.. – Полицай побагровел, а затем шагнул вперёд и замахнулся на девочку.

Максима окатило запахом перегара. А затем он и сам не понял, что на него нашло, но выставил плечо и оттеснил назад болтливую малявку.

– Не троньте мою сестру, дядя как вас там.

Мужичок был невысокий, плюгавый, но все равно бы легко отлупил и Макса, и Веру, не посмотрел бы, что девочка. Но то ли угрюмое лицо Макса его впечатлило, то ли не захотел при всех с подростками связываться. Руку он опустил и зыркнул исподлобья на Веркиных родных.

– Поучила бы дочку свою уму-разуму, Настасья. Хотя чего ещё ждать от выродков красноармейских, кровь не водица… – Дядя Паша зло сплюнул под ноги. – Про племянника вообще молчу. Коли племянник он тебе, конечно, тут ещё разобраться надобно.

– Поучу, Пал Семёныч, поучу, не изволь беспокоиться. Дети, быстро в дом!

* * *

Внутри тоже всё оказалось совсем по-другому. Мебели практически не было, стол, колченогая табуретка и наспех сколоченная лавка в углу. Дверь в комнату, где раньше спал сам Максим, была закрыта. Запоздало он сообразил, что одно из забитых закопчённых окон как раз в неё и вело.

Пока Верушка рассказывала, как нашла Макса в леске у валуна, за окнами быстро стемнело. Хоть что-то привычное. Настасья молча разлила по щербатым мискам похлебку и поставила одну перед Максимом. Она вообще никак не отреагировала на слова дочери. Может, не поверила в детские сказочки про молнии, а может, не хотела знать больше положенного. Сам Максим пока старался не думать о том, что вообще происходит, и во что он вляпался. Потому что никаких нормальных объяснений – не связанных с колдовством, чертовщиной и научной фантастикой – ему в голову не приходило. Вместо размышлений он смело сунул ложку в рот и… подавился от непривычного противного вкуса.

– Что это? – От кашля на глазах у него выступили слезы.

– Суп из крапивы с дробленым пшеном. – Верина мама поджала губы. – Больше нет ничего, буренку нашу фашисты сразу со двора увели, как первый раз через деревню проходили. А курей всех забрали, как в соседнем Веретеево комендант ихний квартировать стал.

– Он и кровати наши забрал, представляешь, Максим! – возмущенно поддакнула Верушка. Она тоже кривилась, но суп ела. Видно, не впервой. – Теперь на них солдаты немецкие спят. У-у-у, рожи фашистские! Скорей бы папкина рота пришла и ка-а-ак надрала бы им…

– Вера! – резко одёрнула её мать. – Довольно. Ты и так уже сегодня отличилась. Сколько раз я тебе говорила, чтоб ни слова лишнего при дяде Паше…

– У-у-у рожа полицайская… – упрямо начала Верушка, но тут же получила от мамы ложкой по лбу.

Максим изо всех сил старался не показывать, как ему противно. Давился, но суп ел. Зато, как только вся похлёбка перекочевала к нему в желудок, по телу разлилось приятное тепло. Он внезапно осознал, как сильно устал, и, не удержавшись, широко зевнул.

– Спал-спал весь день и нате пожалуйте… – хихикнула Верушка.

Настасья тоже хмыкнула.

– Пойдём уж… племянничек. Постелю тебе, будешь сегодня с Верушкой вместе спать, раз уж назвался груздем.

Она раскатала на полу в соседней проходной комнатке два матраса и застелила их блеклыми линялыми простынями. Не прошло и получаса, как весь дом погрузился в темноту. Но стоило Максу лечь, и сон как рукой сняло. Да ещё и Вера за спиной никак не могла успокоиться и крутилась с боку на бок.

– Ну чего ты вертишься? – прошептал он.

– Я не верчусь. – Малявка сердито засопела, но елозить прекратила.

– Спи давай. Верушка-вертушка.

– Сплю даю, – буркнула она в ответ.

Через пару минут Максим всё же решился спросить:

– Вер?

– Чего тебе?

– А чего ты меня братом вдруг назвала?

– Ну не бросать же. Вдруг ты в лесу поселишься и своей башкой нечёсаной последнее зверьё в округе распугаешь, совсем есть нечего будет. – И она тихо захрюкала, зажимая ладонью рот, довольная своей незамысловатой шуткой.

– Ну серьёзно.

– Не знаю… – Верушка вздохнула, как-то тяжело, по-взрослому. – Лицо у тебя какое-то родное. Как будто свой ты, не чужой. Глупо звучит, но не знаю, как лучше сказать.

Максим в темноте нашёл её ладошку и стиснул. Она ответила несильным рукопожатием и переплела свои пальцы с его. Так, взявшись за руки, они и задремали.

* * *

На утро за окном загрохотали автоматные очереди. Настасья выскочила на крыльцо в чём была, накинув только платок на плечи. Сквозь приоткрытую дверь Максиму было слышно, как она с надеждой спрашивает соседку:

– Чего там? Не знаешь, наши?

– Да если бы… за очередными поборами пришли, фрицы ненасытные.

– А палят чего?

– Да кто их разберёт… Может, слово кто поперёк сказал. Ты бы детей с глаз подальше укрыла, Настя. А то, не ровен час, Пашка-полицай наговорит на вас. Зря Верушка ему вчера перечить удумала…

Настасья не ответила, но в дом вернулась с каменным лицом. Максим и Вера только успели спуститься в подпол на кухне, как пёс у калитки зашёлся яростным лаем, а в дверь заколотили.

– Это я вам беду в дом привёл, – прошептал Макс. – Уходить мне надо. Есть у меня одна идея… А ты сиди тихо и не вертись, Верушка-вертушка.

И он стал подниматься по небольшой лесенке.

– Погодь, Максим, куда ты… – Вера схватила его за рукав. – Не глупи. Подстрелят они тебя.

– Не подстрелят, – отмахнулся он. – Я тихонько в кухонное окно выскочу и в лесу спрячусь. А если заметят, так я быстро бегаю и ещё секрет знаю.

– Какой?

– Главное бежать зигзагами, я в кино видел.

– Не надо зиг… зигзаугами. – Верушка споткнулась на незнакомом слове. – Давай я лучше их отвлеку, а ты…

Она не успела договорить, дверца подпола поднялась, и в отверстие заглянуло дуло автомата, а за ним мужское лицо в каске.

– Schnelle! – солдат качнул оружием, показывая, чтоб дети выбирались наружу, а затем вывел их из дома. Перед крыльцом стояли незнакомые военные – один мужчина в наглухо застёгнутом кителе и фуражке и двое солдат, таких же, как их сопровождающий, в касках и с автоматами наперевес. Пёс злобно рычал и скалился на чужаков, натянув цепь, рвался вперёд. Вчерашний знакомец дядя Паша тоже был здесь, маячил за плечом одного из солдат, и явно обрадовался тому, что Максима с Верой отыскали, только что руки не потирал.

– Ну а я что говорил, гер офицер. В подполе они заховались. А значит, и в остальном ей верить нельзя, – злорадно произнёс он, тыча толстым пальцем в побледневшую маму Веры. – Супружник ейный политруком в минометной роте служит, не простой солдатик. А мальчишка вообще не пойми откудова взялся. Его бы проверить на предмет связи с партизанами.

Немец в фуражке молча выслушал донос и развернулся к Настасье:

– Это верно, что говорит гер Носов? Вы подтверждаете?

– Ничего я не подтверждаю. Гражданин Носов – сам врун и подлец, он на нас напраслину возводит. Вон у соседей спросите, вам любой приличный человек подтвердит.

– Это я-то неприличный? Я подлец?! – возмутился дядя Паша и шагнул вперёд.

Пёс, улучив момент, остервенело бросился, насколько хватило цепи, и клацнул зубами в сантиметре от ноги полицая. Тот отскочил, проявив удивительную резвость.

– Ах ты сучий потрох…

Мужчина замахнулся ногой, но не достал до собаки, побоявшись подойти на расстояние удара. Животное бесновалось на цепи от невозможности достать обидчика хозяйки и безостановочно лаяло, разбрызгивая слюну.

Немец в фуражке начал что-то говорить, но из-за шума от собаки его было едва слышно. Тогда он раздраженно поморщился и, обернувшись через плечо, коротко приказал что-то солдату, стоящему прямо за ним. Выстрел и одновременно с ним собачий визг прозвучали так громко, что Максиму показалось, что у него лопнули барабанные перепонки. В наступившей следом звенящей тишине раздался детский крик:

– Сволочи! Тявку-то за что?

Верка завыла тонко, пронзительно, горько, и бросилась к будке, обняла окровавленное, ещё содрогающееся собачье тело.

– Тявка… Мамочка… За что… Он же ничего им…

Внезапно она вскочила и кинулась на немецкого офицера.

– Ненавижу! Ненавижу вас, твари! Чтоб вы сдохли все!

Она молотила кулаками по ногам офицера, ничего не видя перед собой, иногда промахиваясь, иногда попадая, но в любом случае не нанося особого урона, лишь немного испачкала землёй, смешанной с собачьей кровью.

– Вера, уймись! Уймись, дурёха, кому говорю! – Настасья в испуге рванулась к дочери, но стоящие рядом солдаты грубо схватили её, выворачивая руки, удерживая на месте.

Немец брезгливо отпихнул Верушку, словно назойливое насекомое, и принялся отряхивать брюки. Та отлетела к будке, ударившись об угол, и рухнула на землю. На секунду замерев, она вскочила на четвереньки и, как дикий зверёк, осмотрелась по сторонам. Яростный взгляд её упал на лежавший рядом камень, она схватила его и замахнулась…

Максим кинулся ей наперерез, в надежде перехватить прежде, чем она наделает глупостей, но уже видел, что не успевает… Солдат с разворота вскинул автомат, и…

Внезапно прогремел раскат грома. Или это только показалось Максиму? Грохот в небе слился с треском автоматной очереди. Небо разорвало вспышкой молнии, ослепив Максима, а затем всё вокруг, наоборот, заволокло мутной тёмной пеленой, стремительно чернеющей… или это потемнело у Макса в глазах? Он перестал что-либо понимать, как вдруг в груди полыхнуло резкой болью, как крапивой обожгло. Боль была такой пронзительно чёткой, что сразу стало ясно – в этот раз не понарошку. Теперь это на самом деле. Конец.

* * *

Максим, задыхаясь, сел в кровати. В груди болело и жгло, но за распахнутым окошком безмятежно светило солнце, а ветерок перебирал кружевной тюль занавески. Он снова был в своей комнате, да и вся мебель опять стояла на местах. Из-за двери выглянула баба Вера, целая и невредимая, и, как ни в чем не бывало, словно и не было никакого ужаса, ни выстрелов, ни криков, проговорила:

– Ну ты и заспался, Максимушка. Не заболел ли?

– Доброе утро, ба, – пробормотал он, всё ещё сбитый с толку.

«Неужели приснилось всё? И шаровая молния, и маленькая Верушка, и фашисты с автоматами?»

– Уж обед почти, какое утро. Голова-то небось тяжёлая, да? – Она кивнула сама себе. – Это все Велесова ночь, да. Силы высасывает, мысли путает, с пути сбивает.

Максим вышел на крыльцо и, потягиваясь, осмотрелся по сторонам. Вот и забор, и увитая виноградом беседка, где они часто обедали.

– А давай, ба, на заднем дворе чайку попьём? На природу полюбуемся?

– Так ты ж не любишь на природе, сам говорил. Достало тебя всё, а от кузнечиков голова болит.

– Вчера не любил, а сегодня вот люблю. Мы, подростки, жуть какие непостоянные.

Баба Вера по-доброму усмехнулась.

– Можно и на лавке, там как раз тень от яблони сейчас густая. Ты ступай, я соберу к чаю и вынесу.

Пока она суетилась на кухоньке, составляя на небольшой круглый поднос чашки, нарезанный толстыми ломтями хлеб, маслёнку, блюдце с вареньем, Максим жадно рассматривал двор вокруг, словно проверял, все ли на своих местах.

Вернувшись, бабушка поставила поднос на широкую лавку, ровно посередине, и всплеснула руками:

– Ох, а сахар-то я забыла, старая! Сейчас-сейчас…

– Ну ты и Верушка-вертушка, ба, – вырвалось у Максима. – Сиди уж, сам принесу.

Он поднялся и в два шага очутился на кухне. Когда вернулся под яблоню, бабушка сидела молча, глядя перед собой, и морщинистая рука её прижималась ко рту, словно удерживая внутри что-то невысказанное.

– Что ты? – Максим заглянул в её повлажневшие глаза, испугавшись, что обидел ненароком. – Чего ты, ну?

– Давно меня так, Максимушка, не называл никто… Верушка-вертушка… Вспомнилось вот. – И она всхлипнула.

Максим приобнял её и прижался к родному плечу. Замер, тоже глядя вперед, на простор. Кузнечики вновь стрекотали как сумасшедшие. Их жизнерадостные рулады пружинили в воздухе, щекотали за ушами и, казалось, ввинчивались прямо в мозг.

– Хорошо… – вдруг сказал Максим.

– Хорошо… – эхом отозвалась бабушка.

Прикрыв глаза, она откинулась на теплую стену дома и не увидела, как в ярко-синем безоблачном небе над лесом сверкнула ветвистая стрела молнии.

Екатерина Каретникова

Портрет накануне

Я их ненавижу. Ненавижу лица, лоснящиеся от пота. Ненавижу волосы, склеенные гелем в причёску-волну. Ненавижу выпирающие из-под одежды животы. Хотя тех, у кого на животе сквозь майку проступают «кирпичики», ненавижу ещё сильнее. У них есть деньги, еда, бронированные машины и абонемент на вылазки к морю. А у меня нет ничего и никого, кроме рваного комбинезона, футболки гигиеничносерого цвета, пары болотных сапог и младшего брата. Ему двенадцать лет и ему еще расти и расти, чтобы стать взрослым. А для этого ему нужно что-то есть. И кто-то должен зарабатывать на еду. А кроме меня, некому.

Я смотрю в пол, чтобы не выругаться, но через минуту всё же поднимаю взгляд.

Их много, отвратительно много. Или у меня двоится в глазах?

Кто-то вчера сказал, что нужно получить согласие всего пяти человек. А может, и не человек вовсе, а дробящихся сущностей, прорвавшихся из своего ада в мой персональный ад.

Кстати, здесь неплохо. Тепло, светло и мухи. Кусаются, конечно, но зато я знаю точно, что Смерч ещё далеко. Перед Смерчем мухи исчезают. Все исчезают, кроме неудачников, которым нечем заплатить за вход в убежище. Но мухи первые.

Смешно. В комнате золотые карнизы и люстра, обсыпанная алмазной крошкой, а мухи жужжат, как в уличном сортире. А знаете, почему? Потому что эти прожигатели жизни боятся. По-настоящему: до холодного пота и металлического привкуса во рту. Здорово, правда? В этом они равны с нищими, с беззащитными. Перед Смерчем все равны. Он не выбирает, какого цвета на тебе рубашка, и в тон ли подобраны мокасины, ему тоже плевать. Деньгами откупиться ещё никому не удалось. А если у кого получилось, он молчит. Молчит вечно. Видевшие Смерч не могут говорить. Слышавшие Смерч теряют сон. Прикоснувшиеся к Смерчу не способны сделать ни единого вдоха.

Я отгоняю маленькую чёрную мушку, пристроившуюся на моей ладони, и слышу третий звонок. Всё верно, их и должно быть три. Первый – для Служителя, второй – для Лиги, третий – для меня.

Облизываю губы, чувствую, как растрескавшаяся кожа царапается. По-настоящему, до кровавого следа. Я его, конечно, не вижу, но он прорезает язык огненной ниткой. Всё к одному – меньше буду болтать.

– Вы согласны стать участником игры «Хэллоуин»?

Ох ты! Со своим оцарапанным языком я пропустила начало. Начало всегда отыгрывают члены Лиги. Теперь пора вступать мне.

– Да.

Голос звучит слишком громко. Я думала, что прошепчу ответ еле слышно, и меня будут переспрашивать.

– Тяните!

Я подхожу к узкой стойке почти вплотную и, не глядя, засовываю руку в стеклянный цилиндр. Он только что перестал вращаться и ещё хранит ощутимое тепло. Хорошо, что не раздирающий непереносимой болью жар. Я слышала, что бывает такое.

Пальцами прикасаюсь к шершавой бумаге лотерейных билетиков и не чувствую ровным счётом ничего.

Шевелю пальцами и осторожно сжимаю верхний билетик. Там задание. Там моя жизнь на ближайшие дни. А если не повезет, то моя смерть.

Обсыпанная алмазной крошкой люстра мигает, и я на секунду теряю ощущение реальности. Перед глазами мелькает сверкающая рябь. Она похожа на рыбью чешую, только мельче и ярче. Чешуя наливается светом, будто зреет, а потом взрывается, и через миг я вижу алебастровое небо и рваный край земли. Сперва я никак не могу понять, почему небо алебастровое. Но смотрю на него, моргаю, пытаясь избавиться от едких слезинок, и вдруг осознаю. Небо мёртвое.

Замираю. Втягиваю чужой, прошитый сухой пылью воздух. Давлюсь кашлем. Перед глазами вспыхивает рябь. И всё возвращается на свои места.

Я с выбранным билетом в руках. Члены Лиги. Служитель, застывший над кривоногим столиком.

– Давайте-давайте.

Голос секретаря звучит ворчливо и буднично. Как будто такие, как я, вытаскивают у него на глазах лотерейные билеты каждый день. А может, и вытаскивают?

Я отрываю заклеенный край и разворачиваю билет.

– Читайте.

Слова застревают, но я выталкиваю их из горла.

– Задание № 1.

В глазах секретаря вспыхивают хищные огоньки. Члены Лиги молчат с каменными лицами, но я вижу, что это – не камень, это алебастр. Тот самый, из которого мёртвое небо.

* * *

Никто ничего не обещал. Врач часто кивала и выписывала рецепт за рецептом. Учительница – мамина подруга – рисовала в блокноте звёздочки и рожицы с растянутыми ртами и молчала.

А потом Артур принял решение и жалел только о том, что потерял столько времени. Раньше надо было это делать, намного раньше. Всё равно он ничего не мог ни изменить, ни исправить другим способом.

А после того, как решение было принято, Артуру оставалось одно – взять билет. Вернее, вытащить. И оставить письмо матери.

В чужой мир он провалился как в долгожданный сон. Там всё было иначе, но Артур чувствовал, что так правильно. И он на своём месте, по крайней мере, пока. Пока не сделает то, что должен.

В поезде Артур вспомнил, что жизнь бывает совсем другой. Как только зашёл в вагон, устроился у окна, так и вспомнил.

Артур ведь на самом деле в последнее время не видел ничего, кроме того, что было жизненно необходимо. Вот, например, ступеньки под ногами или тарелку с подсохшим бутербродом на столе. Это видел, да. Иначе бы сломал ноги или умер от голода. А всё остальное как будто тонуло, опутанное миллионом слоёв гигантской паутины.

Теперь паутины не было. Побледнела, поблёкла, стала прозрачной, а после и вовсе исчезла. У него даже заболели глаза, когда он вдруг ощутил, до чего же ярким бывает мир. Ну ладно, не мир – мирок. Маленький уютный мирок поезда, окружающий того, кто в нём едет. Едет далеко-далеко, чтобы когда-нибудь жить нормальной жизнью, без тайн и всего остального, превращающего саму жизнь в не-жизнь.

Артур стоял у окна и смотрел: вверх, вниз, в сторону. Изображение проявлялось как на фотобумаге.

Сначала за толстым стеклом он увидел небо, казавшееся блестящим и ослепительным. Потом – покрытые акварельно-зелёным пухом деревья. А потом почувствовал, что всё – отпустило. Правильное он принял решение, вот что. Теперь можно стоять, рассматривать небо и деревья. И ни о чём не думать. Какое же это счастье!

– Обязательно тут отсвечивать?

Вопрос прозвучал за спиной негромко, но в нём таилась такая злоба, что Артур охнул. Как будто кто-то плеснул кипятком. Это было больно и совершенно неожиданно. Особенно теперь, когда он начал верить в избавление от вечного страха и боли. Злой голос выдернул его из уютного мирка с ослепительным небом и акварельными деревьями, и Артуру захотелось отомстить.

– Кому как, – ответил он, не оборачиваясь. – Вам – точно нет.

Это было грубо, Артур даже почувствовал наждачную шероховатость во рту.

– Ну ты даёшь! – фыркнули в ответ. – Посылаешь и то вежливо. Первый раз такое вижу!

Злоба в голосе исчезла, будто и не было её никогда. Теперь в нём звенели смех и что-то ещё, не очень понятное, но притягивающее. И сам голос изменился, от интонаций до тембра.

– Я никого никуда не посылал, – ответил он этому новому голосу.

– Ну и хорошо! – не стал спорить голос. – Тогда я остаюсь.

Артур пожал плечами и сразу же понял, что теперь придётся уходить ему. Ладно, насмотрелся уже и на небо, и на деревья. А если нет, то почему, собственно, нельзя этим заняться в купе?

Он вздохнул и повернулся. Рядом с ним, придерживаясь рукой за круглый белый поручень, стояла девчонка. Нет, Артур подозревал, конечно, что разговаривал не с парнем и не со взрослой тётей. Но что девчонка окажется ровесницей (лет четырнадцать плюс-минус) и что глаза у неё странного дымчатого цвета, а волосы напоминают зависшее вокруг головы разноцветное облако – не предполагал. Белая чёлка, розовые прядки над ушами и отливающая золотом пестрота на затылке.

Ему сразу же захотелось исчезнуть за дверью купе и уже оттуда, через узкую щель наблюдать: куда поплывёт это облако. Слишком тесная близость привела его в состояние, похожее на временное помешательство. Кровь прилила к щекам и даже, кажется, к подбородку. Сердце стучало часто и вразнобой с пульсом в запястьях. Во рту застряли все возможные слова. Впрочем, на его счастье, были ещё и слова невозможные. И они сорвались с губ, расплывшись в воздухе почти видимой кляксой, а он понял, что может говорить.

– Это ты про меня? – спросила девчонка, уставившись своими дымчатыми глазами на него в упор.

Удивительное дело, невозможные слова её ни капельки не смутили. Артуру показалось, что она даже обрадовалась им.

– Это я про себя, – покачал головой он, стараясь говорить спокойно.

– Жаль, – вздохнула девчонка. – А я-то подумала, что ты обалдел, когда меня увидел.

Сказанное ею было настолько близко к истине, что Артур всерьёз подумал прикрыть лицо, чтобы она не догадалась ещё о чем-нибудь. Например, о том, что сейчас ему больше всего на свете хочется прикоснуться к её волосам. Проверить – облако это или вовсе даже проволочная сетка.

– Ну тогда иди, – велела девчонка.

– Почему это? – усмехнулся он. – Рядом с тобой можно стоять только обалдевшим?

– Если бы кто спрашивал, – проворчала девчонка.

– Ну вот я спрашиваю.

Она наморщила лоб и закусила нижнюю губу.

– Так что? – напомнил Артур о себе через минуту.

– Честно? – спросила девчонка, неуловимо изменившись.

– Конечно.

Ему было почти всё равно, что она скажет. Только чуточку любопытно, и всё. Но зато всё сильнее хотелось потрогать её волосы.

– Ты похож на человека, которого я рисую давным-давно, – выпалила она на одном дыхании и отвернулась.

– Рисуешь и чего? – не понял он. – Не можешь дорисовать?

Она странно всхлипнула и ответила, не оборачиваясь:

– Могу. Уже сто раз смогла.

Артур помолчал, переваривая полученную информацию. Посмотрел на неё. Прищурился. Ещё посмотрел. И вот тогда до него дошло.

Неожиданно, конечно. Он бы даже сказал – внезапно. И что делать теперь?

Вроде бы никогда Артур не был идиотом, и никогда ему так отчаянно не везло. А сегодня вот повезло, но он целых десять минут даже не догадывался об этом.

И в голове, как назло, творилось непонятно что, и ему так хотелось дотронуться до её волос. Но он решился.

– Нарисуешь в сто первый? – спросил Артур вкрадчиво. – С натуры?

* * *

Ничего у неё не получилось. И вообще – это было смешно. Кто рисует портреты в поезде? Бумагу нормально не закрепить, сама сидишь, скрючившись над откидным столиком, карандаш прыгает в пальцах – то ли в такт покачиваниям вагона, то ли от нервного озноба. Хотя разве у карандашей бывает нервный озноб? Хе-хе!

Правда, у Викиного карандаша озноб – не озноб, но какой-то нехороший приступ подвижности наблюдался. Сначала он выскользнул из пальцев и откатился на край столика, потом – подпрыгнул и полетел под ноги.

Вика посмотрела на чистый лист, на свои руки, опустила глаза.

– Я достану, – сказал хозяин купе. – Если ты не против.

Она возмущённо хрюкнула и вытащила новый карандаш. Не хватало, чтобы почти незнакомый человек ползал рядом с её ногами.

– Этот лучше, – на всякий случай объяснила Вика про карандаш. – Мягче и вообще.

– Да я вижу.

Что он мог видеть со своего места? Буквы «НВ», что ли? Смешно, честное слово! Какое значение имеют какие-то там буквы на карандаше для нормального человека? В смысле – для неспециалиста? Себя она специалистом тоже не считала, но всё-таки если каждый вечер рисовать, волей-неволей начнёшь разбираться и в бумаге, и в карандашах.

– Ну видишь, так видишь, – легко согласилась Вика.

Ей не хотелось ловить его на вранье. Ей хотелось… Вот она даже сама не знала точно – чего именно. Сидеть, разговаривать, смотреть – это да. И как можно дольше. Но ведь после этого должно быть что-то ещё. Ага, должно. Например, станция, на которой он выйдет из поезда.

Вика подумала, что лучше бы эта станция находилась где-нибудь у восточной границы. А потом поняла, что даже это ей не поможет, потому что у неё самой билет только до города, мимо которого поезд проедет завтра ранним утром.

Она думала и осторожно водила карандашом по бумаге. Ничего путного не получалось, и Вика здорово разозлилась. А разозлившись, начала черкать короткими прерывистыми штрихами с такой силой, что чуть не сделала дырку в центре листа.

– Покажешь? – спросил хозяин купе.

Вика закусила губу от стыда, но что ей оставалось? Сказать: «Извини, не получилось»? Сто раз получалось, а сегодня нет. Потому что с натуры и непривычно, вот так, в поезде.

– Не хочешь – не надо! – быстро сказал он.

Она подумала, что этот человек с каждой минутой нравится ей всё сильнее. Даже страшно становится! Хорошо, что они встретились в поезде и скоро расстанутся навсегда. Или, наоборот, плохо?

– Я же не из-за портрета тебя позвал, – объяснил он. – Я познакомиться хотел.

Вика почувствовала, что сейчас станет пятнисто-алой. Она всегда так по-дурацки краснела – ото лба до шеи и пятнами. С этим нужно было что-то делать, но она понятия не имела – что именно.

– Ну и? – выдавила Вика через силу.

Он посмотрел на неё, и ей почему-то сразу же расхотелось покрываться пятнами. Или Вика просто забыла об этом.

– А, – сказал он, – ты не против?

Она улыбнулась и скомкала испорченный листок. Комок получился ничего себе. Вика сжала пальцы изо всех сил, но он почти не уменьшился. Она растерялась: куда его теперь деть, если даже в карман не влезает?

– Давай, я выброшу! – сказал хозяин купе и встал.

Она послушно отдала бумажный комок, проводила его взглядом и вдруг почувствовала почти животный испуг. Вот он пройдёт по вагону, исчезнет за дверью и больше никогда-никогда… А Вика даже фамилии его не знает! Глупость, конечно! Это же было его купе, а не её. Разве он мог не вернуться?

Она задвинула дверь так, чтоб щели почти не осталось, и вытащила из сумочки косметичку. Вот правильно Вика взяла с собой сумку целиком! Из косметички пахло пудрой и сладкими духами. Тушь, тени, помада. Вика перебирала пальцами гладкие коробочки-флакончики и не могла решиться. У неё не слишком удачно получалось всем этим пользоваться.

Но зеркало на двери, большое и насмешливое, решиться помогло. Кому понравится эта бледная моль? Или даже не так: эта моль бледная!

Поезд ехал совсем медленно. Вика удивлённо посмотрела в окно. Ни домов, ни дорог – ничего, чтобы догадаться, что станция близко.

Прозрачная помада легла на губы ровно, а тушь налипла на ресницы мохнатыми комочками. Получились лапки паука какие-то, а не ресницы! Но всё-таки глаза стали ярче, и появилось в них что-то взрослое. Загадочное, что ли?

Пока Вика пыталась справиться и привыкнуть к своему нарисованному лицу, вагон качался и вяло тянулся вперёд, а никакой станции всё не было.

Лицо Вике скорее нравилось.

Вот только комочки туши были ни к чему. Она взяла салфетку и осторожно попыталась их снять, но те держались крепко. Вике показалось, что они прилипли к ресницам намертво.

На салфетке остались чёрные полосы. Вика скомкала салфетку и подумала, что неплохо бы её тоже выбросить. Вместе с не получившимся портретом. Интересно, куда его унесло? Эта мысль была не про рисунок, конечно, а про хозяина купе.

Вика ещё раз посмотрела на себя, вынула ключик от двери и вышла. Ключ скользнул в левый карман, салфетка с чёрными полосками – в правый. А она пошла мимо полуоткрытых купейных дверей в хвост вагона.

Она видела, что Артур уходил в ту сторону.

В главной части вагона Вике никто не встретился. Она дёрнула дверь и вышла в тамбур.

Тот, чей портрет у неё сегодня не получился, лежал на вонючем резиновом коврике. Чёрные волосы, белое лицо, синяя тень наискосок лба и маленькая алая дырка над верхним карманом. Как будто туда ударила пропитанная киноварью горошина.

* * *

Вика оттолкнула рюмку с корвалолом.

– Не надо мне! – всхлипнула и икнула. – Этого вашего.

Ей вдруг пришло в голову, что она действительно вела себя как ненормальная. Выла, размазывала по лицу слёзы, требовала, чтобы сейчас же, немедленно позвонили в полицию.

А кто бы стал звонить и зачем?

Нет, когда она ворвалась в купе проводницы и прохрипела, что в тамбуре убили человека, проводница сама взвыла. Вика видела, как за одно мгновенье у неё посерело лицо, а накрашенные глаза и губы превратились в нелепые яркие пятна.

Но эта серая проводница, тяжело переваливаясь, отправилась в хвост вагона, так никого и не вызвав.

– Почему вы не звоните? – пискнула Вика.

– Сейчас, – ответила проводница, – назвонимся ещё.

И первой вышла в тамбур.

Вика боялась даже смотреть туда. А проводница, не сказав ни слова, захлопала межвагонными дверями. Это Вика услышала, и это было понятным. Но потом проводница хмыкнула и заговорила басом.

– Люсянь, ты чего тут шаришься?

Вика от неожиданности прикусила язык и всё-таки выглянула в тамбур. Вонючий резиновый коврик лежал на месте. А парня с пятном-горошиной на рубашке не было.

Проводница стояла, зажатая в углу усатым дядькой. Дядька был ничего себе – высокий, накачанный, в тёмной форменной куртке и мятых штанах.

– Да девчонка, пассажирка, то ли сон увидела, то ли накурилась чего, – сказала проводница Люсяня и вывернулась из волосатых лапищ.

И так это прозвучало весело, даже задорно, что сразу стало понятно: плевать ей на Вику и её сны.

И тут Вику прорвало. Она взвыла и бросилась на Люсяню – то ли ударить, то ли сорвать, прицепленную к поясу рацию.

Конечно, ей не позволили сделать ни того, ни другого. Её даже не сдали в полицию, а накапали корвалола в проводницком купе.

– Ну почему вы не проверили? – спросила Вика почти ровным голосом. – У вас же пассажир пропал!

Она решила, что если будет разговаривать спокойно и рассуждать вслух логично, может быть, её послушают.

– Да никуда он не пропал, – грустно ответила Люсяня. – У него билет был до Оселья. Сошёл себе, да и все дела.

– До какого Оселья?

– Ну последняя стоянка была, две минуты. Недавно совсем. Сама подумай: если что с пассажиром не то, в купе бы вещи остались. А там чисто-пустенько.

* * *

Дорога и камни – вот всё, о чём Артур будет размышлять сейчас. О дороге – чтобы не заблудиться, о камнях – чтобы не сломать ногу.

В этих местах даже поздней весной темнеет неприлично рано. Вот сколько сейчас – половина девятого? А света едва хватает, чтобы не спотыкаться. Кстати, интересные камешки попадаются!

Артур остановился и поднял синеватый осколок с острыми краями. Кромки зазубренные, чуть пальцы не режут. Край тёмный, к сердцевине светлее, но не ровно, а полосами. Одна полоса узкая, за ней пошире, потом совсем широкая, а дальше опять – волосяная. И в самом центре – жирное пятно, то ли клякса, то ли паук с мохнатыми лапами.

Артур коснулся ногтем волосяной линии, почувствовал лёгкий щелчок (как будто кто-то невидимый разрядил в него батарейку) и замер.

В голове застучало, громко и часто. Артур даже не удивился. Он знал, что это. Внутренний метроном, отсчитывающий оставшееся время.

Усилием воли Артур отодвинул навязчивый звук на второй план и попытался просто рассуждать.

Он видел этот камень, ещё когда тот не был осколком, а сливался в единый мозаичный узор с другими такими же. И видел там, откуда его никто не мог бы унести.

Значит, всё-таки кто-то сумел? Но как? И главное – зачем? Они же работают только все вместе, а по одному превращаются в бесполезные безделушки.

Артур поднёс осколок совсем близко к глазам. Осмотрел со всех сторон, понюхал зазубренный край. От него едва уловимо тянуло жжёной резиной и чем-то приторно-сладким.

Нет, ничего он не перепутал. Камень с той самой мозаики того самого экрана.

Смотаться, что ли, до Оселья – глянуть, кто там сошёл с ума, разворотил рабочий экран? Хотя Артуру-то какая разница? Тот, кто сидит там, ему не друг и не родственник. Артур всерьёз подозревал, что даже если его начнут убивать, никто не вмешается. Кнопочками пощёлкают, сигнал передадут, да и перережут сюжетную линию. Кончился герой – и сюжету конец.

Любопытно, конечно, посмотреть, как они там будут выкручиваться без рабочего экрана. Хотя они выкрутятся, Артура не спросят. И никого не спросят. А тому, кто разбил экран, не позавидуешь. Ну и что, что он досюда добежал? Всё равно ведь повяжут. Да уже, наверное.

Артур представил, как из темноты выкатывается четырёхколёсное чудовище, двойная крыша, восемь фар. Темноту – в лоскуты, тишину – в хлопья.

Представил и поёжился. Хорошо, что за ним оно не приедет. На нём грехов нет. Ну в смысле таких, за которые не сойти с места.

Нет, не пойдёт Артур в Оселье. Он до ближайшей трассы дотопает, а там, глядишь, и попутчик попадётся. На колёсах.

Вот только плохо, что пешком получается так медленно. И непонятно, где она – эта ближайшая трасса. Сети тут нет, даже слабенькой, самой-самой. С сетью он бы быстро сориентировался. Хорошая всё-таки штука!

Артур вздохнул, потрогал через карман подобранный осколок. Тот отозвался новым батареечным разрядом. Ну да, ну да – остатки былой роскоши. Скоро совсем ничего не будет. Превратится в обычный осколок полосатого стекла или почти стекла.

А сейчас ещё что-то осталось. Артур разжал пальцы и ухмыльнулся. Интересно, может, осколочек не только разрядами угощать умеет, а ещё что-нибудь? Из арсенала, так сказать, родительского? Проверить, что ли? Вряд ли, но вдруг?

Артур сунул руку в карман и свернул с тропы. Шанс на то, что его кто-нибудь увидит, казался ничтожным, и всё-таки – пусть рискуют те, кому светит шампанское. Артуру шампанское не светит ни при каких раскладах. Да и на кой оно ему? Наблюдать за лопающимися пузырьками?

В темноте, в стороне от тропы, риск был равен нулю.

Артур сделал несколько шагов почти на ощупь и чуть не свалился на засохший колючий куст. Удержался, выплюнул сквозь сжатые зубы полуругательство-полустон и сразу решил, что хватит. Устал он что-то. А это нельзя. Рано. Слишком рано. Так уставать простительно в самом конце. А ему до этого конца нужно пережить начало и середину.

Артур бросил куртку на траву около сухого куста. Сел на неё, по-турецки скрестив ноги, вытащил из кармана полосатый осколок.

Как же с ним быть? Может, просто положить на куртку рядом с собой, а сверху ладонь? Ну не сработает, так никто особо и не надеялся.

Осколок сработал. Сразу и с такой мощью, что Артур потерял над собой контроль и с криком нырнул в безвоздушную глубину. Пока он кувыркался в ледяной и мокрой вате, пока вылезал из неё, вытряхивая из головы колючие комки бессознательного страха, пока глаза привыкали к ровному освещению, прошло полжизни – не меньше. Полжизни, оставшейся выбитому из системы энергоснабжения осколку рабочего экрана. И то, что увидел Артур, начало меркнуть до того, как он успел вдохнуть хотя бы глоток привычного с детства воздуха. Ему показалось, что виденное расплывается температурным бредом, превращаясь в радужную плёнку и лопается, как мыльный пузырь. Рабочий экран никогда не показывал таких фокусов. Но ведь это был не рабочий экран, а только осколок. Почти слепой, почти безжизненный. Может, он и показывал вовсе не то, что экран? Может, не нужно было пытаться заглянуть за запретку? А это, Артуром полученное – наказание за нарушенные правила? Кто спорит – жестокое наказание.

Артур сплюнул ставшую горькой слюну и перевёл дыхание. Лучше бы он ничего не видел. Лучше бы растоптал осколок в цветную пыль.

Боль застряла в груди огненной иглой, мешая дышать и чувствовать хоть что-нибудь, кроме неё. Боль притворялась чем-то другим, материальным, живым, мерно пульсирующим.

Осколок позволил Артуру на мгновенье увидеть дом. Пустую комнату, застеленную белым покрывалом кровать и две бумажные хризантемы на подушке.

Откуда? Откуда там появились эти страшные цветы?

Когда Артур в последний раз был дома, на кровати сидела мама. Она редко вставала, но и валяться без дела не могла. На одеяле стояла корзинка с разноцветными клубками. Из одного, коричневого, ежиной шкурой торчали короткие спицы. Мама каждый раз выбирала из совершенно одинаковых спиц две и с улыбкой объясняла, что сегодня ей нужны именно эти. «Они тёплые, понимаешь? Живые. Пусть у меня хоть спицы будут живые», – говорила она. И такая горечь звенела в этих словах, что Артур готов был броситься вниз головой, на битое стекло и камни, если бы это помогло.

Вот и бросился, когда ему подсказали – куда.

А теперь на кровати лежат эти проклятые хризантемы.

И что это значит? То единственное, что только и может значить? Или осколок рабочего экрана выцепил из головы Артура самый глубокий его страх и выложил перед ним как слепок реальности?

Артур убрал ладонь с бесполезного уже осколка. Выбросить его от греха подальше?

За спиной что-то щёлкнуло. Артур схватил осколок, зажал в кулаке как единственное оружие и вскочил.

Тишина взорвалась сухим треском и снова вернулась, беззвучной и мёртвой. Как будто за соседними деревьями промчалась рота мотоциклистов или кто-то, бесшумно подкравшись к опушке, выпустил наугад автоматную очередь и затих. И то, и другое показалось Артуру невозможным, но придумать ничего более реального он не сумел.

Какое-то время Артур стоял с осколком в руке и слушал эту новую, опасную тишину. Но то ли опасность исчезла, то ли он потерял терпение, и ему стало всё равно.

Артур поднял с земли куртку, убрал осколок в карман, развернулся и пошёл в Оселье. Пусть только попробуют не пустить его к рабочему экрану! Он спутает им все карты, вовек не расплатятся. Он должен знать, что случилось дома на самом деле. Иначе – зачем ему это всё?

* * *

Он шёл в темноте и повторял старую детскую считалочку:

– Раз, два, три, четыре, пять,

Вышли мыши умирать.

Кот на крыше, филин выше,

Каждый хищник хочет жрать.

Считалочка, конечно, была немного переделана и из детской превратилась во взрослую. Ну и чего такого? В детском варианте, кажется, никто никого жрать не собирался. И мыши там вышли поиграть. Но Артур-то знал, чем заканчиваются мышиные игры. Он сам чувствовал себя этой вот подопытной мышью. Не крысой, нет. Крысы не такие беспомощные. Крысы, если подумать – ой, как могут сопротивляться. А мыши – не могут. Только пищать и отмахиваться тощими лапками. Но кого ты оттолкнёшь? Главу Лиги, что ли? Насмешили, честное слово.

С этим самым господином Артур столкнулся один-единственный раз, да и то не с ним самим, а с его самыми последними охранниками. Теми, которыми прикрываются в случае опасности, но никогда не благодарят лично.

Артур не любил вспоминать о той встрече. Потому что ни за что ни про что его располосовали в лоскуты. Просто, чтобы в другой раз не попадался под ноги. Он приходил в себя почти неделю. Нет, ну пришёл, конечно. И не смертельно всё это оказалось.

Случившееся перевернуло в нём что-то раз и навсегда. Раньше Артур не верил, что его настолько легко превратить в зверюшку, которую можно отпустить, а можно замучить до смерти. А теперь верил. Вернее – знал. Убедился на личном опыте. И кто знает, чем бы для него закончилась эта история, если бы не сумасшедшее везение.

Собственно, его тогда спасла незнакомая девчонка. Это было чудом, чем же ещё?

Артур валялся у дверей собственного дома и не мог ни встать, ни даже вытереть кровь с разбитых губ. Ну то есть, кровь-то вытереть смог, если бы постарался, но ему не хотелось шевелиться. И хорошо ещё, что он не думал в этот момент. Вообще, ни о чём не думал. Только чувствовал – каждый след от удара, каждую ссадину. А их было много. Они двоились и множились, и Артуру казалось, что он весь превратился в сгусток пульсирующей боли и нет в нём ничего больше.

На какое-то время он ослеп, оглох и перестал замечать хоть что-то вокруг. Это произошло ещё до того, как его отпустили. Вернее – бросили прямо в дорожную пыль. Вот кто бы подумал, что когда тебя так бросают – это счастье. Это значит, ты остался живым, почти целым, и боль скоро кончится.

Но про счастье Артур понял потом, а тогда только пытался дышать, пусть через мученье, пусть со стоном, но втягивать в себя сырой воздух и проталкивать его глубже и глубже, чтобы хоть чем-то остудить огненную боль.

Сначала это получалось у него неважно, и боль жгла по-прежнему. Но через несколько вздохов Артур почувствовал, что ему легче. И что он может и дышать, и смотреть, и даже моргать почти безболезненно. Вот только в тот же момент он понял, что ничего, кроме этого, не хочет. Пусть он лежит здесь, и его оставят в покое навсегда.

Ту девчонку, которая его спасла, он сначала даже не заметил. Просто удивился, откуда вдруг появился тонкий горьковатый запах. Честно сказать, больше Артура удивил не сам аромат, а то, что он его чувствовал. Он почему-то был уверен, что обоняние у него пропало вместе со зрением и слухом, и едва ли вернётся скоро. Разбитым носом и дышать-то трудно.

Но разбираться со всем этим не было сил, поэтому он просто вдохнул поглубже и зажмурился.

Запах усилился и окутал Артура невидимым облачком. И вдруг боль прошла. Разом и до конца, как будто её и не было.

Артур открыл глаза. Перед ним, опустившись на одно колено, сидела девчонка. Из-под косынки выбивались кудряшки непонятного цвета, серый комбинезон сливался с дорожной пылью.

– Я всё видела, – сказала она. – Ты герой, конечно. Но лучше бы спрятал это своё геройство куда подальше. Убыло бы от тебя, если бы на обочине переждал, пока они проедут? Пять минут позора, зато кости целы.

– А они и так целы! – улыбнулся Артур.

– Ну да, ну да, – покивала девчонка и сморщила нос.

Это у неё смешно получилось, Артур прикусил губу, чтобы не фыркнуть.

– Хорошо, если так, – сказала она. – А то всяко бывает. Я тебе тут…

Она помолчала, то ли подбирая слова, то ли решая, стоит ли говорить.

– Я ампулу разбила. Ну ты почувствовал, наверное. Так что до дома дойдёшь. А потом будет болеть, конечно, но уже не так.

Артур изумлённо посмотрел на девчонку. Он слышал об обезболивающих ароматах, запаянных в ампулы, но они были только у самых-самых. Откуда такая могла появиться у простой девчонки в сером комбинезоне? И она не бережёт ампулу для себя на крайний случай, а тратит на первого встречного!

Спрашивать у незнакомки было неприлично и даже бессмысленно, но Артур не сдержался.

– Откуда у тебя?

Девчонка посмотрела на него, слегка прищурившись, и ответила:

– От секретаря Лиги, конечно.

– Ты из Лиги? – оторопел Артур.

– Нет, – покачала головой она. – Просто сегодня утром я там была и вытащила билет. Я в игре «Хэллоуин». А её оплачивают по высшей ставке.

Артур хотел ещё о чём-то спросить, но где-то внутри проснулась исчезнувшая боль. И вместо слов из горла вырвался хриплый кашель. Девчонка тревожно посмотрела на Артура.

– Иди скорее! – велела она. – А то не успеешь.

Он послушно поднялся и, осторожно переставляя ноги, побрёл к дверям. Уже на пороге он обернулся на девчонку. Она стояла, обхватив себя руками, и просто смотрела на него.

– Спасибо, – через кашель выдавил Артур.

– Ты бы сделал то же самое, – тихо ответила девчонка. – Я знаю.

А потом отвернулась и быстро пошла вдоль обочины.

Потом Артур понял, что хотел задать ей ещё тысячу вопросов. Или пусть не тысячу, пусть всего два: как её зовут и что такое лотерея, которая оплачивается по высшей ставке. Но девчонка исчезла, а он ничего не успел.

Дома ему действительно стало хуже, и он провалялся шесть дней с самыми странными симптомами и ощущениями.

Но потом жизнь стала прежней, и Артур, как раньше, мог вставать и не задумываться, на что ему опереться и за сколько шагов он дойдёт туда, куда собирается дойти.

Девчонку он, кстати, не забыл. Он даже добрался до здания, в котором заседала Лига, и крутился возле него несколько часов. Пока охранник не обратил на него внимание и не прогнал. Впрочем, за эти несколько часов Артур успел узнать самое главное. И с тех самых пор заполучил себе навязчивую идею, которая в конце концов обернулась тем, чем обернулась.

Сейчас он вспоминал всё это, чтобы выгнать из головы тревожные мысли и просто дойти до Оселья и не свихнуться.

И Артур дошёл. Но то, что совсем недавно было замаскированной базой, превратилось в дымящиеся развалины. Как будто её бомбили из самолётов или поливали напалмом – Артур не очень разбирался в развалинах.

Когда он их увидел, то сначала решил, что это просто галлюцинация. Потому что база – самое защищённое и безопасное место в мире. По крайней мере, его уверяли в этом со всей серьёзностью и уверили вполне. Скорее мир перевернётся, чем что-то случится с этим местом.

Но теперь, наверное, мир перевернулся вверх дном и базы не было. А вокруг на многие километры пахло едким химическим дымом и резиной.

Этот чудовищный запах Артур почувствовал уже давно, но никак не связал с тем, что так может пахнуть база. Вернее, то, что от неё осталось.

Он решил подойти к развалинам поближе. Вдруг там можно найти хоть что-то? Чтобы разобраться, что произошло. Чтобы узнать, стоит ли ему надеяться или его прошлая жизнь оборвалась теперь уже без вариантов. Нет базы – нет связи ни с той жизнью, ни с теми, кто в состоянии вернуть его обратно.

Сейчас у него не просто выбили почву из-под ног. С него сорвали кислородную маску и вытолкнули в безвоздушное пространство. Хотя вряд ли маска помогла бы. Зачем врать?

Артур шёл, обливаясь холодным потом, и проклинал себя и всё, из-за чего он оказался здесь. И девчонку с обезболивающей ампулой проклинал тоже. Он – не герой. Он – не сверхчеловек. Ему просто нужны были деньги, чтобы вылечить младшую сестру, а достать по-другому их он бы не смог. И в нужное время в нужном месте он услышал про лотерею, которая оплачивается по высшей ставке. От девчонки услышал. И в итоге вытащил такой вот лотерейный билет.

До первого рубежа оставалось шагов десять, не больше, когда Артур услышал за спиной странный шорох. Он оглянулся и в награду получил оглушительный удар в затылок, а не в лицо.

* * *

Комар пищал тонко до мерзости. У Артура в голове этот писк превратился во что-то острое, пронзающее мозг. То ли иглу, то ли шило. Артур сидел, привалившись спиной к стене, и пытался понять, кто воткнул в него это остриё.

Ему почти не было больно. Скорее, инородное нечто в мозгу вызывало раздражение и глухую тоску. Мозг, наверное, обиженный, отказывался работать.

Артур чувствовал, что и весь он – неправильный и непривычный, как будто был человеком, а стал игрушкой, набитой ватой. Любое движение требовало вдвое больше усилий, чем раньше.

Чтобы убедиться в новообретённой неловкости, он шевелил то рукой, то ногой. И с каждым движением убеждался.

Посидев ещё немного в полной темноте, Артур вспомнил, что в кармане у него фонарик. Осторожно он протиснул руку между собой и влажной стенкой и со второй попытки до кармана достал.

Фонарик чуть не выскользнул из неловких пальцев. Подхватив его на лету, Артур сжал ребристую ручку крепко. Так крепко, будто от этого зависела его жизнь.

Фонарик вспыхнул светло и ярко. Сдуру Артур направил луч в лицо и мгновенно ощутил себя ещё и слепым.

Он зажмурился, сосчитал до десяти, дожидаясь, пока исчезнут плавающие радужные пятна, и открыл глаза. И увидел, что сидит то ли в погребе, то ли в землянке. Что под ним – сухой белый мох, а вдоль стен – охапки сушёной травы и листьев. И ещё – что выбираться придётся самому и чем быстрее, тем лучше.

Передохнув немного, Артур осмотрел стены и потолок, а потом поднялся на ноги и осторожно ощупал щели на потолке. Всё стало ясно. Потолок – он же люк. Откидывается на петлях. Запирается, понятное дело, снаружи. Но сейчас не заперт, а просто опущен.

Значит, не придётся совершать ничего сверхъестественного. Открыть, вылезти и уйти в лес. Только и всего.

Пока Артур осматривался и прикидывал, что делать, комар замолчал. В голове сразу же прояснилось. А ещё через некоторое время руки и ноги стали слушаться по-прежнему.

Артур встал и упёрся руками в люк. Тот не слишком-то и сопротивлялся. Скрипнул петлями, качнулся и показал Артуру кусочек влажного чёрного неба. Артур вдохнул пропахший гарью, но всё равно принёсший облегчение воздух. Только бы никто не заметил.

Он подтянулся, оттолкнулся ногой от того, что очень кстати выпирало из стены, образуя почти ступеньку, и оказался снаружи по пояс. Ему повезло. Развалины выглядели пустынными и всё остальное вокруг – тоже. Артур, конечно, не слишком хорошо видел при свете звёзд, но ему вполне хватило. Если бы поблизости были люди – наверняка включили бы какое-нибудь освещение. Фонари или хоть факелы, что ли. Но ни факелов, ни фонарей, ни даже намёка на искусственный свет Артур не обнаружил. Конечно, кто-то засунул его в эту землянку. Но сейчас, похоже, того человека тут не было.

Артур выбрался, опустил крышку люка на место. Пусть лучше так полежит. Это даст ему немножко лишнего времени.

Он порылся на развалинах совсем чуть-чуть. Нашел папку с документами, заглянул внутрь и замер от своего везения. Ладно, может, и ошибся. Но он разберется. Потом.

Разбираться можно потом. А исчезнуть с этого проклятого места – сейчас самое время.

Он шёл, стараясь не думать ни о чём. Его голове на сегодня хватило. Пусть отдыхает. Пусть просто всё идёт своим чередом и он, Артур, тоже идёт. Главное, он знал – куда ему нужно. На трассу. На большую трассу с видавшими всё на своём веку дальнобойщиками. Чтобы не удивлялись его разбитому затылку, а посадили в кабину и дали заснуть хоть на час.

* * *

В кабине фуры пахло бензином, табачным дымом и тысячей запахов, сплетавшихся в единый аромат далёкого и трудного пути. Водитель, похожий на бывшего рокера, смерил Артура оценивающим взглядом, но лишних вопросов задавать не стал.

– Заберёшься? – спросил он, кивнув на высоченную ступеньку.

– Рискну, – ответил Артур.

Сил у него почти не осталось, и фура, остановившаяся на узкой обочине ночной трассы, показалась ему подарком судьбы. Только этим подарком ещё нужно было воспользоваться.

«А вот что будет, если не залезу?» – подумал Артур.

А потом мысли смешались, в глазах потемнело, и он рухнул на колени.

В принципе, водитель ничего ему не был должен. Захлопнул бы дверь и вырулил обратно на свою правую полосу.

Но он не захлопнул и не вырулил, а спустился и просто спросил:

– Помочь?

Артур промычал что-то невнятное и коснулся ладонью влажных от крови волос на затылке.

– Лихо! – оценил водитель, но больше ничего говорить не стал, а легко, как будто играл в какую-то привычную игру, подобрал Артура и загрузил в кабину.

Артур только и мог, что не мешать.

– До города семьдесят километров, – сказал водитель. – Доживёшь?

– Запросто, – кивнул Артур и откинулся на жёсткую спинку.

Зря он кивал. Зря он вообще двигался. От движения голова наливалась звенящей болью. Интересно: пока шёл до трассы, боль не давала о себе знать, а теперь будто прорвала все кордоны.

– Можно и «Скорую», но ждать дольше придётся.

– Я понимаю, – ответил Артур, стараясь больше не шевелить головой.

– За что тебя так?

Артур дёрнул плечом. И хотел бы – не смог объяснить.

– Ясно, – кивнул водитель. – Не в то время, не в том месте!

Артур удивился, насколько точно он угадал и не сумел промолчать.

– Ну да.

– Зато вот я оказался, где надо. Не дрейфь, докатим до больнички.

– Не надо в больницу, – попросил Артур.

– А куда? Ты же идти не можешь.

– Я смогу. Посплю полчаса и смогу. Высадите меня на первом перекрёстке.

Водитель посмотрел долгим взглядом и присвистнул.

– Вон ты что. Фильм-вестерн «Вне закона»?

– Нет, – улыбнулся Артур. – Я законопослушный. Просто домой хочу – сил нет.

– Так ты местный?

Артур подумал, что честно объяснить, местный он или нет, практически невозможно. Не поверит ему этот бывший рокер. И никто не поверит.

– Живу, – коротко ответил он, – здесь.

– Так я могу до адреса подвезти.

– А на первом перекрёстке – это и будет до адреса. Там рядом совсем.

– Ну смотри, – сказал водитель. – Мне не трудно.

– Спасибо.

Водитель замолчал и звук в радио убавил. Наверное, вспомнил, что Артур хотел поспать полчаса. Хороший мужик – и говорить нечего.

Артур прикрыл глаза, и реальность выключилась. Сон пришёл рваный и беспокойный. Фары встречных машин сквозь опущенные веки казались круглыми радугами, всплывающими внезапно и так же внезапно исчезающими в ночи. Ровный шум мотора и тихая музыка спать не мешали, а наоборот, гасили засевшее глубоко внутри беспокойство.

– Подъезжаем! – объявил водитель и сбросил скорость.

Артур думал, что проспал минут пять – не больше. А на самом деле прошло сорок пять минут. Он потёр глаза, зевнул, осторожно потрогал затылок.

Фура с ночной трассы вырулила на ярко освещённую городскую улицу Вдали мигал жёлтым глазом светофор.

– У светофора? – уточнил водитель.

– Ага.

Фура плавно подкатилась к тротуару и встала.

Артур полез в карман, вытащил мятую пятисотку.

– Да брось! – махнул рукой дальнобойщик. – Тебе больше нужно.

Артур вздохнул, но деньги сунул обратно.

– Спасибо.

– Не на чем! В другой раз выбирай разборчивей и место, и время. А то меня, говорят, к новой базе перебросят.

Артур уже вылез из кабины и примерялся, сможет ли идти или придётся придумывать что-то. Услышав про новую базу, он резко обернулся на водителя. Это что? Совпадение? Или этот человек подобрал его на дороге вовсе не просто так? Сто и один вопрос застряли на языке, но водитель улыбнулся углом рта, захлопнул дверь и вырулил на дорогу.

Зря Артур так вертелся. В голове опять зазвенело тонко и мерзко, а мир поплыл перед глазами. Плавненько, словно детская карусель. Но он переждал это кружение почти без потерь. Только губу прикусил до крови.

Когда всё устаканилось, Артур вытащил из нагрудного кармана кусок белого пластика и, сильно нажимая, провёл по нему указательным пальцем. Пластик еле заметно пожелтел и на нём проступили буквы.

Артур прочитал написанное, беззвучно шевеля губами. Ещё немного постоял, подошёл к ближайшему дому, осмотрел табличку с номером и названием улицы. И выдохнул.

Всё сошлось. Сошлось, хотя он уже не верил в это.

Артур прошёл вдоль дома, остановился у подъезда и вытащил ключи. Домофон отозвался мелодичным звоном, тяжёлая дверь открылась, и он оказался в освещённом тёплом тамбуре. Налево лифт, направо лестница. Артур выбрал лифт – кто бы сомневался. С разбитым затылком по лестницам особо не побегаешь.

Лифт загудел, мигнул кнопками и раздвинул двери. Артур вошёл, выбрал девятый этаж.

Лестничная площадка оказалась тёмной. Артур почувствовал сразу несколько острых запахов. Пахло кошкой, геранью и кофе. Интересно, кто здесь варит кофе в четыре утра?

Он вынул фонарик, по очереди осветил номера квартир. Ему была нужна тридцать шестая. Тяжёлая бронированная дверь, лаконичная табличка, блестящая серебром плоская ручка. Ничего такое начало – Артуру понравилось.

Он выбрал самый длинный ключ в связке и вставил в замок. Поворачивать не пришлось. Замок щёлкнул и дверь открылась.

* * *

Он не верил, что всё получится так просто. В квартире, в которую он ввалился посреди ночи, было светло и прохладно. Кто включил свет перед его появлением, он предпочёл не думать. Мало ли?

В душе ему хотелось смыть с себя не только грязь и кровь. Ему хотелось, чтобы старая кожа, пахнущая гарью и страхом, тоже слезла и, растворившись, утекла по трубам вместе с грязной водой.

Артур стоял под тёплыми струйками, бьющими по плечам и голове, и чувствовал, что ещё немного – и он упадёт, не выдержав их напора. У него совсем не осталось сил. Даже на то, чтобы сопротивляться этим вот струям.

Но он не упал, конечно. Дождавшись, пока вода, стекавшая по дну ванны, станет прозрачной, и постояв под душем ещё немного для очистки совести, Артур повернул вентиль и дотянулся до огромного махрового полотенца.

Полотенце было мягким, и от него пахло почему-то первым снегом и вереском. Артур завернулся в махровую ткань и заодно нырнул в этот запах, спокойный и немного грустный. А впрочем, ничего и не грустный. Уютный и тоже прохладный, как воздух вокруг.

В шкафчике на кухне Артур нашёл аптечку, а в ней всё, что ему помогло не чувствовать себя жертвой обстоятельств. У него перестала болеть голова. И глаза больше не слезились, превращая пространство вокруг в белёсый туман. Хорошая оказалась аптечка, правильная.

В холодильнике тоже нашлось много интересного. Не то, чтобы Артур умел готовить, но для яичницы с колбасой его навыков вполне хватило. И для того, чтобы заварить чай. А больше ему ничего и не нужно было.

А утром он пошёл туда, где мог найти то, ради чего оказался в этом городе. Да и вообще – в этом мире. Пошёл, не веря, что его встретят как родного. Но его встретили. И кто? Та самая девчонка, с которой он вместе должен был вести эту партию игры.

У него чуть крыша не поехала. То есть, он даже не был уверен, что на самом деле не поехала.

В поезде она ничего не помнила об игре, и ему пришлось пойти на крайние меры. Его еще в Лиге предупредили, что такое может быть, и что память вернется к Вике только после серьезного стресса. Он устроил ей стресс. И теперь она, кажется, вспомнила главное, а он знал почти наверняка – кого они должны были найти. Не зря он взял на базе ту пластиковую папку. Вот как сердцем чуял. В ней было всё: от нескольких фотографий и описания особых примет до адреса и информации о работе. Особая примета – шрам на левой руке – и фотографии сразу подсказали Артуру, что это всё о том, кого он ищет.

В общем, кто-то постарался на славу – собрал досье, как учили. Облегчил Артуру задачу в сто раз. Вот только куда сам делся? И почему Артуру чуть не снёс полголовы? Или это не он, а его враги?

Жаль ещё, что определить точно: тот человек найден или нет, сам Артур не мог. Это могла только Вика.

Но она была рядом. Пришла в его квартиру, села на табурет на кухне и сказала:

– Я все вспомнила. Мы должны его найти. У меня в исходных данных из Лиги знаешь, что было? Что он должен прийти на Хеллоуин в городской парк. Там, правда, гости должны быть в масках. Но я придумала, как их увидеть. Сейчас расскажу. Я договорилась с организаторами праздника. Сяду с мольбертом у входа в парк и буду рисовать портреты. Дешево и красиво. Я могу. Всех, кто на него похож, не отпущу без портрета, можешь быть уверен. А как только я нарисую его портрет, мы точно поймем, что это он. Помнишь ведь главное условие? Вот так. Значит, я его найду и прикреплю куда-нибудь жучок. У меня есть, мне дали. И можно связываться с Лигой. Задание выполнено. Веришь?

Артур посмотрел на нее и поверил.

* * *

Кнопка мигнула. Артур почувствовал, что сердце сейчас лопнет. Но сердце не лопнуло, а на экране высветилась жёлтая табличка: «Ближайший сеанс связи возможен через десять часов пятнадцать минут».

Значит, через десять часов он сумеет связаться с базой? Передать им данные и все? Все?! Игра будет закончена, миссия выполнена. Они с Викой почти победили. Почти. Где она только шляется? Ну вычислила героя поиска, ну нарисовала, ну посадила на спину жучка. Молодец! Но почему не пришла сюда, как сто раз договаривались?

В углу что-то пискнуло. Артур вздрогнул. Он понятия не имел, что здесь могло пищать. На мышь, вроде, не похоже. А на кого тогда? Или на что?

Он поднялся и подошёл к тому месту, откуда раздался писк. И увидел серую картонную коробку. Не большую и не маленькую. Сверху на коробке лежала стопка блестящих журналов, поэтому Артур раньше её и не замечал. Да и не очень-то он смотрел по углам. Какое ему было дело до того, что хранится в этой квартире? Всё равно к нему оно не имело никакого отношения.

Но сейчас коробка не просто пищала, она исходила отчаянным писком, как мышь, попавшая в мышеловку. Терпеть этот звук никаких сил не было.

Артур снял журналы, открыл коробку и увидел маленький чёрный видеоплеер. Он начал его рассматривать и обнаружил, что от плеера тянется провод. Нормально тянется – к розетке. Поэтому плеер и пищит, что включённый, и что именно на это время выставлен таймер. А коробка – это так, маскировка, с журналами вместе.

А потом включился и телевизор.

Артур подошёл к экрану совсем близко. Как будто от этого зависело: пропустит он что-то важное или нет. Он подумал об этом и криво усмехнулся.

Если честно, ему было почти всё равно, что там покажут. Но всё-таки пропустить этот спектакль он не хотел.

На экране проскользнули разноцветные волны, и Артур увидел человека. Собственно, почти такого же парня, как он. Только волосы у того были светлее и торчали в разные стороны, и руки дрожали. Заметно.

Парень попытался их спрятать за спину, но не выдержал и нескольких секунд в одной позе. Тогда он просто махнул рукой, откашлялся и заговорил.

– Привет! Ты ведь чужой здесь, да? Ты пришёл за самым опасным человеком и его портретом? Тебе так нужны деньги и другим способом их не получить? Ты – такой же, как я. Наивный дурак. Потому что тем, кто нас послал, плевать на нас. Им нужен только он – художник со шрамом на левой руке.

Парень хмыкнул и жестом фокусника извлёк из-за спины зелёную пластиковую папку. А потом открыл её и показал Артуру первые страницы.

– Узнаёшь? Его ищешь ты, его искал я, его искало много людей до меня. Это называется у них Заданием № 1.

Артур узнал. Узнал ту самую папку, которая лежала на базе.

А парень с экрана продолжал:

– И никто… Слышишь? Никто не вернулся. Не получил денег. Не увидел дом. Если ты это смотришь, я тоже не вернулся. И ты вряд ли станешь исключением. Пока жив, пока можешь – беги! Беги. Беги…

И в этот момент у Артура зазвонил мобильник. Он выхватил его, уронил и поднял. И всё это за секунду.

Он узнал её голос – смущённый, взволнованный, но абсолютно тот же. Он понял, что она жива – и это было единственной хорошей новостью за последнее время. Он слушал её и понимал, что жизнь ещё не закончилась. И что теперь он её заберёт с собой. По-любому, заберёт. И пускай он сможет добраться туда, где она сейчас, лишь глубокой ночью – это ничего не меняет. Он даже не обращал внимания на то, что она несла какую-то феерическую ересь про любовь и про то, что она понимает, до какой степени ему не нужна, и ещё про что-то такое же, девчачье и нелепое до бреда.

Но потом он не выдержал, потому что нужно было спешить, а она всё говорила и говорила. И кажется, последним словом, которое она услышала от него, оказалось слово «дура».

* * *

Вика подумала, что это было примерно так же, как если бы она разделась, а он не заметил. Вот такой получился звоночек.

Нет, ну она бы придумала миллион разумных объяснений – почему. Но на самом деле подозревала бы, что причина одна-единственная. А все остальные – так, чтобы на минуту обмануться и утешить себя. Или пусть не на минуту, пусть на вечер. Но всё равно – ненадолго.

Все эти мысли и сравнения не давали Вике ни уснуть, ни просто выпить чашку чая. Она металась по чужой кухне, сжимала кулаки и даже не вытирала слёзы.

Сказать по правде, ей повезло. В парке после рисования и прощания с жучком, оставленным на куртке Того Самого Человека, у нее закружилась голова так, что организатор праздника вызвал скорую. А фельдшер из скорой отвезла её к себе домой, потому что больница Вике была не нужна, а назвать адрес квартиры, в которой ждал Артур, она не смогла. Правда, жила фельдшер за городом. Но обещала назавтра найти попутку до города. Поэтому ночевать Вика осталась в пустом деревянном доме, пропахшем свежей полынью и мятой, а не на шоссе. И не в плену у кого-нибудь, как подозревал Артур до ее звонка.

Правда, сейчас она не понимала своего счастья. Она думала только про Артура.

Про то, как ему объяснить, если он просто не хочет слышать. Она не бросила его. Она не смогла к нему прийти. Физически не смогла. Ей было так плохо, что мир кружился перед глазами бешеной каруселью. Как тут пойдешь? Сказались нервы. И то, что не ела нормально сто лет. И все, все, все.

Вика ни в чём не виновата, но она бы сто раз попросила прощения. Сто раз! Если б только это помогло. А она знала, что не поможет. Один умный человек сказал ей давным-давно: «Никогда не унижайся перед парнями. Ничего не исправишь.

И вообще – будет ещё хуже, даже если кажется, что хуже некуда». Вика это запомнила и верила, что так и есть.

И теперь она металась по чужой кухне и придумывала, где найти выход.

А потом её осенило. Не нужно ничего придумывать. Просто теперь она Артуру не нужна. Раньше – была, теперь – нет. И какая разница – почему? Ей что – станет легче, если он назовёт причину?

Тем более, что она и сама, в общем и целом, понимает. Раньше у них было общее дело. Портрет, который никто, кроме неё, нарисовать не мог. А теперь всё – дела позади. И значит, больше их ничто не связывает. Ну то есть, её связывает. А его нет.

Так нечестно? А вот с чего она решила, что хоть когда-то он смотрел на неё как на девушку? Он ей об этом говорил? Не говорил. А если какие-то его слова и поступки показались ей намёком, ну что ж – это её фантазия. Её, а не Артура.

К полуночи Вика подумала, что хочет умереть. А ещё через десять минут поняла, что нет. Она хочет жить долго-долго. Так долго, чтобы Артур успел на неё посмотреть и что-то понять. Про неё. Ведь может такое случиться хоть когда-нибудь? Один шанс из ста. Её единственный шанс.

Зато у неё есть всё то, что она про Артура запомнила. Его голос. Его интонации. Его ирония. И этого уже никто не отнимет. Даже сам Артур.

Когда за окном что-то зашумело и обвалилось с сухим грохотом, Вика не испугалась. У неё не было сил бояться. Она вылетела на крыльцо и уставилась на чёрный силуэт под окном. Сначала сердце ушло к горлу и кровь застучала везде-везде, потому что она подумала: Артур. А потом она всмотрелась и замерла.

Это был не Артур. Это был Смерч.

Эпилог

Я видела его. Я слышала его. Я дотронулась до его ладони. И я жива.

На самом деле, я видела его дважды, вот в чём дело. Первый раз ещё там, дома. Я не успела в убежище, и он пронёсся в нескольких метрах от меня.

Люди из Лиги узнали об этом, как я ни пыталась хранить тайну. Узнали и поняли, что я – единственная, кто видел его и остался прежним.

Вторая встреча случилась сегодня. В чужом мире игры «Хэллоуин». В мире, который больше всего похож на его дом. Дом Смерча.

Оказывается, у Смерча тоже есть дом.

Смерч пришёл ко мне. Не за мной, а ко мне. Воронка от неба до поля рассыпалась в прах, и я увидела человека.

Он вовсе не показался мне страшным, потому что его лицо было похожим на лицо Артура. Но старше, намного старше. Таким бы мог стать Артур через тридцать лет. Если бы выжил. Или я теперь посмею сказать: если выживет?

Смерч пришёл, и я не умерла. Он прикоснулся к моей ладони и сказал:

– Я придумал тебя, девочка. Я придумал тебя такой, чтоб ты была похожа на ту единственную, которую я не смогу забыть. Первая любовь не забывается, слышала? Это звучит смешно и нелепо, но правда часто так выглядит. Ложь куда красивей. Её же придумали. А правда является сама, рады ей или не рады, красивая или некрасивая, умная или глупая. Она – правда, и ей не нужны маски. Ты поняла, кто я?

Я покачала головой. Я не дура, но пусть он объяснит. Объяснит сам. Раз и навсегда.

– Я придумал твой мир, – просто сказал он. – И этот мир тоже. И ещё много миров. Я придумал и написал о них, понимаешь? О них и о вас. Вас я тоже придумал. Но в чём-то вы похожи на тех, кого я знал. Особенно ты.

– А тот художник, со шрамом на левой руке? – спросила я. – Которого искали мы и которого искали до нас?

– Он похож на меня. На меня теперешнего. Вот в чём дело. Правителям вашего мира надоело, что есть я. Что в любой момент я могу разрушить то, что они создали с таким трудом. Отнять богатство, власть, разум. Они решили найти меня и уничтожить. Они сражаются друг с другом, отнимают у вас и у себя найденное и потерянное. Строят базы и уничтожают базы. Придумывают оружие и совершенствуют связь. Они отправляют вас в соседние миры, чтобы узнать обо мне всё. Чем полнее информация, тем больше шансов победить. Они только не знают, что шансов нет вообще, ведь я их придумал. И я решаю, что в их мире возможно, а что нет. Так вот. Собрать информацию обо мне нельзя. Каждый, кто занимается этим и подходит ко мне слишком близко, исчезает. Таков закон. Я его придумал когда-то, и я не буду его менять. Останешься только ты. Потому что я не хочу причинять тебе никакого зла. И я не хочу, чтобы тебя больше не было в моих мирах. Ты не выполнишь того, что поручали тебе в Лиге, но я напишу тебе счастливую долгую жизнь. Тебе и брату. Ты вернёшься домой и забудешь про мир игры «Хэллоуина» и про меня, и про наши маски на празднике в городском парке, и про всё, что случилось с тобой здесь.

– А Артур? – спросила я, стараясь, чтоб голос не дрожал.

– Артура жаль. Он похож на меня, когда я был мальчишкой. Но закон есть закон.

– То есть, он исчезнет?

– Боюсь, что да. Но я сделаю так, что к его матери вернётся здоровье. Это же главное, чего он хотел? Ради этого он готов был рискнуть жизнью, верно?

Я посмотрела в его глаза и поняла, что просить бесполезно.

Он рассказал мне ещё о многом. О своей жизни. О сыне. О дочери. О женщинах, которые ждут его, и каждая из них прекрасна. О той, которая расчёсывает золотистые косы у моря. И о той, которая греет бокал с алым вином в городе на семи холмах. И ещё о той, услышав которую, невозможно забыть, потому что она – само веселье.

А потом он стал таким счастливым от воспоминаний, что уснул, опустившись в кресло.

А я взяла его ноутбук, спряталась в саду и открыла файл. Тот, в котором он писал про нас.

Сейчас я допишу нашу историю сама, и в ней Артур останется жив. Мне осталось совсем чуть-чуть. Еще. Еще. Последняя фраза. Последнее слово. Точка.

Дописала!

Теперь я отправлю эту книгу на все сайты, куда отправлял Смерч. И тогда их станут читать, и они начнут жить сами по себе. И их уже никто не сможет исправить. Даже Смерч. Даже автор.

Все. Книги разлетелись волшебным веером. Не догонишь.

Шаги. Шаги за спиной. Знакомые. До боли. До стона. До привкуса крови на губах. Он пришёл. Он нашёл меня. Он замер за моим плечом.

Фим Юлия

Им Ю Джин. Я не планирую умирать

1

04.03.2024

Им Ю Джин стояла перед воротами новой школы.

Поток учеников все увеличивался, становился гуще и шумнее. Одни школьники обходили ее, окидывая любопытными взглядами, шепчась между собой, другие громко возмущались «чего встала».

Все-то ей и надо было, что переступить через ворота, пройти спортивное поле, подняться по лестнице – и вот она в школе. Однако Ю Джин приняла решение уйти. Бабушка поймет, простит и пожалеет.

Она ступила назад, собираясь развернуться, однако нога не нашла опоры, и Ю Джин начала падать. За долю секунды она уже даже успела смириться с падением, найдя в этом еще одну уважительную причину вернуться домой, когда почувствовала, что повисла в воздухе.

Кто-то подхватил ее за рюкзак и приподнял, словно котенка за шкирку. На ногах Ю Джин устояла, однако благодарности не испытывала.

– Стоишь? – раздался веселый голос. – Новенькая?

Парень заглянул ей в лицо и дружелюбно улыбнулся. У внезапного спасителя была настолько широкая и добродушная улыбка, что она первой бросалась в глаза, и только спустя пару мгновений можно было еще заметить, что у него прямой нос и миндалевидные глаза теплого светло-коричневого оттенка.

– Мы с тобой в одном классе! Меня зовут Чхве Ин Хёк! А тебя?

– Им Ю Джин? – она слушала его вполуха.

Ин Хёк смешливо приподнял бровь и наклонил голову.

– Ты у меня спрашиваешь?

Ю Джин ничего у него не спрашивала, однако не без удивления поняла, что они уже не только миновали ворота, но уже даже спортивное поле прошли. Она даже не заметила, как это случилось!

И он все еще держал ее за рюкзак, словно она в любую минуту могла обрушиться вниз.

– Эй! – воскликнула Ю Джин, отстраняясь и бросая быстрый взгляд на школу.

Та, словно освещенная аурой улыбчивого парня, теперь выглядела абсолютно нормально. Мгновения же назад все было иначе: школа взирала на нее пустующими выбитыми окнами, черными от копоти стенами; и, словно ее тошнило, безвольные тела свисали вниз из пустых рам.

– Им Ю Джин, – утвердительно теперь повторила она и отправилась в школу быстрым шагом, желая увеличить дистанцию с парнем. Он, видимо, поняв намек, не стал ее догонять.

После того дня (в мыслях она проскочила даже само словосочетание «тот день», ее трясло от любых упоминаний) Ю Джин преследовали кошмары, однако наяву с ней такого не случалось, бодрствование было ее безопасной зоной. Может, обиженные ночные кошмары явились ей мстить за то, что она избегала их ночных встреч?

Пройдя внутрь школьного холла, Ю Джин подошла к старомодным по сеульским стандартам шкафчикам, где можно было оставить уличную обувь. Она наклонилась, чтобы переобуться в школьную, когда в поле ее зрения возникли чьи-то ноги.

– Ты новенькая, мы тебя прощаем на первый раз, однако слушай внимательно, – Ю Джин подняла голову, уставившись на девушку с челкой времен Fin.K.L.: две ровно обрезанные пряди обрамляли ее лицо, свисая до подбородка. – Чхве Ин Хёк – достояние не только нашей школы, но и всего острова Чин-до. Никому с ним нельзя общаться, чтобы не вызывать ревность. Поняла?

– Никому? – переспросила Ю Джин.

– Никому, – девчонка сложила руки на груди.

– Гм, должно быть это очень одиноко, – невольно отметила Ю Джин, думая о том, какого это, когда тебя избегают не из-за слухов о кровавой истории, а потому что ты родился красивым. Ей, к сожалению, был знаком только первый вариант.

– Есть расписание, когда к нему можно подходить… – начала было оправдываться девочка, однако быстро себя оборвала. – Но тебя оно не касается. Будешь язвить или подойдешь к нему еще раз, то пеняй на себя, сиротка.

И она ушла под хихиканье еще пары подружек, а Ю Джин застыла, словно ее без предупреждения окатили ледяной водой.

«Сиротка» – вот, кто она теперь. Ее родители мертвы. Нет, не так. Ее родители убиты, а она теперь живет с бабушкой на острове Чиндо и ходит в новую школу.

На душе стало так невыносимо больно, что Ю Джин на секунду словно исчезла из этого мира. В голове зашумело, посторонние звуки исчезли, словно ее, как муху, накрыли банкой. Перед глазами возник торчащий из ее шкафчика кривой шуруп с острой покореженной шляпкой. Ю Джин обхватила его ладонью, со всей силы зажимая в руке, пока физическая боль не вернула все органы чувств в норму.

Тогда она убрала руку, привычным уже движением достала из рюкзака пластырь и заклеила образовавшуюся ранку.

* * *

Ю Джин знала этот взгляд. Усталая брезгливость сквозила в позе учительницы, затаилась в выражении глаз. Даже натянутая на лицо вежливая улыбка не могла скрыть ее мыслей: «Ее собственные родители хотели ее убить… Какая грязь!»

– Им Ю Джин, верно? – спросила она так, словно до начала уроков весь педсовет не сплетничал о новой ученице. – Представься, пожалуйста, и расскажи немного о себе.

Пара десятков любопытных глаз уставилась на нее с хищным предвкушением: на ближайшее время у них есть объект для обсуждений. Они ждали, когда она заговорит, ждали, что она оплошает. Словно хищники, чьей жертве некуда бежать, и поэтому теперь с ней можно неторопливо поиграть. Ю Джин уже видела подобные взгляды: перед тем, как ее едва не убили.

Ее охватил озноб, но все же она вышла в центр класса, встала у школьной доски и собралась произнести отрепетированную речь: «Меня зовут Им Ю Джин, я недавно переехала на остров Чиндо, в свободное время люблю фотографировать. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне».

Скучная речь – скучная Ю Джин – именно такой она хотела предстать перед ними, чтобы разочаровать их побыстрее, и они переключились на новые темы, а ее оставили в покое.

Когда она уже было открыла рот, кошмары вернулись за ней.

Класс потемнел, словно кто-то резко выключил свет. Ветер из разбитых окон раскидал листки с парт по кабинету. Стены украсились кровавыми брызгами, а над шкафчиками для вещей была прибита гирлянда из кишков. Ученики тоже изменились: никто из них больше не смотрел на нее с любопытством, потому что мало у кого осталось два глаза. У большинства не было и половины лица, лишь кровавое месиво, медленно капающее темной вязкой кровью на пол.

– Не стесняйся, – раздался подбадривающий голос учительницы.

Ю Джин мгновенно пожалела, что повернулась к ней. Казалось, кто-то разбил ей голову огромным молотком, что не мешало краешку ее губы приветственно улыбаться.

Все это ей мерещилось! Мерещилось! Мерещилось же?

– Меня зовут Им Ю Джин, – произнесла она, пряча руки за спиной и сжимая их до боли. – Я новенькая.

Учительница выдержала паузу, ожидая еще хотя бы пары слов, после чего сказала:

– Познавательно, – хмыкнула она, а в классе раздались смешки. – Выбери свободное место и присаживайся.

Ю Джин пожалела, что пришла в школу, прошла через ворота, дошла до класса. У нее не было поддержки, у нее не было никого. Только кабинет в крови, и жуткие кровавые ухмылки, следующие за ней. Даже бабушке она не смогла бы рассказать об этом, та серьезно обеспокоилась бы, отправила ее к врачу. Возможно, Ю Джин пришлось бы уйти из школы, пропустить год, а значит, застрять на Чиндо на неизвестное количество времени… Целью же Ю Джин было поступить в крупный университет. В такой, где никто не будет ее знать как девочку, которую пытались убить родители.

Поэтому очень, просто очень важно притворяться, что с ней все в порядке.

– Ты будешь садиться? – обратился к ней уже знакомый голос.

А, Чхве Ин Хёк. Тот самый парень, из-за которого она все-таки оказалась в школе. Даже изуродованное лицо не могло скрыть его широкой и доброй улыбки. Однако не он ее интересовал, она уставилась на лужицу крови на предназначенном ей стуле. В ней плавал глаз.

Нестерпимо захотелось сесть на корточки, обхватить себя руками и зареветь.

– Ну? – переспросил он, отодвигая стул, очевидно, решив, что ей не хватило мозгов понять, что сесть она сможет только, увеличив расстояние от парты до стула.

Ю Джин лишь одарила его злым взглядом, после чего сказала себе: «глаз не настоящий». Тот, впрочем, перекатился от движения совсем как настоящий.

И все же она села. Услышала чавкающий звук, такой, которой бывает, если наступить в море на медузу. Она плотно сжала губы, чтобы не издать ни звука. За что? Почему она? Разве она мало пережила?

Опустив руки под стол, Ю Джин сковырнула пластырь и вонзила ноготь в свежую рану от шурупа.

«Не думай, не смотри, не думай», – повторяла она себе весь урок.

До конца занятия она досидела с трудом. Едва прозвенел звонок, как она вскочила с места.

– Я могу у тебя попросить… – обратился к ней Ин Хёк, но Ю Джин его не дослушала, бросившись прочь из этого окровавленного класса с его мертвыми учениками.

* * *

Школа вскоре приобрела вполне обычный вид, и Ю Джин спокойно досидела до конца уроков, весь день предвкушая, как она закроется в своей комнате со снэками и забудется в каком-нибудь сериале.

Однако спокойно уйти из школы Ю Джин не дали. На выходе ее перехватила та самая девчонка с челкой – Хван Нара – значилось на ее именной табличке. Зажав между собой, Нара вместе с подругой взяли ее под руки и потащили подальше за школу, уводя от центрального входа.

Безразлично подумав о том, что можно начать кричать и сопротивляться, Ю Джин просто сдалась. Она не боялась этих девчонок, но ей не хотелось привлекать к себе внимание.

За школой они ее толкнули на землю.

– Мы тебе сказали держаться подальше от Ин-Хёка.

Ах, до чего же Ю Джин было наплевать на их Ин Хёка!

– Я с ним не разговаривала, – наверное, в глубине души она понадеялась, что сможет отделаться каким-то таким ответом. Наверное, так и должна звучать испуганная нормальная девочка в такой ситуации? Может, у нее в голове и бардак, но она хотя бы может притвориться нормальной.

Нара с подругами усмехнулись.

– Держишь нас за дур.

Наверное, выражение лица Ю Джин так отчетливо отразило «да», что школьницы в момент рассвирепели. Ну а чего они хотели? В конце концов, они собрались ее бить за школой из-за какого-то пацана, с которым даже сами не разговаривали!

Раньше, чем Ю Джин успела отреагировать, ей прилетела пощечина.

Она тут же вскинула голову, ощущая, как в ней просыпается черная, неконтролируемая ярость. Ярость, которой боялась она сама. Ярость, которую она прятала с Того Самого Дня. Несправедливость, боль, горечь – все эти чувства обволакивала тьма, в глубине которой полыхал огонь.

Силой воли Ю Джин затолкнула эти чувства обратно в потаенные закоулки души.

И заметила, что они вообще-то не одни. В легком отдалении стояла еще одна ученица: большие сияющие глаза, длинные прямые волосы, личико сердечком – вполне могла бы быть лицом айдол группы. На именном теге значилось Ли Сора.

Стояла она, сложив руки на груди, словно кукловод, руководящий процессом. Поймав взгляд Ю Джин, она лишь повела плечиком.

– Оставьте меня в покое, – еще раз попросила Ю Джин.

Нара с подругами оглянулись на главную, и та кивнула. Тогда рука замахнулась еще раз. Словно в замедленной съемке Ю Джин следила за траекторией руки, когда в ее сознании что-то переключилось.

* * *

– Мама!! – Ю Джин крикнула отчаянно и с надрывом. Она лежала на самодельном алтаре, а на ее коже вырезали сложные символы.

Мама смотрела на нее с благоговейным восторгом. Словно не слышала криков дочери, не видела ее боли и страха. Словно бы… наслаждалась процессом.

И десятки лиц вокруг отражали одни и те же эмоции, как будто ленивый художник манхвы просто скопипастил их, облегчая себе работу.

– Мы благодарны тебе, избранная Четверкой, – произнес господин Ким, руководитель церкви «Вечной Жизни». На его лице сияла располагающая улыбка, которая держалась все время, что он продолжал вырезать узоры.

Ю Джин задрожала: никто не придет ей на помощь. Никто. Даже мама.

* * *

Как оказался канцелярский нож у нее в руке, Им Ю Джин еще знала. Она никогда не расставалась с ним теперь, он был ее постоянным спутником, надежно закрепленный внутри рукава. Но вот как она оказалась верхом на Соре, вооруженная канцелярскими ножом, она не помнила.

Словно очнувшись ото сна, Им Ю Джин увидела, как рядом испуганно трясутся девочки, затем осознала, что сама она рычит. А еще: всего секунда, и лезвие проткнет глаз Аи Соре. Она легко могла себе это представить: вот канцелярский нож входит в зрачок, вот глазная жидкость брызжет ей на руку…

– Меня не волнуют ваши игры, ваши парни и ваш идол Чхве Ин Хёк, – отчеканила она, после чего резко поднялась на ноги.

Ю Джин закатала рукав, обнажая уродливые шрамы, оставшиеся ей на память, на случай, если она когда-нибудь начнет сомневаться, что все, что с ней случилось, было правдой.

– Оставьте меня в покое, – рыкнула она.

– Уродка, – испуганно воскликнула одна из девиц.

Ю Джин подхватила рюкзак и отправилась прочь. Ее трясло, и она была готова разреветься.

Она показала им то, что никому никогда не собиралась показывать. Ее шрамы.

Уродка

Уродка

Уродка

Отвратительное изуродованное существо, которое не нужно никому, даже родителям.

Ю Джин врезалась лбом в чью-то грудь. Она подняла взгляд, устланный слезами, и в размытом фоне узнала его: причину всех ее сегодняшних бед.

– Мне сказали, что девочки увели тебя за… – обеспокоенно начал он, а потом приподнял пальцами ее подбородок. – Что случилось?!

Это было слишком.

Ю Джин закричала, закрывая уши руками, выплескивая все, что накопилась в ней за сегодняшний день. Она просто хотела покоя!

– Держись. От меня. Подальше. – произнесла она, как только воздух в легких закончился. – Это единственная помощь, которая мне нужна от тебя.

2

05.03.2024

Вчера вечером Ю Джин вернулась домой к бабушке и рассказала ей сказочку о том, какой был у нее чудесный день и сколько новых друзей она завела. В своей истории она старательно избегала имен, так как у острова Чиндо была своя особенность: нельзя сказать, что все друг друга знали в лицо, но что-то слышали точно. Не хватало еще, чтобы бабушка отправилась поболтать с родителями новых «подруг» Ю Джин только для того, чтобы узнать, что она в лучшем случае все выдумала, а в худшем… напала на кого-то в школе.

Вечер прошел за беспокойными ожиданиями, что бабушке непременно сообщат о неадекватном поведении внучки (ведь какие причины для девиц умалчивать о случившемся?), однако никаких звонков не случилось.

На следующей день у школы ее ждала Сора. Ю Джин вновь засомневалась, стоит ли ей идти в школу, продолжать конфликт. Боялась она не столько Соры и ее компании… Что они ей сделают? Побьют? На это Ю Джин могла бы только горько рассмеяться.

Нет. Больше всего она боялась себя. Той темной неуправляемой Ю Джин, которой удалось сбежать от смерти и которая была способна на все.

И, если быть полностью откровенной, ей не хотелось, чтобы все трепались о ее руках, а это было неизбежно. Ю Джин с легкостью могла представить травлю, в которой каждый из учеников почтет за честь сорвать с нее рукав или учудить еще что-то в таком духе.

Давай, Им Ю Джин. Ты сдашь экзамены, поступишь в Сеульский, уедешь… Никто ничего не будет знать о тебе.

– Приветики, – Сора улыбнулась и тут же подхватила Ю Джин под руку, словно они лучшие подружки.

Ю Джин окинула девушку удивленно-подозрительным взглядом. Что та задумала?

– Ааа, ты про вчерашнее, – как ни в чем не бывало произнесла Сора. – Давай забудем об этом недоразумении.

– Недоразумении, – протянула Ю Джин.

– Меня это просто забавляет, – повела плечиком Сора, словно они обсуждали любимые виды кимчи.

– Травить других?

– Другими так легко манипулировать, – скучающе произнесла она. – А так хоть какое-то развлечение.

Ю Джин высвободилась из хватки Соры.

– Мне вчера не было смешно, – произнесла она и оставила эту странную девочку на спортивном поле, поспешив в школу.

Едва она зашла в класс, как наткнулась на сияющую улыбку Ин Хёка. Она озаряла собой кабинет, словно здесь одновременно включили тысячу солнц. И по этой причине его улыбка была еще более опасной и губительной. Он улыбался, как любимый мальчик любящей семьи, не знавший никогда забот больше, чем как бы уговорить родителей купить новый смартфон. На его фоне Ю Джин почувствовала себя еще более мрачной и испорченной. Когда-то на ее месте была другая Ю Джин, а эта словно была отражением кривого зеркала.

Теперь он ей еще и помахал, приглашая присаживаться. Похоже, он был абсолютно непрошибаемый. После вчерашнего Ю Джин бы не то что не стала бы с собой разговаривать, но и вовсе держалась бы подальше.

– Ты вчера хорошо добралась до дома?

Ю Джин с шумом поставила рюкзак на стол и посмотрела ему в глаза. Может быть, он хотел, чтобы ее травили? Может, это какой-то извращенный садизм?

Однако Ин Хёк, казалось, уловил смысл ее взгляда. Его плечи опустились, он весь как будто слегка сгорбился и уткнулся в учебник обратно.

Может быть, это и было грубо с ее стороны, но, честно говоря, единственное, чего Ю Джин хотела, так это покоя. Чтобы окружающие перестали спрашивать, в порядке ли она, чтобы перестали глазеть на нее, чтобы просто оставили ее наедине с медленно сходящим с ума сознанием.

– Сегодня у нас еще одна новенькая, – объявила их классная руководительница, и следом за ней в класс зашла низенькая девочка.

Она оглядела всех затравленно-настороженно.

– Меня зовут Пак Миен. Я люблю рисовать. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне.

Ю Джин сразу потеряла к ней интерес и занялась решением задач на доске. Если она хотела поступить в университет, ей следовало усердно работать.

Едва прозвенел звонок, рядом появилась Сора с ланчем в руках.

– Пообедаем вместе?

Ю Джин в этот момент абсолютно искренне обалдела. Похожи эти двое: красавчик и красавица школы, они вообще не умели слушать других людей.

И в очередной раз Ю Джин решила, что отвечать выше ее достоинства. Она просто поднялась со своей едой, заботливо приготовленной бабушкой, и отправилась искать тихий укромный уголок, которым оказалась пустая беседка в дальней части школы.

Однако уголок оказался не слишком укромным: вскоре рядом возникла Миен. Она явно занервничала при виде Ю Джин, даже собралась было развернуться, чтобы уйти, однако в последний момент все же заговорила.

– М-можно…Н-не б-будешь ли ты… Если я рядом… – видимо ее решимости хватило только, чтобы открыть рот, а потом та испарилась в одно мгновение.

Ю Джин кивнула: смущение Миен казалось осязаемым, и она ее просто пожалела.

– Садись.

Миен с явным облегчением уселась рядом.

– Спасибо! Я просто… обычно не навязываюсь. Но я переехала из Сеула. Я слышала, что ты тоже…

Ю Джин напряглась.

– … я боюсь, что ни с кем не познакомлюсь. А мы с тобой обе новенькие…

Миен не знала. Да, это было вопросом времени, когда Миен узнает ее историю, но пока что та не знала. С облегчением Ю Джин подумала: порой происходят и хорошие вещи. Ведь больше всего она мечтала подружиться с человеком, который не будет ее оценивать через призму ее трагедии.

– Что ты рисуешь? – спросила она у Миен, завязывая разговор.

Оказалось, что ее новая подруга очень даже разговорчивая, как только перестает стесняться. Но это было даже приятно: за этим шумом затихали ее собственные кошмары.

– Кем ты себя возомнила? – возвращение в класс не прошло спокойно. В коридоре к ней подошли какие-то парни, среди некоторых из них она узнала своих одноклассников.

Учителей поблизости не было, и Ю Джин занервничала. Что им было нужно от нее?

– Ты обидела Сору сегодня! Как ты посмела отказать нашей богине!

Ю Джин не удержалась от недоверчивого фырканья. И у Соры есть фанклуб? Теперь ее будут травить целых два фанклуба? Она просто выиграла эту жизнь.

– Ты… – парень ткнул ей пальцем в лоб. – Должна запомнить, где твое место.

Он повторил этот жест еще раз. Ю Джин усмехнулась и посмотрела на них исподлобья. Защищать себя она не спешила. В конце концов, если все вокруг так мечтают ей причинить боль, то почему бы просто не позволить им?

– Ты что делаешь, Джунсу?

Неизвестно откуда появившейся Ин Хек перехватил руку парня. Остальные недоверчиво переглянулись. Похоже, Ин Хек никогда не лез в их дела, да и дружить им с ним нравилось больше. Девчонки бы не простили и царапины на лице своего айдола.

– Если тебе не нужна моя помощь, то хотя бы защищай себя сама, – недовольно пробурчал Ин Хек. Ю Джин не сразу поняла, что он обращался именно к ней.

– Ты, кажется, не понял, как работают наши отношения, – произнесла она. – А работают они так: «Это не твое собачье дело, защищаю я себя или нет»

Ю Джин повернулась, чтобы уйти. В конце концов, даже если вдруг эти парни изобьют Ин Хёка, то это действительно не ее собачье дело.

Она успела сделать всего шаг, когда раздался отборнейший мат.

– Вы, ублюдки, на кого руку подняли! Это моя подруга, – Сора выскочили перед ними словно фурия, взяла Ю Джин за руку, и потрясла их рукопожатием в воздухе. – Если хоть один человек обидит ее, я лично убью этого ублюдка.

Взгляд Соры сверкал от ярости, и Ю Джин второй раз за день посмотрела на нее с удивлением. Она определенно не понимала, что творилось в этой школе и в голове некоторых одноклассников.

Освободив себя от хватки Соры, кинув последний взгляд на Ин Хёка, Ю Джин ушла, а в коридоре еще долго раздавалось нытье парней, умолявших о прощении.

Хороший день – это день без мерзких видений. Так думала Ю Джин в конце школьного дня. А прекрасный день – это день, когда никто не пытается с тобой заговорить. После небольшого происшествия днем Ю Джин оставили в покое.

Разве что на выходе из школы ее ждала Миен. Ее лицо осветилось радостью, и она помахала Ю Джин, однако та решила пройти мимо. И почти прошла. Но, заметив потухший взгляд новой подруги, она остановилась.

– Ты далеко отсюда живешь?

Оказалось, что часть дороги девушкам было по пути.

– Я так рада, что оказалась не единственной новенькой, – сказала Миен перед самым расставанием. – Мы с семьей часто переезжаем по папиной работе, и я постоянно «новенькая»…

– Я тоже рада, – Ю Джин улыбнулась почти искренне.

Дело было вовсе не в Миен, не в Ин Хеке, не в Соре или еще в ком угодно. А в том, что Ю Джин чувствовала себя опустевшим сосудом. Попытка убить ее не удалась, но душу как будто из нее выкачали. Большую часть времени Ю Джин чувствовала себя усталой… Такой усталой! Порой появлялись и эмоции: страх, злость, даже мимолетная радость – однако все это было внешним напылением сосуда. Внутри не осталось ничего.

Когда Ю Джин отворила дверь дома, бабушка молилась. Она так и застыла на пороге, сдерживая первый порыв: сбежать. Ее охватила неконтролируемая дрожь, слезы полились сами собой, и пришлось наклониться и притвориться, что она запуталась в шнурках, чтобы бабушка не увидела мокрого лица.

– Я приготовила твой любимый твенджан ччигэ.

Кажется, бабушка уже перестала молиться. Быстро обтерев лицо футболкой, Ю Джин убрала кроссовки и, крикнув «Минуту!», побежала в ванную комнату, чтобы умыться.

Любому человеку подобная сцена могла показаться обычной и даже благонравной, однако родители Ю Джин были настолько набожными (в какую бы извращенную версию Бога они не верили), что сцена с ними на коленях, к ней спиной, когда она входит в квартиру, въелась ей в память. Наверное, она была даже отчетливее, чем лица родителей.

Приведя себя в порядок, Ю Джин вернулась к столу, где мгновенно разулыбалась. На столе находилось большое количество закусок и несколько видов кимчи, включая ее любимое из листьев горчицы.

Бабушка держалась при Ю Джин, окружала ее заботой, однако сама тяжело переживала утрату дочери. Глаза у нее то и дело были на мокром месте, а каждый раз, когда она обнимала внучку, казалось, что она больше сожалеет, что это не ее дочь.

– Ты кушай, деточка, – бабушке нравилось видеть хороший аппетит Ю Джин, для нее это было залогом, что с ней все в порядке. – Я схожу в церковь, помолюсь за души твоих родителей.

Ю Джин подавилась и закашлялась.

– Вечером?

Она постаралась контролировать голос, чтобы тот не дрожал. Ее родители начинали точно так же.

Когда-то давно это были только воскресные мессы. Самое первое яркое воспоминание Ю Джин, как ей надевали беленькие носочки, сандалии, после чего они всей семьей отправлялись в церковь. Родители чему-то усиленно молились, а девочка разглядывала узоры на деревянной скамье, что была перед глазами.

Ее личные отношения с Богом не складывались. В далеком детстве она воображала, что может не только разговаривать с Богом, но что он и отвечает ей, ведь она особенная. Воображала, что Бог любит ее. Даже сейчас она иногда вспоминала те мысли с теплотой: тогда она ощущала безоговорочную любовь и принятие. От родителей же она никогда такого не чувствовала.

Затем Ю Джин подросла и поняла, что Бог в понимании ее родителей – это своего рода костыль, когда не хочется полагаться на себя. Если им не хватало денег, то родители усерднее молились вместо того, чтобы искать новую работу. Они считали, что Бог следит за каждым их шагом. Ю Джин, которая к тому времени уже прошла в школе устройство космоса, это казалось нелогичным. Однако она не протестовала против ежедневных ритуалов, даже если все меньше верила в них. Это сближало ее с родителями.

Затем родители сменили церковь и начали посещать ее чаще. Сначала несколько раз в неделю, затем каждый вечер, а вскоре и сам пастор стал приходить к ним домой, якобы чтобы наставить Ю Джин на путь истинный. Тогда-то страх и вошел в ее жизнь, став чем-то постоянным. От пастора Кима всегда исходила какая-то невнятная опасность, и поэтому Ю Джин все больше ненавидела вечера, когда родители уходили. Каждый раз они возвращались как будто чуть-чуть более другими: одержимыми и пустыми одновременно.

Поэтому сейчас она инстинктивно схватилась за бабушкины штаны, удерживая ее.

– Может, останешься? Посмотрим твою любимую дораму на МВС, – Ю Джин приложила немало усилий, чтобы страх в ее голосе был не таким заметным.

– Скоро вернусь, дочка, – «дочка» – нежное прозвище, которым бабушка звала ее еще с детства.

Несмотря на желание остановить бабушку, умом Ю Джин понимала: та горюет по своей дочери. И Ю Джин не имеет права забирать у нее это горе.

Она безвольно опустила руку и теперь уже равнодушно закинула в рот еще кимчи. А вскоре захлопнулась входная дверь.

Убрав за собой после ужина, Ю Джин не могла избавиться от охватившей ее тревоги. И еще более неприятного чувства: будто за ней кто-то наблюдал.

Чтобы не поддаваться паранойи, Ю Джин закрыла шторки на окнах по всему дому. Последней оставалось ее комната, и когда Ю Джин вошла в нее, то первым делом увидела собственное отражение в темном окне.

Окровавленное, покореженное лицо застыло в крике.

«Ты умрешь, умрешь…» – раздалось у нее в голове.

В окне отразилось еще одно лицо. Ю Джин резко оглянулась, но за ней никого не было.

Длинные черные волосы закрывали лицо, однако то явно была женщина. Она подняла палец и начала рисовать на окне:

4

Стекло заскрипело под пальцем. В комнате стало холоднее.

44

Четверка созвучно смерти. «Умрешь, умрешь», – говорили ей цифры.

444

Четверки искажались на запотевшем стекле, с них стекали капли воды.

4444(наполовину последняя четверка)

Не успела женщина дописать последнюю четверку, как Ю Джин бросилась к окну, схватилась за шторы…

Вскрикнула!

И резко задернула шторы, после чего упала на пол и отползла в дальний угол.

За окном, в глубине сада, стоял Он. Глава культа Ким Дон Ун.

* * *

Тот день ничем не отличался от любого другого. Разве что родители сказали сразу после школы ехать в церковь. Что что-то не так, Ю Джин почувствовала уже в церкви господина Кима. Не было привычных скамеек, все стояли, столпившись, а у дальней стены стояло 4 алтаря.

– Я так рад вам, – от доброго голоса господина Кима пробежали мурашки. Ей показалось, что он посмотрел прямо на нее. – Нам с вами выпала честь: воспрепятствовать приходу демонов на землю. Помешать им питаться нашими бессмертными душами.

Ю Джин и раньше что-то слышала о демонах, но никогда об этом не говорили так напрямую. Она посмотрела на родителей, ожидая увидеть на их лицах недоумение, однако они влюбленно смотрели на господина Кима.

Помимо Ю Джин, оглядывалась лишь ещё одна девушка, с которой они столкнулись глазами и неловко улыбнулись друг другу: «ну и бред».

Бред или не бред, но Ю Джин явно предстояло досидеть на этом мероприятии до конца.

Она скучающе опустила взгляд на носки своих ботинок, погружаясь в мечты об университете. Ю Джин так отчётливо запомнила эти мысли «за пять минут до», что они в ее памяти отложились лучше, чем все, что случилось после.

«Я совсем не поняла пятый параграф, надо будет спросить у Мёнсу, чтобы он объяснил. Интересно, на ужин опять рис с кимчи или можно будет выпросить рамен? Должна ли я соврать о результатах mbti теста? Некоторые воспринимают его слишком серьезно.»

– Что происходит! – Истошный крик прервал ее мысли. – Ты куда меня привел?!

Ю Джин удивленно подняла взгляд: кричала та самая девушка, с которой они недавно переглядывались. Господин Ким и правда бредил, но все же девушка перебарщивала с криками. Могла бы тихо уйти, она явно совершеннолетняя.

Так подумала Ю Джин за секунду до того, как увидела, что ее держат, заломив руки за спину, и тащат к алтарю. Ее молодой человек шел следом и бормотал:

– Дорогая, ты особенная, ты избранная. Каждый здесь мечтал бы оказаться на твоём месте, – выражение его лица говорило, что он не врал. Он взирал на девушку с благоговением. – Ты великолепна. Ее уложили на алтарь, сначала она отбивалась злобно, но постепенно в ее голосе проступало все больше страха и отчаяния.

Ю Джин действительно не могла даже предположить дальнейшее развитие событий. Ведь, может, ее родители и были фанатиками, но не были убийцами.

Не были же?

Она посмотрела на родителей. С благоговейным выражением лица они смотрели на… Ю Джин. Отец ласково и с гордостью положил ей руку на плечо.

И ей стало по-настоящему страшно.

Она загнанно огляделась.

– Я в туалет, – безо всякой надежды сказала она, однако ее не отпустили.

Тем временем девушка на алтаре кричала. Была и кровь.

Ю Джин старалась не смотреть туда, боясь, что ее парализует от страха. Ей нужно было что-то придумать, и срочно.

Она сняла рюкзак, нащупала там пенал и достала канцелярский нож. Быстрым движением она запихнула его в рукав. Одновременно с тем, как был сделан последний надрез на горле девушки. Господин Ким теперь собирал кровь и выглядел на удивление чистым, словно занимался этим всю жизнь.

Может, и занимался.

Следующая жертва отправилась на алтарь спокойнее. Похоже, она верила в миссию господина Кима. Ее уложили на алтарь и не привязали, только дали палку зажать меж зубов на время вырезания ножом каких-то символов на коже.

Ю Джин уставилась на дальнее окно за господином Кимом. Занавеска слегка развевалась, словно окно было приоткрыто. Ей нужно всего лишь добраться до окна. Конечно, ее родители ни за что бы не поступили с ней так. Конечно, нет, но все ее внутреннее существо буквально вопило о том, что ей надо убираться отсюда.

Было поздно. Родители сдавили ее плечи и повели к алтарю. На мгновение мозг отключился. Осознать, что ее родители были готовы… нет, РАДЫ провернуть с ней такое, она не могла.

Может, ей это снилось? Лица людей закружились как в калейдоскопе, а родители на секунду померещились ей кровожадными демонами.

Это точно сон!

Мысль была успокаивающей и убаюкивающей. Ну ведь это не могло быть реальностью? Не могло быть такого, что она прямо сейчас умрет?

Мысль о смерти вывела ее из паралича. Что-то в ней возмутилось: Нет! Она не умрет. Она не планирует умирать! Не здесь и не так! Она ещё даже ни с кем не целовалась.

На алтарь она опустилась послушной.

– Спасибо, господин Ким, что выбрали меня, – улыбнулась благодарно Ю Джин, собираясь усыпить его бдительность. Он благодушно ей улыбнулся и протянул руку для поцелуя. С трудом удерживаясь от желания блевануть, она коснулась морщинистой руки губами, избегая окровавленных мест. Сама же, тем временем, прикинула, что отсюда даже проще добежать до окна. Первый этаж, она не пострадает. А потом сразу налево, в лесную чащу. Бегает она быстро, главное, набрать фору, а потом спрятаться.

Господин Ким принялся вырезать узоры на ее руке. Заторможенное спокойствие покинуло ее, она все же позвала маму, она хотела, чтобы мама пришла, чтобы она защитила, чтобы выбрала ее!

Но маме она была не важна. Не нужна. Она оставила ее умирать. Она желала ее смерти.

Кажется, что это больно, но ощущалось это совсем иначе. Как будто Ю Джин внезапно подвесили вверх тормашками на ветке и показывали всю ее жизнь в быстро сменяющихся картинках.

Она была такой неважной, вся ее жизнь была бессмысленной дождевой каплей в море, она исчезнет, растворится, и никогда не будет иметь значения.

Нет, она не хочет так!

Канцелярский нож из рукава упал в ладонь. Ю Джин вытащила лезвие и проткнула глаз ничего не подозревающему господину Киму. Тот прогнулся, словно теннисный шарик, и пролился ей на ладонь горячей жидкостью. Однако Ю Джин уже не смотрела на последствия, она бросилась к окну. Рывком отворила его и под рев: «Схватить ее!» – выпрыгнула и понеслась с невиданной скоростью прочь.

Полиция нашла ее наутро. Ю Джин решилась выйти к придорожной едальне, и, едва увидев ее, испуганные посетители вызвали полицию. Она была в крови и грязи, со спутанными волосами, в школьной форме. Незнакомцы бросились ее утешать и успокаивать, а Ю Джин зарыдала от их доброты горше, чем от мыслей о том, как ее хотели убить родители.

В участке она сидела долго, боясь что-либо говорить. Куда ей идти? Не к родителям же. Поверят ли ей, если она скажет, что в этом повинны ее родители? А если поверят, то что с ней будет?

Вскоре ей сказали, что родителей нашли в этом же лесу.

«Похоже на ритуальное самоубийство», – Ю Джин подняла голову на добрый голос, что ей это говорил. Он же протянул ей записку: «Молчи, иначе твоя бабушка умрет».

История Ю Джин подтвердила официальную версию: сначала родители собирались убить и ее тоже, но когда не вышло, продолжили ритуал самостоятельно. Даже версия нашлась: они протестовали против загрязнения океана. Ю Джин едва удержалась от истеричного смеха: где ее родители, и где загрязнение океана.

Тогда ей сказали: «Самое страшное позади».

Но они были неправы. Самое страшное только начиналось.

3

06–24.03.2024

Следующие две недели прошли спокойно, даже мороки в школе ее не беспокоили. Словно они знали, что Ю Джин все время настороже, и потому затаились, ожидая огорошить ее тогда, когда она все же хоть на секунду отвлечется.

Ни о какой нормальной жизни, казалось, можно и не мечтать, однако дни протекали нормально. Ю Джин ходила в школу, где каждый день с ней пыталась заговорить Сора, а Ин Хёк поставил личной миссией ее рассмешить. Однажды он полдня проходил с «моржовыми» клыками из ручек, пока его не выставили из класса. Последнее, впрочем, и правда было забавно.

Местные фанаты как Соры, так и Ин Хёка отстали от нее, и Ю Джин была теперь уверена, что это дело рук Ли Соры. Ее уважали, боялись и восхищались. Ю Джин могла их понять, даже всего спустя две недели она почувствовала, насколько Сора самодостаточна. Помимо красоты она ещё отхватила и умение смеяться над собой. Эти два качества сделали ее абсолютно непобедимой.

Впрочем, часть заслуги Ю Джин явно могла оставить и себе. Похоже, слава «чеканутой» успела распространиться по школе, и никто просто не хотел связываться.

Дружба с Миен тоже становилась крепче. Девушка была спокойной, тихой, и находится в ее компании было приятно. Пока Миен что-то рисовала, Ю Джин остервенело готовилась к вступительным экзаменам. По крайней мере теперь, когда бабушка стала все чаще уходить по вечерам в церковь, это единственное, что помогало Ю Джин удержаться от постепенно созревающей истерики. Да, ее бабушка не была похожа на родителей, но Ю Джин все больше тревожилась. И поэтому теперь каждый раз, когда она испытывала тревогу, руки сами непроизвольно тянулись к учебникам.

В один из таких дней их дуэт с Миен окончательно превратилось в квартет.

– Ах вот вы где, – сказала Сора, бесцеремонно усаживаясь рядом. Ю Джин даже не успела закрыть учебник, как Сора фыркнула. – Да я просто заниматься. У тебя, знаешь ли, нет права единолично пользоваться этой беседкой.

И Сора столь показательно начала писать в тетради (полную белиберду, Ю Джин подглядела), что они с Миен лишь пожали плечами. Пока та вела себя тихо, то не мешала.

Вскоре, словно черт из табакерки, возник и Ин Хёк.

– Готовитесь к экзаменам? Я тоже хочу! Я вам говорил, что собираюсь поступать в Сеульский Университет?

Наверное, после этой фразы он обычно слышал восхищенные вдохи в свою сторону, как иначе еще было объяснить образовавшуюся паузу.

Несколько мгновений Ю Джин размышляла, выгнать ли его (или самой уйти?), но затем поняла, что это только вопрос времени. Она уже успела понять: упрямства этим двоим не занимать. И они были прилипчивее банного листа.

Следующая неделя прошла менее спокойно. Словно в напоминание, что с головой у Ю Джин все же непорядок, ей стали все чаще мерещиться цифры: 4444

Теперь они регулярно висели над ее домом, были начертаны на зеркалах и окнах, все параграфы в учебниках назывались не иначе, как 4444.

Ю Джин записывала их к себе в тетрадь, пытаясь разгадать их значение. Теперь ее тетради напоминали записки сумасшедшей культистки.

Она помнила слова господина Кима, что она избрана четверкой. Но что это значило? Четыре смерти? Номер дома? (Точно нет, никто не купил бы такой адрес в Корее). Библиотечная книга? Вывод был неутешительный: просто больное воображение Ю Джин.

Словно в ответ на эти мысль учительница химии написала на доске 4444. Сразу же раздалось злобное хихиканье, Ю Джин отвернулась от доски, и голос захныкал, как ребенок.

Она знала, что все это слышала и видела только она.

Что-то с ней было не так. Но что она могла бы сделать? Кому она расскажет, что сходит с ума? Что с ней будет? Она не хотела ложиться в психушку.

Ю Джин посильнее натянула рукава, словно это могло ей помочь спрятаться, раствориться, исчезнуть. Если бы только она могла обернуться морской пеной, стать невесомой, а затем раствориться в пучине морской. Русалочка пошла на это, потому что любила, Ю Джин бы пошла на это, потому что её не любили.

Наверное, поэтому она в воскресенье согласилась пойти с бабушкой в церковь. Ей хотелось вспомнить чувство безоговорочной любви и принятия, которое она чувствовала в детстве в церквях.

Бабушка привела Ю Джин в католическую церковь, и она с любопытсвом разглядывала здание из красного кирпича. Та отличалась от привычных протестантских церквей, в которые ходили ее родители. Церковь Вечной Жизни господина Кима, как и другие протестантские церкви, больше походила на обычное офисное помещение со скамейками и пастором, вещающим за кафедрой. За его спиной горел красный крест.

Эта церковь больше походила на те, что показывали в зарубежных фильмах: скамейки в ряд, в центре образ Христа.

Едва они оказались внутри, Ю Джин ощутила знакомый аромат ладана, однако вместо успокоения он показался ей навязчивым и тревожным. Он заполнял ее легкие, мешая вздохнуть. Ю Джин стала делать все более отчаянные и частые вдохи, начиная задыхаться. Она как будто разучилась дышать! В панике Ю Джин поднялась, чтобы выйти из церкви, когда ее нагнал знакомый мягкий голос:

– Дорогая, Им Ю Джин, рад видеть, что ты не изменяешь своим привычкам.

Ю Джин вздрогнула, повернула голову в сторону господин Кима… вместо очередного вдоха раздался лишь свистящий хрип. В глазах потемнело, и она потеряла сознание.

– Вставай, Ю Джин, открой глаза, пожалуйста, Ю Джин, – бабушкин горестный вой над ухом привел ее в чувства.

– Я порядке – невнятно произнесла она, лишь бы успокоить бабушку.

– Конечно ты в порядке, – рядом с ней на коленях сидел господин Ким с добрейший улыбкой.

Еще не успел мозг обработать эту информацию, как Ю Джин издала нечеловеческий звук, заволочила ногами по полу в ужасе, пытаясь отползти от него как можно дальше, но кто-то крепко держал ее в объятиях.

Господин Ким и правда был здесь? Бабушка тоже хочет ее убить?!

– Отвали от нее, – раздался звонкий голос Соры.

Бесцеремонно она оттолкнула культиста, тот комично упал на зад, за мгновение теряя весь свой благочестивый образ.

– И ты отвали, – сказали она кому-то, держащему Ю Джин, после чего подхватила ее за подмышки и стала поднимать.

Бабушка рассеяно озиралась.

– Не видите, господин, ей неприятны мужчины. Особенно в возрасте. Особенно от которых пахнет, как от вас, – фыркнула она. – Ох уж эти старые прилюбадеи.

Сора так отчетливо произнесла «прилюбадеи», что стало ясно, что она понятия не имела, как это слово пишется.

– Я подруга Ю Джин из школы, уведу ее, – бросила Сора бабушке.

Бабушка оторопело кивнула и бросилась извиняться перед господином Кимом, а Сора, не бросая слов на ветер, действительно вывела Ю Джин наружу.

– Ин Хек! – крикнула она.

Ин Хёк действительно был здесь. Он неохотно пристегивал велосипед, явно намеренно возясь подольше. Едва увидев девушку, он оживился, заулыбался и помахал. Для Ю Джин все происходило заторможенно и как в тумане. Мозг, казалось, отупел и перестал думать.

– Отвези ее домой, ей плохо, – распорядилась Сора.

Ю Джин не сопротивлялась. Она безвольно уселась на багажник велосипеда, взялась руками за сиденье и позволила себя везти. Ин Хек, к его чести, не стал задавать лишних вопросов, спокойно приняв свою роль развозчика.

– Держись крепко, – обеспокоенно кинул ей Ин Хёк. – Или садись, и я буду толкать велосипед?

Ю Джин хватило сил только покачать головой. Ей нужно было убраться отсюда как можно скорее.

Она была в ловушке. Ее нашли, а бабушку завербовали. Теперь Ю Джин не жить. Ее нашли.

Голоса в голове яростно завыли. Казалось, сотни людей объединились в одном реве, заглушая все остальные звуки и мысли.

Дорога до дома на велосипеде заняла больше часа. Когда они уже подъезжали к дому, Ю Джин невольно обратила внимания на капли пота, что стекали с волос Ин Хека по затылку. Вместо благодарности это вызвало у нее приступ злости. Почему они с Сорой не оставят ее в покое? Даже собственные родители хотели избавиться от нее, что нужно этим двоим?

Уже у дома, с трудом отцепив скрученные руки от сиденья, Ю Джин спрыгнула с велосипеда до того, как тот затормозил. Ин Хек резко остановился и испуганно посмотрел на нее, похоже, уверенный, что она упала.

– Почему ты не оставишь меня в покое? – озвучила мысли вслух Ю Джин. Уж явно он мог найти себе более нормальных друзей.

– Ты красивая, – сказал он, слегка смущенно улыбаясь, но смотря ей в глаза.

Ответ ее обескуражил. Наверное, в мире нормальных людей это веская причина? А в мире Ю Джин прямо сейчас над ее домом висели четыре загадочные четверки.

– Я красивая? – зло хмыкнула она, после чего обнажила руку со шрамами. – Это красиво? Я фрик.

Она ожидала от него чего угодно, кроме всепоглощающего сочувствия, выразившегося в его взгляде. Ю Джин невольно отшатнулась от него, глаза защипало от слез. В его взгляде было то сочувствие, которое она должна была испытывать сама к себе. Относись к себе, как относилась бы к другу, или как там говорят.

Но все эти советчики не знали одного: если она хоть на мгновение позволит себя пожалеть, если хоть на мгновение она даст слабину, то просто развалится. Она начнет плакать, и будет рыдать до скончания времен. Не сможет ходить в школу, не сможет мечтать об университете, от нее останется только скорлупка, как от улитки, которая покинула дом.

– Это твои родители? – тихо спросил он, и сразу же добавил с неловкой улыбкой. – Эй, ты не одна тут фрик. Я упал с яблони на штырь. Смотри! Он задрал рукав, показывая ей шрам, хоть и некрасивый, но естественного происхождения. От абсурдности ситуации Ю Джин смешливо фыркнула. Его это явно вдохновило, и он продолжил:

– Вот над бровью еще шрам, я упал! Честно говоря, у меня много таких шрамов, могу рассказать тебе про каждый, – на мгновение он улыбнулся, а затем посерьезнел. – Я знаю, что такое быть другим, и знаю, что такое быть одиноким.

Ю Джин вновь невольно фыркнула.

– Потому что ты настолько красив, что с тобой говорят по расписанию?

– Это особенно тяжело, конечно, – произнес он с улыбкой, хотя глаза его были серьезны. – Я имел ввиду другое. Мой отец женился во второй раз, и у них родился сын. Они чудесные, но втроем они семья. Как они смеются между собой, они никогда так не общаются со мной. Я навсегда лишний в своем доме.

Ин Хёк говорил это с легкой улыбкой на губах, и уже одно это говорило Ю Джин, как ему на самом деле было больно. Какое там первое правило боли? Или смейся, или нападай. Ин Хёк выбирал первое, а Ю Джин второе.

– Что происходит, Ю Джин? Я помогу тебе. Сора тоже. Я знаю, что она выглядит высокомерной, но, поверь мне, вы похоже чуть больше, чем ты думаешь.

Ю Джин хотела покачать головой и уйти в дом. Вся эта навязанная ей дружба, люди… а потом вдруг поняла, что время ныть прошло. Пора было действовать. Господин Ким сначала забрал ее родителей, а теперь воспользовался горем бабушки, чтобы забрать и ее. Нет, Ю Джин больше не позволит ему калечить жизнь людей!

– Собери всех завтра в нашей беседке. Мне надо будет вам кое-что рассказать.

Она направилась ко входной двери, а затем остановилась.

– И спасибо тебе.

– Ты будешь в порядке?

– Конечно, я же… дома.

Она ненадолго запнулась, потому что никакой уверенности, что она будет в порядке, у нее не было.

4

25.03.2024

Наутро она собиралась дольше обычного, потому что бабушка в качестве извинений приготовила большой завтрак. Ещё вчера она извинилась, что привела Ю Джин в церковь, где ей было так нехорошо, и даже пообещала туда больше не ходить. «Дети чувствуют людей с гнильцой, – сказала она, будто Ю Джин было пять лет, – Этот Ким и правда странноватый». «Ты даже не представляешь,» – подумала Ю Джин, однако не стала тревожить бабушку.

– До вечера, – крикнула Ю Джин и выбежала из дома.

Однако, к своему удивлению, она наткнулась на спальный мешок подле крыльца. На мгновение она представила, как из него вылезет господин Ким, и привычным уже теперь движением выхватила из рукава канцелярский нож.

Когда из мешка показалась растрепанная голова Ин Хека, Ю Джин лишь с изумлением посмотрела на него.

– Что ты тут делаешь? Ты здесь спал?

Ин Хёк раскрыл глаза, прерывая сладкое потягивание, и смутился.

– Вот блин, я проспал… – Ин Хек густо покраснел. – Я хотел быть уверенным, что ничего плохого не случится. Я не сталкерил!

Ю Джин ничего не сказала. Ей было страшно и тревожно от такого проявления заботы. Если бы он вчера бросил ее в отвращении, начал оскорблять, ей было бы спокойнее. Вполне понятная реакция, а главное, понятно, как себя вести в такой ситуации.

Но такое беспокойство о ней и ее безопасности с непривычки пугало даже больше окровавленных лиц в школе.

– Сора и Миен будут ждать нас в беседке, – сказал Ин Хек, поспешно поднимаясь и сворачивая спальник.

Ю Джин хотела его поблагодарить, но слова застряли в горле. Как так вышло, что говорить гадости намного проще, чем что-то хорошее?

* * *

Школа встретила Ю Джин неприветливо: зияющие чернотой окна, свисающие и покореженные тела школьников. Ин Хёк тоже изменился, едва она вступила на территорию школы. Все так же широко улыбался, только теперь на месте черепной коробки было пусто, не считая медленно капающих на землю остатков мозга. Территория школы тоже изменилась: кругом рытвины, перерытое спортивное поле…

– Газовики все перекопали, – сказал Ин Хёк, видимо, приняв ступор за удивление.

Ю Джин невнятно угукнула, после чего они пошли к беседке. Подруги и правда ждали их уже там.

Миен приветливо улыбнулась, и Ю Джин с облегчением улыбнулась: морок прошел. Та выглядела абсолютно нормально! Облегчение, правда, быстро прошло, едва Сора выглянула из-за спины Миен и помахала им. Пустые глазницы и разрез на щеке были на месте. Ю Джин оглянулась на Ин Хёка, и убедилась, что ничего не поменялось. Просто на Миен не действовал почему-то морок. Может, она стала первым другом Ю Джин, была такой же новенькой, поэтому ее мозг выделял девушку каким-то образом?

Ин Хёк удивлённо (Ю Джин предположила, что эта гримаса означала удивление) посмотрел на Ю Джин, которая вновь застыла.

Она кивнула, как бы говоря, что все в порядке, и села за стол, сразу же отказавшись от закусок. Она ещё могла сидеть рядом с трупами вместо друзей, но есть бы точно не смогла. Особенно, когда видела, как челюсть Соры перемалывала еду.

Ю Джин уставилась на самое безопасное зрелище: Миен.

– Первым делом хочу спросить, как выглядел вчерашний мужчина?

– Не знаю, мужик как мужик, – протянула Сора.

– Ничего необычного? – упавшим голосом переспросила Ю Джин.

– А, да, – задумчиво сказала Сора. – Один его глаз был стеклянный.

Ю Джин удовлетворенно кивнула. Было важно проверить, не померещился ли ей господин Ким, как в тот раз в саду (или он действительно там был?).

– Я расскажу вам, что случилось на самом деле.

Вопреки столь уверенному тону, начать ей было непросто, она то и дело заикалась, впивалась до крови ногтями себе в руки, а порой и вовсе говорила отстраненно, словно пересказывала погодную сводку. Ее новые друзья ужасались и сочувствовали. Миен то и дело недоверчиво мотала головой, во взгляде Соры разгорался яростный блеск, а Ин Хек все крепче сжимал челюсть.

– И мне кажется… Все может быть связано с четырьмя четверками. Господин Ким…

– Господин, – поморщилась Сора. – Отныне Отброс Ким!

Ю Джин благодарно улыбнулась. Сора так сильно злилась за нее, что каким-то образом приносило облегчение.

– Отброс Ким сказал, что мы были избраны четверкой. Четыре жертвы на алтаре. Но я сбежала.

– И он приехал сюда, чтобы закончить начатое? – протянула Сора.

Ю Джин пожала плечами.

– Я хочу попросить вас помочь мне разузнать все об их культе.

– Но как мы это сделаем? – испуганно пробормотала Миен.

– Библиотека? – предположил Ин Хёк, на что Сора мученически простонала.

– Что ж, пойдёмте в эту обитель ада на земле!

– Сейчас же уроки, – возразила Миен.

– Можешь остаться, – огрызнулась Сора.

– Я не хочу вам неприятностей…

– А мы не хотим, чтобы до тебя добрался какой-то культ, – отрезал Ин Хёк.

На том они и порешили. Сбежать из школы, когда начались уроки, дело очень непростое, но, похоже, и Сора, и Ин Хёк это уже проделывали. Они провели всех к слепой зоне в ограде, и Ин Хёк по очереди помог девушкам перескочить через изгородь, после чего перепрыгнул и сам.

– Идите вперёд, – кивнула Сора Ин Хеку с Миен и удержала за руку Ю Джин.

– Ты же знаешь, что ты не виновата?

Ю Джин непонимающе посмотрела на нее.

– Послушай, я не мастерица говорить. И мое сравнение, может, никуда не годится, но хочу тебе кое-что сказать. Мой отец алкаш, распускающий руки. Долгое время я думала, что со мной что-то не так, раз меня бьет отец, а потом поняла, что что-то не так именно с ним. Если точнее, всё с ним не так, – она фыркнула. – Жалкий ублюдок! И в качестве мести ему я решила прожить счастливую жизнь. Вот увидишь, я закончу школу, уеду из Чиндо, устроюсь на работу и больше никогда в жизни не увижу этого урода. Потому что это он – жалок, это он – ублюдок. А я просто оказалась под рукой. Слабое беззащитное создание, которое не может себя защитить… А твои родители и вовсе больные. Ты умная, красивая и определенно заслуживаешь лучшего, чем быть просто фриком, – Сора вдруг ухватила ее за руки и проникновенно посмотрела в глаза. – Ты выжила, Ю Джин. Ты боролась за себя, и мы поборемся за тебя еще раз.

– Я не планирую умирать, – повторила Ю Джин фразу из головы, что столь удачно возникла первый раз. Только в этот раз она чувствовала себя увереннее.

* * *

В библиотеке они отправились в электронный архив. Попытки найти любую информацию в интернете о Ким Дон Уне провалились. Тогда они стали добавлять название церкви «Вечной Жизни» или слово «культ». Тогда нашлась пара отрывков интервью. В самом раннем он говорил о том, что их церковь занимается защитой земли от демонов.

«Вы спокойно спите, потому что мы защищаем вас от скверны, – написано было в интервью. – Мы рассчитали идеальную формулу, которая не пропускает зло в наш мир.»

Во втором интервью, более позднем, он уже говорил, что его самая большая задача – защищать бессмертные души.

Тогда они в разных вариациях начали набирать культ четверки, однако ничего определенного им найти не удавалось. Самым близким было сообщение на форуме:

«я знал одного парня, он мне по секрету сказал, что за обрушением торгового центра «Сампун», пожаром в метро Тэгу и «Севолом» стоит их культ четверки. Конечно, это вряд ли, но было очень страшно его слышать, звучал как одержимый»

«ккккккк»

«культ четверки? что за ерунда, они поклоняются смерти там?»

«официально они себя называют церковь вечной жизни или что-то такое»

«теория заговора, не иначе»

Ребята переглянулись, но Ю Джин пожала плечами. Все-таки думать, что культ стоит за массовыми смертями? Это было бы чересчур, и действительно похоже на теорию заговора.

Они вернулись к поискам по архивам старых газет. Ю Джин бессмысленно клацала по клавиатуре, вводила ключевые слова для поиска, однако ничего подходящего не находилось. Буквы постепенно начали сливаться в полотно, а все цифры теперь казались ей четверками.

– Слууушай, а это не твой… Отброс Ким? – Сора сунула свой телефон под нос Ю Джин.

Она выглядела непривычно взволнованной, поэтому все друзья столпились над телефоном.

– Совсем молодой, но это он! – Ю Джин обрадованно кивнула. – Что это за фото?

Сора пальцами отдалила изображение. Мистер Ким стоял на фото среди толпы подле обрушившегося торгового центра.

– Просто похож, – неуверенно сказала Миен.

– Что за шкатулка у него в руках? – пригляделся Ин Хёк.

– Похож везде?

Сора открыла фотографии с остальных крупнейших трагедий Южной Корее, и на каждой из них находился Ким, и везде стоял он со шкатулкой.

– Если мы предположим… – неуверенно заговорила Сора, – что все эти катастрофы были неслучайны…

– Это бред. Это такие трагедии, он не мог их устраивать, – возразил Ин Хек. – Но запросто мог воспользоваться ситуацией. И уже потом притвориться, что их культ имеет какое-то к этому отношение.

Ребята покивали. Эта теория была более логичная.

– Но что значит четверка? – протянула Ю Джин. – Эта цифра кажется очень важной…

– Просто смерть? – пожала плечами Миен.

– Четыре четверки?

– Четыре смерти. Ты сказал, что жертв было четыре. Ты сбежала. Наверное, поэтому он здесь, – ответила Сора.

– С этим надо идти в полицию, – безапелляционно заявил Ин Хек.

Ю Джин покачала головой.

– Моя бабушка…

– Они явно не на курорт приехали, Ю Джин.

– Мне надо подумать.

Они начали собираться, чтобы уйти, только Миен замешкалась, копаясь в своем телефоне.

Ю Джин вернулась домой с больной головой. Слишком много мыслей в голове вертелось, и при этом она понятия не имела, что ей делать. Идти в полицию – поставить жизнь бабушки под угрозу. Сражаться с целым культом? Ну, она все-таки не Джон Уик какой-нибудь. Даже с друзьями у них было ноль шансов победить.

– Ю Джин, к тебе пришли, – бабушкин голос вырвал ее из размышлений, и она послушно отправилась к двери.

На пороге стоял господин Ким.

– Пять минут, – на его лице вновь сияла фирменная добрая улыбка, от которой у Ю Джин пробежали мурашки. Она оглянулась на бабушку, которая тревожно стояла в дверях, после чего улыбнулась ей и сказала, что сейчас вернется.

Едва она прикрыла дверь, как он заговорил:

– Тебе было велено молчать. Залог жизни твоей бабушки в том, что ты будешь молчать.

Ю Джин невольно вздрогнула. Как он узнал?!

– А у моей жизни есть залог? – вызывающе спросила она, пытаясь прикрыть разливающейся страх.

– Мне нужна одна жизнь, тебе выбирать, чья, – хмыкнул он, после чего ушел.

* * *

В школу Ю Джин на следующей день не пошла. И еще через день. И даже через два. Учителя отнеслись с пониманием к «болезни» Ю Джин и не возражали против ее отсутствия. Похоже, они были даже рады от нее избавиться, возраст вовсе не помеха для предубеждений, однако ей уже было все равно.

Друзья, в отличие от учителей, пытались к ней пробиться, но она отказывалась их видеть. А что она им скажет? Ю Джин чувствовала, будто ее песочные часы уже перевернули, и время на исходе.

Каждый день Ин Хек приносил разные полевые цветы и неизменный пирожок пигодя, Сора от него не отставала, только зачем-то оставляла каждый день разные лаки для ногтей. Миен же таскала ей книжки.

Ю Джин не высовывалась из дома и безвольно лежала на кровати, завидуя русалочке, которой удалось обернуться пеной. Где-то в глубине души она знала, что ей нужно подняться и что-то предпринять, но, казалось, ее придавило мощной силой к кровати, и любое сопротивление казалось бессмысленным.

Ее покой нарушали только голоса в голове. Они становились громче, порой переходя на визги. Все больше голоса походили на предсмертные крики. Спала она тоже плохо, ей снились бесконечные, выдуманные ею жертвы Кима. Порой они умоляли о спасении, а порой просили о мести.

Наверняка так бы все и закончилось, если бы в эту ночь она не проснулась ровно в 4:44 утра.

5

04.04.2024

– Пора, – прошептал ей голос на ухо, и Ю Джин открыла глаза.

Было еще темно, и она потянулась к телефону. На экране высветилось время 04:44:44. Сердце понеслось в бешеном ритме, на мгновение Ю Джин была уверена, что сейчас произойдет что-то страшное, однако ничего не изменилось. Секунды сменяли друг друга, и скоро прошла целая минута, делая цифры менее страшными.

Тогда она бросила беглый взгляд на дату, и от неожиданности замерла.

04.04.2024.

Мозг сложил сам собой дату: 04.04.44.

4444

В голове раздалось счастливое хихиканье, словно она была права.

Ю Джин недоверчиво усмехнулась. Да нет… Не может такого быть?

Однако в голове вдруг стала складываться картинка.

Четыре четверки – дата, когда все случится. Дата ее смерти. Дата смерти ее друзей. Дата, когда школа превратится в кровавое месиво.

Ю Джин резко села на кровати, после опустила ноги на пол и решительно подошла к окну. Ухватилась за штору. Открыла ее.

В этот раз ей удалось даже не испугаться. За ее плечом в окне вновь отражалась девушка, черные волосы закрывали лицо, однако пугающий оскал пробивался сквозь пряди.

Ю Джин не отвернулась, продолжая ее разглядывать. И узнала ее: та девушка, которую первой принесли в жертву.

Она открыла строку поиска в телефоне, набрала «вонгви» и прочитала: мстительный дух человека, умершего насильственной смертью. Привязываются к человеку, пока не совершат свою месть.

– Чего ты хочешь? – прошептала она отражению в окне.

Ледяное дыхание коснулось ее уха: «убей или умрешь».

Убить Отброса Кима? Решит ли это ее проблемы?

Ю Джин начала собираться в школу. Как бы то ни было, ей нужно было спасти людей. Если видения вонгви не врали, то погибнет вся школа. Неужели культ и правда был способен на такое? И как они уходят от ответственности? Невозможно же провернуть такое и не оставить следов?

Возможно, было глупо идти туда, где ей пророчилась смерть, но отчего-то хоть какой-то план позволил ей почувствовать себя лучше. Теперь она хотя бы знала, что ей делать. И поэтому впервые за последние недели она даже помыла голову.

Когда она вышла из дома, то нос с носом столкнулась с Миен.

– Ох, – от неожиданности едва не упала та. – Тебя так долго не было в школе, я решила тебя проводить… Вдруг тебе будет легче…

Она удивленно оглядела ее.

– Ты и сама собралась.

– Идем, Миен. Нам предстоит сегодня большая работа.

По дороге Ю Джин разблокировала номера Соры и Ин Хека. Оказалось, что они и писали ей каждый день, пришлось очень долго смахивать уведомления с милыми сообщениями от Ин Хека и угрожающими от Соры. Быстро написав им о встрече в беседке, Ю Джин подумала, что уже давно не чувствовала себя настолько живой.

Школа ее встретила вполне обычным зрелищем: возможно, вонгви удовлетворилась тем, что Ю Джин все поняла?

Друзья уже сидели в беседке. Они не бросились к ней навстречу и выглядели весьма напряженно. Обиделись?

– Беги, – крикнула Сора, и тут же ее ударил возникший рядом с ней взрослый.

Ю Джин невольно отпрянула. Она узнала самых ярых последователей церкви Отброса Кима.

А дальше произошло то, чего, наверное, следовало ожидать.

Миен подтолкнула ее вперед.

– Друзья ждут, – голос ее сделался таким добрым, что не оставалось никаких сомнений, на чьей она стороне.

– Это ты, – изумленно произнесла Ю Джин. – Ты рассказала Отбросу Киму о нашем расследовании…

Она перевелась к ним в школу не случайно, подружилась с Ю Джин неслучайно…

– Конечно, я рассказала об этом отцу Киму, – сказала она и вдруг грустно покачала головой. – Ты не понимаешь. Я бы хотела быть на вашем месте, вы своей жертвой спасете мир… а мне придется продолжать абсолютно никчемную жизнь…

Она вздохнула.

– По крайней мере, я буду знать, что причастна к спасению мира.

– Что ты несешь… – пробормотала Ю Джин, внезапно отчетливо осознавая, почему Миен в ее видениях никогда не выглядела мертвой. Она никогда и не должна была умереть.

– Идем! – подтолкнула она. – Отец Ким нас уже ждет. Он подготовил тебе особенный сюрприз.

Ю Джин ее больше не слушала. Она смотрела в сторону Ин Хека и Соры. Те выглядели больше злыми, чем испуганными. Конечно, они не знали о скорой смерти, и, наверное, не понимали риски. Но было видно, что они готовы сопротивляться.

– После родителей ты, казалось бы, должна была меньше доверять людям, но ты все такая же наивная дурочка, – продолжала разглагольствовать Миен.

– Ой, да заткнись ты.

Думай, Ю Джин, думай…

К горлу друзей уже приставили ножи, отчетливо давая понять, что любые резкие движения будут незамедлительно стоить им жизни. Ю Джин для успокоения коснулась кончиком безымянного пальца канцелярского ножа в рукаве. У нее тоже был особенный сюрприз для Отброса Кима.

Троицу друзей затолкали в пристройку за школой. Ким уже был там, как и три сиденья, которые для них приготовили.

Сора и Ин Хек начали отчаянно сопротивляться, и сразу же получили пару оплеух. Ю Джин накрыло отчаянием. В ее уравнении ей никак не удавалось спасти всех. Если она нападет на Кима, то кто-то из этих двоих может ранить Сору или Ин Хека. Неужели в этот раз она действительно в западне. Ю Джин начала вертеть головой, но тут же получила затрещину.

– Все окна плотно закрыты, дорогая, – нежно сказал Ким.

Окна, может, и были закрыты, однако в затемненных стеклах она все еще видела вонгви. И теперь не одну. Призраков за ее спиной становилось больше. Вот только что они могли?

– Ты моя избранная девочка, – произнес он. – Ты думаешь, я злюсь на тебя за глаз?

Он поднял руку с ножом, постучав по стеклянному глазу краешком. Сора издала звук, будто ее сейчас вырвет.

– Но это маленькая цена за спасения мира.

– Ты убийца, – с отвращением произнесла Ю Джин.

Сможет ли она вызвать полицию, если дотянется до телефона в кармане?

– Некоторые думали так, – произнес он. – Знаешь, где они сейчас?

Его глаза блестели от удовольствия, ему явно не терпелось рассказать, куда делись недовольные.

– Но я не убийца, Ю Джин, – сказал он. – Я – Спаситель. Я – Привратник, защищающий наш мир от скверны. Не все это знают, но такая дата, как сегодня, ослабляет связь между мирами… Четыре четверки, пророчицы смерти, жаждут запустить тьму в наш мир. Тьму, которая будет питаться нашими вечными душами. Настанет настоящий ад на земле, мир погрузится в порок. И смерть больше не будет чем-то таким уж страшным… Однако уже десятилетиями мне удается обмануть этих порочных демонов: мы питаем их выбросами такого мощного горя, что они, жадно обжираясь, не успевают проникнуть в наш мир. Это все я, Привратник, стою у них на пути. Защищаю нас.

Он ласково провел ножом по скуле Ю Джин.

– Поэтому ваши смерти не будут бессмысленны, дорогая. Всплеск такого огромного горя не останется незаметным.

– Не знаю насчет демонов, но души погубленных тобой ждут тебя, – бросила она ему в лицо.

На секунду это рассердило его, однако он быстро взял себя в руки. Резко схватив ее за запястье, он вытянул последнюю защиту Ю Джин, нож, из ее рукава.

– Давай в этот раз без фокусов?

Ю Джин отчаянно проследила, как ее нож падает на пол.

– С кого начнем? – он кивнул в сторону ее друзей. – Предоставляю право выбора тебе.

– Пошел ты, – выплюнула Ю Джин.

Ким покачал головой.

– Не воспринимай это как жертву, ты делаешь им одолжение, ты благословляешь их души на веки вечные.

Ин Хек и Сора отчаянно забились на местах, а Ю Джин хотела перед ними извиниться. Она не хотела с ними дружить, она ни с кем не хотела дружить! Она не хотела, чтобы боли становилось больше.

Ближайший культист к Ин Хеку обнажил его руку и, достав нож, сделал первый порез на коже.

Ю Джин почувствовала, как в ней всколыхнулась тьма, та ли, о которой говорил Ким, или ее собственная. Злость, которая все это время копилась в ней, вдруг переполнила ее через край и выплеснулась наружу.

Прямо со стулом она бросилась на Кима, сбивая его с ног и вонзаясь зубами ему в щеку. Он выронил нож, и тот каким-то чудом застрял рукояткой в полу, оставаясь в нем наподобие пики.

Ю Джин сжала челюсть с силой и откусила кожу, захлебываясь в хлынувшей ей в рот его крови.

– Мразь! Потаскуха! – закричал он, отбрасывая ее в сторону.

Миен, похоже, в приступе безумия захлопала в ладоши. Ю Джин уже успела позабыть о ней.

Двое взрослых бросились на помощь Киму, оставляя Ин Хека и Сору без присмотра, что было ошибкой. Те тут же повторили подвиг Ю Джин, сбивая их с ног. Между ними завязалась короткая драка.

Ю Джин не знала, откуда взяла силы, но вновь смогла подняться. В окне она увидела то самое искаженное в крике и крови отражение, что померещилось ей несколько дней назад.

– Сопротивляйся ты или нет, но вы сегодня умрете, – рявкнул Ким. – Вместе со всей это грязной школой.

Он прижимал уже полностью красный от крови платок к щеке.

– Хватит дурачиться! Убейте их!

Культисты вновь замахнулись ножами, приближая их к шеям обезвреженных друзей.

«Выпусти нас» – провыл ей голос в ухо. Ю Джин вновь повернулась к окну.

Но как?

И вдруг поняла: четыре четверки. День, когда грань между двумя мирами ослабевает. Ей просто нужно создать проводник.

Ю Джин опустила взгляд на нож, торчащий из пола. Проводник – человек на грани жизни и смерти.

Стремительным движением Ю Джин обрушилась на нож грудной клеткой.

Боли она не почувствовала, только увидела, как из нее льется жидкость… Нет, не жидкость… Чернота. Черные длинные волосы выходили из нее, хватая за лодыжки взрослых культистов и роняя их на пол. Те завизжали тоньше, чем девчонки.

Ю Джин так и лежала в раскоряченной позе. Угол обзора позволял ей видеть только всполохи крови и троих мужчин, которых метало по всему помещению до тех пор, пока они не упали бездыханными телами.

Последнее, что она увидела, это как женщина опустилась на землю, лицом к лицу Соры, подползла к ней по-паучьи, ухмыльнулась ей в лицо улыбкой от уха до уха, а потом резко дыхнула на нее дыханием смерти, и Ю Джин упала в темноту.

Когда Ю Джин пришла в себя: Ин Хек и Сора тащили ее подальше от подсобки, взвалив на себя. Первым делом она опустила взгляд на рану, однако никакой раны не оказалось, только разорванная школьная форма.

– Нужно спасти школу – пробормотала Ю Джин. – Вывести всех из школы. Срочно.

К счастью, друзьям повторять дважды не пришлось. Сора метнулась к школе, чтобы активировать пожарную сигнализацию.

Ю Джин подняла взгляд на Ин Хека, а он посмотрел на нее. Потом они медленно потянулись друг к другу, пока их губы не встретились.

Теперь у нее был ее первый поцелуй.

* * *

Спустя несколько дней подле дома ее ждала Миен, бесследно исчезнувшая после прошедших событий. Ю Джин поразилась тому, насколько она изменилась: она стояла, распрямив спину, почти скучающе. Миен была настоящим человеком-хамелеоном.

В руках у нее был ярко-розовый чемодан.

Ю Джин собиралась пройти мимо, когда Миен сказала:

– Теперь весь мир погрузится в хаос.

Ю Джин аж передернуло. – Ой, да заткнись ты, – раздраженно кинула она.

Миен пожала плечами.

– Я пришла сказать тебе «до свидания», – по ее губам расползлась полубезумная улыбка. – И чтобы ты знала: отец Ким – лишь верхушка айсберга.

Мурашки пробежали по коже Ю Джин.

– Я не умерла уже дважды, – холодно ответила она. – И не планирую умирать в третий.

Ю Джин зашла в дом и захлопнула за собой дверь. Вопреки собственному заявлению, она почувствовала, как живот скрутило от холодного ужаса.

Было ли самое страшное уже позади? Или то, что впереди, будет еще страшнее?

Мара Гааг

Комната отдыха

Я люблю работать ночью.

На студентов это наводит суеверный страх. Да что там, в начале карьеры я сам коллекционировал байки о моргах. Потом перестал. Те из нас, кто в профессии остается – а я здесь работаю без малого сорок лет – начинают иначе относиться к смерти. Мертвецы не лгут, в отличие от живых людей. Они безопасны. К этому привыкаешь. Так же, как к тишине, ровному свету холодных ламп и к раскрывающейся шаг за шагом истинной картине того, что случилось с человеком, который лежит перед тобой на столе.

Все конечно. Никаких суеверий. В моем возрасте это скорее успокаивает, чем пугает.

Случается здесь, конечно, всякое. Не всегда тихо и мирно. Но случаи настолько редки, что действительно превращаются со временем в байки.

Рука у меня твердая, несмотря на возраст, да и новичков есть, чему поучить. Коллеги шутят, что я не ухожу на пенсию, потому что решил ничего не менять в постоянном окружении. Мол, из морга сразу на кладбище.

У танатологов специфическое чувство юмора. Мы профессионально циничны.

Я сделал себе кофе и включил музыку. Это такой ритуал, чтобы настроиться на работу и отключить любые зачатки эмпатического переживания. В судебно-медицинском морге без этого никак. Кофе – топливо для тела, музыка – для мозга. Сегодня концерт для фортепиано с оркестром ля минор Грига – прекрасно. А вот кофе кислит. Надо будет напомнить младшему коллеге, чтобы почистил кофеварку. Сам я во внутренности этого электронного монстра не полезу. Умею только на кнопки нажимать, и то запомнил порядок не сразу.

Фортепианные аккорды заполнили коридор и полились в секционную. Мне нравится, как музыка звучит здесь, иначе, чем в наушниках или дома. Может, все дело в стенах и плитке. Они делают звуки холоднее, отстраненнее. Это отлично настраивает на работу.

Сегодня на моем столе девушка. Неизвестная, документов нет, приблизительный возраст около двадцати пяти. Смерть насильственная – других к нам не привозят. Пока я настраивал свет и готовил инструменты, задел бедром край стола – бывает. Руки у меня, может, и твердые, а вот походка уже старческая. Белая кисть девушки соскользнула с поверхности и повисла. Пальцы скрючены, прямой только указательный. Как будто она хотела что-то мне показать. Я вернул кисть на место.

При первичном осмотре меня посетило странное ощущение, будто я ее уже видел. Но это невозможно. Город у нас небольшой, и если бы покойную знал я – узнали бы и те, кто заполнял бумаги. На всякий случай я проверил записи еще раз. Нет, все верно – неизвестная. И все же черты лица, и даже маленькая родинка на носу, симметрично расположившаяся между латеральных ножек хрящей – необычно, как нарочно нарисованная – были мне знакомы.

Я вписал эту особенность в особые приметы. Добавил и заметный шрам между третьим и шестым ребром – порез серьезный, глубокий, но нет следов от медицинского шва. Снова накрыло дежавю. Как будто я о таком уже думал.

Надеюсь, это не первые признаки проблем с памятью. Предрасположенности к Альцгеймеру у меня нет. Для профилактики я много читаю, хожу пешком и регулярно обследуюсь. Никаких вредных привычек, кроме пристрастия к кофеину. Это профессиональное, ведь я часто работаю по ночам. И постоянно слушаю классику – медицинских подтверждений тому, что сложные гармонии повышают активность мозга, нет, но я чувствую себя бодрее. Эффект плацебо никто не отменял.

Я сделал Грига погромче и приступил к работе. Не спешил, вся ночь впереди. Если закончу около пяти утра – полюбуюсь на рассвет. Осень в этом году выдалась красивая, теплая и безветренная. На аллее, вдоль которой я обычно хожу домой, небывало долго держится бронзовая листва. Первые солнечные лучи на ней чудо как хороши – и это на последней октябрьской неделе, в наших-то широтах.

Для такого количества ран покойная выглядела на редкость умиротворенно. Несколько глубоких ножевых. На лбу и правой скуле ожог до самого уха, часть волос тоже сгорела. Множество гематом и ссадин. А она будто улыбалась краем губ. Почти незаметно, неопределенно. Как Джоконда – почему-то подумал я. Хранительница тайны.

По крайней мере одну ее загадку я способен раскрыть.

Я фиксировал по очереди каждое повреждение, не упуская деталей. Полностью погрузился в работу, отключившись от эмоций и посторонних мыслей. Расследовать преступления и искать виновных – задача других людей. Мы, судмедэксперты, рассказываем историю смерти изнутри.

Два перерыва на кофе (по-прежнему кислого), несколько фортепианных концертов – и эта история готова. Смертельная рана – та, что в шею. Быстрая потеря крови. Убийца бил хаотично, без плана. Вероятно, потому, что она защищалась – костяшки пальцев разбиты, на предплечье скользящий порез.

Труп пытались сжечь. Гематомы на лодыжках посмертные – тащили за ноги.

Я убрал инструменты и накрыл тело. В холодильную камеру через пару часов его отправит сменщик. Мне же еще предстояло заполнить документы по вскрытию.

Попросил умную колонку включить Моцарта и забрал ее с собой в кабинет. Мне нравятся современные гаджеты, все эти мобильные и беспроводные устройства. Одна кнопка и голосовые команды. Надо поинтересоваться у студентов, не придумали ли еще кофемашину, которая понимает речь. Чтобы не отвлекаться на комбинации кнопок, когда хочешь между делом выпить кофе.

Из колонки лилась симфония № 40, соль минор. Под стук клавиатуры она почему-то убаюкивала. Я закончил с отчетом и нажал «распечатать», но принтер замигал красной лампочкой. Бумага закончилась. Я поискал в столе, не нашел. Придется идти за новой упаковкой.

Здание, в котором находится наше отделение судмедэкспертизы, старое. Помещений мало, все заняты под соответствующие нужды – моечная, автоклавная, архив, душевая. Поэтому канцелярские расходники лежат на посту охраны. Охранник, конечно, спал, соорудив себе импровизированную раскладушку из двух расшатанных компьютерных кресел. Так храпел, что я решил порекомендовать ему наведаться к эндокринологу. Но будить не стал. Протиснулся боком к стеллажам, на которых лежали пачки с бумагой, взял одну, стараясь не шуршать, и собирался уже вернуться в кабинет, когда боковым зрением зацепил движение на одном из мониторов.

Камеры в секционную нам поставили недавно. После одного случая в городском морге, о котором и рассказывать-то мерзко. Лишнее подтверждение тому, что с моей клиентурой куда безопаснее, чем с живыми людьми. Никто не должен был двигаться в секционной – ведь кроме меня и храпящего охранника – в здании ни души.

Я развернулся к экрану. Если не почудилось – надо будить спящего. Мало ли, какие ненормальные решили поглазеть на труп в пять утра. Давно говорю коллегам, что окно в душевой надо заменить. Рама совсем старая, выбить ее – пара пустяков для какого-нибудь подростка, вдохновленного на подвиги банкой пива.

Но нет, в секционной все было неподвижно. Почудилось все-таки, или насекомое мимо камеры пролетело – бывает, даже воробьи пробираются по вентиляции. Выдохнув, я пробрался к выходу из пультовой, чудом ничего не задев и не разбудив охранника. Не стоит беспокоить человека по пустякам.

Пока ждал, что принтер выдаст стопку листов, чуть не поддался слабости вызвать такси. Очень тянуло в сон – все из-за кислого кофе, обычно за рабочую ночь я выпиваю чашек пять, сегодня больше трех не смог. Невкусно. Но я взял себя в руки: пешие прогулки перед сном необходимы. Оделся, нашел в портфеле ключи. От работы и от квартиры у меня висят на одной связке, а еще на ней брелок с головой Анубиса – сын подарил, у него тоже специфическое чувство юмора. Он, к слову, пошел в юристы.

Когда я проходил мимо секционной, все-таки заглянул внутрь. Ведь тело осталось на столе, и, если в помещении птица – лучше самому убрать в холодильную камеру. А с крылатым вредителем пусть молодой сменщик разбирается, я их не люблю.

Птиц я не увидел. Но и тела девушки тоже. Только свисала криво со стола простыня, которой я ее накрыл, чтобы спрятать наготу.

Мозг подсунул объяснение: может, я все-таки задремал и не услышал, как пришел сменщик? Поэтому тело уже в холодильнике, а мне все-таки стоит вызвать такси до дома. Я постарался успокоиться и двинулся в сторону выхода.

Но до пультовой дойти не успел, шум со стороны архива заставил замереть на месте. Что-то упало с полки, а потом зашуршал пакет.

Охраннику на полках с вещдоками искать нечего. Моему сменщику тоже. Полиция без предварительного созвона за ними не приезжает – сначала нужно заполнить и подписать кучу документов. Дежурил сегодня я, но мне никто не звонил. Следовало дойти до охраны и вызвать полицию самому. Кому вообще нужны снятые с мертвых тел вещи? Разве что убийце, который хочет скрыть улики? Или это все-таки как-то связано с исчезновением тела?

Я вдруг понял, что, если не выясню все прямо сейчас, рискую схватить инсульт. Я не из пугливых, но в моей профессии привыкаешь к тишине и порядку. И чем старше становишься, тем болезненнее воспринимаешь нарушение и того, и другого. Сложно сказать, что мной двигало.

Со странным предчувствием, что совершаю ошибку, я шагнул и дернул на себя дверь архива.

Девушка обернулась. Та же самая девушка и в то же время не та хотя бы потому, что очевидно была жива. Родинка на кончике носа. Темные кудри, сбитые в воронье гнездо слипшейся кровью и последствиями ожога. Нагота, которую она даже не попыталась прикрыть, увидев меня.

Стремительно затягивающиеся разрезы на ее груди и животе.

Пока одна часть меня с профессиональной холодностью отмечала невероятную скорость заживления, другая, более эмоциональная, билась в панике от невозможности поверить глазам. Она не может ни ходить, ни дышать, ведь я вытащил из ее груди легкие и сердце.

Я не верю в сверхъестественное. Не допускаю и тени сомнения, что смерть – это конец. Но как же легко сейчас мое сознание приняло тот очевидный факт, что это именно она. Та же самая.

– На этот раз ты меня поймал, – сказала девушка и беззащитно улыбнулась. – Как же я неосторожна.

Самая безумная мысль, которая пришла мне в голову – в этом фамильярном «ты» не было ничего предосудительного. Как и в отсутствии какого-либо смущения по поводу отсутствия на ней одежды. То, что еще час назад я разрезал ее кожу и мышцы, распилил ребра, достал из нее все органы, взвесил и задокументировал, а теперь она стояла напротив меня и улыбалась, делало ужас и немыслимость ситуации какими-то сакральными. И если бы сейчас рядом с девушкой появилась сама смерть, какой ее рисовали на старых гравюрах, – в мантии и с косой наперевес – и велела бы следовать прямо в чистилище, я бы без колебаний послушался.

Возможно – подумал я еще, и эта мысль прозвучала в голове как проблеск надежды – я действительно уснул за отчетом, или все же меня настиг инсульт, и сейчас я вижу коматозный сон.

Но я врач. И поэтому точно знал, что не сплю. Как бы ни хотелось в это поверить. Нужно позвать на помощь. Чтобы пришел кто-то еще, сломал своим присутствием это чувство нереальности.

– У тебя много вопросов, понимаю, – продолжила говорить она. И уже не столько страх и абсурдность происходящего, а исходящая от нее уязвимость и ощущение странной связи между нами не давали мне хоть что-нибудь предпринять. – Если не будешь шуметь, я все тебе расскажу. Кто я и почему я здесь.

Я нашел в себе силы кивнуть. Появившаяся эмоция была противоречивой: еще секунду назад я собирался звать подмогу, а сейчас испугался, что кто-то помешает. Потому что передо мной была тайна, которую хотелось разгадать. Даже не так. Тайна тайн. Величайшая загадка, которой должно быть объяснение. И я хотел узнать его первым.

Как будто снова стал студентом, которому предстояло записать первую, настоящую историю чьей-то смерти.

– Здесь так прохладно и тихо, – произнесла она, словно пытаясь меня успокоить. – Самое подходящее место для отдыха. И музыка, которую ты слушаешь, мне нравится. В прошлый раз точно был Чайковский, помню. А в этот не узнала композитора.

– Эдвард Григ, – ответил я. Насколько сюрреалистично, что я обсуждаю с ожившим трупом классическую музыку? Она сказала – Чайковский. Ровно семь дней назад, в прошлую среду, я слушал «Орлеанскую деву». И – теперь я вспомнил, это было похоже на дежавю – на секционном столе была она. Та же самая девушка. Только причина смерти другая – асфиксия. Синяки на шее, плечах и спине. Вода в легких, отек гортани, разорванная трахея. Ее топили и душили. Я записал это в отчете. Неизвестная, около двадцати пяти.

Записал, но почему-то забыл, и вспомнил только сейчас.

Девушка смотрела на меня и обезоруживающе улыбалась. Загадочно, краем губ. Как на картине Да Винчи.

– До прихода сменщика около часа, – зачем-то сказал ей я. Предупредил, защищая то ли себя, то ли ее.

– Тогда не стоит тянуть, – она повернулась к полке с контейнерами, в которых хранились вещи покойных. – Мне нужно найти свою одежду. Не могу же я выйти отсюда голышом.

Я подошел ближе. Думал, что от переживаемого шока ноги будут дрожать или закружится голова, но движения получились уверенными. Помог ей найти пакет. Она достала из него свои джинсы и футболку. Развернула, поморщилась – одежда была жесткой от пропитавшей ткань крови, а футболка из-за прожженных дыр и ударов ножом превратилась в грязные лоскуты.

Я нашел другой контейнер. Вещи, снятые с женщины, которую привезли вчера. Причина смерти – отравление, вот только оказалось, что не насильственное, а случайное. Не выявленная вовремя аллергия. Анафилактический шок. Не наша компетенция. Тело все еще в холодильнике и ждет, когда его перевезут в другой морг. В любом случае, этой девушке одежда нужнее, чем той. О том, как буду объяснять пропажу пакета начальству, я даже не думал. Это сейчас казалось незначительным.

Девушка приняла у меня из рук красное платье на тонких бретелях, критично осмотрела, но все же надела на себя. От обуви отказалась:

– Босиком удобнее. Я привыкла.

Она первой вышла из архива. Осторожно огляделась, потом шагнула в коридор.

– Где точно нет наблюдения?

– Камеры только в секционной, – покорно ответил я и последовал за ней в сторону душевой. Кажется, она знала план здания. И то, что ручка на двери в душевую заедает. Чтобы открыть, нужно сначала потянуть вверх, а потом на себя. – Но они не записывают, так что переживать не о чем.

– Хорошо, – она прислонилась к холодному кафелю на стене и прикрыла глаза. – Но лучше все-таки здесь.

– Окно, – догадался я. – Через него ты сможешь уйти, никем не замеченной.

– Да.

Я взглянул в сторону закрашенных бежевой краской стекол в потрескавшейся раме. Всегда думал, что окно в душевой не только бесполезно, но и опасно – ведь кто-то может забраться через него в здание с улицы.

Но вариант, что кто-то, наоборот, может тайно покинуть морг через него, мне даже в голову не приходил. До сегодняшнего утра.

Я щелкнул выключателем, под потолком загудела и тускло загорелась лампа. Девушка болезненно прищурилась от света, но я не мог заставить себя его погасить – боялся в сумраке выпустить из поля зрения открывшееся мне чудо.

– Твои разрезы одинаково точны год от года, – моя собеседница провела пальцем по грудинноключичной мышце, отмечая едва заметный уже рубец. – До миллиметра, каждый раз.

– Что ты имеешь в виду? – переспросил я. – Что значит год от года?

Девушка усмехнулась. Опустилась на пол, поджав ноги. Я, как под гипнозом, сделал тоже самое, сел напротив.

– Для начала я должна извиниться. С моей стороны было не очень честно выбрать тебя и использовать в своих целях столько лет. Но, признаюсь, после твоей работы я прихожу в себя гораздо быстрее. Первые разы восстановление было долгим и мучительным. А с тобой иначе. Сам видишь, – она оттянула лямку платья, демонстрируя почти гладкую кожу там, где еще недавно был рубец. – Ты аккуратен. Внимателен. Не допускаешь ошибок. Благодаря тебе я не испытываю боли.

– Но ведь ты была мертва! – вырвалось у меня. – Там, на столе!

– Была пару часов, – кивнула она и умолкла, видимо, ожидая от меня каких-то еще вопросов, но я не смог произнести ни слова.

Тогда она прикрыла глаза и продолжила:

– Ты наверняка замечал, что каждый раз в октябре это место становится немного другим. Чуть больше… – она помедлила, подбирая верное слово, – потусторонним. Время замедляется. Постоянно хочется спать, внимание рассеивается. Здесь холодно, но холод почти не ощущается, кожа как будто теряет способность его ощущать. Начинаешь думать о странных вещах. Иногда на грани сумасшествия. Но ничего не происходит. Все словно растушевывается, теряет контуры. Как на картине какого-нибудь импрессиониста, рисующего только оттенками серого.

Я неуверенно кивнул. Хотя, признаться, в последние годы одолевающие меня по осени апатию и чудаковатые мысли списывал на возраст.

– А еще иногда чувствуешь и видишь странное. Людей. Собак. Пахнет гвоздикой.

Я снова кивнул. Действительно, с началом октября в коридорах стоял слабый, но удушливый запах гвоздики. Я решил, что это мазь от артрита, который с приходом ночных холодов одолевает кого-то из коллег-ровесников, поэтому тактично молчал. Что до собак – буквально на позапрошлой неделе к нам и правда ворвался огромный черный пес, попытался разнести пультовую. Сам я происшествия не застал, но сменщик не один вечер увлеченно рассказывал о том, как прятался со сторожем в кабинете и вызывал службу отлова животных. И повторял через слово, что собака определенно была бешеная, бросалась на стены и двери. А еще пыталась прорваться к холодильным камерам. Я предположил, что там могло быть тело ее хозяина, но никто не воспринял эту версию всерьез.

Девушка открыла глаза и теперь внимательно следила за мной, словно считывая с лица мысли. Ей было важно, чтобы я вспоминал и верил. Кажется, она тоже чувствовала эту странную связь между нами. И хотела, чтоб я узнал, откуда эта связь взялась.

– Все потому, – сказала она, – что я оставила тут печать. Чтобы каждый раз возвращаться именно сюда.

– Печать? – не понял я.

– Колдовской знак. Что-то вроде замка, ключ к которому – я сама.

– Колдовской? – слишком громко переспросил я, и моя собеседница, прыснув от смеха, совсем как обычная девушка, приложила палец к губам: будь тише. Я пристыженно умолк.

– Видишь ли, – с некоторым высокомерием сказала она, – я ведьма. Мертвая ведьма, которая возвращается в этот мир только раз в год, в октябре.

Я мотнул головой, выражая недоумение. Сначала оживший труп, теперь колдовство. Происходящее становилось все более и более странным. Похожим на галлюцинацию. Настолько, что я ощутил дурноту и головокружение, как от резкого выброса адреналина.

– Будет справедливо, если, выслушав мою историю, ты сам решишь, может ли так продолжаться дальше, – она сложила руки на груди, и снова стала выглядеть так беззащитно, что я, сам того не желая, захотел поверить всем ее словам. – Печать я спрятала в прозекторской, под обшивкой стены, у самого входа. Если ты не захочешь, чтобы я снова возвращалась сюда, просто достань ее и отнеси в другое место.

– И тогда ты окажешься там, а не здесь, после… – я хотел сказать «смерти», но по отношению к уже мертвой, по ее же собственному признанию (и моему, как оказалось, неоднократному заключению), это прозвучало бы странно.

– Именно так. Тебе решать, останется ли это место моей… комнатой отдыха.

– Значит, ты мертвая ведьма. Которая оживает раз в году, и которую каждый раз кто-то убивает. Но кто и зачем? И что происходит потом? Что это за сила, способная поднять на ноги не просто после насильственной смерти, но и после аутопсии?

Вопросы посыпались из меня, замолчать стоило усилий. Странное свойство сознания в состоянии шока, то ступор, то неудержимый словесный поток. Но ей понравилось – улыбка Джоконды снова заиграла на заметно порозовевших губах:

– Что ты знаешь о сегодняшнем дне и следующей за ним ночи?

– Тридцать первое октября.

– Именно. Велесова ночь. Он же Самайн. Он же Хэллоуин. День мертвых. Ночь, когда грань между Явью и Навью истончается настолько, что пересечь ее может почти любой. Что с одной стороны, что с другой.

– Это же просто фольклор, – начал я, но осекся, ведь ожившее подтверждение этих слов было прямо передо мной. – Ты сказала «почти»… Значит, есть условия. Иначе каждый из моих подопечных, – я махнул рукой в сторону, где находилась секционная, – выбирался бы этой ночью из холодильника и отправлялся, скажем, навещать родных. Все дело в колдовстве?

– Не только, – она дотронулась пальцами до своих ребер, как мне показалось, неосознанно. Я вспомнил о шраме между третьим и шестым. – Все дело в невыполненной задаче. С ведьм спрос всегда больше. Если людям прощаются совершенные при жизни ошибки, то нам… Конечно, зависит и от масштабов ошибки тоже.

Она умолкла и замерла неподвижно. Словно уснула с открытыми глазами, или снова стала мертва. Молчание затянулось, только капал душ за дверцей кабинки.

– И какова твоя ошибка? – не выдержал я.

– Я позволила кое-кому остаться в этом мире. Тому, кто причиняет очень много зла. И теперь каждый октябрь я возвращаюсь в мир живых, чтобы изгнать его отсюда. У меня есть время до Велесовой ночи. С тридцать первого октября на первое ноября. Потом, если не удастся, все повторится сначала. Я вернусь. Буду сражаться с ним. И умирать.

– Сколько раз это случалось с тобой?

– Много. Я сбилась со счета.

– Неужели твой противник так силен, что нет никакого способа его победить?

Она отвела взгляд:

– Скажи, ты ведь женат? На твоем безымянном пальце кольцо. Не снимаешь даже когда работаешь, я много раз замечала его под перчаткой.

– Вдовец, – поправил я. – Вот уже четыре года как.

– Ты веришь, что вы снова будете вместе после твоей смерти? Не важно, в раю ли, в аду, в другом мире или следующей жизни.

– Я не религиозен. Верить в то, что мы снова можем быть вместе, я никогда не решался. Это было бы слишком…

– Обнадеживающе?

Я поджал губы.

– Но ведь ты хотел бы этого?

– Конечно. Я скучаю по ней.

– А что, если бы тебе пришлось встретить ее снова, но при этом знать, что ты должен ее убить? Не просто убить, уничтожить ее душу или то, что от нее осталось. Ты бы смог?

Я покачал головой. Девушка сникла, и тоску, отразившуюся на ее лице, я, кажется, прочувствовал сам – заразно безнадежную, отчаянную.

– Вот и я не могу. Ведь мой противник – самый дорогой мне человек.

Снова повисла пауза, на этот раз такая длинная, что показалась бесконечной. Секунды тянулись и тянулись. Я ждал, вода в душе капала, лампа под потолком монотонно гудела. Девушка словно собиралась с силами, чтобы начать говорить, и я подмечал, как взволнованно она задышала, готовясь открыть мне свою историю. Ту, что обесценит все те, которые писал о ней я, составляя отчеты о смерти.

Закрашенное краской окно медленно светлело – занимался рассвет.

Наконец она снова заговорила:

– Первый раз он убил меня ударом в сердце, – пальцы снова коснулись ребер, спрятанного под красной тканью платья шрама. – В ночь с тридцать первого октября на первое ноября. Дальше была темнота длиной почти в год. Потом я очнулась прямо на собственной могиле. Я просто лежала на земле, и раз за разом перечитывала свое имя и даты на надгробии, пока меня не нашел кладбищенский сторож. Он велел убираться, но я ничего не понимала, боялась шевельнуться, ведь точно знала, что уже умерла. Тогда он поднял меня за шиворот и вытолкал за пределы кладбища. Я едва переставляла ноги, как будто они отнялись от того, что я ими долго не пользовалась, и сторож решил, что я, вероятно, не в себе от горя по кому-то из усопших. Или бродяжка, перебравшая с алкоголем и решившая заночевать в тихом месте. Спустя пару часов мне стало плохо, начались судороги. Я смогла доковылять до каких-то гаражей, спряталась за ними в куче палой листвы. Мучительно больно выворачивало наизнанку, словно мое тело отторгало внутренности. Позже я поняла, что это действительно так. Каждый раз воскрешение строит меня заново, заменяет поврежденные органы. Только этот шрам, от первой смерти, всегда остается на месте. Как напоминание, почему это со мной происходит. Поэтому мне и нужен ты, – девушка бросила на меня быстрый взгляд из-под ресниц, – чтобы облегчить этот процесс. Твоя хирургическая точность избавляет меня от страдания.

– Это невероятно, – сказал я. – Такой регенерации нет ни у одного живого существа в природе. Разве что беспозвоночные, гидры или губки, но чтобы человек… Слишком сложный организм. Это против всех законов жизни.

– Но что мы знаем о жизни? – возразила она. – На самом деле только то, что можем пощупать. Рассмотреть, вскрыть, разложить на детали. Не больше того…

Что-то глухо ударилось в стекло. От неожиданности я вскочил на ноги.

– Это дрозд, – моя собеседница медленно встала, подошла к окну и потянула за ручку. Старая рама натужно скрипнула, задрожала, но распахнулась. Черная птица вспорхнула с карниза, несколько секунд ошалело махала крыльями, зависнув на одном месте, а потом взмыла вверх. – Птицы беспокоятся, потому что чувствуют меня. Я ведь вроде как не на месте. Но это ничего. Скоро меня снова не станет.

– Вдруг в этот раз все будет иначе? – вырвалось у меня.

Она снова улыбнулась мне, как старому другу:

– Давай оставим окно открытым. И, пожалуйста, выключи свет. У меня все еще болят глаза от него.

Я послушался. Дошел до выключателя, щелкнул им, а потом вернулся на прежнее место, ожидая продолжения рассказа. Рассветные лучи сумрачно освещали душевую, но я все равно замечал, как буквально оживает на глазах девушка – ее волосы отросли и рассыпались темными кудрями по плечам, да и двигалась она уже не так неуклюже, как полчаса назад.

– Почему он убил тебя? – спросил я, не желая затягивать паузу. Внутри нарастало давно забытое, как в детстве, щекочущее азартной тревогой ощущение, что кто-то сейчас помешает нам, и я так и не узнаю всех тайн. – За что? Ты сказала, что это близкий человек, как же так вышло? И почему он продолжает тебя убивать снова и снова?

Она оперлась руками о подоконник и с заметным наслаждением вдохнула воздух с улицы. Стайка черных дроздов засела в кустах неподалеку и внимательно за ней наблюдала. Я тоже наблюдал и думал: каково это – знать, что следующей ночью ты скорее всего перестанешь дышать? Не когда-нибудь, ведь все так или иначе смертны, а с ужасающей определенностью?

– Люди всегда хотят получить больше, чем им положено. Мы были счастливой парой. Близкими не только благодаря взаимным чувствам, но и взглядам на мир. Мы оба родились с особым даром. Мне этого было достаточно. Ему – нет. А потом…

Она говорила и прикасалась к себе в тех местах, где смертельные раны обрывали раз за разом жизнь. Я смотрел и вспоминал каждую из них, каждое вскрытие, три или четыре раза за октябрь, много лет подряд. Эта история выстраивалась передо мной, переплетаясь с проснувшимися воспоминаниями о ней на секционном столе.

– Так ли хорошо знать все о жизни и о мире? Вот что я спрашиваю себя каждый раз, когда оказываюсь здесь снова. Он хотел обладать знаниями. Ведь это значит иметь власть. И я согласилась призвать демона, который ответит на все наши вопросы. Мы сделали это в ночь тридцать первого октября, когда границы реальности становятся зыбкими. Сделали по всем правилам, использовали защитный круг из соли и священный огонь. Демон явился и заговорил с нами. Он был любопытен, даже больше, чем мой возлюбленный. Они долго говорили, расспрашивали друг друга. Я проводила ритуал. Потеряла бдительность всего на секунду. Но это было ошибкой. Мой спутник, завороженный беседой с потусторонним существом, нарушил соляную границу. Не знаю, нарочно или случайно. Теперь никогда не узнаю.

– И что произошло? – у меня пересохло в горле.

– Демон вселился в него. Захватил тело и разум. Я бросилась к нему с ритуальным кинжалом, начала читать изгоняющее заклинание. Но не смогла ударить. Ведь тогда я убила бы не только демона, но и своего любимого. Поэтому он ударил меня. Отнял кинжал и воткнул мне прямо в сердце. Потом просто смотрел, как я умираю. Наслаждался этим. Демоны питаются болью и страданиями. Люди иногда тоже.

В горле пересохло, и я нервно сглотнул:

– А потом ты вернулась в следующем октябре.

– Да. Он убил меня снова. Но я опять вернулась. И так раз за разом. Обычно у меня бывает три или четыре попытки. В этом году, сегодня – последняя. Каждый раз, как я подбираюсь близко, я вижу его глаза. И проигрываю. Потому что не уверена, кого вижу перед собой – демона или того, с кем делила дом и постель.

– Неужели ты все еще любишь его? После всего, что он с тобой сотворил?

– Самое страшное в том, что я действительно не знаю, кто из них теперь наносит смертельный удар. Зато знаю, сколько зла они творят, объединившись. Все эти пропавшие дети. Мертвые женщины, чьих убийц никогда не арестует полиция. Я не единственная жертва на твоем столе, которая погибла от его руки. Он умен. Хорошо заметает следы. Прячется на виду. Его никто не заподозрит. Только я знаю, кто он на самом деле. А теперь и ты…

Она повернула лицо к открытому окну. Прежде, чем сделать то же самое, я заметил, как резко расширились ее зрачки.

Человек стоял за окном. Смотрел прямо на нас и улыбался. Улыбка была жуткой, настолько холодной и неподвижной, что меня прошиб пот. Так улыбаются те, кто уверен в своей безнаказанности. В своей силе.

Самое страшное в том, что я узнал его. Лицо, то и дело мелькающее в городских газетах и на телеканалах. Известный человек, меценат и всеобщий любимец – если бы не тот факт, что сейчас он стоял в совершенно неподходящем месте с абсолютно ненормальным выражением лица, я бы не поверил в его причастность даже с учетом всего происходящего.

– Ты идешь, дорогая? – буднично спросил он, не переставая улыбаться. – Доктор, вы ведь отпустите мою жену?

Девушка медленно поднялась на ноги. Они смотрели друг на друга, не моргая, и я буквально кожей чувствовал натянувшееся между ними напряжение, прочную нить, сотканную из сложных чувств. Сложно сказать, что двигало мной в этот момент, может, это был спонтанный укол ревности от того, что кто-то третий вмешался в нашу таинственную историю, или отеческое желание защитить ту, что была так уязвима передо мной, злость и непонимание того, как можно раз за разом делать больно кому-то близкому, кого когда-то любил.

Но я тоже встал и заслонил девушку собой.

Одним прыжком ее противник оказался на подоконнике. Занес руку для удара, метя в меня, но девушка отбила, выбросив наперерез свою. Ее плечо оказалось у самого моего лица, я чувствовал тепло, идущее от кожи.

– Не трогай его, – тихо сказала она. – Незачем. Я сотру ему память, как обычно. А потом уйду с тобой, и мы продолжим в другом месте. Не здесь.

– Только с условием, если ты больше не окажешься под его скальпелем. Я ревную. Потому что причинять тебе боль могу только я.

Я хотел что-то сказать, но не смог. Слова закипели в горле, но как будто превратились в пар, от которого я едва не задохнулся.

Человек спрыгнул с подоконника обратно на землю и замер в ожидании. Девушка же развернулась ко мне. Приложила руку ко лбу – пальцы были горячими, будто у нее поднялась высокая температура – и торопливо зашептала:

– Я не стану стирать тебе память. Но, пожалуйста, сделай то, о чем он говорит. Убери печать. Мы больше не увидимся. И тогда он не тронет тебя. Обещаю.

Я молчал. Давно забытые эмоции клокотали во мне. Все то, что я, как считал, оставил в прошлом за возрастом и накопленным жизненным опытом. То, что глушило во мне боль собственных потерь и смиряло с неизбежностью конца.

– Прощай, – прошептала она. Улыбнулась легко, краем губ. А потом легко перемахнула через подоконник. Пару секунд я видел ее силуэт, темный в контуре солнечных лучей, ставших неожиданно яркими. Взъерошенные кудри, развевающиеся полы красного платья. В следующее мгновение она исчезла. Как и тот, кто пришел за ней.

Я не уверен, сколько времени простоял, не отводя взгляда от распахнутого окна. Скрипнула дверь, и из оцепенения меня вывел голос молодого коллеги, моего сменщика:

– Что вы здесь делаете? Охранник сказал, вы вроде как ушли домой. Нормально себя чувствуете? Что-то случилось?

Я покачал головой. Сменщик вошел в душевую, огляделся. Резким движением закрыл окно и запер на задвижку:

– Давно пора его убрать отсюда, правда? Заложить и дело с концом. Пусть лучше поставят новую вентиляцию.

Я промолчал. Позволил вывести себя в коридор. В кабинете опустился на стул.

– Может, кофе? – нерешительно спросил сменщик.

– Да, пожалуйста, – ответил я, чувствуя благодарность за то, что он не стал расспрашивать о том, что я забыл в душевой. – И что-то нужно сделать с этой машинкой. Кофе сильно кислит.

– Фильтр поменять, да, – согласился коллега, обрадованный моей вменяемостью. – Я мигом. Потом вызову вам такси. А хотите, заодно покажу, как менять фильтры? Это легко, пару минут занимает…

– Кажется, я забыл кое-что в секционной, – перебил я невпопад. – Сейчас вернусь.

Коридор наполнял запах гвоздики. Душный и пряный, он вел меня, как нить Ариадны, к нужному месту. В прорехе между стеновыми панелями, прямо у дверного косяка, я нашел маленький холщевый мешочек. Весь расписанный странными символами, грубо нарисованными темно-красной краской. Кровью, понял я почти сразу. Внутри перекатывались мелкие предметы, что-то укололо мне палец сквозь ткань. Открывать мешочек я не стал.

– Сейчас будет кофе! – окликнул меня коллега из коридора. – А такси через пятнадцать минут!

– Уже иду, – отозвался я. Сжал мешочек в руках, и в тот же миг почувствовал, что на меня смотрят.

Я поднял глаза и остолбенел. Секционная была полна людей, и все они молча наблюдали за мной.

Здесь были те, кого я хорошо помнил, недавние или со сложной историей смерти. Были и те, кто не задержался в моих мыслях, но глядя на них я точно знал, что касался когда-то скальпелем их тел. Женщины, мужчины и дети, и в выражении их лиц не было ни угрозы, ни осуждения – они просто смотрели, как будто чего-то ждали.

Среди них есть его жертвы, понял я. Человека, который впустил в себя демона, чтобы питаться чужой болью. Того, кого она пытается остановить.

Пальцы разжались, и я уронил мешочек. Призраки тут же растворились в воздухе.

Велесова ночь, так она сказала. Самайн. Время, когда граница между жизнью и смертью становится зыбкой. Эта секционная, убежище моей одинокой старости, на самом деле была полна людей. По крайней мере сегодня. А я-то высокомерно считал, что отпускаю их, когда ставлю точку в отчете о вскрытии.

Удивительно, но я совсем не испугался. Может, потому что сам почувствовал себя более не свидетелем, а полноценным участником этой истории. Или потому, что нашел в себе что-то сильнее страха. Возможно – желание верить.

Вернувшись в кабинет, я положил найденный мешочек в свой личный шкаф. Спрятал между запасными халатами и упаковкой медицинских перчаток. Пусть пока побудет здесь, все-таки трещина в стеновой обшивке – не самое удачное место его прятать. Начальство на прошлой неделе обсуждало ремонт. Что, если найдет кто-то другой? Нужно подыскать тайник понадежнее.

– Может, вам пару выходных взять, а? – беспокоился коллега, пока я медленными глотками допивал горячий кофе. – Неважно выглядите.

– Слушай, – я поставил пустую чашку на стол. – Хотел попросить тебя уступить мне сегодняшнюю смену.

– Вы не шутите? Еще одни сутки?

– Да. Такой стариковский каприз. Уступишь?

– Но я уже вызвал такси…

– Вот и езжай домой сам. Увидимся завтра.

– Вы точно в порядке?

– Абсолютно точно.

Когда он уехал, я сделал еще кофе. Увернулся от расспросов охранника. Попросил умную колонку включить Бетховена в секционной. «Инвенция до мажор» затопила помещение. Я сел на стул и открыл на телефоне фотографию жены. Одну из последних, на которой отпечатались следы отнимающей жизнь болезни. Но ее глаза улыбались мне даже тогда.

– Как бы я хотел сейчас с тобой поговорить! – сказал я ей вслух. – Рассказать тебе все. Кажется, мой мир сейчас перевернулся с ног на голову. Но мне совсем не жаль. Потому что это значит, что я увижу тебя снова. А это стоит всего.

Возможно, это самовнушение. Или сквозняк пробрался по вентиляционным трубам. Но я ощутил легкое прикосновение к лицу. Как будто кто-то погладил меня по щеке – ободряюще, приветственно.

Я закрыл глаза и выбрал поверить.

– Чуть позже, – пообещал я призраку женщины, которую любил. – Ты знаешь, почему. Ты поймешь, как и всегда. Мы обязательно будем вместе снова.

У каждого своя роль в вечной истории, где танцуют жизнь и смерть. В том числе у меня.

Ведь если она, неизвестная девушка с улыбкой Джоконды, снова проиграет битву сегодня – я ей понадоблюсь. Я и ее комната отдыха.

Примечания

1

Девяносто миль – примерно сто пятьдесят километров.

2

Шестьдесят градусов по Фаренгейту – примерно пятнадцать градусов Цельсия.

3

Тру-крайм – документальный жанр в массовой культуре, включающий в себя литературу, подкасты, фильмы и сериалы, в которых автор исследует криминальные преступления.

4

Перевод с английского одной из строчек песни «Highway to hell» австралийской рок-группы AC/DC.

5

MTG – сокращенное название популярной в Америке карточной настольной игры «Magic: The Gathering», созданной американским математиком Ричардом Гарфилдом в 1993 г.

6

Текст песни «Круг» группы «Mistfolk».

7

Guy next door (англ.) – буквально, «соседский парень», идиома, обозначающая самого обычного человека, с которым мы сталкиваемся каждый день.

8

Пропп В.Я. – советский филолог, фольклорист, автор книги «Исторические корни волшебной сказки» и других.

9

Масахиро Мори – японский учёный, выведший эффект «зловещей долины».

10

DeLorean – машина времени из франшизы «Назад в будущее».

11

Моя дорогая (фр!)

12

Моя дорогая кошка (фр!) Мишель искажает слово chat (кошка) до созвучия с именем Кэти.

13

Маленькие леди (фр.)

14

Мой секрет (фр)

15

Белые лилии – излюбленные цветы французских королей. Изображены на гербе. Были приняты в качестве символа королевской власти во время правления Людовика VII. И до сих пор называются цветами Людовика.

16

Действуй! (фр.)

17

Магия! (фр!)

18

Мишель путает, «арно» хоть и «орёл», но «крылья» у него не французские. Если верить одной версии, то фамилия Арно происходит от старогерманского имени Arnwald, которое означает «правящий орёл»; по английской же версии – она связана с английским словом «earn», что означает «орёл». Если брать французское происхождение, что оно скорее связано с рекой Арно, чьё название связано с греч. «невидимая». Но эта река протекает и во Флоренции, так что откуда корни Мишель Арно – остаётся загадкой.

19

Я восхищена! (фр.)

20

Такова жизнь (фр)

21

Эрика цитирует строку из стихотворения Эдгара Аллана По «Страна снов».

22

Он же Кадрин день, девичий праздник в честь завершения осенних земельных работ (Прим, автора).

23

Аур – старинный музыкальный инструмент из группы аэрофонов, предшественник трубы или тромбона. Изготавливался из бронзы. Конический ствол изогнут в форме латинской буквы S. Длина лура от полутора до двух метров.

Content

Все оттенки ночи. Страшные и мистические истории из переулков

Юлия Кот Контакт

Александрия Рихтер Встретимся 31-го октября

I. Кнопка спуска

II. Щелчок

Ill. Вспышка

IV. Фотография

Анна Сешт, Олег Крамер Одолень

Хельга Воджик По ту сторону Вороньего холма

Глеб Кащеев Одной ночью на Хеллоуин

Алиса Бодлер «Элиас»

Герман и Тамара Рыльские Ямаец в доме

Сора Наумова и Мария Дубинина Птица в клетке

Валерия Шаталова У Мэри был барашек

Валерия Шаталова Черная чешуя

Дарья Урбанская На Велесову ночь

Екатерина Каретникова Портрет накануне

Фим Юлия Им Ю Джин. Я не планирую умирать

Мара Гааг Комната отдыха

Примечания