Ева Эшвуд

Запутанная игра

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

Это темный роман, и в нем есть темы, которые могут кого-то задеть. Пожалуйста, читайте на свое усмотрение.

Для всех читательниц, которые любят, когда их книжные бойфренды – сплошной красный флаг.

Я, к слову, обожаю красный.

Eva Ashwood

Twisted Game

Copyright © 2025 by Eva Ashwood

© Серегина Ю., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1

Уиллоу

– Вы не оплатили оставшуюся часть за этот семестр, – категорично заявляет мужчина за стойкой. – Если не внесете плату в ближайшее время, вас отчислят.

Звуки, доносящиеся из офиса администрации Университета штата Уэйн, будто бы отходят на второй план, и я сжимаю руки на коленях, чувствуя, как нервы заставляют внутренности сжаться. Проклятье. Я знала, что так и будет. В тот момент, когда я открыла электронное письмо с названием: «СРОК ОПЛАТЫ ЗА ОБУЧЕНИЕ», полученное от администрации этим утром, у меня внутри все оборвалось. Я еле-еле сводила концы с концами, держась на нескольких небольших стипендиях, которые мне удалось собрать, но на прошлой неделе одна из них была отменена, и я не смогла покрыть разницу.

– Знаю, – говорю я, крепко сжимая пальцы. – Я претендовала на стипендию, но ничего не вышло, к сожалению. Может, у вас есть какие-нибудь другие стипендии, на которые я могла бы претендовать?

Я очень стараюсь, чтобы это не прозвучало так, будто я умоляю, но скрыть нотки отчаяния в голосе трудно.

Мысль о том, что меня могут выгнать из колледжа, вызывает у меня тошноту. Мне двадцать два года, и я учусь только на втором курсе, что делает меня старше всех остальных студентов на моем курсе. Я отстаю с тех пор, как поступила сюда, и если меня выгонят из-за неуплаты, мне придется начинать все сначала где-нибудь в другом месте.

Единственный способ добиться чего-то в жизни и выбраться из дерьмового мира, в котором я родилась, – это получить образование. Я должна достичь лучшего, а это значит, что мне нельзя упустить этот шанс.

Я не могу потерять свое место в этом колледже.

– Имя и фамилия? – бормочет мужчина.

– Уиллоу Хейз, – говорю я, подавляя желание напомнить ему, что всего несколько минут назад он назвал меня по имени, когда подозвал к своему столу. Ясно, что он уже раздражен необходимостью общаться со мной, и я не хочу больше его злить.

Мужчина тяжело вздыхает и начинает печатать, его пальцы быстро порхают по клавиатуре. Кажется, у него уходит целая вечность на то, чтобы просмотреть мои записи, а когда он снова поднимает взгляд, выражение его лица еще более пренебрежительное, чем раньше, если такое вообще возможно.

– Ах. Я вижу, вы не окончили старшую школу. – Он поджимает губы. – Сдали только общеобразовательный экзамен, в довольно… солидном возрасте.

Я сжимаю губы, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Двадцать лет – не так уж и далеко от того времени, когда большинство людей получают аттестат о среднем образовании, и «солидный возраст» звучит так, будто я какая-то бабулька.

– Да, именно так, – подтверждаю я.

– К сожалению, это означает, что другие стипендии, увы, недоступны. Сроки получения тех, на которые вы могли бы претендовать, уже истекли. Мне жаль.

От снисходительности в его голосе у меня сводит зубы. Я могла бы многое рассказать ему о том, почему я получила только аттестат об общем образовании вместо настоящего диплома. Например, как мне приходилось работать всю старшую школу, прежде чем я окончательно бросила ее, или как моя приемная мать так часто забирала меня из школы, когда я росла, что у меня едва хватало времени хоть чему-нибудь научиться.

Но для него все это не имело бы никакого значения, так что я молчу об этом.

– Я что-нибудь придумаю, – обещаю я. – Оплачу оставшуюся часть обучения из своего кармана, если понадобится. Мне просто нужно еще немного времени, чтобы раздобыть деньги.

– Ага. – Он скептически набирает что-то на компьютере. – Я могу дать вам время до конца следующей недели, чтобы перевести платеж. Но после этого ваша регистрация будет отменена.

С трудом сглатывая, я киваю.

Не так уж много времени, да и денег придется достать довольно прилично. Но я говорила серьезно. Я что-нибудь придумаю.

– Следующий! – кричит мужчина, заглядывая мне через плечо и жестом приглашая другого студента подойти к стойке. Этим он дает мне знак, чтобы я проваливала отсюда. Из офиса я выхожу с гудящей головой и скрученным в узел желудком.

Я чувствую себя дерьмово, но, по крайней мере, учебный день закончился, и мне больше не нужно сидеть на уроках. Я иду по кампусу с опущенной головой, не желая встречаться взглядом ни с кем из тех, кто слоняется поблизости. У меня сейчас совсем нет желания связываться с Эйприл Симмс и ее сворой сучек, ведь если те начнут мучить меня, как обычно, я могу просто сойти с ума.

К счастью, пока я направляюсь к автобусной остановке на окраине кампуса, я с ними не сталкиваюсь, и мне удается добраться до места как раз к тому моменту, как подъезжает автобус. Моя первая удача за этот проклятый день.

Я плюхаюсь на потертое сиденье и тяжело вздыхаю, закрывая на секунду глаза, и пытаюсь избавиться от давящего на меня чувства тяжести.

Неудивительно, что это не срабатывает.

Прислонившись головой к окну, я прислушиваюсь к грохоту автобуса, который медленно едет по улицам Детройта. Через несколько остановок я выхожу из автобуса и прохожу три квартала до стрип-клуба, где работаю официанткой в баре.

«Сапфир» – один из многих стриптиз-клубов в этой части Детройта, я проработала здесь последние два года, подстраивая смены под школьный график так часто, как только могла. У меня даже не было времени заехать домой между уроками и работой, поэтому я закидываю школьную сумку повыше на плечо, направляясь в заднюю комнату.

Время близится к вечеру, так что в клубе еще не так много народу. Только уже изрядно выпившие завсегдатаи, которые сидят в баре или рядом со сценой и лениво разглядывают танцовщиц второго состава, кружащихся по сцене. Это самые печальные клиенты, которых можно здесь наблюдать, те, кому не повезло по жизни, или они изменяют супруге, или просто настолько погрязли в депрессии, что приходят сюда просто почувствовать хоть что-то, пока все остальные еще на работе.

Проскользнув в туалетную комнату, я переодеваюсь из уличной одежды в униформу официантки – облегающее платье с высокой посадкой на бедрах и глубоким вырезом спереди. Когда я одергиваю подол платья, немного поправляя его, волнистые волосы рассыпаются по плечам.

И все же, как бы сильно я ни оттягивала ткань платья, шрамы от ожогов на моей правой руке, правом бедре и левой ноге все еще видны, хотя те, что покрывают часть ребер и спины, скрыты. Они уже давно зажили, но искалеченная плоть все еще уродлива и бугриста, а в люминесцентном свете туалетной комнаты отметины выглядят еще хуже.

Если посмотреть на другую девушку с такими же, как у меня, светлыми волосами, тонкими чертами лица и светло-карими глазами, она могла бы показаться привлекательной, однако я уверена – люди видят лишь мои шрамы, когда смотрят на меня.

– Это не важно, Уиллоу, – напоминаю я себе, шепча эти слова своему отражению. – Все равно все здесь смотрят только на танцовщиц.

Я делаю глубокий вдох и одергиваю юбку платья как можно ниже, затем выскальзываю из туалета, чтобы приступить к работе. Столы начинают заполняться, и я совершаю обход на автопилоте, а в голове все еще крутится ультиматум, который я получила ранее.

Я должна придумать, как оплатить оставшуюся часть обучения в этом семестре, иначе меня отчислят.

Кто-то громко свистит, и этот звук перекрывает гул разговоров и ритм музыки. Я поворачиваюсь и вижу, как одна из танцовщиц заканчивает свой танец, подмигивает толпе и собирает чаевые, прежде чем уйти со сцены.

Черт, если бы я только могла так делать.

Танцовщицы зарабатывают, наверное, в десять раз больше, чем я. Даже те, кто не так популярен, к концу вечера обычно уходят с кучей наличных. Формально посетители должны давать мне чаевые за то, что я подаю им напитки, но большинство из них сохраняют мелочь, чтобы швырять ее танцовщицам или засовывать им в стринги, так что я зарабатываю немногим больше той почасовой оплаты, которую платит мне Карл.

Пока я ставлю поднос с напитками на столик в глубине зала, эта мысль заседает у меня в голове, и я прикусываю губу, когда возникает дикая, безумная идея. Прежде чем я успеваю отговорить себя, я ставлю пустой поднос у бара и, сделав глубокий вдох, направляюсь в заднюю часть клуба, в кабинет босса.

Дверь приоткрыта, и я заглядываю внутрь. Он сидит за столом и смотрит прямую трансляцию из зала клуба. Наблюдает за танцовщицами, скорее всего.

– Эм, Карл? – спрашиваю я, стуча в дверной косяк. – Могу я с тобой поговорить минутку?

Когда я открываю дверь шире, он переводит взгляд на меня, немедленно вспыхивая раздражением. Карл Глисон – директор «Сапфира», и никаких вопросов, почему именно он руководит стриптиз-клубом, никогда не возникало, учитывая его «дружелюбность» с девочками-танцовщицами, а также тот факт, что на его компьютере всегда идет прямая трансляция прямо со сцены. До того, чтобы шнырять по раздевалкам и исподтишка зыркать на голых девчонок, ему осталось совсем чуть-чуть, рукой подать. И я даже думать не хочу, чем он занимается тут, в своем кабинете, пока никто не видит.

– Уиллоу, – приветствует он меня, и в его голосе уже слышится раздражение. – Чего ты хочешь?

Желудок сжимается, кожу покалывает от волнения, но я поднимаю подбородок и иду ва-банк.

– Хотела спросить, может, я смогла бы начать танцевать? Мне нужны деньги.

Этот вопрос определенно привлекает его внимание, брови поднимаются к линии залысин. Пристальный взгляд пробегает по моему телу сверху вниз, и во всем этом сканировании есть нечто пренебрежительное и грубое одновременно. Я чувствую, как он рассматривает каждый изгиб и каждый шрам, и борюсь с желанием прикрыться.

Наконец, он качает головой.

– Нет, – говорит он, задерживая взгляд на заметных участках шрамов. – У тебя хорошая фигурка, но никто не захочет видеть это дерьмо. Мужчины, которые приходят сюда, уже пытаются сбежать от уродливых, ворчливых сук, на которых они женились, поэтому они хотят посмотреть, как красивые телочки трясут тем, что у них есть, на сцене. А не наблюдать за каким-то цирковым представлением.

Я сжимаю челюсти и с трудом сглатываю. Слова резкие, неприятные. Они одновременно и ранят меня, и бесят. Но я не могу позволить себе сорваться на него и рискнуть потерять работу. Это только усугубит мою ситуацию.

– На самом деле, именно поэтому я подумала, что, возможно, это было бы хорошей идеей, – говорю я. – Мои шрамы, может, и уродливы, но они делают меня другой. Уникальной. Люди ходят в цирк не просто так – они хотят увидеть то, чего не смогли бы увидеть нигде больше. Ты мог бы сделать из этого рекламный ход, представить то, чего нет ни в одном другом стриптиз-клубе.

И хотя мой голос остается спокойным, сердце бьется сильнее. По сути, я предлагаю ему сделать из меня участницу шоу уродцев, чтобы люди глазели на меня, смеялись надо мной или удовлетворяли свой странный фетиш со шрамами, наблюдая, как я танцую. Даже думать об этом унизительно, но, по крайней мере, это принесло бы мне больше денег, чем подача напитков.

Карл прищуривается и склоняет голову набок, обдумывая мои слова. Затем потирает переносицу и качает головой.

– Нет. Прости, милая. Не могу.

Меня охватывает разочарование, и я опускаю взгляд в пол, чтобы Карл не увидел его в моих глазах.

– Ну, ладно, – бормочу я, поворачиваясь к двери. – Хорошо. Извини, что отняла у тебя время.

– Стой, стой, – кричит Карл мне вслед, когда я уже собираюсь уходить. – Подожди-ка. Тебе реально нужны деньги?

Я останавливаюсь, взявшись за дверную ручку.

– Да.

– Ты девственница?

Сердце замирает, и я оборачиваюсь. Щеки горят.

– Что?

Это не ответ на его вопрос, но, судя по тому, как он ухмыляется, моя реакция стала именно тем ответом, который был ему нужен.

– Ага. Так и думал, – растягивает он слова, откидываясь на спинку стула. – Девчушка вроде тебя точно девственница. С этим можно работать.

– О чем ты говоришь? – спрашиваю я, стараясь, чтобы это прозвучало не так оскорбленно, как я себя чувствую.

Он просто продолжает ухмыляться мне этим приводящим в бешенство взглядом, снова скользя глазами по моему телу.

– Я не приглашаю тебя на свою сцену, но есть много мужчин, которые заплатили бы кучу денег за девственную киску, и плевать на то, что за девушке она принадлежит. Если ты серьезно нуждаешься в деньгах, то я знаю одну тетку, которая ищет нетронутых девчонок для своего борделя. Я мог бы тебя посоветовать за процент от твоей выручки.

У меня отвисает челюсть, когда до меня внезапно доходит, о чем он говорит.

Я не стану стриптизершей.

Я стану шлюхой.

Долгое время я ничего не говорю, желудок сжимается в узел, а мысли путаются. Я совсем не ожидала, что разговор пойдет в такую сторону, и чувствую себя ошеломленной, застигнутой врасплох.

– Когда я говорю «много денег», я имею в виду до хрена, – продолжает Карл, нарушая тишину, когда я долго молчу. – Десять тысяч. Может, и больше, если сделаешь все достаточно хорошо, а если попадется кто-то отмороженный, типа помешанный на всех этих фетишах со шрамами, он отвалит немереную кучу бабла.

Проклятье. Черт подери.

Это и правда до хрена денег.

Их почти хватит на то, чтобы оплатить оставшуюся часть обучения в этом семестре, а остальное я могла бы отдать теми небольшими сбережениями, которые у меня есть.

И все же я колеблюсь, глядя на Карла так, словно впала в ступор.

Я не хочу соглашаться. Я знаю, каково это, когда женщина начинает заниматься проституцией. Я выросла, живя с проституткой, и помню все, что приходилось делать моей приемной матери. Были выходные, когда клиенты приходили и уходили из нашего дома, казалось, на протяжении почти целого дня. Иногда я слышала, как они ворчали, матерились и обзывали ее разными грязными словами, в то время как она просто стонала и делала вид, будто ей это нравится.

Я никогда не хотела идти по ее стопам, а теперь передо мной открываются врата в этот мир.

Но у меня нет другого способа раздобыть деньги, которые мне нужны. Возможно, если бы у меня было больше времени, я смогла бы что-нибудь придумать, но в перерывах между занятиями и сменами в клубе я не смогу найти другую работу. Если только я не хочу совершить мелкое ограбление банка, других вариантов нет.

И если я скажу «да» сейчас, это не значит, что я буду трахаться вечно. Предложение Карла довольно конкретное. Я могу продать свою девственность только один раз. Как только это закончится, я смогу забрать деньги и уйти.

У меня сводит живот, но отказаться от такого шанса нельзя.

– Хорошо, – шепчу я, и у меня перехватывает горло. – Я это сделаю.

Долговязый мужчина улыбается, выглядит довольным. Конечно, он доволен. Ему вот-вот перепадут халявные деньги, и это не он должен будет раздвигать ноги.

– Супер, – кивает он. – Я свяжусь со своей знакомой в «Роуз Гарден» и скажу, что у меня есть для нее девушка. Приходи ко мне завтра вечером, и я расскажу тебе, что она для тебя приготовила, хорошо?

– Ага, – снова бормочу я.

Он задерживает на мне взгляд, и для того, кто минуту назад называл меня уродкой, выражение его лица чересчур похотливое и вызывающее.

– Ну и ладушки. А теперь убирайся. – Он дергает подбородком. – У меня куча дел.

Я выхожу из его кабинета и завершаю свою смену в оцепенении. Глубокий рокот басов совпадает с биением моего сердца. Как только я заканчиваю работу на ночь, беру свои вещи и как можно быстрее переодеваюсь в обычную одежду.

Когда выхожу из клуба, слезы, которые я сдерживала весь вечер, жгут глаза.

Боже, не могу поверить, что согласилась на это.

Я уже чувствую себя тошнотворной, грязной, а ведь еще даже не сделала этого. Но у меня нет другого выбора. Это ради моего будущего, и в конце концов оно будет того стоить.

Мое зрение затуманено слезами, и я, опустив голову, иду по темной улице, направляясь к автобусной остановке, чтобы вернуться домой. Я так погружена в свои мысли, что не замечаю большое тело впереди себя, пока не врезаюсь прямо в него.

– Черт! – Я отшатываюсь, быстро вытирая глаза и пытаясь сохранить равновесие.

– Эй, осторожнее.

Меня поддерживают большие руки, я поднимаю голову и удивленно моргаю. Парень, на которого я налетела, высокий и широкоплечий, небрежно одетый в поношенные джинсы и футболку, обтягивающую его мускулистые руки. Когда он поднимает голову, свет уличных фонарей отражается от металлического кольца в его брови. Его глаза голубовато-зеленого оттенка, напоминающего мне океан, блестят, когда он смотрит на меня сверху вниз.

– Ты в порядке? Выглядишь слегка напряженной, как я посмотрю.

Когда он говорит, на его лице появляется кривая полуулыбка, один уголок рта приподнимается выше другого. Парень слегка наклоняет голову, и это движение подчеркивает бронзовые отблески, пробивающиеся сквозь его спутанные каштановые волосы.

Сердце замирает, когда я понимаю, что смотрю на него, а на лице все еще высыхают дорожки от слез.

– Я в порядке, – быстро говорю я, отступая назад и высвобождаясь из его объятий. – Простите. Я не смотрела, куда иду.

– Да все нормально. – Он пожимает плечами, затем слегка прищуривается, глядя на мои мокрые от слез щеки. – Ты уверена, что с тобой все в порядке? Мне ведь не нужно избивать какого-нибудь ублюдка ради тебя, м-м?

Это заставляет меня рассмеяться, и он улыбается.

Его взгляд скользит по мне, но не с такой злобной ухмылкой, как у Карла. Это больше похоже на… интерес? Или, может, любопытство.

Но «Сапфир» стоит в довольно суровом районе, и, хотя этот парень на вид великолепен, он скорее всего опасен. Над ним словно висит неоновая табличка с надписью: «Только попробуй меня тронуть и узнаешь, что будет», и даже если бы мы находились в лучшем районе Детройта, от него все равно исходила бы эта аура.

– Нет. Нет, все в порядке, – бормочу я. – Мне просто нужно вернуться домой.

Не давая ему возможности сказать что-нибудь еще, я поворачиваюсь и спешу прочь.

Я стараюсь не поднимать головы и продолжаю идти, но не могу удержаться и оглядываюсь через плечо, чтобы в последний раз взглянуть на парня. Он все еще наблюдает за мной, и наши взгляды встречаются всего на секунду. Этого достаточно, чтобы мой желудок сделал резкое сальто, и я резко поворачиваю голову, почти пробегая последний квартал до автобусной остановки.

Когда подхожу, автобус как раз собирается отъезжать, и я практически запрыгиваю в него, а потом на протяжении всего пути до дома ни на секунду не расслабляюсь.

Поскольку большая часть моих денег уходит на учебу, крошечная комнатка в довольно сомнительном жилом комплексе – лучшее, что я могу себе позволить. И все же, поднимаясь по лестнице на второй этаж, где проживаю, я похлопываю по перилам с чувством, похожим на облегчение и спокойствие.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я сбежала из дома приемной матери, как только смогла. Я устала от того, что мне не давали спать по ночам, устала слушать, как она трахается с тем, кто может заплатить, а потом терпеть перепады ее настроения в течение дня. Она живет в маленьком домике недалеко от Восьмой мили, и хотя она все еще пытается втянуть меня обратно в свою жизнь, у меня теперь есть место, куда я могу сбежать.

Место, которое принадлежит только мне.

Закрывшись на засов, я бросаю сумку на скрипучую старую двуспальную кровать в своей комнате, а затем раздеваюсь и направляюсь в душ.

Трубы гремят и лязгают, когда вода начинает литься вниз, и я с благодарностью вздыхаю – это одна из тех ночей, когда водонагреватель решил нормально поработать. Душ мне очень нужен после такого тяжелого дня.

Обычно мне достаточно быстро помыться, чтобы расслабиться после занятий, но сегодня труднее чувствовать себя чистой. Я провожу под струей еще немного времени, затем выхожу и надеваю свою самую мягкую пижаму, а потом уютно сворачиваюсь на диване, чтобы сделать домашнее задание и посмотреть шоу по благоустройству дома.

И все же, как бы я ни старалась погрузиться в свои обычные дела, я не могу перестать мысленно возвращаться к сделке, которую заключила с Карлом. Во мне борются нервоз, стыд и надежда.

В это же время на следующей неделе я буду на десять тысяч долларов богаче.

Но больше не буду девственницей.

2

Мэлис

– О боже! Черт! Да! Вот так! Трахни меня сильнее, папочка, пожалуйста!

Я закатываю глаза, но даю сучке передо мной то, чего она так хочет, врезаясь в нее с такой силой, что мой таз ударяется о ее задницу. Каждое движение погружает меня по самые яйца, и я сжимаю ее бедра так сильно, что на них остаются синяки.

Она склонилась над кроватью, верхняя часть ее тела растянута на матрасе, ступни на полу, ноги раздвинуты, бедра покачиваются.

Я не помню имени девушки, мне не нравится ее лицо, поэтому я и трахаю ее вот так. На ее лице слишком много всего. Отвратительно яркий макияж, да и вообще все в ней кажется охренеть каким фальшивым: от обесцвеченных волос с темными корнями до сисек, похожих на шары для боулинга. Ненавижу это дерьмо. Но киска у нее достаточно тугая. И пусть ее крики и стоны такие же ненастоящие, как и все остальное в ней, я чувствую, как яйца напрягаются, и знаю, что скоро кончу в нее.

– Ох черт! – стонет она. – Да, сука, да! О, как же ты хорош!

Эта хрень будто прямиком из порно, и даже не очень хорошего. Ее крики – явный перебор, и слушать ее высокий, с придыханием голос безумно бесит.

Я меняю угол и резко вхожу в нее, ударяя в нужное место, отчего ее стоны из притворных превращаются в настоящие. Они перестают быть стонами, становясь больше похожими на писк и хныканье; дерьмовый монолог, наконец, заканчивается. Она стонет так, словно ей больно, пока я с очередным резким движением заставляю ее принимать каждый чертов дюйм. Я опускаю взгляд и наблюдаю за тем, как вхожу и выхожу из нее. Мой покрытый татуировками член снова и снова растягивает ее стенки, презерватив блестит от ее соков.

Эти особые татуировки всегда удивляют людей, даже несмотря на то, что они гармонируют с остальным моим образом. У меня повсюду чернила – часть из них я нанес сам, а часть набили другие люди. Кожа, на которой нет татуировок, покрыта шрамами, и у каждого из них есть своя история, довольно запутанная. Но я не знаю никого, у кого были бы счастливые истории о шрамах, так что плевать.

Разница в размерах между мной и этой девкой просто смехотворна. Если не считать ее большой задницы и искусственных сисек, все остальное в ней миниатюрное, а я довольно крупный малый, так что мне нетрудно схватить ее и использовать так, как захочу.

Судя по звукам, которые все еще вырываются из ее рта, ей это нравится. Теперь ее стоны стали настоящими, но они все еще действуют мне на нервы.

– Заткнись, твою мать, – ворчу я, сильно шлепая ее по заднице.

Она кричит, и, если звуки, вырывающиеся из ее рта, и правда слова, я не могу их разобрать.

– Я сказал, заткнись! – кричу я, сильнее двигая бедрами.

Рот девушки открыт, и я слышу ее прерывистое дыхание, когда жестко и грубо вхожу в нее. Я впиваюсь ногтями в ее бедра, оставляя на коже вмятины в форме полумесяца, и с каждым глубоким, карающим толчком тяну ее на себя. Звук шлепков кожи о кожу громко разносится по комнате.

Девушка теперь издает животные звуки, скулит и постанывает, извиваясь на кровати так, будто из нее бесов изгоняют.

– Вот так, – хриплю я. – Продолжай кайфовать. Я знаю, тебе нравится.

Она хнычет, уткнувшись в матрас, и я чувствую, как она начинает крепче сжиматься вокруг меня; спазмы и подергивания значат только одно – она скоро кончит.

Сквозь звук моего хриплого дыхания и ее криков раздается хлопанье двери и тихие голоса внизу. Братья вернулись домой.

Мы все живем вместе на складе, который примыкает к нашей мастерской по разборке краденых тачек, и это не первый раз, когда Рэнсом и Виктор, вернувшись домой, обнаруживают, что я объезжаю какую-то цыпочку.

Мне нужно много секса, а им просто приходится мириться с этим.

Я даже не потрудился закрыть дверь до конца и знаю, что они могут услышать, как мы трахаемся. Судя по тому, как устроен склад, звуки разносятся эхом. Но это не останавливает меня ни на секунду.

– О, черт! – визжит девушка.

Она крепко сжимается вокруг меня, стенки ее влагалища стискивают меня так сильно, что я тоже оказываюсь на грани. Я врываюсь в нее жестко и быстро, преследуя это горячее ощущение, и через секунду, тяжело дыша, кончаю в презерватив.

Я задерживаю дыхание, все еще погруженный в ее плотное, влажное тепло, когда в дверях появляется Виктор. Он заглядывает в комнату с таким видом, будто его это нисколько не беспокоит. Требуется нечто большее, чтобы выбить моего близнеца из колеи, и он, едва взглянув на девушку, открывает дверь чуть шире.

По тому, как мы выглядим, довольно легко определить, что мы близнецы. Волосы Вика почти такого же темного оттенка, что и у меня, хотя его глаза ярко-голубые, в то время как мои больше серые. Черты лица тоже похожи, хотя каждый из нас носит их по-разному.

Вик более закрытый тип, а я обычно позволяю своим эмоциям брать надо мной верх, запросто поддаюсь таким вещам, как гнев, похоть и тому, что еще я чувствую в конкретный день. Мой близнец держит себя в руках, и больше всего он ненавидит чувство потери контроля.

Выражение его лица остается бесстрастным, когда он встречается со мной взглядом, и этот разговор, каким бы он ни был, мог бы происходить где угодно. Тот факт, что я по самые яйца в какой-то телке, даже не имеет значения.

– Сегодня та самая ночь, – говорит он.

Он замолкает, но мне не нужно слушать дальше, чтобы понять, о чем он говорит.

Сердце замирает, и я выхожу из девушки, позволяя ей упасть на кровать. Теперь, когда я больше не держу ее, она поднимает голову и, наконец, замечает стоящего рядом Вика.

– Что за фигня?! – кричит она, карабкаясь по матрасу и пытаясь прикрыться.

Я тяжело вздыхаю, приподнимая бровь.

– А, то есть теперь ты скромничаешь? Где все это было, когда ты умоляла меня о члене час назад?

– Тогда все было иначе! Я… ты…

Ее голос звучит так же звонко, как и во время секса, но он чертовски раздражает, когда я не погружен в нее.

– Ты не хочешь, чтобы Вик тебя видел? – спрашиваю я, вздергивая подбородок. – Тогда проваливай на хрен.

– Прости, что?

– Ты что, оглохла? Я сказал, убирайся. У меня куча дел.

Она пристально смотрит на меня секунду, как будто пытается понять, шучу я или нет. Я в ответ сверлю ее тяжелым взглядом, давая понять, что я чертовски серьезен и хочу, чтобы она убралась отсюда немедленно.

– Ладно, – наконец выдыхает она, соскальзывая с кровати и торопливо собирая свою одежду.

Вик не двигается. Он по-прежнему не смотрит на нее и даже не замечает ее присутствия, но она продолжает бросать на него взгляды, натягивая юбку и короткий топ. Чтобы выйти из моей спальни, ей приходится повернуться боком и проскользнуть мимо него. Как только она оказывается в коридоре, то бросает на меня взгляд через плечо.

– Пошел в жопу, – выплевывает она.

– Нет, спасибо. Твоя меня не прельщает, – бормочу я себе под нос, снимая презерватив и завязывая его, чтобы выбросить в мусорное ведро. Когда дверь захлопывается, я поднимаю с пола свои боксеры и брюки и натягиваю их, оставив рубашку валяться.

– Вижу, ты тут веселился, – замечает Вик. Кто-то другой мог бы сказать это в шутку, чтобы поддеть меня. Но в случае с Виком это всегда просто наблюдение. Он всего лишь констатирует факт.

Я пожимаю плечами, застегивая молнию на брюках.

– Просто отвлечение на ночь. Ничего особенного.

Наш младший брат Рэнсом просовывает голову в комнату и встает рядом с Виком.

– Не думал, что тебе нравятся блондинки, – комментирует он с ухмылкой.

– На самом деле она не была блондинкой, – замечаю я. – Не знаю уж, какого цвета ее волосы были раньше, но точно не светлые.

– Так что, Вик тебе рассказал? – спрашивает Рэнсом, и его ухмылка исчезает, а выражение лица становится серьезным.

– Да. – Я перевожу взгляд с одного на другого. – Он сказал, что это произойдет сегодня.

Рэнсом кивает, и кольцо в его брови сверкает.

– Наконец-то, черт возьми.

В течение многих лет мы пытались выследить человека, убившего нашу мать. У нас было не так уж много информации, кроме описания татуировки, которая могла принадлежать любому жителю города. Или даже просто прохожему. Но мы никогда не сдавались. Не прекращали попыток найти этого ублюдка и заставить его заплатить за то, что он сделал с нашей мамой.

И вот, наконец, мы получили нужную нам информацию.

– Я все еще думаю, что это рискованно, – говорит Вик своим обычным тихим голосом, переводя взгляд с меня на Рэнсома. – «Короли Хаоса» никогда раньше не обманывали нас, и я знаю, что они тоже хотят смерти этого парня. Но если их информация неверна, мы можем попасть в ловушку.

– Плевать, – отвечаю я. – Если возникнут проблемы, мы с ними разберемся. Нельзя упустить этот шанс.

Рэнсом хмыкает, складывая руки на груди. Он самый высокий из нас троих, хотя и ненамного.

– Мэлис прав. Мы не можем прошляпить это дело. К тому же, ты видел, как выглядели Эш и та цыпочка, когда рассказали нам об этом, Вик. Они относятся к смерти этого ублюдка так же серьезно, как и мы.

Виктор качает головой, но больше ничего не говорит.

Когда несколько недель назад член «Королей Хаоса» и какая-то седая тетка появились на нашей территории, чтобы поговорить, я понял, что это будет нечто грандиозное. Мы с «Королями» вращаемся в разных кругах. Они ведут свою деятельность в другой части Детройта, но мы уже работали вместе раньше.

Раз уж они собирались встретиться с нами, я был уверен, что дело серьезное. Что-то реальное. Они бы не стали так далеко заходить из-за пустяков.

И я был прав.

Они назвали нам имя человека с татуировкой, которого мы искали все это время.

Николай Петров.

Вместе с его именем они дали нам достаточно информации, чтобы выследить этого ублюдка и отомстить ему, и все, что они попросили взамен, – это чтобы мы дождались их разрешения, прежде чем убить его.

Я хотел найти этого сукина сына прямо здесь и сейчас и заставить его пожалеть о том, что он вообще появился на свет, но если «Короли» хотят, чтобы мы играли по определенным правилам, на то должна быть веская причина. Когда мы с братьями обсуждали это после нашей встречи с Эшем, я помню, как Рэнсом пожал плечами, а в его сине-зеленых глазах вспыхнул дикий огонек.

– Мы ждали так долго, – сказал он тогда. – Что для нас пара недель?

Для людей вроде меня еще несколько недель – это чертовски долго, но время наконец пришло.

Сейчас.

– Мы знаем, где Николай? – спрашиваю я Вика. – Где его найти?

Он кивает.

– Да.

Меня наполняет порочное предвкушение, удовлетворение, которое я испытывал от секса, переходит в нечто новое. Это другой вид удовольствия, который является из более глубокого и мрачного места.

– Хорошо, – говорю я. – Проверь место. Нам нужно знать, на что мы идем.

Вик снова кивает и направляется по коридору, Рэнсом следует за ним.

Мой близнец рос не совсем так, как мы с Рэнсомом, и иногда у него есть склонность замыкаться в себе. Но ему комфортно с его дражайшими компьютерами, и я всегда могу найти его сидящим в своей комнате за кучей мониторов, стучащим что-то по клавиатуре. Вик самоучка, но чертовски хороший хакер и программист, и это часто играло нам на руку. Однако, когда хочет, он может и силу применить.

Я провожу рукой по волосам и перевожу взгляд на фотографию на прикроватной тумбочке. На ней я, братья и наша мама. Снимок сделан давным-давно, когда мы были маленькими и она была еще жива. Наш отец тоже был на фотографии, но я его вырезал, не желая каждый день лицезреть морду этого ублюдка. Мне больше не нужны напоминания об этом куске дерьма.

Но мы четверо – я, Вик, Рэнсом и мама – были единым целым. Семьей.

И ее отняли у нас самым ужасным из возможных способов.

Я подхожу к комоду и достаю свежую футболку, мельком взглянув на себя в зеркало, пока надеваю ее. У меня татуировки повсюду, но одна на левой руке, прямо над бицепсом, самая важная.

Имя нашей мамы – Диана – и дата ее смерти.

Это первое, что я сделал, выйдя из тюрьмы, и всякий раз, когда я смотрю на тату, думаю о ней. Иногда, когда я вспоминаю, кем она была и как сильно заботилась обо всех нас, это немного меня успокаивает.

А порой выводит из себя.

Это один из тех случаев, когда мою грудь переполняет мрачная ярость. Она умерла, пока я был взаперти, меня не было рядом, чтобы защитить ее. Может, именно поэтому я, как только оказался на свободе, так старался найти урода, который это сделал. Так я мог бы как-то загладить свою вину перед ней, пусть это ее и не вернет.

На каком-то уровне я всегда винил себя в ее смерти, всегда задавался вопросом, могло ли все сложиться по-другому, если бы я был на свободе. Если бы я мог уберечь ее.

Я делаю глубокий вдох, который причиняет боль, будто в горле застряло стекло. Сейчас нет смысла гадать о том, «что, если». Сегодня мы отомстим человеку, который убил ее, и, возможно, ее душе станет легче, когда он сдохнет.

Я вытягиваю шею, а затем открываю другой ящик комода. В нем лежит оружие и другое снаряжение. Пистолеты, несколько ножей, кастеты, все, что может понадобиться для выполнения работы. Я хватаю пистолет и засовываю его за пояс, после чего направляюсь в комнату Виктора.

Все наши спальни наверху, комната Вика дальше по коридору от моей. Склад, в котором мы живем, внизу разделен на две отдельные зоны. Есть кухня и гостиная – часть нашего жилого пространства, а также мастерская, где мы выполняем работу.

Девчонка, которую я привел, едва мы вошли, тут же задрала нос, назвав это место грязным и засаленным, но я проигнорировал ее, потому что мне плевать. Кого это вообще волнует? Это мой дом. Склад дает нам место для ночлега и ведения бизнеса, то есть все, что нужно.

Комната Вика больше похожа на кабинет, чем на спальню. В углу стоит кровать, а у стены – шкаф, вот и все его личные вещи. Остальную часть комнаты занимает большой Г-образный стол, вмещающий все его компьютеры и экраны.

Когда я вхожу в комнату, раздается громкий стук клавиш по клавиатуре. Вик и Рэнсом сгрудились перед одним из компьютеров, не отрывая глаз от экрана.

– Мы можем зайти отсюда, – говорит Вик, указывая на экран. Он даже не поднимает глаз, когда я вхожу, но я знаю, что сейчас он обращается ко мне. – Я вырубил камеры здесь и здесь. – Он снова тычет пальцем. – И пока мы будем придерживаться этого пути, нас не поймают.

– Сколько у нас будет времени? – спрашивает Рэнсом Виктора. – Как долго будут отключены камеры?

– Достаточно долго, – отвечает Вик. – Можно не спешить, но ждать всю ночь не стоит.

Пока я слушаю их разговор, в груди поднимается жажда насилия.

– Будем наслаждаться каждой секундой, – бормочу я, сжимая руки в кулаки. – Так или иначе, он будет страдать.

Я слышу мрачность в собственном голосе, она отражается и во взгляде, которым одаривает меня Рэнсом. Лицо Вика менее выразительно, но я знаю, что в его груди пылает та же ярость.

Мы слишком долго ждали этого, метались, как звери в клетке. И теперь, когда нас наконец выпустили на свободу, мы не собираемся сдерживаться.

Возможно, мы не самые сильные игроки в Детройте, но это не имеет значения.

Нет никого более смертоносного, чем я и мои братья.

3

Уиллоу

Когда я возвращаюсь домой после дневных занятий, мне требуется две попытки, чтобы отпереть входную дверь. У меня сильно дрожат руки, и чтобы попасть внутрь мне приходится заставить себя сделать глубокий вдох.

Весь день мне было трудно сосредоточиться, я слишком хорошо понимала, что меня ждет.

Наконец я вхожу в дом и закрываю за собой дверь, защелкивая замок, как будто запертая дверь каким-то образом защитит меня от тревожных мыслей. Я ставлю сумку на пол и со вздохом прислоняюсь к двери. Затем закрываю глаза и пытаюсь погрузиться в тишину своей крошечной квартиры, но тут звонит телефон, разрушая тот маленький кусочек покоя, который я пыталась урвать.

– Дерьмо, – бормочу я себе под нос, доставая телефон из кармана. Увидев, кто звонит, я издаю стон. – Черт.

Это мама.

На секунду палец зависает над ее именем на экране, но я не отвечаю. Просто слушаю гудки, пока не включается голосовая почта. Моя приемная мать – последний человек, с которым я хотела бы сейчас разговаривать. Как только экран снова темнеет, я вздыхаю с облегчением и бросаю телефон на диван.

Обычно, когда я прихожу домой, у меня всегда есть что перекусить, но сегодня этого точно не случится, поэтому я даже не пытаюсь. Желудок скрутило в такой тугой узел, что я попросту не смогу ничего проглотить, а рвота в данный момент только усугубит ситуацию. Вместо еды я иду в душ и пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы привести себя в порядок, даже если мне кажется, что я больше никогда не буду чистой.

Прошлой ночью Карл сказал мне, когда и где встретиться с мадам из борделя, чтобы я смогла продать свою девственность какому-нибудь неизвестному покупателю.

Каждый раз, когда я слишком сильно задумываюсь о том, что собираюсь сделать, в мозгу словно раздается тихий тревожный гул, заглушающий все остальное. В глубине души я не могу поверить, что действительно решилась на это, но не похоже, будто у меня есть другой выход. Деньги нужны мне больше, чем моя гребаная девственная плева.

Боже, как я это ненавижу.

Я прерывисто вздыхаю, потом еще раз, и тянусь за шампунем, чтобы вымыть голову. Хотелось бы мне использовать что-нибудь более дорогое и роскошное, но я предпочитаю дешевый шампунь «два в одном», который покупаю в аптеке. И его мне хватает.

Мыльная пена стекает по телу, скользит по шрамам и притягивает к ним мой взгляд.

Они уродливы. Всегда были уродливыми.

Отметины растянулись почти по всему телу так, что я не могу скрыть их все, не надевая рубашки с длинными рукавами и брюки. Однако сегодня вечером я не смогу этого сделать.

Я знаю, во мне нет ничего особенного, даже если не считать шрамов. У меня нет пышных форм или большой груди. Я не длинноногая и не грациозная. Кто-то однажды сказал мне, что, когда я кутаюсь в толстовку с капюшоном, у меня такой вид, будто я пытаюсь исчезнуть, и иногда я чувствую себя такой ничтожной, что мне реально этого хочется. Я хрупкая, тощая, белокурая и бледноватая, и никто на самом деле никогда не смотрит на меня дважды – если только я не на работе, и они не хотят выпить, или если не обсуждают за моей спиной шрамы, которые видны под моей короткой юбкой.

Нахмурившись, я сильнее тру шрамы на правой руке, почти не ощущая их. Шрамы на этой стороне самые сильные, но там повреждены нервы, из-за чего в одних местах все кажется приглушенным, а в других – сверхчувствительным.

– Это все не важно, – бормочу я себе под нос, после чего заканчиваю принимать душ и выхожу, вытираясь полотенцем. – Кем бы ни был этот мужик, он не ищет сногсшибательную красотку. Как и сказал Карл, все, что ему нужно – это девственница.

Хотя от этого я чувствую себя ненамного лучше, это единственное утешение, которое у меня имеется.

Но когда я вешаю полотенце и встряхиваю влажными волосами, то понимаю, что у меня есть еще одна проблема. Скорее всего, им нужно, чтобы я надела что-нибудь сексуальное для этого мероприятия, но большую часть моего гардероба составляют длинные брюки или леггинсы, а также свитера и толстовки оверсайз.

Дерьмо. Так не пойдет.

Я роюсь в комоде, пытаясь найти что-нибудь подходящее, и нахожу комбинацию, которая выглядит вполне сносно. Я даже не помню, как покупала ее, а это значит, что, возможно, она из маминых вещей и случайно затерялась среди моих, когда я собиралась для переезда.

От этого я чувствую себя еще хуже, но все равно надеваю ее.

Она нежно-персикового цвета, шелковистая на ощупь и такая короткая, что обнажает верхнюю часть бедер, сбоку красуется разрез. Бретельки натирают плечи, и я пытаюсь отрегулировать их, опуская вырез до тех пор, пока сквозь кружево не становится видна ложбинка между грудями.

Я не спеша укладываю волосы, сушу их феном, и они мягкими волнами рассыпаются по плечам. Затем я немного подкрашиваюсь, подводя глаза темным карандашом и крася губы в красный цвет.

Я даже не чувствую себя собой.

Желудок все еще сжимается, а когда я хватаю пальто и выхожу из квартиры, к горлу подступает желчь.

– Ты сможешь, – шепчу я себе. – Это всего лишь одна ночь, а потом все закончится.

Может, если я буду продолжать повторять себе это, то успокоюсь.

Карл дал мне адрес борделя, и я доезжаю на автобусе до ближайшей остановки, а остаток пути иду пешком. Несмотря на пальто, которое прикрывает комбинацию, я чувствую, будто люди видят сквозь него. Видят, во что я одета. Щеки пылают, и последние пару кварталов до борделя я практически пробегаю трусцой.

По сравнению со стриптиз-клубом, в котором я работаю, бордель выглядит довольно невзрачно. Ничем не примечательное здание из простого кирпича, с запечатанными окнами, которое могло бы быть чем угодно – от офиса до какого-нибудь места для проведения медицинских процедур. Однако мне кажется, что это место по типу «если знаешь, то знаешь». Я открываю дверь и вхожу внутрь.

Меня окутывает запах свечей и благовоний, и ко мне подходит высокий мужчина с мускулистыми татуированными руками, оглядывая меня с ног до головы.

– Заблудилась, что ли?

Я качаю головой, пытаясь обрести дар речи.

– Н-нет. У меня тут встреча с… Жизель?

Он смотрит на меня еще секунду, а затем поворачивается и уходит в заднюю дверь.

Я стою там, где он меня оставил, нервно заламывая пальцы и оглядывая голые стены вестибюля. Как и снаружи, эта комната выглядит неприметной, наверняка это было сделано специально, чтобы не привлекать лишнего внимания к тому, что происходит в задней части заведения.

Высокий мужчина возвращается через минуту в сопровождении женщины с суровым лицом. Она высокая блондинка и держится с видом человека, которому все нипочем. Когда она оглядывает меня, мне приходится бороться с желанием еще сильнее закутаться в пальто.

– Это тебя Карл прислал? – спрашивает она. Когда я киваю, она резким движением указывает на меня пальцем. – Пошли со мной.

Жизель проходит через дверь в боковую комнату в задней части здания, закрывает за мной дверь, а затем оглядывает меня более внимательно, переводя взгляд с головы на стоптанные туфли, которые я надела.

– Срань господня, – фыркает она. – Мне казалось, я говорила Карлу насчет дерьмовых девчонок, которых он мне подсылает. В «Розовом саду» главное – качество, а я что-то его не наблюдаю.

Во мне вспыхивают смущение и гнев, и я не могу удержаться, чтобы не огрызнуться в ответ:

– Вот уж не знала, что для обычного лежания на спине нужны высокие стандарты.

Жизель прищуривается, глядя на меня, и совсем не выглядит довольной. Затем она делает шаг вперед и, схватив меня за запястья, дергает их вниз. После чего распахивает пальто и рассматривает мой наряд – ее мнение о нем ясно читается на ее лице.

– Невероятно, – бормочет она.

Похоже, мое лицо постоянно будет красным, как помидор, от всей этой ужасной и неловкой обстановки, но когда руки Жизель начинают блуждать по моему телу, все становится еще хуже. Она ощупывает меня, обхватывая ладонями сиськи, затем протягивает руку мне за спину, чтобы потрогать задницу. Когда она прикасается к шрамам на правом бедре, то морщится, а я смотрю в пол, мечтая исчезнуть.

– Что, черт возьми, Карл в тебе нашел? – вопрошает она, и я не знаю, то ли она хочет услышать ответ, то ли просто жалуется вслух.

– Он сказал, вам нужны девственницы, – шепчу я, стыдясь собственного мягкого голоса.

Жизель приподнимает бровь, глядя на меня.

– Судя по тому, как ты выглядишь, похоже, так и есть, но мне надо убедиться. Если ты пытаешься провернуть какую-то аферу ради денег, это разрушит мой бизнес.

– Вовсе нет! – настаиваю я, будучи в шоке оттого, что мне приходится защищать свою невинность перед кем-то подобным. Ее оскорбления ранят, но она права. Не то чтобы раньше я хоть кого-то интересовала.

Ведя себя так, будто не слышит меня, она постукивает по бедрам, чтобы я раздвинула ноги. Меня охватывает ужас, когда я понимаю, что она собирается сделать, и внутри зарождается тошнота. Жизель натягивает перчатку, затем отодвигает в сторону мои дешевые черные трусики, и вводит в меня сначала один палец, а после и другой. Всего на несколько дюймов. Это похоже на клинический осмотр, типа как у гинеколога, но ощущается в разы хуже, учитывая специфику того, что меня ждет.

– Сойдешь, – наконец объявляет Жизель.

Она вытаскивает пальцы и снимает перчатку, после чего начинает стремительно двигаться. Она срывает с меня пальто и отбрасывает его в сторону, оставляя меня стоять посреди комнаты в одной комбинации. Ее руки скользят к моим волосам, распушая их и заправляя пряди за уши.

– Вот основные правила, – коротко говорит Жизель, продолжая хлопотать. – Ты будешь делать все, что захочет твой клиент. Что бы это ни было. Если хочешь, чтобы тебе заплатили, придется делать все. В конце вечера, если не поступит никаких жалоб, ты получишь свои деньги. Поняла?

– Да, – шепчу я, кивая.

Она отступает на шаг, окидывая меня последним взглядом. Кажется, она все равно недовольна, поэтому качает головой.

– Надеюсь, этого будет достаточно. Пойдем со мной.

Я хватаю пальто, после чего Жизель уводит меня в комнату в задней части здания, и, клянусь, с каждым шагом мои ноги дрожат все сильнее. Наконец, она останавливается перед дверью, открывает ее и практически вталкивает меня внутрь. Она больше ничего не говорит, просто уходит, закрывая за собой дверь.

Мой взгляд мечется по сторонам, пульс учащается, но потом я понимаю, что одна. Клиента еще нет.

Слава богу.

Не знаю уж, чего я ожидала, но учитывая название – «Розовый сад», – я думала, комнаты будут получше. Здесь почти ничего нет, только кровать и прикроватный столик с лампой, но, думаю, для того, что здесь сейчас произойдет большего и не нужно.

Я засовываю пальто под кровать, затем немного прохаживаюсь по комнате, не в силах усидеть на месте, так как тело пульсирует от адреналина и тревоги. Хотя я не думаю, что это вызовет хорошее первое впечатление у человека, который скоро войдет в дверь. Поэтому я заставляю себя сесть на кровать, ерзая и пытаясь успокоиться.

Через несколько минут, которые кажутся одновременно и долгими, и ужасно быстрыми, дверь снова открывается. В комнату входит мужчина, и у меня перехватывает дыхание. Первое, что я замечаю, это то, что он огромен. Вышибалы в «Сапфире», конечно, крупные парни, но этот мужчина просто гора. Все в нем выглядит брутальным и суровым, и мое сердце учащенно бьется, когда его темные глаза встречаются с моими. У него квадратная челюсть и толстая шея, темные волосы коротко острижены.

Он замечает меня, сидящую на кровати, и подходит, чтобы рассмотреть получше, проделывая те же манипуляции, что и Жизель до этого. Когда его внимание привлекают мои шрамы, я вижу, как губы мужчины кривятся в усмешке.

– Где получила? – спрашивает он, и его голос звучит глубоко и с сильным, кажется, русским акцентом, что объясняет некоторые вещи.

От этого вопроса у меня внутри все переворачивается, а во рту внезапно пересыхает. Говорить о своих шрамах с этим ужасающим мужчиной почему-то кажется еще худшим вариантом, нежели заниматься с ним сексом, и даже если бы я хотела сказать, у меня не получилось бы, так как я утратила дар речи. Поэтому я просто не отвечаю.

Он прищуривается из-за моего молчания и наклоняется. Его толстые пальцы так крепко сжимают мой подбородок, что я вздрагиваю.

– Когда я задаю тебе вопрос, тебе лучше ответить мне, – рычит он. – А когда велю что-то сделать, лучше повиноваться.

Он делает паузу, словно ждет, что я что-то скажу, но ведь не думает же он, что я смогу вымолвить хоть слово, пока он вот так нависает надо мной?

– Если ты не умеешь разговаривать, – ворчит он, – тогда, может, мне стоит использовать твой рот иначе.

После этого он набрасывается на меня, не давая сказать и слова. Одна из его огромных ручищ хватает меня за плечо, стаскивает с кровати и толкает вниз, так что я оказываюсь на коленях перед ним. Сердце бешено колотится, тяжело ударяясь о ребра, когда он одной рукой расстегивает штаны, вытаскивает член и прижимает его ко мне.

Это самый большой член, который я когда-либо видела, что, думаю, ни о чем не говорит, поскольку раньше я видела вблизи только один. Но его эрекция выглядит просто чудовищной, и я не представляю, как он поместится у меня во рту.

Я замираю, чувствуя тошноту в животе, а мужик нетерпеливо рычит. Когда я не бросаюсь отсасывать ему, он трется головкой члена о мои губы.

– Открой, – требует он глубоким и хрипловатым голосом.

– Я…

Я начинаю говорить ему, что не знаю, как это сделать, но он просто пользуется случаем и проталкивает член меж моих губ прямо в рот. Я тут же задыхаюсь, пытаясь схватить немного воздуха от такого резкого проникновения. Я делала минет всего один раз и понятия не имею, как нужно правильно, но это его не останавливает. Он только мычит и проводит своим стволом по моему языку, от его толщины у меня слюна стекает по подбородку, а глаза наполняются слезами.

– Шире. И следи за своими гребаными зубами.

Он хватает меня за волосы и, используя их как рукоятку, дергает мою голову взад-вперед, заставляя принимать все больше и больше его члена. Каждый раз, когда он попадает мне в горло, я давлюсь, отплевываюсь и кашляю.

Через несколько мгновений мужик бормочет что-то себе под нос по-русски, вероятно, ругательство.

– Мелкая сучка, – ворчит он. – Ни хрена не умеешь.

Он снова дергает меня за волосы, чтобы оттащить от своего члена. Я хватаю ртом воздух, когда он поднимает меня с пола.

– Похоже, годишься только для одного. – Он мрачно усмехается. – Надеюсь, твоя тугая маленькая киска готова.

С этими словами он бросает меня на кровать так, словно я ничего не вешу. Затем хватает за лодыжки и рывком раздвигает ноги, а сам устраивается между моими бедрами, занимая до хрена места. Его глаза темнеют от гнева и нетерпения, дыхание учащается. Когда он берет меня за запястья одной рукой и заводя их мне за голову, я вырываюсь из его хватки, инстинктивно сопротивляясь.

– Лежи смирно, – рычит он.

Я знаю, что должна делать то, что он говорит. Знаю, что согласилась на это, знаю, что мне нужны деньги. Но я все равно ничего не могу поделать и извиваюсь под ним, пытаясь вырваться. Дыхание становится прерывистым.

Мужик свободной рукой хватает меня за комбинацию и грубо дергает. Шелковистая ткань рвется, открывая ему вид на мою грудь и живот, и в его глазах вспыхивает темный голод. Он оглядывает мое тело и, увидев простые черные трусики, качает головой, видимо, собираясь сорвать и их.

Мое дыхание становится почти судорожным, и я зажмуриваю глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

За пределами комнаты раздается слабый звук. Я не уверена, что это, но пытаюсь сосредоточиться на нем, а не на гиганте, прижимающем меня к кровати своим большим телом. Он просовывает руку мне между ног, приподнимаясь надо мной.

– Ты, конечно, уродливая сучка, но, по крайней мере, будешь достаточно тугой, чтобы компенсировать…

Дверь распахивается, обрывая его на полуслове.

Раздаются два негромких хлопка. Мужчина дергается, кряхтит и валится на меня сверху. Его вес душит меня, а по телу, просачиваясь сквозь разорванную комбинацию, начинает растекаться нечто теплое и влажное.

Кровь.

4

Рэнсом

Выстрелы достигают цели, и мы втроем, как единое целое, входим в комнату. Мы проделывали подобное столько раз, что научились работать сплоченно.

Вик быстро осматривает комнату, чтобы убедиться, что нас не подстерегает никакая угроза. Это его обычная работа – следить за тем, чтобы путь был свободен, и расчищать его, если потребуется.

– Тут чисто! – кричит он.

Мэлис делает шаг вперед и поднимает Николая с кровати, и оказывается, он свалился на девушку. На ней разорванная ночнушка, которая теперь залита ярко-красной кровью.

– Вставай, сука, – рычит Мэлис, стаскивая Николая с матраса и швыряя его в угол комнаты.

Бугай сползает на пол, оставляя на стене кровавый след. Он тяжело ранен, но еще жив, его грудь тяжело вздымается. Глаза открыты, и, хотя и затуманены, в них достаточно жизни, чтобы понять, что происходит.

Его рука начинает двигаться, вероятно, в попытке схватиться за оружие, но Мэлис уже рядом. Он набрасывается на Николая, прежде чем тот успевает сделать что-то помимо вытаскивания ножа, который был припрятан у него в кармане брюк. Мэл выбивает ногой лезвие, а затем для пущей убедительности наступает Николаю на руку.

В комнате раздается хруст костей.

Ноздри Николая раздуваются, но он не кричит от боли. Очевидно, он из тех парней, что родились и выросли в подобном дерьме. Привыкли получать травмы, жить на острие ножа. Но он, наверное, гораздо больше привык быть охотником, а не жертвой.

Мэлис наклоняется и хватает Николая за волосы, его пальцы перебирают короткие пряди у самой кожи головы. Он поднимает голову бугая и смотрит ему прямо в глаза.

– Помнишь Диану Воронину? – выплевывает брат.

Грудь Николая тяжело вздымается, но он ничего не говорит, лишь прищуривается, глядя на Мэлиса так, словно собирается в него плюнуть. Но еще до того, как он успевает набрать слюну в рот, Мэлис снова наступает ему на руку, на этот раз сильнее. Лицо Николая искажает боль, и он, тяжело дыша, обнажает окровавленные зубы.

– Я задал тебе вопрос, урод, – огрызается Мэлис.

– Мэл, – окликаю я, бросая ему нож. – Такой парень, как он, скорее всего, в свое время завалил до черта беззащитных женщин. Может, ему просто нужно, чтобы ты освежил его память?

Мэлис берет нож и наклоняется, от него исходит гнев и жажда насилия.

– Да, возможно, ты прав. – Его голос звучит мягко. Опасно. – Может, ему и правда нужно напоминание.

Он разрезает рубашку Николая спереди, обнажая чертовски бледную кожу. Он весь в шрамах и татуировках, хотя и близко не подошел к тому количеству, что есть у Мэлиса.

– Я бы вырезал ее гребаное имя на твоей коже, – рычит Мэлис. – Но ты недостоин носить его.

Вместо этого он приставляет нож к груди Николая и просто начинает вырезать на ней линии, пробивая кожу достаточно глубоко, чтобы на поверхности сразу выступила кровь. Николай рычит, и мне трудно сказать, то ли ему наконец-то больно, то ли он просто разозлился. В любом случае, это не имеет значения. Есть только один способ покончить со всем этим.

Я подхожу ближе, попадая в поле его зрения, и его дикие глаза останавливаются на мне.

– Диана Воронина, – повторяю я. – Она была медсестрой. Примерно такого роста. – Я поднимаю руку, показывая ее примерный рост. – Темно-каштановые волосы, ярко-зеленые глаза. Улыбка, которой она одаривала практически любого. Припоминаешь?

– Пошел на хрен ты и эта сука, кем бы она ни была, – выплевывает Николай, его голос с сильным акцентом наполнен болью.

Мэлис вонзает нож еще глубже, прямо под мышку с правой стороны.

Я цокаю языком и качаю головой.

– Прости. Неверный ответ. Давай-ка посмотрим, может, это сработает. Однажды вечером она возвращалась домой с работы. Она была медсестрой и посвятила свою жизнь помощи людям. Кто-то выстрелил ей в голову. – Я подхожу еще на шаг ближе, становясь прямо за спиной Мэлиса. – Это была не шальная пуля и не несчастный случай. Ей выстрелили прямо сюда. – Я указываю себе между глаз, ни на секунду не отводя взгляда от Николая. – И с близкого расстояния, судя по тому, что мы узнали из отчета.

– Мы знаем, что это сделал ты, – вступает в разговор Вик. Его голос звучит так же бесстрастно, как и всегда, он сохраняет над собой жесткий контроль даже сейчас, когда мы смотрим на человека, убившего нашу маму. – Мы хотим знать, почему.

Николай переводит взгляд с одного из нас на другого, и вид у него такой, будто он сейчас сдохнет. Его глаза налиты кровью, а на губах пузырями выступает кровь, когда он, наконец, снова заговаривает. Пули, выпущенные Мэлисом в спину, вероятно, пробили одно из его легких.

– Я помню, – хрипит он через мгновение. – Ага, точно. Это был просто бизнес.

– Бизнес? – вопрошает Мэлис, от ярости его слегка трясет. – Это что еще, черт возьми, значит? Она была нашей матерью.

– Она оказалась не в том месте, не в то время. Увидела, как я завалил кое-кого, и я не мог оставить ее в живых после этого. Да, я убил ее. И после этого больше никогда о ней не вспоминал. А ты типа проливаешь слезки из-за каждого никчемного куска дерьма?

Зря он так. За его словами тут же следует реакция. Мэлис вонзает нож еще глубже, а я сжимаю руки в кулаки, пытаясь справиться с яростью.

Наша мать была настоящим ангелом. Она была лучшим человеком, которого я когда-либо знал, и по сей день никто и близко не сравнился с ней. Она была единственной, кто делал все, что мог, чтобы помочь нуждающимся. Она была из тех мам, которые знают, как заставить своих детей улыбаться, и хотят, чтобы они были счастливы. Она была последним человеком, который заслуживал такой смерти. Мы любили ее всем сердцем, и того, что этот ублюдок так говорит о ней, достаточно, чтобы окончательно взбесить нас.

Даже Вик, кажется, на пределе своих сил. Он идет вперед, и они с Мэлисом оказываются прямо перед Николаем, два предзнаменования рока. Вик отступает назад, а затем пинает Николая в бок, достаточно сильно, чтобы сломать тому пару ребер. Судя по болезненному стону, туда он и целился.

Мэлис вытаскивает нож и снова вонзает его, слегка проворачивая.

Остаюсь только я.

Я выдерживаю взгляд Николая, пока он терпит пытки, и качаю головой.

– Когда мы с тобой закончим, ты даже куском дерьма не будешь, – обещаю я.

Мы принимаемся мучить его. Не торопимся, по очереди наносим удар за ударом. Я наступаю ему на другую руку, а Вик ломает еще несколько ребер. Когда Мэлис отпускает Николая, тот оседает, тяжело дыша и пытаясь обхватить ушибленные места. Поэтому мы калечим его еще чуть-чуть.

А потом еще для пущей убедительности.

Когда мы заканчиваем, Мэлис возвышается над ним, и выражение глаз брата можно было бы посчитать почти диким, если бы оно не было таким расчетливым. Он берет лампу с тяжелым бронзовым цоколем с тумбочки рядом с кроватью и на секунду взвешивает ее в руке, словно пытаясь прикинуть, сколько она весит. А затем он с силой опускает ее на голову Николая, с хрустом сокрушая его череп.

После этого в комнате воцаряется тишина. Мы втроем стоим плечом к плечу и смотрим на тело Николая, наслаждаясь смертью человека, который отнял у нас нечто столь ценное.

Затем мое внимание привлекает какое-то движение.

Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как девушка, лежавшая до этого на кровати, выхватывает что‐то из-под нее и бросается к двери. В пылу одержимости я почти забыл, что она здесь, особенно учитывая, что она не издала ни звука с тех пор, как мы ворвались в комнату.

Она быстра, но я быстрее. Прежде чем девчонка успевает убежать, я хватаю ее за руку и дергаю назад. На ней короткая порванная комбинация, и она вся в крови Николая, потому что была под ним, когда в него выстрелили. Она дико сопротивляется, пытаясь вырваться, и я держу ее еще крепче, прижимая к себе спереди руками.

– Нет. Пожалуйста, – хнычет она, пытаясь втиснуть помятое пальто, которое держит в руках, между нами, чтобы оттолкнуть меня. – Прошу!

Она слегка приподнимает голову, пытаясь высвободиться, и, когда я рассматриваю ее заплаканное лицо получше, то понимаю, что знаю ее. Это та самая девушка, с которой я столкнулся прошлой ночью возле «Сапфира». Помню, подумал, что тогда она выглядела расстроенной, но это ничто по сравнению с тем, как она выглядит сейчас.

Наша борьба привлекает внимание моих братьев, и они переключают свое внимание с тела подонка на хрупкую девчонку в моих руках.

– Проклятье, – выплевывает Мэлис, прищурившись.

Девушка вздрагивает от резкости его тона, дрожа как осиновый лист. Ее лицо бледное, почти белое от шока и страха, а по щекам текут крупные слезы. У нее карие глаза, но когда на них падает свет, в темной глубине выделяются золотистые искорки, и мне трудно отвести взгляд даже на секунду.

Она выглядит чертовски испуганной и разбитой, и какая-то часть меня сочувствует ей за то, что она увидела. На самом деле она едва ли похожа на тех девушек, которые обычно трудятся в подобных местах, и если это ее первая ночь на работе, то ей охренеть как не повезло.

Ее большие, широко распахнутые глаза встречаются с моими, и она замирает. На бледном лице отражается узнавание, когда она понимает, что тоже уже встречала меня раньше. Мы застываем так на секунду, и ее метания замедляются, когда она, моргая, пялится на меня.

Затем момент проходит, и девушка вырывается из моих рук, пользуясь моей рассеянностью и тем, что я ослабил хватку. Она снова бросается к двери, но Вик оказывается там раньше, чем она успевает что-либо предпринять. Он встает перед дверью, скрестив руки на груди, на его лице застывает мрачное выражение.

Мэлис, стоящий в стороне, поднимает пистолет.

Девушка мгновенно реагирует, резко вздрагивая и прижимаясь к стене, как будто это может защитить ее. Ее грудь тяжело вздымается, она похожа на загнанного в угол зверя, оглядывающегося в поисках места, где можно спрятаться.

С такой точки у меня получается разглядеть ее получше. У нее шрамы по всей правой руке, и выглядят они так, словно остались от какой‐то травмы. На ноге их еще больше, они скрываются под порванной комбинацией, так что я не могу сказать, как далеко они простираются.

Ее взгляд устремляется на меня, в то время как Мэлис держит пистолет направленным прямо ей в голову. В ее глазах мелькает нечто, оно зовет меня, – взгляд надежды, – словно она думает, что я спасу ее, основываясь на том небольшом взаимодействии, которое у нас было до этого момента.

Черт.

Обычно мы с братьями – единое целое. Мы все делаем вместе, и никто не может встать между нами, потому что мы все на одной волне.

Но что-то особенное в выражении бледного лица этой девушки заставляет меня остановиться. Оно поражает меня сильнее, чем я ожидал, и, прежде чем Мэлис успевает выстрелить в нее, я отбиваю его руку в сторону, посылая пулю мимо цели. Вместо этого та врезается в стену прямо рядом с головой девушки, и она вскрикивает, закрывая лицо руками.

– Какого хрена, Рэнсом?

Мэлис резко оборачивается и смотрит на меня, ноздри гневно раздуваются.

– Мы не можем убить ее, – тихо говорю я.

– О чем ты, мать твою?

– Ты глянь на этого ублюдка. – Я указываю на комок плоти и крови – все, что осталось от Николая. – Он убил нашу мать, потому что ей просто не повезло, верно? Потому что она оказалась не в том месте не в то время. Если мы убьем эту девушку, то станем такими же, как он. – Я бросаю взгляд на Виктора, который стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за происходящим. – Поддержи меня, Вик.

Виктор просто выдыхает, не соглашаясь ни с тем, ни с другим. У меня такое чувство, будто он еще не выбрал сторону, поэтому перебирает в голове множество вариантов.

Челюсть Мэлиса сжимается, и я наблюдаю, как на его лице быстро сменяют друг друга несколько эмоций. Ярость – главная из них, но таков уж Мэлис, так что это неудивительно. Он явно борется с собой, разрываясь между доступными нам вариантами.

– Ну же, Мэлис, – бормочу я. – Ты же знаешь, что я прав.

Его ноздри раздуваются от раздражения, и он подходит к девушке, оказываясь прямо перед ее лицом. Пистолет с глушителем по-прежнему нацелен ей в голову, но его палец уже свободнее лежит на спусковом крючке.

– Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что видела, мы тебя на хрен завалим, – тихо говорит он ей. – Без колебаний. Без вопросов. Без вторых шансов. Мне насрать, по какой причине ты это сделаешь и кому разболтаешь. Откроешь рот, и ты покойница. Уяснила?

Она кивает. Ее глаза так широко раскрыты от испуга, что теперь как будто занимают большую часть лица.

Секунду он стоит, разглядывая ее, словно пытаясь понять, врет она или нет. Но даже Мэлис, каким бы недоверчивым и злым он ни был, не может не увидеть правду в страхе на ее лице. Она явно в ужасе от того, что может с ней произойти.

Это заставляет его немного отступить. Он делает шаг назад, хотя и продолжает целиться в нее из пистолета.

– Имя, – требует он.

Девчонка открывает рот, но сначала не издает ни звука. Затем она снова смотрит на пистолет в руке Мэлиса и изо всех сил пытается обрести дар речи.

– У-Уиллоу, – удается ей произнести. – Уиллоу Хейз.

Мэлис смотрит на Вика, и брат кивает.

– Уже занимаюсь. – Он набирает что-то в своем телефоне, используя свой особый навык поиска всякой хренотени. Мгновение спустя он кивает, поднимая взгляд. – Это она. Она говорит правду.

Мэлис выглядит так, будто вот-вот сплюнет на пол и выбежит вон. Его и без того резкие черты искажают отвращение и гнев. Он делает глубокий вдох и резко выдыхает, затем отступает назад, наконец опуская пистолет.

На секунду девушка застывает на месте, смотря на него; ее ноги жутко дрожат.

Я откашливаюсь, чтобы привлечь ее внимание, и, когда ее взгляд устремляется на меня, киваю в сторону двери.

– Тут тебе пора улетать, пташка, – бормочу я.

Эти слова отрезвляют ее, и она бежит к двери, стремясь поскорее покинуть комнату, как будто боится, что Мэлис выстрелит ей в спину, если она не поторопится.

– Черт, – повторяет Мэлис, засовывая пистолет за пояс брюк.

Я смотрю девушке вслед, рассеянно прикусывая пирсинг на языке. Возможно, было ошибкой оставлять ее в живых, но я не мог позволить Мэлу просто убить ее. Мы уже убили хозяйку этого притона, а также охранника у входа, и из-за этого я едва ли буду чувствовать себя плохо. Но эта девушка выглядела слишком милой и невинной. Она не была замешана в этом дерьме, как все остальные, кто погиб этой ночью.

– Пора закончить это дело, – говорит Виктор, убирая телефон. – Мы и так потеряли слишком много времени.

– Верно, – соглашаюсь я, кивая и встряхивая головой, дабы немного прояснить ее. – Пора сжечь этого ублюдка.

Мы разделяемся и разливаем керосин по всему борделю, готовясь спалить его дотла, чтобы замести свои следы.

5

Уиллоу

Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

Я выбралась из борделя целой и невредимой, хотя все это время боялась, что кто-то из них передумает и пойдет следом, чтобы убить меня. Но я выбегаю на тускло освещенную улицу одна и, как только покидаю здание, жадно вдыхаю ночной воздух.

Я не могу поехать домой на такси или автобусе, поскольку на мне нет обуви и я вся в чужой крови, поэтому набрасываю пальто и отправляюсь пешком, изо всех сил стараясь держаться переулков, чтобы меня не заметили. Понятия не имею, как бы я объяснила то, что произошло этим вечером, если бы меня кто-нибудь увидел. В голове все еще проносятся угрозы парня по имени Мэлис.

Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что видела, мы тебя на хрен завалим.

От одной мысли об этом у меня сводит живот, и я обхватываю свою талию одной рукой. В боку больно стреляет. Я чувствую себя ужасно беззащитной, пока бегу по улице в подобном виде. Во многих отношениях. На мне по-прежнему лишь разорванная комбинация, в которой я была в борделе, и я пытаюсь поплотнее закутаться в пальто, пока бегу, тяжело дыша и стараясь не споткнуться о выступающие камни и кирпичи.

В какой-то момент я прохожу мимо дешевого бара, из которого доносится музыка, и группа парней, тусующихся у входа, замечает меня.

– Ну и ну, – кричит один из них. – Куда собралась, детка?

– Ага, тебя покатать, крошка? – добавляет другой. – У меня тут кое-что для тебя есть!

Он хватает себя за промежность и делает вид, будто трахает меня, пока остальные смеются. Я продолжаю двигаться, обходя их и молясь, чтобы они не решили напасть на меня. Один из них качает головой и сплевывает в сторону.

– Отвалите от нее. Она, похоже, жестко обдолбанная, – говорит он. – Или с таблеток только слезла. Не суйте член в чокнутых.

Они либо не видят пятен крови у меня под пальто, либо не осознают, что это такое. В любом случае, я прячусь в тени, пока они не передумали оставить меня в покое, и продолжаю бежать.

Мое тело вот-вот сдастся, но я не останавливаюсь. Грудь болит, легкие требуют больше воздуха, чем я могу вдохнуть, а сердце бешено колотится. Ступни горят, ноги дрожат, и с каждым шагом я чувствую, что вот-вот упаду. Но я не могу остановиться. Я продолжаю, спотыкаясь, идти вперед, зная, что обязана добраться до дома.

Наконец, пробежав несколько миль, я вижу впереди знакомое здание. Я почти рыдаю от облегчения, врываясь внутрь и поднимаясь по лестнице быстрее, чем когда-либо прежде. Я задыхаюсь и дрожу, и трясущимися пальцами открываю дверь, затем захлопываю ее и запираю на засов.

Я подхожу к каждому окну и проверяю, заперты ли они.

У меня сильно дрожат руки, когда я пытаюсь наполнить стакан водой из-под крана, и в итоге роняю его. У меня сводит живот. Меня рвет прямо в раковину, я хватаю ртом воздух и изо всех сил держусь за столешницу.

Обычно после рвоты я чувствую себя лучше, но на этот раз мне только хуже. События сегодняшнего вечера обрушиваются на меня с ужасной силой, наполняя мои внутренности неприятным чувством, которое никак не проходит. Кожа становится липкой, и я отталкиваюсь от столешницы, одновременно срывая с себя пальто и комбинацию. Они покрыты засыхающей кровью. Я вытаскиваю ключи и мобильный телефон из карманов пальто, затем пихаю одежду в пакет для мусора, не желая больше никогда ее видеть.

Руки тоже в крови, и когда я смотрю на свое тело, то вижу, что и все остальное также в этой проклятой алой жидкости.

Из горла вырывается тихий стон, и я практически бегу в ванную, включаю душ и делаю воду настолько горячей, насколько могу выдержать. Древние трубы жалобно лязгают, но вскоре ванную наполняет пар, и я встаю под душ.

Горячая вода приятно касается моей кожи, и кровь начинает смываться. Я тру тело, и темно-красная вода стекает в канализацию вместе с грязью с ног. Ведь я бежала домой босиком. Ступни болят, но, по крайней мере, я не наступила на стекло или что-то в этом роде.

Я пытаюсь успокоиться, стоя под струями воды, закрыв глаза и вдыхая горячий воздух, пахнущий мылом.

– Все в порядке, Уиллоу, – шепчу я себе под нос. – В порядке. С тобой все в порядке.

Я делаю так уже много лет – успокаиваю себя, вместо того чтобы поручить это кому-то другому. Обычно это срабатывает, но сейчас не имеет значения, сколько раз я повторяю эту мантру, все равно не могу выбросить из головы образы сегодняшнего вечера. Они проносятся у меня в голове, начиная с того момента, как тот русский мужик рухнул на меня сверху, и до того липкого, теплого ощущения, как его кровь начала заливать мое тело.

Я была уверена, что он погиб от выстрелов, которые заставили его упасть на меня, но тут ворвались трое мужчин и довели дело до конца. Самым жестоким из возможных способов. Судя по тому, что они сказали, у них был серьезный зуб на русского, и мне, застыв на кровати, довелось наблюдать, как они по очереди причиняли ему боль, заставляя страдать. Эти трое были такими злобными, такими решительными и не сдавались. Им было больно от того, что он сделал, поэтому они постарались причинить ему как можно больше боли. И русский не выказал никаких угрызений совести, так что, думаю, он получил по заслугам, однако…

В голове продолжают мелькать образы: море крови, звуки хруста костей того мужчины и тот последний тошнотворный треск, когда этот Мэлис размозжил ему голову.

Пока я прокручиваю все это в голове, у меня подкашиваются колени, и в итоге я сгибаюсь, держась за стену и тяжело дыша через нос. Всего этого так много, слишком много. Влажный воздух из душа внезапно кажется таким густым, что я едва могу дышать.

Я вытираюсь так быстро, как только могу, стараясь не оставить следов крови, а затем выхожу, натягивая рубашку с длинными рукавами и спортивные штаны. Так приятно снова укрыться нормальной одеждой, после того как меня пожирали глазами русский парень и те мужчины у бара.

Сердце все еще колотится, и я прижимаю к нему руку, считая удары, пытаясь успокоиться.

– Все в порядке, Уиллоу, – шепчу я снова, но мантра по-прежнему не срабатывает.

Издалека доносится трель телефона, и внезапный звук заставляет меня подпрыгнуть так, что из меня вырывается тихий вскрик. Я прихожу на кухню за телефоном и вижу на экране сообщение от Эйприл, главной сучки колледжа, которая любит мучить меня в свободное от учебы время.

– Черт, – бормочу я себе под нос.

Я просматриваю текст, перечитываю его несколько раз, но с трудом перевариваю. Речь идет о групповом проекте, который мы делаем на одном из занятий, и мне кажется таким нереальным думать о колледже в эту секунду. Это так обыденно, так нормально по сравнению со всем, что только что произошло со мной.

Эти два события настолько не совпадают, что я чувствую себя еще хуже, совершенно не в себе, будто плыву в каком-то тумане.

Вся эта ситуация ощущается… неправильно.

Будто это просто не может быть правдой.

Телефон в руках кажется ужасно тяжелым, и я почти в оцепенении набираю ответ, обещая отправить ей по электронной почте свою часть проекта, чтобы она могла добавить ее в PowerPoint.

Затем я кладу телефон и вздыхаю.

Уже поздно, мое тело измучено и болит. Кажется, словно эта ночь длилась целую неделю. Даже целый год. Я вымотана.

Медленно двигаясь, я заползаю на кровать и зарываюсь под одеяло. Оставляю свет включенным, думая, что так буду чувствовать себя в большей безопасности. В детстве я так делала, когда хотела убедиться, что в шкафу или под кроватью нет чудовищ.

Темные существа ненавидят свет.

Но лежа в своей крохотной кровати и прислушиваясь к биению сердца, я представляю влияние света совсем в ином ключе. Мое воображение рисует картинку: свет помечает мою квартиру, точно цель на карте, призывая троицу парней-убийц прийти и прикончить меня. Поэтому я тут же вскакиваю и выключаю свет.

Обычно в конце долгого, изнурительного дня мне ничего так не хочется, как свернуться калачиком в постели и задремать. Из-за работы, учебы и забот о деньгах я вечно не высыпаюсь.

Но сегодня, чтобы провалиться в сон, мне требуется несколько часов.

6

Виктор

Свет, исходящий от множества экранов, окружающих меня, отбрасывает тени в темной комнате.

Я сосредоточенно перевожу взгляд с одного монитора на другой, работая над своей задачей. У меня в наличии различные записи с камер наблюдения, расположенных неподалеку от борделя, и я тщательно просматриваю каждую запись, удаляя с обширного периметра вокруг этого места любой намек на меня, моих братьев и ту девушку, которую мы все-таки не убили.

Наиболее комфортно я себя чувствую, когда сижу за своим компьютером, сосредоточив внимание на поставленной задаче. В ушах не шумит, никто не задает вопросов. Пальцы порхают по клавишам, и всякий раз, когда я замечаю присутствие этой девушки или кого-то из нас, убеждаюсь, что запись растворилась.

Рэнсом всегда называет это «чертовски скучным процессом, в который иногда вмешивается парочка забавных вещей», но я нахожу в повторяемости процесса очистки данных нечто поистине успокаивающее.

Нужно действовать с особой внимательностью, и это вызывает зуд где-то на задворках моего мозга.

– Если мы облажались, то мы облажались вместе! Как команда!

Голос Рэнсома на секунду нарушает тишину, и я смутно осознаю, что они с Мэлисом входят в мою спальню в разгар спора.

– Это была ошибка, – рычит Мэлис. – Я должен был просто пристрелить ее, как и планировал.

Я не обращаю внимания на их перепалки, настраиваясь на продолжение работы. Мои глаза перебегают с одного экрана на другой, я прищуриваюсь и немного наклоняюсь вперед.

Трудно сказать, является ли человек в пальто, спешащий от автобусной остановки на некоторых кадрах, которые я отследил ранее этим вечером, девушкой, но на всякий случай я удаляю этот фрагмент записи, а затем продолжаю просматривать видео.

– Не в этом, сука, дело! – взрывается Мэлис, его голос снова нарушает мою сосредоточенность.

– И как же так, Мэл? Она оказалась не в том месте и не в то время. Это не ее вина.

– А что, если она не сможет сдержаться? Что тогда?

– Ты уже сказал ей, что тогда произойдет, – парирует Рэнсом. – Она слышала тебя, Мэл. Она знает, что дело серьезное. Не думаю, что она проболтается. А если все же сделает это… мы с ней разберемся. Но она не заслуживала смерти за то, что оказалась в сложной ситуации, которую не могла контролировать.

Я снова отключаюсь от них, меняю фокус и погружаюсь в изображения на экранах. Братья продолжают спорить, но для меня они – как белый шум, жужжащий на заднем плане. Если бы я не мог оставаться сосредоточенным, пока Мэлис и Рэнсом собачатся, то никогда бы ничего не добился.

Учитывая, насколько разные у них характеры, на самом деле они не так уж часто сталкиваются лбами, однако в том, что они ссорятся, нет ничего нового. У Рэнсома более легкий характер, нежели у меня, но он может быть упрямым, когда чего-то захочет, а Мэлис порой совершенно бешеный, поэтому ссоры и случаются. Из нас троих именно они двое чаще всего не сходятся во мнениях. Мэлис и я – близнецы, и, возможно, между нами существует нечто вроде… связи. Глубокой связи, которая позволяет нам понимать друг друга, даже когда мы не согласны в чем-то.

К тому же Рэнсом моложе нас на пару лет, и мы с Мэлисом оба знаем, что он не был так обижен жизнью, как мы. Между нами есть общее понимание – мы хотим, чтобы так и оставалось, поэтому присматриваем за младшеньким, чтобы он не стал слишком похожим на нас.

Хотя это означает еще больше разногласий.

Это одна из причин, по которой Рэнсом был так решительно настроен отпустить ту девушку. Хладнокровное убийство бедняжки сразу после того, как стало известно, что именно по той же причине Николай убил нашу мать, надолго бы подорвало эмоциональное состояние Рэнсома.

Мэлис защищал нашего брата так же сильно, как и ту девчонку, когда отпустил ее, хотя делать это было определенно рискованно. Надеюсь, ей хватит мозгов послушаться предупреждения Мэлиса, и она станет держать рот на замке. В противном случае Мэл разберется с ней, и уже будет наплевать, что Рэн чувствует по этому поводу.

Пальцы продолжают бегать по клавишам, и я, наконец, просматриваю достаточное количество отснятого материала, чтобы ни от кого из нас не осталось и следа. Я удовлетворенно киваю, и мне кажется, будто зуд усиливается, когда я осознаю, что работа выполнена, и выполнена идеально. Не осталось никаких следов, которые можно было бы отыскать.

Я разворачиваюсь на стуле, обрывая братьев на полуслове.

– Все. Как будто нас там никогда и не было.

Мэлис кивает, все еще выглядя взволнованным. Его руки скрещены на груди, а челюсть сжата.

– Отлично. Значит, никаких цифровых доказательств того, что мы были в борделе, больше нет, – говорит он, бросая взгляд на Рэнсома. – Но все равно остался свидетель. Она может пойти в полицию.

– Зачем ей говорить с копами? – Рэнсом качает головой. – Она была в борделе, и какой-то русский бандит чуть не изнасиловал ее. Я почти уверен, что закон – не ее лучший друг.

– Это маловероятно, – говорю я, прерывая Мэлиса. – Но возможно. То, что мы сделали, является более серьезным преступлением, чем проституция, поэтому она может сообщить об этом и заключить сделку о неприкосновенности.

Мэлис проводит рукой по челюсти.

– Или она может продать нас любому, кто захочет отомстить за Николая.

Рэнсом морщится, в его глазах мелькает беспокойство.

– Да, но мы даже не знаем о нем достаточно, чтобы понять, кто мог бы за него мстить.

В этом он прав. Когда Эш О’Доннелл из «Королей Хаоса» пришел к нам, чтобы рассказать, кто виноват в смерти нашей матери, я просмотрел все базы данных и сайты, какие только смог, в поисках информации о Николае. Он был призраком, сохранял свой цифровой след настолько незначительным, что мне не удалось узнать о нем даже какого-то минимума.

Я по старой привычке прищелкиваю пальцами.

– И все же это возможно. И это более вероятно, чем то, что она обратится в полицию. Мы не знаем, с кем у Николая были связи, и если кто-то из них назначит награду, она может решить, что оно того стоит. Люди, как правило, работают в борделях не потому, что им нравится подобная работа.

– Значит, ей нужны были бабки, – говорит Мэлис.

Я киваю, и Рэнсом переводит взгляд с одного на другого, после чего тяжело вздыхает.

– Ладно, хорошо. Ты прав. Мы не можем просто слепо доверять ей в том, что она сохранит тайну. Так что же нам с этим делать?

Мэлис бросает на меня вопросительный взгляд, и я на секунду задумываюсь, прежде чем заговорить.

– Я мог бы установить камеры в ее квартире, – предлагаю я. – Ее адрес всплыл, когда я ранее запускал по ней поиск. Это позволит нам следить за ней.

– Да. Сделай это. – Мэлис потирает рукой подбородок. – Это лучший вариант на данный момент.

Я бросаю взгляд на Рэнсома, пытаясь понять, не собирается ли он возразить против этого плана действий, но он ничего не говорит, и я киваю. Братья наблюдают, как я подхожу к шкафу и беру один из чемоданов со своим оборудованием. Внутри все на своих местах, а сам чемодан обшит подкладкой, чтобы ничего не повредилось при транспортировке.

Я знаю, там есть все, что мне нужно, но все равно перепроверяю и удовлетворенно хмыкаю, когда вижу, что все организовано как надо.

– Скоро вернусь, – говорю я им. Затем выхожу, спускаюсь на первый этаж и направляюсь в переделанный гараж.

Одно из преимуществ нашей автомастерской в том, что у нас есть место для всех автомобилей, которые приходятся нам по душе. В то время как Рэнсом и Мэлис предпочитают эффектность и мощь, мои вкусы более просты. Моя «Супра» темная и гладкая, а кожаные сиденья как раз того оттенка, что мне нравится. Я сажусь в машину и бросаю чемодан на пассажирское сиденье.

Я ввожу адрес девушки в навигатор и направляюсь к ее квартире.

Уже достаточно поздно, свет выключен во всех домах, кроме парочки, но я все равно двигаюсь тихо, сжимая в одной руке свой маленький чемоданчик. Когда я подхожу к фасаду обветшалого здания, то тихо фыркаю оттого, что кто-то просто подпер входную дверь камнем. Полагаю, это избавит меня от необходимости вскрывать замок, чтобы попасть внутрь.

Лифт не работает, но я бы все равно им не воспользовался. Вместо этого я направляюсь к лестнице, стараясь ступать как можно тише, пока поднимаюсь к ее квартире. В коридоре тихо, если не считать приглушенных звуков чьего‐то работающего телевизора чуть дальше по коридору. Уже поздно, так что в этом есть смысл, и никаких неожиданных сюрпризов быть не должно.

Тихо вздохнув, я присаживаюсь на корточки перед дверью квартиры Уиллоу, достаю отмычку и вставляю ее в замок. В таком дерьмовом месте, как это, вряд ли будет какая-то тонкая или изощренная система, позволяющая не пускать людей в квартиры, а я проделывал это столько раз, что знаю все наизусть.

Я вставляю отмычку внутрь и поднимаю, дважды встряхиваю, а затем еще раз. После чего нажимаю вниз, и…

Замок открывается совершенно беззвучно, я чувствую, как ручка поддается под моей ладонью.

Я позволяю себе слегка улыбнуться, довольный хорошо проделанной работой.

Вскрытие замков – дело тонкое, и когда все получается так, как я представлял в своей голове, это приносит большое удовлетворение. В этом есть логический порядок, и каждый раз все должно работать одинаково. В нашем хаотичном мире наличие таких мелочей и постоянных ритуалов придает мне ощущение спокойствия, которое я не могу описать словами.

Я открываю дверь в квартиру Уиллоу, радуясь, что та не скрипит, несмотря на дерьмовые ржавые петли, на которых она держится. Я проскальзываю внутрь, как тень, и закрываю дверь так же бесшумно, как и открыл ее.

Мы с братьями сейчас управляем мастерской, но раньше много раз занимались взломами и проникновениями – особенно в тех случаях, когда нам приходилось выполнять некоторые задания для Мистера Икса. Для него не существует слишком мелкой работы, поэтому у всех нас есть обширный набор навыков, которые мы способны проявить, когда нужно.

Пробираться по квартире Уиллоу легко, и практика научила меня инстинктивно переступать через те места, где половицы обычно скрипят и выдают незваных гостей. Я огибаю ее мебель и ставлю чемоданчик на диван, затем открываю крышку, сразу же тяну руку туда, куда обычно кладу крошечные камеры.

В квартире темно, но я использую маленький фонарик, чтобы выбрать лучшие места для размещения камер. Одну ставлю рядом с дверью, чтобы лучше видеть, как она входит и выходит из квартиры, и кто приходит к ней.

Если копы когда-нибудь заглянут навестить ее, я смогу это увидеть.

Еще одна камера примостится на кухне, в углу, что позволит мне получить наилучший ракурс обзора большей части помещения. Другая отправляется в гостиную, а затем я беру в руки последние две и на секунду задумываюсь.

Это крошечная квартирка всего с одной спальней, и я подкрадываюсь поближе к двери спальни и замираю, прислушиваясь. Все, что я слышу внутри, – это тихое, ровное дыхание, поэтому кладу руку на дверь и открываю ее. Она слегка поскрипывает, и я хмурюсь, бросая взгляд на кровать. Никакого движения нет, поэтому я выдыхаю и подхожу ближе, держась в тени.

Уиллоу лежит на кровати, свернувшись калачиком под одеялом. Насколько я могу судить, на ней рубашка с длинными рукавами, а еще она закутана в одеяла. В комнате тепло, у нее на лбу блестят капельки пота, так что, очевидно, ей слишком жарко. Тогда какой смысл надевать так много одежды, ложась спать?

Уличный фонарь за ее окном освещает комнату ровно настолько, чтобы я мог ее отчетливо видеть. Свет блестит на ее светлых волосах, привлекая мой взгляд и удерживая внимание дольше, чем обычно.

Не знаю почему, но это почти гипнотизирует меня, и я не могу отвести взгляд.

Я подхожу немного ближе, гляжу на нее, лежащую на кровати. Она дышит тихо, и время от времени ее лоб морщится, а затем разглаживается, как будто ей снится что-то непонятное.

У меня чешутся пальцы, и я поддаюсь желанию протянуть руку и вытащить складной нож, который почти все время ношу с собой. Лезвие открывается с тихим звуком, едва слышным в комнате. Серебро лезвия сверкает в лучах света, падающего снаружи, когда я подношу его ближе к горлу Уиллоу, делая это медленно и обдуманно.

Логичнее всего было бы убить ее. Мы можем возиться с камерами, наблюдать за ней и ожидать, когда она облажается и сдаст нас, но было бы намного проще просто перерезать ей горло прямо здесь и сейчас.

Я мог бы разгромить это место, чтобы все выглядело как ограбление. Подобные убийства происходят в Детройте каждый день, особенно в этой части города, и никто, кроме ее семьи и друзей, вероятно, даже не подумал бы о чем-то другом. Это избавило бы Мэлиса от необходимости убивать ее, а Рэнсому не пришлось бы этого видеть.

Я подношу нож ближе к коже, почти касаясь мягкой, бледной плоти ее шеи. Это было бы так просто. Один удар, и она истекла бы кровью в своей постели. Я мог бы ускользнуть, а затем стереть все следы того, что когда-либо был здесь.

Но затем ее губы приоткрываются, она слегка поворачивается в постели и издает тихий вздох. Мой взгляд прикован к нежно-розовому изгибу ее губ – от этого зрелища мой член слегка подергивается в штанах. Во мне поднимается раздражение, возникающее из-за этой краткой вспышки возбуждения, и я подавляю обе реакции, медленно и размеренно дыша. Очевидно, мне придется потом дрочить, раз подобное на меня подействовало.

Я позволяю себе испытывать возбуждение только в определенные дни. Выделяю время для того, чтобы подрочить три раза в неделю, точно так же как нахожу время для стирки или уборки на кухне. В остальное время я этого не чувствую и не позволяю себе этого чувствовать.

Возбуждаться при виде этой девушки необычно и не запланировано, и я это ненавижу. Совершенно точно ненавижу.

То, как ее волосы рассыпаются по подушке, и то, как мой взгляд то и дело возвращается к ее шее и губам, вызывает у меня еще большее желание убить ее. Она отвлекает, она обуза, а у нас нет времени ни на то, ни на другое.

Пальцы крепче сжимают рукоять ножа, и я прищуриваюсь, подталкивая себя сделать это. Перерезать ей горло и покончить с этим. Но я не двигаюсь. Что-то останавливает меня, и через несколько секунд я вздыхаю и убираю нож.

Взгляд еще раз пробегает по телу Уиллоу, а затем я поворачиваюсь к ней спиной.

Убивать ее в любом случае не имело бы смысла.

Мы договорились оставить ее в живых, и нарушение этого условия привело бы к беспорядкам в нашей семье, чего никто из нас не хочет. Поэтому, убедившись, что в каждой комнате ее квартиры есть камеры, я собираю остальные свои вещи и ухожу, запирая за собой дверь.

На обратном пути все тихо, улицы почти пусты в этот час, даже в таком большом городе, как Детройт. Когда я возвращаюсь домой, Мэлис еще не спит, сидит на кухне с бутылкой виски, почти наполовину пустой. Стакана не видно, а это значит, что он пьет прямо из бутылки.

Его правое предплечье покраснело и местами распухло. Похоже, он в последнее время снова работал над татуировкой, которую сам себе набил. Этому он научился в тюрьме, так же, как и бегло говорить по-русски.

Я тоже знаю этот язык, благодаря тому, что отец заставлял меня его учить, но я никогда по-настоящему не говорю на нем, если только не разговариваю с Мэлом. Рэнсом знает немного – по крайней мере, достаточно, чтобы понять, когда мы говорим о нем гадости по-русски. Он понимает больше, чем может сказать, но у него и нет реальной причины знать язык лучше.

– Дело сделано, – говорю я Мэлису.

– Хорошо.

Он раскачивается на спинке стула, пока не дотягивается до стойки позади себя. Его пальцы обхватывают два бокала, и он снова наклоняется вперед, с глухим стуком опуская металлические ножки стула на пол. После этого брат наливает виски на два пальца, затем передает один стакан через стол мне.

Я едва бросаю на него взгляд, качая головой. У Мэлиса и Рэнсома никогда не возникало проблем с тем, чтобы позволить себе расслабиться, когда им захочется, но я вообще мало пью.

– За маму, – произносит Мэлис, прежде чем я успеваю отказаться. Мы оба знаем, что я не могу сказать «нет».

– За маму, – тихо повторяю я, поднимая бокал. Янтарная жидкость поблескивает на свету, когда я взбалтываю ее, и на секунду я задерживаю бокал в руке, позволяя себе подумать о маме и о том, как сильно по ней скучаю.

В молчаливом тосте мы поднимаем бокалы за женщину, которую так сильно любили. Которая так сильно любила нас.

Мы оба опрокидываем виски, и оно обжигает изнутри.

Мэлис со стуком ставит стакан на стол и вздыхает. На этот раз он не выглядит злым на весь мир, просто немного усталым.

– Все кончено, – говорит он, уставившись на стакан на столе. – Мы сделали это.

– Сделали, – соглашаюсь я. – Мы убили человека, который убил ее.

– Он заслуживал худшего. Этот ублюдок заслужил тот гребаный ад, который мы могли на него обрушить. – Мой близнец сжимает пальцы в кулак на столе.

Я наблюдаю за ним секунду, а затем пожимаю плечами.

– Он получил по заслугам. Вот что важно.

– Да.

– Я иду спать, – говорю я брату.

Он кивает, и кажется, снова погружается в свои мысли. Я протираю свой бокал для коктейлей и ставлю на место, после чего беру свой чемоданчик и направляюсь в свою комнату. Пока я поднимаюсь по лестнице, мысли путаются, и я провожу языком по зубам, ощущая вкус остатков выпитого виски.

Мэлис сказал, что все кончено, но в каком-то смысле это неправда.

Николай мертв, я стер все, что могло указать на нас, как на его убийц, а бордель сгорел дотла. Но девушка осталась.

Она – оставленная улика. Неожиданность. Она стала поворотным моментом в нашем гладко продуманном плане.

Мне это не нравится.

Мне это ни капельки не нравится.

Мы ничего о ней не знаем, поэтому не можем предсказать, что она предпримет. Это означает, что она и дальше будет оставаться для нас непредсказуемой опасностью, и я слегка скрежещу зубами при мысли об этом.

Я сказал Мэлису, что иду спать, но вместо этого настраиваю программу на своем компьютере, чтобы посмотреть записи с камер, которые установил в ее квартире. Все работают идеально, мне видны ракурсы каждой комнаты. Я переключаюсь на ее спальню, выводя изображение на самый большой экран. Она все еще там, свернулась калачиком в постели и теперь спит на боку. Время от времени она дергается и в какой-то момент еще глубже зарывается в одеяла, несмотря на то что ей все еще очень жарко.

Уже поздно, и у меня был чертовски долгий день. Мне нужно лечь спать, чтобы не чувствовать себя измотанным, когда завтра в шесть тридцать утра, как всегда, зазвонит мой будильник.

Но еще какое-то время я просто наблюдаю за ней. Она вызывает у меня любопытство, пусть я этого и не хочу.

7

Уиллоу

В своих снах я вижу их троицу. Рэнсом. Мэлис. И Вик.

Мэлис в ярости бьет кулаком по стене, оставляя на ней вмятину. Рэнсом улыбается, но улыбка почему-то не отражается в его сине-зеленых глазах. Он что-то говорит, но я не слышу, что именно, из-за ярости Мэлиса. Тихий Вик просто стоит в уголке, впитывая информацию. Его глаза холодны и непроницаемы, он не говорит и не двигается. С таким же успехом он мог бы быть роботом, наблюдающим, но не взаимодействующим, и от этого у меня по спине пробегает холодок.

Русский тоже там. Вот он уже на кровати, прижимает меня к матрасу. Его руки на моем теле, они касаются меня, грубо ощупывают, и как бы я ни старалась вырваться, он продолжает удерживать меня на месте.

– Ты сама напросилась на это, – рычит он со своим сильным акцентом. – Ты не можешь сказать «нет».

В глубине души я знаю, что он прав. Я знаю, что не могу отказать ему, даже если не хочу этого делать. Я не хочу.

Я кричу, чтобы он слез с меня, но звук так и останется внутри меня.

Затем, словно телепортировавшись, огромный русский оказывается в другом конце комнаты. Его тело распростерто на полу, и повсюду кровь. Она впитывается в половицы и ползет по потертому дереву к кровати.

Я вскакиваю, каждый мускул моего тела напрягается, я готова бежать.

Но тут трое мужчин, убивших русского, набрасываются на меня. Рэнсом помогает мне встать с кровати, его хватка крепка, но почти нежна.

Затем Мэлис вырывает меня из его хватки. Он прижимает меня к стене, одна рука у меня на горле, в другой он сжимает свой блестящий темный пистолет.

Я дрожу и снова открываю рот – хочу умолять его отпустить меня. Готова пообещать, что ничего не скажу. Поклясться.

Но не могу вымолвить ни слова. Все, что я могу делать, это смотреть на него, не отрывая взгляда. Яростная, необузданная ярость огнем полыхает в его глазах, и я чувствую, как проваливаюсь в серые водовороты его радужной оболочки, не в силах отвернуться. Его глаза прекрасны, как прекрасна темная гроза на горизонте. Они полны хаоса и разрушения, но от них захватывает дух.

Он весь прекрасен, но в то же время внушает ужас, и это странным образом завораживает меня.

Пистолет направлен мне в голову, и мне, наконец, удается разорвать зрительный контакт с ним и зажмуриться, не желая видеть момент, когда он нажмет на спуск. Он прижимает дуло к моему виску, и я вздрагиваю, дыхание учащается.

– Пожалуйста, – шепчу я.

Его дыхание – мягкое дуновение.

– Что, «пожалуйста»?

– Не… убивай меня.

Наступает долгое молчание, и я уверена, что он не собирается прислушиваться к моим мольбам. В конце концов, я слишком много видела. Зачем ему оставлять меня в живых?

Он меня не знает. Я ему безразлична.

Для него я именно та, кем русский мужик обозвал их мать. Никчемный кусок дерьма.

Но затем он слегка отпускает меня, и пистолет отходит от моего виска. Я испускаю тихий вздох облегчения, а затем задыхаюсь, когда прохладный металл ствола касается моей груди, проводя по каплям крови, которые русский оставил на моей блузке.

Может, он хочет выстрелить мне в сердце? Так я умру быстрее?

– Открой глаза.

Его голос низкий и грубый, и я подчиняюсь приказу, не задумываясь, будто на инстинкте. Мои веки распахиваются, и я смотрю в его грозные серые глаза, дыша так тяжело, что чувствую, как пистолет с каждым вдохом все глубже вонзается мне в грудь.

Все мое тело напрягается, готовое к моменту выстрела, но вместо того, чтобы нажать на спусковой крючок, он опускает пистолет еще ниже. Гладкий металл скользит по моему животу и верхней части бедра, и я задыхаюсь на следующем вдохе, когда он сдвигает его в сторону, так что пушка оказывается у меня между ног.

– Что ты…

Вопрос обрывается писком, когда он проводит стволом пистолета по моему клитору. Сердце рвется наружу, точно птичка в клетке, а кожу покалывает, словно в меня вот‐вот ударит молния.

– Я не собираюсь тебя убивать, – бормочет мужчина по имени Мэлис своим грубым голосом. – Не волнуйся.

Однако я волнуюсь.

Я чертовски волнуюсь, ведь он держит пистолет у меня между ног и водит круговыми движениями по моему клитору.

Я волнуюсь, потому что… становлюсь мокрой.

Ничто в этих действиях не должно меня заводить. Это извращение, это неправильно. Но когда он отводит дуло пистолета от клитора, я обнаруживаю, что двигаю бедрами, стремясь прикоснуться к твердому, гладкому металлу.

Мэлис никак не реагирует на это, но и не останавливается. Он дает мне то, о чем я безмолвно прошу: просовывает ствол пистолета между моих складочек, а затем снова трется им о клитор, размазывая влагу по коже.

Я все еще дрожу, как в тот момент, когда он впервые приставил пистолет к моему виску, но теперь, похоже, по совсем другой причине.

– Пожалуйста, – шепчу я, но сама не знаю, о чем прошу. Я хочу, чтобы он остановился? Или продолжил? Хочу, чтобы он пощадил меня или уничтожил?

– Не волнуйся, – бормочет он, и его голос скрипит как гравий. – Я знаю, что тебе нужно.

Он медленно вдавливает пистолет в меня, все глубже и глубже. Сначала это причиняет боль, потому что раньше у меня там ничего не было, кроме пальцев, а пистолет вообще не должен там находиться.

Но Мэлис не останавливается. Он продолжает давить, пока не наталкивается на сопротивление моей девственной плевы. На его смуглом красивом лице появляется ухмылка, и я резко выдыхаю, когда он вонзает ствол в последний раз, разрывая мою девственную плеву и тем самым лишая меня девственности.

Я прижимаюсь к стене, чувствуя сильную боль. Я мокрая, но пистолет большой и странной формы, он упирается в мои стенки и усиливает болезненное ощущение внутри меня. Однако чем дольше Мэлис продолжает трахать меня стволом, тем приятнее это ощущается. Я перестаю вздрагивать и начинаю тихо постанывать, между ног нарастает жар.

Он продолжает двигать рукой, погружая ствол так глубоко, как только может, и в конце концов я не могу сдержать стонов, срывающихся с моих губ. Бедра двигаются навстречу каждому его толчку, внутри собирается сладостное напряжение. Я так близка к оргазму, так близка к тому, чтобы кончить, балансируя на острие адреналина и эйфории, желания и ужаса.

Затем, как только мои ноги начинают дрожать, Мэлис достает пистолет, оставляя меня опустошенной.

Ствол пистолета покрыт моим возбуждением, испачкан маленькими струйками крови из того места, где он порвал мою девственную плеву, и Мэлис смотрит прямо на меня, проводя по нему языком.

Мой рот открывается от отвращения и странного, тошнотворного возбуждения, бурлящего в животе. Это неправильно. Это очень, очень, очень неправильно. Но почему хищный блеск в его глазах и то, как по-звериному он облизывает пистолет, заставляют какую-то часть меня чувствовать влечение к нему?

Его зрачки расширяются, когда он наблюдает за моей реакцией, и черный, как смоль, цвет зрачков перекрывает серый. Двое других парней все это время стояли позади него, а теперь подходят ближе, их взгляды так же прикованы ко мне, как и его.

Они окружают меня, загоняя в угол, двигаясь как единое целое, и мне некуда деваться. Я застряла между ними и неподатливой штукатуркой стены. Сердце бешено колотится, а грудь вздымается, пока я пытаюсь вспомнить, как дышать.

Тот, которого зовут Рэнсом, склоняет голову набок, его яркие сине-зеленые глаза, кажется, видят меня насквозь.

– Теперь ты намертво связана с нами, пташка, – бормочет он странно нежным тоном. – Ты должна держать рот на замке.

– Я буду, – обещаю я, затаив дыхание. – Клянусь. Я ничего не скажу. Пожалуйста.

Мэлис хватает меня за подбородок и сокращает оставшееся расстояние между нами. Его темные глаза изучают мое лицо, словно он ищет хоть какие-то признаки того, что я лгу или что-то скрываю. Он так близко, что наши носы почти соприкасаются, его мускулистое тело нависает надо мной.

– Если ты не сдержишь свое слово, мы узнаем. И мы тебя уничтожим, – говорит он, проводя большим пальцем по линии моего подбородка. – Ты хочешь, чтобы тебя уничтожили?

Я задыхаюсь, подскакивая на кровати, сердце так сильно бьется в груди, что я слышу, как кровь стучит в ушах, перекрывая звук прерывистого дыхания.

Я вся в поту, волосы растрепались. Простыни обернуты вокруг меня, скручены так, что я чувствую себя в ловушке. Адреналин разливается по венам, и мне приходится заставлять себя дышать глубоко и ровно, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце.

– Это был просто сон, – бормочу я, качая головой и прижимая ладони к вискам. – Просто сон, Уиллоу. Просто сон.

Наконец напряжение в плечах и груди начинает немного спадать, и я бросаю взгляд на часы. Я проснулась раньше, чем обычно, но ненамного. Хорошо, что этот сон не разбудил меня посреди ночи, ведь сейчас я бы ни за что не смогла снова заснуть.

После еще нескольких минут попыток собраться с силами я встаю и тащу свою измученную задницу в душ. На этот раз на мне не кровь и грязь, но мне нужно смыть с себя пот. К тому же я все еще не чувствую себя по-настоящему чистой после вчерашнего.

Я включаю душ чуть холоднее, чем обычно, пытаясь стряхнуть с себя остатки этого… кошмара и привести в порядок мысли.

После всего, что произошло, кажется странным заниматься чем-то обыденным, но после душа я заставляю себя насыпать в миску хлопьев. Каждый кусочек у меня во рту на вкус как опилки, но я должна поесть.

Кроме того, молоко почти испортилось, и мне нужно его допить, пока оно не скисло окончательно.

Подобные мысли все еще здесь, на задворках моего сознания, но поверх них, сияя точно неоновая вывеска, накладывается картинка – прошлой ночью я наблюдала, как умирает человек.

– Перестань думать об этом, Уиллоу, – бормочу я себе под нос. – Просто вставай и иди в колледж.

Сумка там, где я оставила ее вчера, до того, как все покатилось к чертям, – и я хватаю ее, быстро выбегая из квартиры, чтобы успеть на автобус до кампуса. Я езжу этим маршрутом каждый день, но сейчас чувствую себя дико отстраненной. Вообще от всего. У меня сводит желудок, и я рада, что не съела ничего, кроме хлопьев.

Кожу бросает то в жар, то в холод, а затем снова в жар, волны беспокойства заставляют меня чувствовать, будто у меня температура или что-то в этом роде.

Теперь я словно другой человек. Словно все, что происходило до вчерашнего вечера, происходило с кем-то другим, и отныне я пытаюсь войти в жизнь этого нового человека и понять, как в ней ориентироваться.

Кампус представляет собой обычную студенческую суету. Люди переговариваются между собой по всему двору, кто-то проносится мимо меня на скейтборде, смеясь и направляясь к другой группе студентов.

Секунду я просто стою на мощеной дорожке, щурясь от яркого солнечного света. У меня такое чувство, будто я тут первый день, и мне приходится заставить себя вспомнить, какой сегодня день и на какие занятия нужно идти.

– Привет, Уиллоу!

Голос вырывает меня из мыслей, и я поворачиваю голову. Ко мне направляется Колин Деври́. У него добродушная улыбка на лице, и в любой другой день при виде него мое сердце, вероятно, забилось бы быстрее. Колин красив в классическом смысле этого слова. Светлые волосы песочного цвета падают ему на лоб, и он отбрасывает их со своих ясных голубых глаз, когда останавливается передо мной.

– Привет, Колин. – Мой голос звучит хрипло и как-то странно для моих ушей, и мне интересно, звучит ли он так же для него. – Как дела?

– Да так. Все по-старому. – Он пожимает плечами. – Слушай, хотел спросить, ты уже разобралась с заданием, которое задал нам Фаулер?

Я с трудом припоминаю, о каком задании он говорит, но все равно качаю головой.

– Эм, нет. Еще нет. А ты?

– Да, я уже начал. Я просто не совсем понимаю, чего Фаулер ждет в качестве ответа. – Колин корчит гримасу. – В любом случае, дай мне знать, как закончишь. Может, обменяемся впечатлениями, прежде чем сдадим работы, окей?

– А, конечно. – Я киваю, пытаясь изобразить на лице убедительную улыбку. – Было бы здорово.

– Круто. Ну, увидимся.

Он снова улыбается мне, затем поворачивается и направляется через двор к нескольким своим друзьям, которые тусуются неподалеку. Я смотрю ему вслед, а затем заставляю себя двинуться с места.

Колин намного популярнее меня, и он один из немногих людей в кампусе, кто не последовал примеру Эйприл, то есть не стал задирать меня или же полностью игнорировать. Мы никогда по-настоящему не тусили вместе, но он несколько раз просил меня позаниматься с ним, и обычно подобный утренний разговор с ним приводил меня в хорошее настроение на весь день.

Но ничто не способно пробиться сквозь эфемерное облако тревоги, которое, кажется, следует за мной по всему кампусу, словно темная дымка. Оно цепляется за меня, пока я на занятиях слушаю профессора, бубнящего что-то себе под нос. Окутывает меня, заставляя мурашки стремительно носиться по моей коже. Преследует во дворе во время ланча, окружая так плотно, что я едва слышу, как Эйприл и ее свора подшучивают надо мной, проходя мимо.

Единственное, что на мгновение выводит меня из ступора, – это вид административного здания, мимо которого я прохожу по пути к автобусной остановке в конце учебного дня. Желудок пронзает острый укол беспокойства, разрубая узел, завязавшийся где-то внизу живота. Я должна заплатить за учебу в ближайшее время, но я до сих пор не знаю, как получить деньги. Предполагалось, что ответом на этот вопрос станет продажа моей девственности, но поскольку мужчина, который должен был заплатить за нее, мертв, это уже не сработает.

И теперь я понятия не имею, что делать и как достать деньги.

Я сижу на заднем сиденье автобуса по дороге на работу, опустив голову, и мои длинные светлые волосы падают на лицо, словно занавес, закрывая все остальное. Я выхожу на остановке и проделываю остаток пути до «Сапфира» пешком, как и каждый день. При мысли о возвращении в клуб после произошедшего у меня скручиваются внутренности.

Часть меня – на самом деле, огромная часть – хочет оказаться больной и не иметь сегодня дела ни с Карлом, ни с кем‐либо еще, но я знаю, что лучше всего просто продолжать жить своей жизнью, как будто ничего не произошло.

Так что, добравшись до клуба, я делаю глубокий вдох и захожу внутрь.

– Уиллоу!

Карл выкрикивает мое имя, как только я переступаю порог. Я подпрыгиваю от звука его громкого голоса, прижимаю руку к груди, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и бросаю на него взгляд. Не понимаю, почему он здесь, в зале. Его довольно редко можно увидеть за пределами его кабинета.

Несколько посетителей, сидящих за столиками, поглощены своими напитками, поэтому едва ли обращают на меня внимание, когда я направляюсь туда, где стоит Карл, скрестив руки на груди.

– Мой кабинет, – говорит он, указывая большим пальцем на меня, когда я подхожу. – Сейчас же.

– Хорошо.

Сердце начинает биться быстрее. Я следую за ним, волосы на шее встают дыбом. Чего он хочет?

Войдя в кабинет, Карл резко закрывает дверь и опускается в кресло за столом. Когда он смотрит на меня, его глаза сужаются. Он ничего не говорит, просто выжидающе смотрит на меня, словно ждет, что я заговорю.

Когда я этого не делаю, он фыркает, наклоняется вперед и кладет локти на стол.

– Что, черт возьми, случилось?

Ощущение, словно по моей коже ползают муравьи, усиливается.

– Я… эм, я не…

– Судя по всему, прошлой ночью бордель сгорел дотла, – перебивает он. – Вся эта чертова халупа была в дыму.

Мои глаза расширяются, дыхание застывает в легких. Проклятье. Наверное, это случилось после того, как я убежала. Может, это был несчастный случай или…

Нет.

Это не был несчастный случай. Это сделали те трое, что убили русского парня. Должно быть, они сожгли бордель, чтобы замести следы.

– Жизель погибла при пожаре, – продолжает Карл, и я не могу сказать, искренне ли он расстроен из-за этого события или нет. У меня не сложилось впечатления, будто они были близкими друзьями – скорее, деловыми партнерами, которым не хотелось таковыми быть.

Он поднимает брови, явно требуя каких-то объяснений.

– Я ни о чем таком не знала, – говорю я, и у меня перехватывает горло. – Я… я пробыла там совсем недолго. Тот клиент, он… выгнал меня. Я ему не понравилась.

Это ложь лишь наполовину. Тот человек действительно был недоволен мной. Он достаточно ясно дал это понять, прежде чем все превратилось в хаос, и он был убит.

Карл, фыркнув, откидывается на спинку стула, медленно оглядывает меня с ног до головы, а затем качает головой.

– Думаю, этому не стоит удивляться.

Желудок сжимается. Конечно, Карл так думает. Он думает, что я фрик, так почему бы ему не поверить, что тот русский отправил меня восвояси, вместо того чтобы трахнуть, хотя и был готов заплатить больше денег за девственницу?

– Эй, – говорит босс, щелкая своими узловатыми пальцами. – Не зевай.

– Я не зеваю, – отвечаю я, сдерживая все, что еще хочу ему сказать.

– Держи свой рот на замке обо всем этом, слышишь меня? Мне не нужно, чтобы копы рыскали тут и задавали вопросы.

Он оглядывает офис, как будто за картотечным шкафом или чем-то еще может скрываться полицейский.

Я знаю, он просто не хочет, чтобы копы, если решат провести расследование, узнали, что он отправлял девушек в бордель. Но он не первый, кто просит меня сохранить в тайне то, что произошло прошлой ночью, поэтому я киваю.

– Конечно. Я ничего не скажу. Обещаю.

– Хорошо. – Карл удовлетворенно кивает. – А теперь за работу.

Я с облегчением покидаю его офис, даже если это значит, что мне придется надеть рабочую униформу, которую я так ненавижу. После вчерашней пробежки по улицам полуголой и босиком, от ношения этого откровенного платья у меня мурашки бегут по коже от дискомфорта, но я стараюсь не обращать на это внимания и сосредоточиться на работе.

Даже при всем том, что происходит вокруг, я не могу позволить, чтобы меня уволили.

Я проработала в «Сапфире» так долго, что теперь умею обслуживать столики на автопилоте, и это хорошо. Возможно, это не лучшее обслуживание, которое я когда-либо оказывала, но не важно. Люди все равно получают свои напитки.

Вечер идет, и в клубе становится все оживленнее. В какой-то момент появляется компания из семерых человек, и кажется, они что-то празднуют – то ли день рождения, то ли повышение по службе. Трудно сказать, поскольку они начали не здесь. Я наклоняюсь ближе, чтобы принять у них заказы, и тут чувствую у себя на заднице чью-то руку. Я вздрагиваю от неожиданности, нервничая больше, чем обычно, после того как прошлой ночью со мной столь грубо обошлись.

Это не первый раз, когда кто-то пытается заигрывать со мной на работе. В основном все внимание сосредоточено на танцовщицах, но иногда мужчины становятся такими озабоченными, что не могут отличить танцовщиц от официанток.

– Сэр, вы…

Я начинаю отчитывать мужчину, но, прежде чем успеваю это сделать, кто-то хватает его за руку, делая сокрушительный захват. Мужчина вскрикивает от боли, а я поднимаю взгляд и резко втягиваю воздух, когда понимаю, что знаю человека, который пришел мне на помощь.

Это Рэнсом.

Уголки его губ приподнимаются, словно он собирается улыбнуться, но в глазах застывает лед, когда он обращает свое внимание на пьяного посетителя клуба.

– Хочешь сохранить эту руку? – спрашивает он непринужденно, сжимая еще крепче и заставляя парня изогнуться в попытке ослабить давление. – Тогда не трогай эту девушку. Никогда. Уяснил?

Закончив говорить, Рэнсом отпускает руку мужчины, и все его пьяные дружки смотрят на них обоих, вероятно, гадая, не начнется ли драка или что-то в этом роде. Парень прижимает руку к груди, немного выпячивая грудь, что, вероятно, является проявлением «жидкого мужества».

– О, да? – невнятно произносит он. – И кто, блин, меня остановит? А? Ты что ли?

Рэнсом пожимает плечами, его глаза сверкают.

– Если будет нужно, да.

Мужчина встает со стула, вздергивая подбородок, словно собирается встретиться лицом к лицу с Рэнсомом, но нечто, что он видит в этих сине-зеленых глазах, заставляет его почти сразу же отступить, и лишает дара речи.

– Да пофиг, – бормочет он, опуская голову и пробираясь сквозь толпу.

Рэнсом смотрит ему вслед полсекунды, затем снова переключает внимание на меня. Когда наши взгляды встречаются, желудок сжимается от тошноты.

Почему он здесь? Они все-таки хотят меня убить? Этот парень, Мэлис, наверняка хотел моей смерти, и, возможно, ему удалось добиться согласия остальных за одну ночь, и теперь он отправил того, кто настаивал на моем спасении, выполнить эту работу.

Вчера Рэнсом, казалось, был против этого, но зачем ему заступаться за меня и ссориться со своими друзьями?

Я делаю маленький шаг назад, балансируя на грани того, чтобы бросить поднос и пуститься наутек, но Рэнсом протягивает руку, прежде чем я успеваю что-либо сделать.

– Пошли, – бормочет он, выхватывая поднос у меня из рук и бросая его на пол.

Затем он протаскивает меня сквозь толпу в заднюю комнату, где бригада уборщиков хранит все свои ведра и швабры. Это маленькое, тесное помещение, совсем не предназначенное для двух человек и кучи вещей для уборки. Подсобка наполнена запахом различных чистящих средств и несвежей воды, но почему-то над всем этим витает аромат Рэнсома. Он забивает мои ноздри, перекрывая все остальное, – пряный, немного острый, с примесью смазки и моторного масла. Он уникален, но не плох, и заставляет мое сердце тяжело биться в груди.

Поскольку теперь я стою очень близко к нему, у меня получается разглядеть, насколько он все-таки красив. Все трое парней, которых я встретила прошлой ночью, были красивы, но двое других имели более резкие черты лица, будто просто взглянув на них слишком пристально, можно порезаться. Рэнсом красив в более классическом стиле, его внешность, кажется, создана для того, чтобы привлекать внимание.

Но, несмотря на это, я по-прежнему боюсь его. Красивый он или нет, я знаю, что он мог бы убить меня, если бы захотел, даже не вспотев. Я видела, что он помог сделать с русским прошлой ночью.

– Ч-чего ты хочешь? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал раздраженно, словно меня оторвали от работы, а не так, будто я вот-вот описаюсь от страха.

Он одаривает меня кривой улыбкой.

– Не волнуйся, Мэлис не передумал, – говорит он, словно прочитав мои мысли. – И Виктор тоже. Они просто хотели, чтобы я наведался сюда и убедился, что ты помнишь о нашем уговоре.

– Ага. И чтобы дать мне понять, что вы знаете, где я работаю. И, вероятно, где я живу тоже, – фыркаю я, не успевая остановить слова, стремительно вылетающие из моего рта.

Бровь Рэнсома, проколотая пирсингом, приподнимается, а улыбка становится шире.

– Ты умная. Мне это нравится. И храбрая, хотя я уверен, что ты напугана до усрачки.

В этом он прав, но я не собираюсь этого признавать. Мне и так кажется, что он слишком много знает обо мне. Читает как открытую книгу и каким-то образом понимает смысл.

– Я помню наш уговор. Я никому ничего не скажу, – заверяю я его. Затем прикусываю губу и торопливо продолжаю: – Мой босс спрашивал об этом. Но я сказала, что ничего не знаю о том, что произошло.

Улыбка тут же исчезает с лица Рэнсома, а брови сходятся на переносице.

– Почему он хотел знать?

– Он… – Я сглатываю. – Это он устроил меня на эту работу. Он назвал Жизель – мадам, или как ее там – мое имя.

– Ясно.

Он прищуривает глаза, глядя на меня сверху вниз с таким пристальным выражением, что у меня на коже расцветает румянец. Снаружи доносятся приглушенные возгласы одобрения, которые обычно являются признаком того, что одна из самых популярных стриптизерш вот-вот начнет свой номер. Рэнсом смотрит мимо меня, будто прямо через дверь видит главную часть клуба, где танцовщицы и посетители делают свои дела.

– Тебе нужно бросить эту работу, – наконец произносит он.

Мои глаза расширяются.

– Чего?

– Не важно, верит тебе твой босс или нет, тебе нужно отстраниться от этого места как можно дальше, тем более что это он направил тебя в тот бордель прошлой ночью. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь сообразил, что ты была там до пожара.

– Я не могу уйти! – восклицаю я, пока сердце тяжело бьется в груди. – Мне нужны деньги. Я уже не в состоянии оплатить оставшуюся часть своего обучения за этот семестр, а если я потеряю эту работу, то даже не смогу платить за аренду.

Рэнсом подходит ближе, и я инстинктивно отступаю назад, но успеваю сделать всего два шага, прежде чем упираюсь спиной в дверь. Он упирается ладонями в дерево по обе стороны от моей головы, прижимаясь ко мне, а я вытягиваю шею, чтобы не отрывать взгляда от его лица. Я среднего роста, а этот парень и двое его друзей высокие, больше шести футов.

В глазах Рэнсома, смотрящего на меня сверху вниз, горит огонь, но это никак не связано с желанием. От этого огня у меня кровь стынет в жилах.

Я общалась с ним и двумя другими недолго, но за то короткое время Рэнсом показался мне самым милым из них. Если вообще кого-то из них можно назвать милым после того, что я видела. По крайней мере, он более обаятелен и кажется… человечнее, чем остальные.

Но в этот момент я понимаю, что была права с самого начала, в ту первую ночь, когда столкнулась с ним. Он смертельно опасен, и суровое выражение его лица доказывает это. Он может быть таким же устрашающим, как и двое других, когда захочет.

Когда он снова заговаривает, его голос немного понижается, и по мне пробегает дрожь, едва его слова достигают моего слуха.

– Это была не просьба, – просто говорит он. – Ты работаешь здесь последний день.

Я моргаю, сердце замирает. На глаза наворачиваются слезы, и я хочу отвести от него взгляд, но он так близко. Мне больше некуда смотреть, не на чем сосредоточиться, пока его мускулистое тело прижимается к моему.

По щеке скатывается слеза, и когда я шмыгаю носом, пытаясь сдержать ее, суровое выражение его лица смягчается. Он вздыхает, протягивает руку и проводит костяшками пальцев по моей щеке.

– Мне жаль, что ты ввязалась во все это дерьмо, ангел, – бормочет он. – Это, мать твою, несправедливо, но такова иногда бывает жизнь. Мне нужно заботиться о своих братьях, понимаешь? Мы – это все, что у нас есть.

Братья.

Точно. Эта троица – братья.

Я помню, Рэнсом упоминал что-то о том, как русский парень убил их мать, Диану Воронину. И даже если бы я не слышала, как он это сказал, я, вероятно, могла бы догадаться, что эти трое – родственники. Между ним и двумя темноволосыми парнями определенно есть некоторое сходство, а уж сходство между двумя другими братьями слишком очевидно, даже если их поведение казалось почти полярно противоположным.

Три брата.

Три монстра.

Три парня, которые без колебаний убили бы меня, чтобы защитить друг друга.

При этой мысли меня захлестывает волна страха. Горло сжимается, когда нечто похожее на зависть достигает моего сознания. Они есть друг у друга, а у меня нет никого. За мной некому присмотреть. Никто не прикроет мне спину. Никто не поможет, когда моя жизнь выйдет из-под контроля.

– Хорошо, – шепчу я, и еще одна слезинка скатывается по ресницам, а затем падает вниз, пока не достигает руки Рэнсома. – Я скажу Карлу, что увольняюсь.

Рэнсом серьезно кивает, смахивая слезинку с моей щеки.

– Хорошая девочка.

Он задерживается еще на мгновение, глядя на меня сверху вниз, по-прежнему слегка касаясь моего лица костяшками пальцев. В точке соприкосновения между нами возникает покалывание, отчего по коже бегут мурашки, и я задерживаю дыхание, оставаясь абсолютно неподвижной.

Когда он открывает рот, мне кажется, будто он собирается сказать что-то еще, но затем он просто качает головой и снова закрывает его. А после оттаскивает меня от двери и выскальзывает из подсобки, исчезая в толпе.

8

Уиллоу

Когда дверь за Рэнсомом с тихим щелчком закрывается, я обхватываю себя руками, делаю несколько глубоких вдохов и пытаюсь справиться с эмоциями.

Сердце все еще колотится слишком быстро, а по коже пробегает холод и жар одновременно. Я по-прежнему чувствую прикосновение пальцев Рэнсома и то, как он прижал меня к двери, и это чересчур сильно напоминает мне сон, который я видела прошлой ночью.

Мне не нравится, как отреагировало на него мое тело.

Не нравится, как сердце ускорило свой бег, или как покалывает кожу, будто я прикасаюсь к разрядившейся батарейке. Я словно теряю равновесие, теряю контроль. Со вчерашнего вечера чувствую себя не в своей тарелке, и очень надеялась, что простое выполнение своей работы и возвращение к какому-то подобию нормальной жизни помогут мне, но теперь и это у меня отнимают.

Я провожу рукой по лицу, затем выпрямляюсь и, наконец, выхожу из туалета. Стучу в дверь кабинета Карла.

– Что? – рявкает он, как обычно, раздраженно.

Приоткрываю дверь и просовываю голову внутрь.

– У тебя найдется минутка?

Он отрывает взгляд от экрана компьютера и смотрит на меня, качая головой.

– Господи, Уиллоу, если бы я так сильно хотел тебя увидеть, то позволил бы тебе танцевать на гребаной сцене, как ты просила. Какого черта тебе нужно теперь?

Сначала хочу напомнить ему, что вообще-то это он тогда затащил меня в кабинет, но воздерживаюсь, решив вместо этого перейти к делу.

– Эм, я… я увольняюсь. Это мой последний рабочий день.

Он на секунду поджимает губы, а затем пожимает плечами.

– Ну ладно.

– Просто мне нужно больше денег, чтобы оплатить обучение, поэтому я должна найти другую работу.

Карл усмехается, закатывая глаза.

– Все они так говорят, милая. И обычно приползают обратно. Но удачи тебе.

Вот и все, могу быть свободна, судя по всему. Желудок скручивается в узел. Я закрываю дверь кабинета и направляюсь в туалет. Снимаю униформу и оставляю ее сложенной в служебной комнате, так как она мне больше не понадобится.

Черт, как же я это все ненавижу.

Конечно, работенка была не из лучших – и Карл чаще всего вел себя как свинья, – но она позволяла оплачивать счета. В общем-то эта работа была единственным моим доходом. Без нее я понятия не имею, что буду делать.

Я выхожу из «Сапфира» раньше, чем когда-либо прежде, и каждый шаг, который делаю к автобусной остановке, кажется мне тяжелым и ужасным, словно я пробираюсь сквозь патоку или зыбучие пески, которые тянут меня вниз.

Такое чувство, что моя жизнь рушится. И я ничего не могу сделать, чтобы остановить это.

* * *

В следующие пару дней я стала очень нервной. Каждый раз, выходя из квартиры, я ловлю себя на том, что оглядываюсь через плечо, почти ожидая увидеть Рэнсома или кого-то из двух других парней, следующих за мной.

Если в автобусе по дороге домой кто-то подходит ко мне слишком близко, то я чуть из кожи не выпрыгиваю. Но это всего лишь маленькая старушка с пакетом, до отказа набитом продуктами, и я с облегчением выдыхаю, вынимая руку из сумки. С тех пор как Рэнсом появился в клубе, я стала носить с собой маленький складной нож. Просто мелочь, но она помогает мне чувствовать себя в большей безопасности, хотя я и знаю, что если бы дело дошло до драки, я, вероятно, была бы мертва еще до того, как успела бы вытащить оружие.

Я начинаю искать новую работу, но мне все время отказывают. Никто не заинтересован в том, чтобы нанять меня, и я знаю, что это из-за неважного резюме. Несмотря на то, что я с детства много работала, все эти халтурки были связаны с чем-то темным. Меня в них втягивала моя мать. Такое не укажешь в резюме, когда устраиваешься в ресторан морской кухни.

На третий день после ухода из клуба я направляюсь в кампус, чувствуя себя крайне дерьмово. Срок, в течение которого я должна доплатить оставшуюся сумму за обучение, быстро истекает. На каждом занятии я только и делаю, что думаю об этом, едва оставаясь сосредоточенной на конспекте.

После в этот же день мне приходится пойти на встречу, которую назначила для работы над нашим групповым проектом Эйприл. Я иду через весь кампус пешком, и поэтому опаздываю на несколько минут. Когда захожу в забронированный для нас кабинет, она тут же оказывается рядом со мной.

– Где ты пропадала? – требовательно спрашивает она, уперев руки в бока и перекидывая свои рыжие волосы через плечо. – Мы договаривались на полчетвертого. Точно. Ты знаешь, который сейчас час?

Обычно я стараюсь не обращать внимания на чушь Эйприл или, по крайней мере, дистанцироваться от нее, но на этот раз я поддаюсь гневу, который клокочет у меня в груди. Она терпеть меня не могла с той самой минуты, как я появилась в кампусе, с тех пор как увидела меня в рваных джинсах и поношенной футболке с длинными рукавами и решила, будто я, очевидно, не того уровня, что она и ее друзья.

– Смирись, Эйприл, – огрызаюсь я. – Я пришла, разве нет? Да, опоздала на десять минут, но это, чтоб тебя, вовсе не конец света.

Ее брови взлетают вверх, челюсть слегка отвисает. Затем она смеется, и на ее лице появляется самодовольная ухмылка.

– Да плевать, – растягивает она слова. – В любом случае, это не важно. В конце концов, ты ведь здесь ненадолго, верно? Если бы я знала, что меня выгонят из колледжа за то, что я нищебродка, то, наверное, тоже перестала бы париться.

Когда я оглядываюсь на одногруппников, которые с интересом наблюдают за нашей перепалкой, щеки вспыхивают, а желудок скручивается в трубочку.

Проклятье.

Кто-то из свиты Эйприл, наверное, торчал в офисе администратора в тот же день, что и я, и подслушал дискуссию о моей неуплате. Или, может, это был кто-то, кто пытался подлизаться к ней, разболтав все сплетни, какие только мог, чтобы попытаться пролезть в ее компанию. В любом случае, она знает, насколько я близка к отчислению из Университета Уэйна, и это знание вызывает во мне в равной степени и смущение, и отчаяние.

Потому что она права.

Если не произойдет какое-нибудь чудо, велика вероятность, что меня не будет здесь уже на следующей неделе.

Я отворачиваюсь от Эйприл и сажусь за длинный стол в центре комнаты. Остальные наши одногруппники тоже садятся, и пока идет собрание, я стараюсь не смотреть в сторону Эйприл, насколько это возможно. Как только все заканчивается, я выбегаю из аудитории и быстро направляюсь через кампус к административному зданию.

Я должна попытаться добиться еще одной отсрочки. Мне нужно больше гребаного времени.

К счастью, сегодня в офисе не очень много народу, и когда вижу мужчину, с которым разговаривала в прошлый раз, то подхожу к его столу. Он поднимает взгляд, поправляя галстук.

– Чем могу вам помочь?

– Эм, здравствуйте. – Я сажусь на стул перед его столом, бросая сумку рядом с собой. – Меня зовут Уиллоу Хейз, и я надеялась… Я хотела поговорить об оплате за обучение. Я знаю, приближается крайний срок оплаты, просто хотела спросить…

Он поднимает руку, прерывая меня.

– Ты сказала Уиллоу Хейз?

Я киваю, нервно теребя подол рубашки.

Он что-то печатает на компьютере, а затем поднимает глаза и улыбается. Это меня шокирует, ведь если он, так же как Эйприл, не радуется моему отчислению, то я даже не знаю, чего он так лыбится.

– А, вижу, вы решили вопрос с оплатой обучения, – говорит он. – Прекрасно.

Я моргаю, слегка наклоняясь вперед.

– Я… что?

– Здесь сказано, что вы все оплатили до конца семестра. Так что все в порядке.

– Но… как?

Он смотрит на меня так, будто я какая-то тугодумка, и, честно говоря, на данный момент именно так я себя и чувствую. Мозг с трудом переваривает его слова.

– Подождите, – говорит он мне, а затем печатает что-то на принтере, который стоит рядом с ним.

Как только лист вылезает, он протягивает мне его, и я смотрю на буквы.

Там черным по белому написано мое имя и список платежей и издержек на оставшуюся часть весеннего семестра. А в самом низу четко указано – НЕПОГАШЕННЫЙ БАЛАНС: $0,00.

В это трудно поверить, но я не могу отрицать того, что вижу прямо перед собой, даже если понятия не имею, как так вышло. Желудок сжимается от странной смеси радости и тревоги. Я рада, что мне больше не нужно переживать по этому поводу, но также очень взволнована тем, как это вообще случилось. Но в основном, я, конечно, в шоке.

Мужчина за стойкой выжидающе смотрит на меня, и я вдруг понимаю, что поддалась панической атаке прямо перед ним. Поэтому я слегка встряхиваюсь и заставляю себя улыбнуться.

– Спасибо, – сухо отвечаю я. – Я просто хотела… проверить, как обстоят дела.

– Без проблем, – отвечает он, возвращаясь к компьютеру. – Всего хорошего.

Я встаю и выхожу из офиса. Все как в тумане. В кои‐то веки со мной случилось что-то хорошее, но я понятия не имею, как. Или почему. Или что вообще происходит.

– Уиллоу, привет! – кивает мне Колин, когда я прохожу мимо него и нескольких его приятелей, отдыхающих на ступеньках здания экономического факультета. – Ты закончила на сегодня?

– Ага, – бормочу я, едва взглянув на него, и продолжаю идти.

Ноги несут меня через кампус, и мне в голову вдруг приходит мысль, дразнящая мозг. Я поворачиваюсь и направляюсь к кафетерию, где находится ближайший банкомат. Когда я вставляю банковскую карту в прорезь и ввожу свой PIN-код, пальцы слегка дрожат.

Открывается мой счет, и я смотрю на экран.

На нем лежат дополнительные деньги.

И не просто несколько долларов. Баланс моего счета обычно колеблется в пределах трехзначных цифр, а в особо напряженных ситуациях опускается до двухзначных. Но сейчас там четыре цифры после запятой.

– Вот черт. Я так и знала, – шепчу я себе под нос, а сердце бешено колотится.

Это откуп. Наверняка. Другого объяснения этому нет.

Оплата за обучение, дополнительные деньги на моем счету… это, должно быть, от троицы братьев. И вовсе не по доброте душевной, нет. Они просто заботятся о своих интересах. Хотят убедиться, что у меня нет никаких причин отказываться от нашей сделки.

Но теперь мне начинает казаться, что они контролируют меня и мою жизнь.

Как будто я принадлежу им, и они могут распоряжаться моей работой, моим образованием и всем остальным.

От этого неприятное ощущение в животе усиливается, и я несколько долгих мгновений стою перед банкоматом, уставившись на цифры.

В итоге я тычу пальцем в экран, удаляя информацию с экрана. Затем разворачиваюсь и направляюсь обратно через кампус, закидывая сумку повыше на плечо. В голове одновременно проносятся десятки мыслей, и кажется, словно все они отчаянно борются за то, чтобы пробиться сквозь стук моего сердца.

Это безумие. Как это могло произойти?

Я почти не обращаю внимания на то, куда иду. Мне следовало бы направиться к автобусной остановке, поскольку сегодня у меня больше нет занятий или встреч, но в итоге я иду по тихой части кампуса, там, где мощеная дорожка тянется меж двух зданий.

Я не замечаю движения, пока не становится слишком поздно.

Парень, тот самый Мэлис, выходит из тени позади меня, и я оглядываюсь через плечо, замирая при виде него.

Он встречается со мной взглядом, а затем начинает приближаться.

9

Уиллоу

Мэлис шагает ко мне. Сердце бешено колотится о ребра, инстинкт драться или бежать стремительно усиливается.

Он такой же пугающе красивый, каким я его помню. Темно-серые глаза и острые скулы, как у какого-то великолепного демона. Он – дьявол, что ходит по земле, и в эту секунду он направляется прямо ко мне.

Я делаю шаг назад, желая увеличить расстояние между нами, но Мэлис не позволяет. Он продолжает приближаться, и я пячусь назад, пока не врезаюсь в стену ближайшего здания. Когда он сокращает последнюю дистанцию, моя рука опускается за спину и нащупывает прохладный металл рукояти выкидного ножа. Повинуясь инстинкту и чистому, необузданному страху, я выхватываю его, щелкая механизмом. Лезвие высвобождается, и я тут же поднимаю нож перед собой на уровень горла Мэлиса. В этот же момент он делает последний шаг вперед, и острый край лезвия касается его кожи.

Его глаза расширяются, и он замирает, оставляя между нами расстояние примерно в фут. Очевидно, он не ожидал, что некто вроде меня способен на такое, и мне интересно, как давно кто-то давал отпор этому властному мужчине.

Однако его удивление длится недолго. На красивом лице появляется мрачная улыбка, и вместо того, чтобы отступить, он наклоняется ближе ко мне, позволяя лезвию ножа чуть сильнее прижаться к его коже.

Я с трудом сглатываю, и его улыбка превращается в оскал.

– Когда прижимаешь нож к горлу, солнышко, тебе лучше быть готовой пустить его в ход, – мурлычет он низким и опасным голосом.

У меня по спине пробегают мурашки, но я стараюсь этого не показывать. Во рту пересохло, а сердце в груди колотится так, словно делает милю в минуту, но я не отступаю. Я держу нож на том же месте, крепко сжимая пальцами рукоятку.

– Если ты и твои братья хотите, чтобы я делала вид, будто вас не существует, может, вам стоит перестать постоянно появляться там, где я нахожусь, – выпаливаю я в ответ. – Прекратите. Преследовать. Меня.

Улыбка Мэлиса становится жесткой и острой – как и все остальное в нем.

– Ты уж извини, но так это не работает, – резко говорит он. – Мы делаем все, что нам, твою мать, нравится, и ты будешь делать все, что мы скажем.

Когда он произносит эти слова, во мне что-то переворачивается, и я сжимаю рукоятку ножа сильнее, так, что костяшки пальцев белеют.

– Что за парень? – спрашивает Мэлис, меняя тему так быстро, что я теряюсь в догадках, о чем это он.

– Какой парень?

Его глаза сужаются.

– Тот, который с тобой болтал недавно.

Я моргаю, потому что на мгновение искренне не понимаю, о чем он говорит. Кто? Парень-администратор?

– А, ты имеешь в виду Колина? – додумываюсь я после паузы.

Мэлис поджимает губы.

– Так его зовут?

– Зачем тебе это знать? – выпаливаю я в ответ.

Он сверлит меня тяжелым взглядом.

– Потому что я хочу знать все, черт тебя дери.

Ясно, контролер.

Эта мысль мелькает у меня в голове, но я не позволяю словам сорваться с губ. Я и правда не хочу знать, что произойдет, если я разозлю этого парня еще больше, чем уже разозлила. Поэтому я просто пожимаю плечами.

– Он просто парень из моего колледжа. Иногда мы разговариваем, в основном о домашних заданиях.

Мэлис хмыкает, все еще пристально наблюдая за мной. Он больше ничего не говорит, и я чувствую, как вопрос, который хочу задать, вертится на языке, подогреваемый жгучей потребностью хоть в каких-то ответах. Я облизываю губы и делаю глубокий вдох, собираясь с духом.

– Зачем вы это сделали? Оплатили мое обучение? Положили деньги на мой банковский счет? Я знаю, что это были вы.

В темно-серых глазах тлеет раздражение, и Мэлис в ответ тихо фыркает.

– Если ты не понимаешь, зачем, значит, ты глупее, чем кажешься.

Я с трудом сглатываю, позволяя себе возненавидеть его в этот момент. Он суров и жесток, и ему явно наплевать на меня.

– Ты ждешь от меня благодарности? – спрашиваю я, хотя дразнить его, наверное, так же глупо, как пинать ногой улей, полный пчел.

Мэлис наклоняется, занимая, казалось бы, больше места, чем мог бы занять любой другой человек, и тем самым сильнее прижимает нож к своему горлу. Я опускаю взгляд и вижу, как там, где острое лезвие неглубоко врезалось в кожу, сочится кровь, и мой взгляд следует за единственной ярко-красной капелькой, стекающей по его горлу. У него есть татуировки, выползающие из-под футболки на шею, и грубый выпуклый шрам с одной стороны, прямо под ухом.

Я отвлекаюсь и снова смотрю ему в лицо, когда он бормочет:

– Я жду, что ты будешь держать рот на замке.

– Я и держала, – огрызаюсь я, но слова застревают в горле.

Какая бы храбрость во мне ни теплилась, когда я вытаскивала нож, она начинает исчезать, и страх снова подступает к горлу. Я знаю, он не шутил, говоря о своем желании убить меня. Я почти уверена, что он бы даже не колебался, если бы до этого дошло.

То, как он нависает надо мной, заставляет меня вспомнить сон, который приснился мне в ту ночь, когда я сбежала домой из борделя. Все почти то же самое, за исключением разницы в местоположении и того факта, что сейчас на мне больше одежды, чем было во сне. Мэлис, вероятно, вооружен – он, похоже, из тех парней, которые повсюду ходят с оружием, – и это заставляет меня задуматься о том, что он сделал со мной своим пистолетом во сне.

О Боже. Нет, Уиллоу. Не думай об этом. Не показывай ему, что ты думаешь об этом.

Мое тело откликается на воспоминание о том сне, пульс учащается, а дыхание перехватывает. В животе разливается жар, смешиваясь со страхом и тревогой, которые уже были там, образуя странный коктейль. Я изо всех сил стараюсь, чтобы это не отразилось на моем лице, но Мэлис как будто чувствует это. Прищурившись, он наклоняет голову, словно собака, почуявшая запах. Он смотрит на меня так, будто видит насквозь, и что-то в его пристальном взгляде заставляет мою кожу вспыхнуть еще сильнее. Я чувствую, что не могу дышать, и высовываю язык, облизывая внезапно пересохшие губы.

– Я держала рот на замке, – повторяю я. – Я бы так поступила даже без денег.

– Отлично. – Мэлис слегка кивает, и еще одна капля крови стекает по его горлу. – Продолжай в том же духе.

Он внезапно отходит, увеличивая между нами расстояние.

– Ты больше не увидишь ни меня, ни моих братьев, – говорит он. – До тех пор, пока будешь соблюдать условия сделки и никому ничего не скажешь.

Я замираю, не зная, что еще сделать или сказать, и долгое мгновение Мэлис тоже не двигается. Он просто смотрит в мою сторону своими пронзительными глазами, заставляя меня чувствовать себя добычей, пока он предстает в образе хищника, который следит за мной и только и ждет, когда я побегу.

Затем он переводит взгляд на нож, который я все еще сжимаю в руке.

– Научись им пользоваться или избавься от него, – говорит он, прежде чем повернуться и уйти, оставив меня смотреть ему вслед.

Он идет по дорожке между зданиями, затем поворачивает налево и исчезает из виду. Как только это происходит, я прерывисто выдыхаю, прислоняясь к стене здания. Волна отложенного адреналина разливается по венам, вызывая приступ тошноты.

Дыхание учащается, а тело наполняется странной энергией. Я чувствую себя полностью дезориентированной, будто два мира, которые никогда не должны были соприкасаться, столкнулись, и я дрожу, не зная, что после такого вообще делать.

У меня в кармане звонит телефон, и я подпрыгиваю от внезапного звука, достаю его и нажимаю на кнопку, даже не посмотрев, кто звонит.

– Алло?

– Уиллоу. Привет, малышка.

Голос на другом конце провода заставляет меня вздрогнуть и вернуться к реальности.

Это мама. Дерьмо.

Мы теперь не очень часто разговариваем. Обычно я лучше отслеживаю, что звонит именно она, и не отвечаю, когда не в настроении с ней общаться, но сейчас просто не успела подумать.

Пальцы сжимают телефон, а в другой руке я стискиваю нож, как будто это каким-то образом поможет мне успокоиться во время разговора.

– Привет, мам. Что случилось? – спрашиваю я, стараясь говорить нейтрально, пока не узнаю, чего она хочет.

– Ничего, малышка. Просто звоню, чтобы узнать, как ты, – отвечает она. – Я знаю, ты занята в колледже, и у тебя, наверное, проблемы с оплатой за обучение и все такое. Такие заведения ужасно завышают цены, особенно если учитывать, что они даже не могут гарантировать работу после окончания учебы.

Я закатываю глаза, но немного расслабляюсь. Она явно находится в одной из своих фаз под названием «будь хорошей мамой», когда она осыпает меня любовью и привязанностью, притворяясь, будто все те разы, когда она крала у меня и манипулировала мной, просто не случались.

Эта фаза никогда не длится долго, но я не могу заставить себя послать ее к черту, когда такое все-таки происходит. Потому что это приятно – когда кто-то о тебе заботится. Пусть это и временно.

– Я работаю над этим, – говорю я ей. – Беру дополнительные смены, когда могу. Думаю, все будет в порядке.

Я ни за что на свете не смогу сказать ей, что все уже оплачено. И каким образом оно оплачено.

– Ты уверена? Я могу попытаться помочь тебе с оплатой расходов, если нужно.

– Все в порядке, мам. Я все улажу.

Она тихо хмыкает, но в ее голосе нет раздражения. Пока что.

– Ты всегда так говоришь. Мы семья, Уиллоу. Семья помогает друг другу.

Услышав эти слова, я слегка скриплю зубами. Вечно эта фраза. Семья помогает друг другу. Она обычно говорила это, когда я заставала ее роющейся в моей сумочке, или когда она просила меня ничего не говорить людям из школы, которые, когда я была маленькой, приходили разнюхивать, почему меня не было на уроках.

Но мне всегда казалось, будто это я помогаю ей, а не наоборот. Но всякий раз, когда я расстраивалась из-за этого, она напоминала мне, что она – все, что у меня есть в этом мире. Что она дала мне крышу над головой и еду, так что я в долгу перед ней за это.

– Знаю, – слышу я свой голос, слова слетают с губ на автопилоте. – Если ты мне понадобишься, я позвоню. Пока, мам.

Я завершаю разговор, затем делаю глубокий вдох, засовываю телефон обратно в карман, а нож – в сумку и направляюсь через кампус к автобусной остановке.

По дороге продолжаю оглядываться по сторонам, почти ожидая, что третий брат Воронин выскочит откуда-нибудь из кустов. Виктор – единственный, с кем я еще не встречалась, так что это кажется почти неизбежным.

Мэлис обещал, что я больше никого из них не увижу…

Но почему-то у меня есть ощущение, что это неправда.

10

Уиллоу

Проходит пара недель, и, как и сказал Мэлис, все это время я совсем не вижу братьев. Несмотря на это, иногда я не могу избавиться от ощущения, будто за мной… наблюдают. Такое чувство, что даже если я не вижу их, они могут видеть меня.

Удивительно, но мои оценки значительно улучшились, и это заставило меня осознать, насколько сильно я себя изматывала. Я всегда была такой уставшей и измученной, а теперь, когда не нужно сразу после школы работать допоздна в «Сапфире», у меня появилось время для учебы и хорошего сна.

В четверг, почти через месяц после моей первой встречи с троицей братьев, я прихожу в колледж пораньше, чтобы завершить последние приготовления к презентации, над которой работала с Эйприл и остальными членами нашей группы. И когда прихожу на урок истории, чувствую, что полностью готова к работе.

Мы встаем перед классом и представляем наше исследование, и когда очередь доходит до меня, я лишь слегка нервничаю, поскольку понимаю, что на самом деле все хорошо знаю.

– Отличная работа, – говорит профессор Уолш после окончания презентации, и Эйприл бросает на меня кислый взгляд.

Похоже, она считала дни до момента, когда меня исключат из колледжа за неспособность оплатить учебу, но этого не произошло. Так что мой успех в проекте и то, что я не даю ей возможности высмеять или принизить меня, явно выводит ее из себя.

– Я бы сказала, что ты кому-то приплатила, чтобы он выполнил твою часть проекта за тебя, но мы все знаем, что ты нищебродка, – шипит Эйприл, когда мы возвращаемся на свои места.

Обычно это заставляло меня чувствовать себя дерьмово, но на этот раз я просто улыбаюсь ей, совершенно не задумываясь о ее словах. Даже ее стервозное отношение не может меня расстроить, ведь я довольна тем, насколько хорошо справляюсь.

После того, как последняя группа представляет свой проект, нас распускают, и последнее занятие пролетает незаметно. Я направляюсь к остановке, сажусь в автобус, и пока он катит по улицам Детройта, слушаю в наушниках музыку. Когда он останавливается, выхожу, поправляю сумку на плече и, тихонько подпевая песне Sunftower, иду в сторону своей квартиры. Однако по пути не перестаю оглядываться. Это уже стало привычкой, навязчивой потребностью высматривать любого из братьев. Не знаю, избавлюсь ли от этого ощущения хоть когда-нибудь.

Эта троица кажется мне призраками, что преследуют меня, они всегда рядом, просто вне поля моего зрения, и из-за этого я постоянно думаю о них. Даже когда просто занимаюсь своими делами, они никогда не покидают мои мысли. Я постоянно оглядываюсь через плечо, ожидая увидеть, как один из них где-то прячется.

– Дыши, – шепчу я себе, подходя к квартире и выключая музыку. Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки за раз, стремясь скорее оказаться за закрытой дверью.

Теперь в моем холодильнике реально есть еда, так что у меня больше вариантов, чем обычные макароны с сыром или рис с фасолью. Я готовлю импровизированный ужин из курицы и брокколи, усаживаюсь за маленький обшарпанный столик в углу и ем. Закончив, встаю и потягиваюсь. На лице расплывается улыбка, когда мне в голову приходит идея.

Несмотря на хаос, который в последнее время царит в моей жизни, сегодня был хороший день. Я почти уверена, что мы получим пятерку за нашу презентацию, и это не только улучшит мою общую оценку в классе, но и докажет Эйприл, что я не какая-то там цель для благотворительности или бездельница.

– Я заслуживаю небольшого праздника, – бормочу я, направляясь в спальню и примыкающую к ней ванную.

Я несколько минут роюсь под раковиной, вытаскиваю парочку старых свечей, которые когда-то купила. Расставляю их по всей ванной и зажигаю, затем выключаю свет и выкручиваю кран в ванне. По мере того, как ванна наполняется водой, в воздух начинает подниматься пар, и я сбрасываю одежду, кидаю ее на пол, а затем пинком отправляю в угол. Позже с ней разберусь.

Как только ванна наполняется, я опускаюсь в воду, шипя от неожиданного жара, пока тело не привыкает к температуре. Через несколько секунд я чувствую, как мышцы начинают расслабляться, поэтому опускаюсь в воду полностью, откидывая голову на край ванны. Затем закрываю глаза и рассеянно провожу пальцами по воде, позволяя себе отвлечься. У меня целую вечность не было на это времени, и я твердо решила насладиться этим моментом.

С губ срывается тихий удовлетворенный вздох, и я, не задумываясь, начинаю водить кончиками пальцев по коже, проводя ими по животу и бедрам. Внизу живота вспыхивает искорка возбуждения. Давненько я не прикасалась к себе – в течение нескольких недель, последовавших за моей встречей с Николаем, я была не в настроении для подобного. Всякий раз, когда я просовывала руку себе между ног, перед сном, в памяти всплывали ощущения от его мозолистых ладоней, или о вкусе его члена во рту, и в конце концов я просто переворачивалась на бок и сворачивалась клубочком.

Но впервые за долгое время прикосновение моей собственной руки доставляет удовольствие. Я чувствую, как клитор слегка пульсирует, требуя внимания. Раздвинув ноги, я опускаю руку ниже и провожу пальцами по бугорку, тихо втягивая воздух от возникающих приятных ощущений. Затем медленно кружу над ним. Бедра подаются вперед, и вода вокруг меня слегка расплескивается.

– Черт, – шепчу я, издавая звук, похожий то ли на хныканье, то ли на вздох.

Глаза все еще закрыты, но я ощущаю мерцающий свет свечей в полутемной комнате и пытаюсь отвлечься, создавая в голове фантазии и продолжая медленно массировать клитор. По-прежнему держа одну руку у себя между ног, я поднимаю другую и слегка тереблю соски, сначала один, потом другой. Представляю, как это делает кто-то другой, и позволяю себе раствориться в ощущении ласк и удовольствия. Пальцы двигаются быстрее, и я прикусываю нижнюю губу, издавая тихие звуки одобрения. Голова отклоняется назад еще больше.

– Ах, – выдыхаю я, сильнее сжимая один сосок и издавая шипящий звук. – Боже, да. Чёрт.

Несмотря на то, что у меня никогда не было секса – или, может, как раз из-за этого, – я довольно хорошо узнала свое тело. Мне всегда удавалось легко довести себя до оргазма, и я уже чувствую, как удовольствие скручивается где-то внизу живота. Я плотнее зажмуриваю глаза, покачивая бедрами в такт нажиму руки, все сильнее и быстрее лаская клитор.

Соски твердеют и заостряются, и когда я сильнее выгибаю спину, они выступают из воды. Ощущение прохладного воздуха, обдувающего их, заставляет меня хватать ртом воздух, дыхание становится все более прерывистым. Я прокручиваю в голове моменты из просмотренных фильмов или прочитанных книг, позволяя фантазиям разыграться перед моим мысленным взором. Я представляю, будто это меня боготворят эти мужчины.

Горячая вода струится по моему обнаженному телу. Я обхватываю себя руками за бедра, опуская ноги на дно ванны.

– Да, – бормочу я снова. – Да, да… черт, да…

В моем воображении груди касается грубая рука, и я делаю это в реальной жизни, сжимая ее достаточно сильно, чтобы заставить себя застонать. Затем просовываю два пальца во влагалище, слегка проталкивая их, и одновременно с этим поглаживаю клитор тыльной стороной ладони и облизываю нижнюю губу, представляя, как меня целуют до бесчувствия.

Каждый раз, оказываясь на грани оргазма, я немного расслабляюсь, желая растянуть это ощущение как можно дольше. Это моя награда за то, что я хорошо потрудилась в колледже, и за то, что пережила последние недели, с тех пор как…

Движение руки замедляется, когда в памяти всплывают три лица – столь похожие и одновременно разные.

Мэлис, Рэнсом и Виктор.

Мое сердце, и без того сильно бьющееся от охватившего меня наслаждения, начинает бешено колотиться, ударяясь о ребра. Клитор пульсирует под кончиками пальцев, и я распахиваю глаза, понимая, что реакция, возможно, вызвана вовсе не страхом а… чем-то еще.

– Не сходи с ума, – шепчу я себе, обводя взглядом ванную, будто кто-то из них может в любой момент выскочить из тени крошечной комнаты. – Не будь дурой.

Но там никого нет. Лишь мерцающий свет свечей и мягкие ароматы розы и ванили, парящие в воздухе. Я глубоко дышу и на мгновение прижимаю руку к груди, когда мой пульс, наконец, начинает немного замедляться. Киска набухла и болит, клитор чувствителен из-за того, что доведен до предела, и я слегка извиваюсь, отчаянно желая разрядки, к которой так стремилась.

Сделав еще один глубокий вдох, я снова закрываю глаза, позволяя себе опять погрузиться в ритм наслаждения. Рука находит грудь, пальцы скользят между бедер, и на этот раз я совсем не ласкова с собой.

На этот раз я изо всех сил подталкиваю себя к краю пропасти.

И когда удовольствие начинает нарастать, будто надвигающийся ураган, я больше не позволяю себе думать о братьях Ворониных.

11

Виктор

На одном из экранов в моей комнате идет трансляция из квартиры Уиллоу. Я сижу за столом, внимательно наблюдая за ней. Я смотрел, как она прошла из кухни в ванную. Как сняла с себя одежду и наполнила ванну, а затем начала ласкать себя.

В ванной необязательно было ставить камеру, но я человек дотошный, поэтому не оставил ни единого уголка ее квартиры без наблюдения.

Каждый день и каждую ночь я часами слежу за происходящим из ее жилища. Теперь я знаю ее распорядок дня наизусть, начиная с того момента, как утром у нее звонит будильник, и заканчивая тем, как она ложится спать вечером.

Я наблюдал до тех пор, пока не узнал о ней множество мелочей. Например, когда она разогревает еду, то оставляет на микроволновке время, не сбрасывая таймер. Еще она говорит сама с собой, бормочет какие-то утверждения или просматривает списки, дабы убедиться, что у нее все есть. Я видел, как она готовила какой-то отчет или речь, возможно, для колледжа, повторяла слова, пока все не получалось.

Я тщательно слежу за тем, чем она занимается и что ей нравится, составляю каталог ее привычек и причуд, чтобы понять, кто она такая. Тем не менее наблюдать за тем, что происходит сейчас, особой нужды нет. Однако она делает такое впервые.

Взгляд прикован к экрану, я крепко сжимаю челюсти. В данный момент мне жаль, что я не установил в ванной другую камеру, чтобы получить иной ракурс съемки. Мне ясно, что она делает, я могу видеть ее лицо в профиль. Могу частично различить выражения, мелькающие на ее лице, то, как закрыты ее глаза и приоткрыты губы.

Но этого недостаточно. Я хочу увидеть все.

Мне нужно каждое выражение. Я хочу заглянуть под воду, чтобы увидеть, как движется ее рука.

Сначала она не торопилась, позволяла чувству нарастать. Возможно, разыгрывала в уме какую-то фантазию, и мне интересно, что это было. Ничто из того, что я видел до сих пор, не указывало на то, что может ее возбудить. Она совсем не похожа на тех женщин, которых иногда приводит домой Мэлис, на тех, что вечно вопят, как они хотят пожестче, и пытаются назвать его «папочкой».

Если не считать нескольких стонов и хриплых ругательств, а также момента, когда она ненадолго останавливается и бормочет что-то себе под нос, Уиллоу вообще почти ничего не говорит. Одна из ее рук покоится на груди, она играется со своим соском. Сжимает и разжимает пальцы. Я вижу, как выгибается ее спина – она не слишком-то нежна с собой.

Ей нравится грубость.

По какой-то причине я не заношу это в список. Просто дополняю информацию о ней, которую держу исключительно в своей голове.

Ее лицо морщится в гримасе, вода переливается через край ванны, и я вижу, что она уже готова кончить. Ее рука слегка дергается, когда она ускоряет движение под водой, а тело снова и снова выгибается навстречу прикосновениям, голова мотается из стороны в сторону.

Мое тело мгновенно реагирует на это зрелище, пресс сжимается, а плечи напрягаются. Я возбуждаюсь просто оттого, что смотрю на нее, слышу ее хриплые стоны. Я почти испытываю искушение засунуть руку в штаны и подрочить, но сегодня не тот день. Или время. Подрочить сейчас означало бы отклониться от распорядка, а я никогда этого не делаю.

Вместо этого я сжимаю челюсти и втягиваю воздух через нос, а затем резко выдыхаю через рот. Рука сжимается в кулак, и я впиваюсь ногтями в ладонь, пытаясь контролировать свои реакции.

Обычно это не так сложно.

Я и раньше смотрел порно, хотя обычно мне ничего не нужно для возбуждения в те дни, когда я забочусь о потребностях своего тела. Но это не похоже ни на что из того, что я когда-либо видел. Уиллоу выглядит так, словно полностью погрузилась в процесс, ее рука перемещается от одной груди к другой, розовый язычок высовывается, чтобы облизать губы.

Я направляю скрытую камеру на ее лицо, почти не двигая рукой. В мерцающем свете свечей румянец на ее щеках напоминает темную розу, а губы кажутся мягкими и влажными. Ее голова запрокидывается, с губ срывается тихий стон. Вот оно. Она уже близка к оргазму, балансирует на грани, вот-вот подойдет к самому краю, и это знание словно вибрирует во всем моем теле. Я напряженно склоняюсь над столом, взгляд прикован к экрану.

И тут она кончает.

Еще один томный стон, эхом отдающийся как в ванной, так и у меня в голове. Она извивается под водой, ее грудь поднимается и опускается, пока она хватает ртом воздух. Мое тело будто бы синхронизировано с ее телом – член пульсирует, яйца напрягаются. Я резко выдыхаю через нос и стискиваю зубы, заставляя себя сдержаться.

Нет.

Неподходящий день и неподходящее время.

Я не могу позволить себе вот так потерять контроль. Не из-за какой-то девчонки, которую нам следовало убить с самого начала.

Я начинаю мысленно считать секунды, делаю вдох, а затем задерживаю дыхание, ожидая, пока легкие не начнут гореть, – после чего выдыхаю. Так я делаю детства. Это способ справиться с тем дерьмом, через которое меня заставил пройти отец.

Устроившись поудобнее в кресле перед письменным столом, я наблюдаю за тем, как вода плещется о край ванны Уиллоу, и вспоминаю, как отец держал мою голову под водой. Как я заранее делал глубокий, судорожный вдох, наполняя легкие до краев. Затем считал секунды, ожидая, когда мне снова разрешат дышать.

На секунду у меня перед глазами все расплывается, и грудь начинает болеть, как в те моменты, когда мне приходилось напоминать себе, что дыхание должно быть более частым, чем то, что считалось нормой у отца. Но кто вообще знает, что такое, мать ее, норма?

Размышления об этом не помогают, поэтому я прогоняю воспоминания прочь. Мне не нравится вспоминать это дерьмо.

Пальцы одеревенели, ноют от призрачного воспоминания о том, как отец ломал их, один за другим. Я разминаю их и встряхиваю руками, пытаясь избавиться от этого ощущения.

Сейчас не стоит об этом думать.

– И о ней тоже, – бормочу я себе под нос, отрываясь от видеотрансляции в ванной Уиллоу как раз в тот момент, когда одна из ее рук тянется за гелем для душа. Пальцы колеблются, и какая-то часть меня задается вопросом, как бы она выглядела, вся влажная и покрытая мыльной пенкой. Член заинтересованно подергивается, и я рычу себе под нос, злясь на себя за это дурацкое пристрастие подглядывать за ней.

Это совершенно бессмысленно и никак не улучшает нашего с братьями положения, так что незачем это делать. Исходя из подобной логики, это пустая трата времени, а я ненавижу тратить свое время впустую. Тем не менее я ловлю себя на том, что проверяю кадры из ее квартиры по нескольку раз в день.

Я сворачиваю видео с Уиллоу и переключаюсь на проверку сообщений на почте. Когда я понимаю, что получил зашифрованное сообщение от Мистера Икса, брови взлетают вверх. Мозг немедленно переключается в рабочий режим, и теперь я чувствую себя комфортно, как будто надеваю идеально сидящий пиджак.

Я выбрасываю Уиллоу из головы и приступаю к расшифровке сообщения. Пальцы порхают над клавиатурой, пока я запускаю необходимые программы.

После расшифровки сообщение становится понятным, и я просматриваю его, запоминая необходимые детали. Затем встаю. Открываю дверь и спускаюсь вниз, прислушиваясь к звукам приглушенной ругани и скрежета металла о металл, которые означают, что кто-то работает над чем-то в гараже.

Ругань недостаточно злая, чтобы принадлежать Мэлису, так что это, должно быть, Рэнсом.

Я нахожу его там, где и ожидал, – он возится со своим мотоциклом. Брат качает головой, и я замечаю, что у него в ушах наушники, он слушает музыку и бормочет слова какой-то песни, пока работает. Повсюду разбросаны инструменты и части автомобильных запчастей. Мэлис называет это «организованным хаосом». Все эти запчасти – остатки от последней машины, которую мы разобрали, но большая часть гаража пуста, так как сейчас мы ни над чем не работаем.

– Рэнсом, – говорю я, пытаясь привлечь его внимание.

Он крутит в руке гаечный ключ и продолжает мотать головой, используя его как барабанную палочку и играя на воображаемых барабанах одной рукой.

Я закатываю глаза и подхожу ближе, щелкая пальцами у него перед носом. Это привлекает его внимание, и брат слегка вздрагивает, отскакивая назад, после чего вытаскивает один наушник.

– Блин, Вик. Ты меня до сердечного приступа решил довести?

– У нас сообщение от Мистера Икса, – говорю я ему, переходя сразу к делу.

Он понимает важность вопроса и немедленно выпрямляется, вытирая замасленные руки о и без того промасленную тряпку.

– Может, нам подождать возвращения Мэла, прежде чем обсуждать детали? – спрашивает он. – Я знаю, как ты ненавидишь повторяться.

Он наполовину дразнит меня, наполовину серьезен, но вообще-то прав.

Повторяться – не самое мое любимое занятие в мире.

– Дадим ему несколько минут, – говорю я.

– Иксу срочно надо это дельце провернуть?

Я бросаю на Рэнсома красноречивый взгляд.

– А ты как думаешь? Это же Икс.

Он кивает, соглашаясь. Хотя мы мало что знаем о личности нашего таинственного благодетеля, нам доподлинно известно, что он любит, когда все делается быстро. Даже если он не называет точную дату, всегда лучше относиться к каждому его заданию как к срочному.

Прежде чем мы успеваем обсудить что-либо еще, входная дверь в гостиную с грохотом открывается, а затем захлопывается.

– А вот и Мэл, – замечает Рэнсом, одаривая меня легкой улыбкой. – Как раз вовремя.

По бетонному полу коридора раздаются тяжелые шаги, и Рэнсом, повысив голос, зовет Мэлиса присоединиться к нам в гараже. Мгновение спустя мой близнец входит в помещение, снимает кожаную куртку и бросает ее на верстак, а после направляется к нам.

– Выгрузил запчасти? – спрашивает Рэнсом, приподнимая бровь с пирсингом.

– Да, – хмыкает Мэлис. – И девчонку еще разок проверил.

Рэнсом кивает, берет несколько своих инструментов и развешивает их у стены, помещая в таком порядке, что мне сразу же хочется все переделать.

– Она сейчас дома?

– Да, вернулась примерно час назад, – говорит Мэлис.

Я точно знаю, чем она занималась с тех пор, как вернулась домой, но сохраняю бесстрастное выражение лица и ничего не говорю.

Мэлис качает головой, его губы кривит гримаса.

– Она становится чересчур, сука, отвлекающим фактором, – ворчит он. – Отнимает до хрена времени. У нас куча дел, и чем больше времени мы тратим на нее, тем меньше у нас остается на что-то реально важное.

– И что же реально важно, а? – спрашивает Рэнсом, складывая руки на груди. – Трахать случайных телок, а потом выгонять их?

В этом нет ничего предосудительного, и Мэлис в любом случае не обидится на этот комментарий. Все знают, что ему наплевать на этих женщин, и нам все равно, что он приводит их сюда. Ему нужно как-то выплеснуть всю свою энергию, и он нашел систему, которая ему подходит.

– Нет, что реально важно, так это попытка заключить сделку с бандой Донована, – ворчит Мэлис. – Эта хрень должна стать приоритетом. Мы – одни из лучших в этой части Детройта, если дело касается разборки тачек, и нам уже пора повысить ставки, чтобы соответствовать нашим навыкам. Часы слежки за этой девкой вредят нашему бизнесу, и нам не пришлось бы гоняться за ней, если бы мы избавились от нее, как я и предлагал.

Что-то в его последних словах заставляет меня почувствовать себя неуютно, и я переминаюсь с ноги на ногу, хмуро глядя на блок двигателя, лежащий на рабочем столе рядом со мной. Это не потому, что Мэлис открыто говорит об убийстве человека, а скорее потому, что за последние две недели мы говорили об этом по меньшей мере пять раз.

Мы часто говорим о том, чтобы убить Уиллоу, но до сих пор этого не сделали. Мы ничего не сделали, только наблюдали за ней.

Вопрос о том, почему мы этого не сделали, не дает мне покоя – ведь это нелогично. Вообще. В этом нет осторожности, нет контроля. В том, что мы оставили ее в живых и теперь вынуждены тратить время на наблюдение за ней, дабы убедиться, что она не подставит нас, нет никакого смысла.

А я не доверяю вещам, которые не имеют смысла.

Отбросив эту мысль, я снова сосредотачиваюсь на причине, по которой пришел сюда, и поворачиваюсь к Мэлису, чтобы повторить то, что недавно сказал Рэнсому.

– Мы получили задание от Мистера Икса.

– Твою мать, – с чувством матерится он, проводя обеими руками по волосам и откидывая их со лба. – Дерьмо. К слову, об отвлечениях, которые нам на хрен не сдались.

Рэнсом вздыхает, тоже проводит рукой по волосам и оставляет на них темную полоску масла.

– Так в чем заключается работа?

– Нам нужно украсть кое‐какие файлы и уничтожить склад в Филадельфии, – объясняю я им обоим. – Лучше сделать это в ближайшие день-два.

– Вот же паскудство, – кривится Рэнсом. – Он хочет, чтобы мы потащились аж в Филадельфию? Это ж как минимум день добавит к тому, сколько мы там провозимся с этой работенкой.

– Не идеально, – соглашаюсь я. – Но выбора у нас вроде как нет.

– Да знаю я, – отвечает он, вздыхая. – Просто…

Мэлис тоже вздыхает, и я вижу на его лице отголоски разочарования Рэнсома. Никто из нас не в восторге оттого, что приходится срываться с места, когда Мистер Икс присылает нам задание. Это выводит Рэнсома из себя, а Мэлис так вообще впадает в ярость берсерка, когда подобная работа вмешивается в нашу уже существующую.

Но они оба мирятся с этим так же, как и я, поскольку я прав. У нас нет другого выбора.

– Как думаешь, скольких «работ» это стоит? – спрашивает Рэнсом, бросая взгляд на Мэлиса. – Услуга, которую Икс тебе оказал?

Мэлис ворчит себе под нос.

– Без понятия. Уже много лет прошло. Если б я знал, что все это дерьмо выльется в подобную хрень, то просто остался бы в тюрьме.

– Нет, не остался бы, – говорю я ему. – Мы бы тебе не позволили. Лучше, когда ты здесь, с нами, и плевать, сколько времени понадобится, чтобы вернуть долг.

Брат пристально смотрит на меня, а я просто пялюсь на него в ответ. Учитывая нашу странную близнецовую связь, я знаю, что он читает мое выражение лица, даже когда другие люди не могут. И поэтому мне известно, что Мэл понимает, какую глубину я вкладываю в эти слова. Через мгновение резкие черты его лица немного разглаживаются, он сглатывает и кивает.

– Все равно это редкостное дерьмо, – с горечью бормочет он.

– Да, это так, – соглашаюсь я. – Мы уже вернули ему долг по меньшей мере в два раза больше того, что нужно, но…

Я замолкаю, пожимая плечами. Прошло четыре года с тех пор, как Мистер Икс вытащил Мэлиса из тюрьмы, и чуть меньше четырех лет с тех пор, как мы выполнили для него нашу первую работу. Он всегда общался с нами только с помощью зашифрованных сообщений, которые я никогда не мог отследить, и мы надеемся, что однажды он сочтет наш долг погашенным и перестанет выходить с нами на связь, однако пока этого не произошло.

Икс может отправить Мэлиса обратно в тюрьму, если пожелает. Именно он подергал за ниточки, чтобы скостить брату срок с тридцатки до минимума, и он же может это отменить, если посчитает, что мы недостаточно хорошо делаем то, что он хочет. У него на руках все карты, поэтому мы делаем все, что он попросит. Хотим мы того или нет.

– Ладно, – говорит Рэнсом, возвращая нас в нужное русло. – Значит, Филадельфия?

– Да, – отвечаю я ему. – Могу получить точные координаты.

– Нам придется поехать туда на тачке, перелет оставляет слишком много бумажных следов. А еще, скорее всего, придется взять с собой оборудование. Короче, это два дня, туда и обратно. – Рэнсом поднимает руку, загибая пальцы. – Подготовка, выполнение работы… Это займет еще пару дней. – Он искоса смотрит на Мэлиса. – Нам придется предоставить Уиллоу самой себе, пока будем там торчать.

– Я, блин, знаю, как это работает, Рэнсом, – огрызается Мэлис. – Вряд ли уж мы сможет ее с собой потащить.

– А мы достаточно ей доверяем, чтобы оставить без присмотра? – спрашиваю я. – Тем более на несколько дней?

– А какая есть альтернатива? – спрашивает Мэлис, разочарованно качая головой.

– По крайней мере, есть камеры, – отмечает Рэнсом, который всегда старается видеть во всем светлую сторону. – Вик может наблюдать за ней по пути туда, когда будет время. Не то же самое, но, по крайней мере, он сможет немного контролировать происходящее.

– Да. – Мэлис поджимает губы, уставившись на автомобильные запчасти на полу, хотя у меня такое чувство, будто на самом деле он их не видит. – Думаю, этого хватит.

12

Уиллоу

Выходить из автобуса и идти в кампус в новой одежде кажется… странным.

Не в плохом смысле, просто я уже давно не покупала себе новые вещи. Обходилась поношенными, старыми, некоторые из которых были даже в пятнах, ведь других у меня не было.

Покупка новой одежды показалась мне роскошью. Какое-то время я едва прикасалась к деньгам, которые как по волшебству появились на моем счету. Думаю, какая-то часть меня боялась, что они исчезнут в одночасье или что это какая-то ловушка, которая сработает в ту же секунду, как я позволю себе что-нибудь на них купить. Но чем дольше они лежали на счету нетронутыми, тем труднее было их игнорировать, и в конце концов я сдалась и позволила себе немного раскошелиться.

В некотором смысле, это все равно, что вернуть себе частичку власти. Я не могу контролировать мужчин, вторгающихся в мою жизнь, но зато способна улучшить свое собственное положение, пока возможно.

Это уже что-то.

Когда я прохожу мимо двора, где в перерыве между занятиями собирается большинство студентов, Эйприл и ее обычная компашка уже там, царствуют. Одна из ее приспешниц замечает меня и что‐то шепчет Эйприл на ухо, заставляя ее обернуться и посмотреть в мою сторону. Ее взгляд быстро скользит по моей фигуре, вниз и снова вверх.

– Вау, – говорит она. – А тебе идет эта юбка.

Очевидно, она имела в виду совсем не это, но мне не хочется сегодня с ней ссориться, поэтому я просто продолжаю идти, полностью игнорируя ее.

– Ха. Уиллоу прикупила новые шмотки, – продолжает она, повышая голос настолько, чтобы я услышала ее даже с расстояния. – Интересно, откуда у нее деньги, чтобы позволить себе такие вещи?

– Может, она нашла новую работу, – громко говорит она одной из подруг. – Да, точно. – Эйприл издает короткий смешок. – Держу пари, у нее болят коленки из-за этой новой «работы». Может, поэтому у нее такая длинная юбка. Чтобы прикрыть синяки.

Я застываю на месте, осознавая грубый намек на то, что я продала себя, дабы купить эти вещи. Рука сжимается в кулак, и мне хочется развернуться и врезать Эйприл костяшками пальцев по ее наглой роже.

Но я бездействую.

Потому что это слишком близко к истине. Я помню, как тот русский мужик поставил меня на колени и засунул свой член мне в рот. Помню, почему я вообще там оказалась и что собиралась сделать, прежде чем те трое парней ворвались и убили его.

Признав, насколько приблизилась к тому, чтобы заняться проституцией, я сгораю от стыда. А еще я не должна упоминать ничего, что могло хотя бы отдаленно связать меня с борделем и братьями, которые устроили там настоящий кошмар.

Моя жизнь в буквальном смысле зависит от сохранения этого секрета.

Поэтому, пока Эйприл и ее свита смеются и обсуждают, сколько я запросила за различные «услуги», я заставляю себя уйти с прямой спиной.

Я изо всех сил стараюсь выбросить из головы все то отвратительное дерьмо, что они наговорили, и сосредотачиваюсь на занятиях. К тому моменту, как выхожу из большого лекционного зала, где у меня было последнее занятие, я чувствую себя немного лучше. Я останавливаюсь на ступеньках здания, запрокидываю голову к солнцу и позволяю лучам согреть мое лицо, но когда я снова смотрю прямо перед собой, то чуть не падаю с оставшейся ступеньки.

Рэнсом стоит на дорожке передо мной, засунув руки в карманы.

Я хватаюсь за металлические перила лестницы, чтобы не споткнуться, и продолжаю идти. Ноги сами несут меня в его направлении, хоть я и не приказывала им этого. Отчасти это потому, что я чувствую странную тягу к нему. Кроме того, в голове крутится ужасающая мысль, что если я развернусь и побегу, он последует за мной.

Поворачиваться спиной к любому из этих мужчин кажется мне очень плохой идеей.

Когда я подхожу ближе, то вижу, как он оглядывает меня. Его взгляд скользит с головы до ног, затем снова вверх, и на его красивом лице появляется легкая улыбка.

– Новый наряд? – спрашивает он. – Тебе идет.

Я краснею, кожа горит. В его устах это звучит совсем не так, как у Эйприл.

– Чего ты хочешь? – резко спрашиваю я, пытаясь перейти сразу к делу. Ненавижу, что так нервничаю в его присутствии.

– Пойдем со мной, – говорит он.

На самом деле это не просьба, поэтому я киваю, следуя за ним.

Пока мы идем по кампусу, я замечаю, что на нас оборачиваются, что кажется… странным. Я привыкла быть невидимкой для людей, но сейчас все смотрят на меня.

Точнее, на Рэнсома.

Несколько девушек открыто пялятся на него, а другие бросают завистливые взгляды на меня, идущую рядом с ним. Конечно, никто из них понятия не имеет, как обстоят дела на самом деле, иначе, возможно, они бы так не завидовали.

– Сколько еще это будет продолжаться? – спрашиваю я через мгновение. Я не говорю ему о словах Мэлиса о том, что я больше никого из них не увижу. Вот же, один из них снова здесь. Даже после того, как он это сказал, я была уверена, что они все равно продолжат следить за мной. – Как долго вы еще собираетесь преследовать меня? Разве я не доказала, что никому не собираюсь рассказывать о том, что видела?

Рэнсом пожимает плечами.

– Сейчас все будто бы в порядке, но в нашей работе считать, что покой и затишье – это одно и то же, просто охренеть как глупо. Отличный способ себя прикончить.

Я вздрагиваю от того, как небрежно он говорит о смерти. Словно это постоянная и привычная часть его жизни. Учитывая, как они расправились с русским, не моргнув глазом, возможно, так оно и есть.

Я встряхиваюсь и возвращаюсь к насущному вопросу.

– А будет ли вообще покой? Как много времени должно пройти, чтобы вы почувствовали уверенность, что никто больше не ищет ответов?

Когда Рэнсом не отвечает, я перевожу взгляд на него. На его лице мрачное выражение, и оно говорит само за себя. Кажется, ответ очевиден – вечность.

Желудок слегка скручивается, и я пытаюсь подавить подступающую тошноту.

– Итак, – говорит Рэнсом, резко меняя тему. – Как там твои занятия?

Я моргаю.

– Ты реально хочешь знать?

– Да. А что?

– Ничего. Просто удивлена, что тебя это так или иначе волнует.

Он снова пожимает плечами.

– Ну, ты придала такое большое значение оплате за обучение в колледже, вот я и подумал, что это для тебя важно. Ты из тех людей, которые просто обожают учебу или что-то типа того?

Я прикусываю губу, пытаясь придумать, что на это ответить.

– Не сказала бы, – говорю я ему. – Просто это мой шанс изменить свою жизнь к лучшему.

Мгновение спустя я понимаю, что на самом деле не хотела сказать так много. Я могла бы просто ляпнуть что-то вроде: да, я люблю учиться. Но каким-то образом правда просто выплеснулась из меня.

Рэнсом задумчиво кивает.

– Понимаю. Думаю, этого все хотят, так или иначе. Этого хочу и я для своей семьи. Для братьев. – Он криво усмехается. – Хотя, наверное, мы подходим к этому несколько иначе, чем ты. Но я просто хочу, чтобы нам всем жилось лучше, чем было раньше.

– Ага, я тоже.

Я сглатываю, немного встревоженная тем, как хорошо он, кажется, понимает меня.

Мы продолжаем идти, пока не доходим до места, где на обочине дороги в западной части кампуса припаркован мотоцикл. Рэнсом забирается на него, перекидывает ногу через борт и устраивается поудобнее. А затем подмигивает мне с легкой ухмылкой.

– Ну, я поехал. Веди себя хорошо, ангелочек.

Я хмурюсь.

– Погоди-ка. Зачем ты вообще приезжал? Ты так и не сказал. Тебе нужно было мне что-то сказать?

Его сине-зеленые глаза вспыхивают и встречаются с моими, и ухмылка превращается в нечто иное. Нечто не совсем мягкое, но и не такое жесткое.

– Нет. Я просто хотел увидеть тебя.

– Ты все время меня видишь, – отвечаю я, решив использовать этот шанс, чтобы проверить свою маленькую теорию о том, что они все еще наблюдают за мной.

Он улыбается, и что-то в выражении его лица подтверждает – я была права. Даже если я не видела их несколько недель, это не значит, что их не было рядом.

– Хорошая мысль. Наверное, я просто хотел, чтобы ты увидела меня, – тихо произносит он.

Затем он заводит мотоцикл, бросая на меня последний взгляд, и уезжает.

Секунду я лишь смотрю ему вслед, пока он отъезжает от здания и плавно катит по дороге. Я в шоке от его ответа. Какого черта это вообще значит?

Он пытался запугать меня так же, как Мэлис, заявившийся в мой кампус? Нет, не так. Рэнсом будто бы просто пришел… поговорить со мной.

Но почему? В этом нет никакого гребаного смысла.

По улице проезжает такси, вероятно, высматривая студентов, которые только что вышли с занятий, и, прежде чем успеваю одуматься, я поднимаю руку, останавливая машину. Я понятия не имею, что делаю, но все же даю указания водителю, говоря ему ехать в том направлении, куда поехал Рэнсом.

У него преимущество, так что мы едем почти минуту, не замечая его, но потом сворачиваем на новую улицу, и я вижу впереди мотоцикл.

– Следуйте за тем мотоциклом, – торопливо говорю я водителю, чувствуя себя немного не в своей тарелке.

Он оглядывается на меня через плечо, и его брови приподнимаются до линии роста волос.

– Ты, блин, издеваешься надо мной? Это что, по-твоему, шпионский фильм какой-то? Господи, девочка, я не собираюсь…

Я перебиваю его, доставая из сумки пачку наличных и суя ему.

– Я заплачу сверху.

Он смотрит на деньги, потом на меня. Затем на то место, где Рэнсом едет на мотоцикле в нескольких кварталах впереди нас. Тихо выругавшись, водитель забирает деньги и продолжает ехать.

Я на всякий случай опускаюсь пониже на сиденье. Сердце бешено колотится. Каждый раз, когда Рэнсом поворачивает, водитель продолжает свой путь, сохраняя между нами достаточную дистанцию, чтобы Рэнсом не догадался, что за ним следят.

Пару раз мы чуть не теряем его из виду, поскольку нельзя подъезжать слишком близко, но в конце концов я вижу, как он сворачивает на своем мотоцикле к неприметному зданию в нескольких кварталах впереди. Похоже, когда‐то оно было чем-то вроде фабрики или складского помещения, но сейчас здание превратилось в нечто совершенно иное.

– Так что, тут тормозим? – растягивает слова водитель, выгибая бровь и глядя на меня в зеркало заднего вида.

Я отрицательно качаю головой.

– Нет. Эм, я хотела…

Хотела что? Я не могу сказать ему, что ответно преследую одного из парней, который преследовал меня с тех пор, как я случайно стала свидетельницей убийства. Скорее всего, водитель думает, будто я просто ревнивая бывшая девушка или что-то в этом роде, и будет лучше, если он решит, что так оно и есть.

– Нет, – повторяю я. – Просто разворачивайтесь.

Он закатывает глаза.

– Придется еще доплатить, леди.

– Хорошо, – автоматически отвечаю я. На этот раз у меня есть наличные, чтобы расплатиться, так что я не волнуюсь.

Таксист разворачивается и уезжает, а я не могу удержаться и оглядываюсь на здание, в котором скрылся Рэнсом.

Какого черта ты это сделала, Уиллоу? Чего ты пыталась добиться?

Я знаю, вот так следить за Рэнсомом было крайне рискованно, но я почувствовала, что мне нужно знать, куда деваются эти парни, когда не следят за мной. Так они кажутся более похожими на людей, реальных и человечных, а не на каких-то неприкасаемых богов, демонов или еще кого-то.

Когда мы отъезжаем, у меня звонит телефон, и я подпрыгиваю так сильно, что таксист оборачивается на меня с беспокойством. Подняв руку и отмахнувшись от него, я достаю телефон, почти ожидая, что это Рэнсом, который скажет мне, что я облажалась, последовав за ним.

Но это не так. Это мама.

Черт.

Я провожу пальцем по экрану, а затем подношу телефон к уху.

– Да?

– Уиллоу, детка, это я.

– Мам, сейчас неподходящее время.

– Сейчас отличное время. – Ее язык слегка заплетается. – Я так давно не получала от тебя вестей, детка. Почему ты мне не звонишь?

Я прищуриваюсь, и сердце замирает, когда я понимаю, что происходит. Когда я в последний раз разговаривала с приемной матерью, у нее был хороший день. Сегодня она явно не в себе.

У меня сжимается грудь, и я сдерживаю вздох. Я уже много раз сталкивалась с ней в подобном состоянии, и это ни разу не было весело.

– Мам, что ты наделала? – спрашиваю я.

– Ничего. Почему ты всегда такая… – она замолкает, не закончив фразу.

– Мам?

– Ш-ш-ш, – говорит она. – У меня компания. Ты что… – Она хихикает, и я слышу низкий голос на заднем плане. Я не могу разобрать, что он говорит, но это определенно мужчина.

Проклятье.

Она под кайфом, а в ее доме все еще торчит клиент. С ней может случиться все, что угодно. Я сто раз говорила ей, что нельзя употреблять, когда в доме незнакомые мужчины, но она все равно делает это, пытаясь справиться со своим плохим внутренним самочувствием, а оно у нее бывает частенько. От беспокойства у меня скручивает живот. Я воображаю себе самые худшие сценарии того, что может с ней произойти, если этот мужик решит воспользоваться ситуацией. Он может изнасиловать ее, ограбить… убить.

– Мам, мне нужно, чтобы ты сказала мужчине, который сейчас с тобой, чтобы он уходил, хорошо? Просто скажи ему, чтобы он уходил.

– С тобой не весело, Уиллоу, ты это знаешь? – невнятно бормочет она. – Я отлично провожу время.

Последнее слово она произносит, растягивая слова, и снова хихикает. Я не слышу, что говорит парень, но он там и продолжает болтать, и меня от этого тошнит.

– Нет, это не так, – бормочу я. – Я скоро буду.

Связь обрывается, и я засовываю телефон обратно в карман, сообщая таксисту ее адрес. Он закатывает глаза из-за того, что ему снова приходится менять направление, но я не обращаю на него внимания, уставившись в окно, в то время как ноги взволнованно постукивают по полу такси. Честно говоря, даже не могу сказать, что чувствуется хуже: тот факт, что моя мать снова принимает наркотики, или то, что я спешу ей на помощь. Опять.

Такси добирается до ее дома примерно за пятнадцать минут, и как только я расплачиваюсь и выхожу из машины, водитель уносится прочь, явно не желая больше иметь со мной дело. Я делаю глубокий вдох и расправляю плечи, после чего направляюсь к дому и захожу внутрь.

Мама и невысокий мужчина средних лет сидят на диване. Она явно под чем-то, ее голова слегка покачивается из стороны в сторону, глаза закрыты. Кажется, она едва осознает, что происходит. Ее халат наполовину распахнут.

Сегодняшний клиент положил одну руку ей на грудь, щупает ее, а другую – между ног. Он выглядит так, будто наслаждается жизнью, и это пробуждает во мне защитный инстинкт.

– Отвали от нее, – огрызаюсь я. – И убирайся отсюда к чертовой матери.

Он смотрит на меня, оглядывая с головы до ног, и я вижу в его глазах явное пренебрежение. Я знаю, что он видит. Тощую девчонку, у которой за спиной ничего и никого. Он думает, что может игнорировать меня и делать все, что ему заблагорассудится. Скорее всего, он из тех мужчин, которые всегда так поступали с женщинами в своей жизни.

– С хрена ли? Ты кто вообще такая, а? – Он усмехается. – Ее мамаша? Ей это нравится, видишь?

Мама только хихикает, заваливаясь набок так, что чуть не падает на диванные подушки.

– Она сейчас не знает, что ей нравится, – выпаливаю я. – И я уверена, ты уже получил то, за что заплатил. Может, она не в себе, чтобы понимать это, но я все прекрасно вижу. Поэтому я бы посоветовала тебе свалить, пока я не вызвала полицию.

Он хмурится, убирая руку с ее промежности.

– А ее тоже арестуют.

Я пожимаю плечами, не сдвигаясь ни на дюйм со своего места в гостиной.

– А мне насрать.

Это лишь наполовину блеф, и, возможно, он догадывается, насколько я близка к осуществлению своей угрозы, поскольку издает недовольный звук и поднимается с дивана.

– Тупая дрянь, – бормочет он себе под нос. – Вот почему всем вам, сучкам, лучше на спине лежать. Или на коленях стоять. Без всякого тявканья.

Он проходит мимо меня к двери, по пути задевая плечом, и мой пульс учащается. Я сжимаю руки в кулаки. У меня в сумке все еще лежит тот нож, но если он решит наброситься на меня, я не уверена, что это мне поможет.

Просто уходи. Пожалуйста, просто убирайся отсюда к чертовой матери.

Я, точно ястреб, наблюдаю, как мужчина направляется к двери, и когда он останавливается, взявшись за ручку, я снова напрягаюсь. Затем он рывком открывает дверь и выходит наружу, захлопывая ее за собой.

Я облегченно выдыхаю, тело все еще трясется от накопившегося адреналина. Затем я подхожу к маме, растянувшейся на диване. Теперь она что-то бормочет себе под нос, ее глаза прикрыты. Я кладу руки ей на плечи.

– Мам. – Когда она не реагирует, я зову ее по имени. – Мисти. Ты в порядке?

– А? – Она мутно моргает, и я вижу, что ей требуется некоторое время, чтобы сфокусировать взгляд на моем лице. – Уиллоу. Что ты здесь делаешь?

– Я пришла убедиться, что с тобой все в порядке.

Ее челюсть слегка отвисает, и она смотрит на меня, снова моргая. В течение нескольких мгновений туманный, ошеломляющий кайф переходит в другую стадию, и ее подбородок дрожит, а лицо морщится.

– Мне так жаль, малышка, – невнятно бубнит она, в глазах появляются слезы. – Я совсем запуталась. Ты столько проехала, чтобы избавиться от этого ублюдка…

Я сжимаю челюсти и качаю головой. Мне сейчас вообще не до этого.

– Все нормально. Он ушел. Давай я принесу тебе воды, хорошо?

– Ага. – Она шмыгает носом. – Мне в рот как будто кошки насрали.

О боже. Красочное описание заставляет меня вздрогнуть, и я перешагиваю через груду одежды на полу, чтобы пойти на кухню и налить воды в чашку.

Даже сейчас, когда я здесь больше не живу, мышечная память все равно срабатывает. Мне всегда нужно было следить за тем, чтобы клиенты уходили и не пытались получить больше, чем то, за что уже заплатили. Затем убирать оставленный ими мусор. Поднимать маму с пола или дивана и следить, чтобы она не захлебнулась собственной рвотой.

Я умела делать все это с закрытыми глазами. Занималась этим уже тогда, когда даже не должна была знать о подобных вещах.

Теперь это часть меня.

Закрыв кран, я возвращаюсь со стаканом в гостиную и протягиваю его маме.

– Не пролей, – говорю я как раз в тот момент, когда вода выплескивается из стакана на диван.

– Прости меня, – хнычет она. – Я такая никудышная. Тебе всегда приходится это делать. Мне так жаль, Уиллоу, детка.

– Все в порядке, – говорю я со вздохом.

– Ты так добра ко мне, – бормочет она, и слезы текут по ее щекам, пока она неуверенно держит стакан. – Так добра. Очень добра. Очень…

– Выпей воды, мам. Тебе станет лучше.

Она подчиняется, поднимая чашку и делая маленькие глотки. В конце концов, блеск в ее глазах исчезает, и она садится немного прямее. Я чувствую на себе ее взгляд, когда сажусь рядом с ней. Мама смотрит на меня так же, как и все остальные сегодня, любуясь моей новой одеждой.

– Ты выглядишь… хорошо, – говорит она удивленно. – Я никогда раньше не видела у тебя этого наряда.

– Он новый, – смущенно отвечаю я. Я все еще не рассказала ей о дополнительных деньгах, которые появились на моем счету, или о том, как я оплатила обучение. – Мне нужна была новая одежда для колледжа. Как думаешь, сможешь встать и принять душ?

– Да. – Она протягивает ко мне руки, и когда я помогаю ей подняться, неуверенно гладит меня по щеке. – Я рада, что у тебя все так хорошо, детка. Это здорово. Правда здорово.

– Спасибо, – бормочу я, отводя взгляд. Затем обнимаю ее за талию. – Пойдем. Давай отведем тебя в душ.

13

Рэнсом

На следующий день после того, как я навещаю Уиллоу в ее колледже, мы собираемся отправиться на работу в Филадельфию.

К тому моменту, как мы все собираемся в гараже, Виктор уже с полдюжины раз перепроверил – снова и снова, – все ли вещи именно на тех местах, на которых он хочет их видеть, и что мы взяли все необходимое для дела, а Мэлис довел себя до состояния крайне недовольного придурка.

Всякий раз, когда нам приходится бросать все, чтобы выполнить работу для Мистера Икса, Мэлис бесится жестче всех. Нам с Виком тоже не нравится, когда нас отрывают от дел или приказывают быть собачками на побегушках, но Мэлиса это бьет по больному. Наверное, потому, что именно его Икс вытащил из тюрьмы, а значит, как раз из-за Мэла мы должники. По этой самой причине мы на крючке у человека, которого даже никогда не видели. Это раздражает Мэлиса. И всякий раз, когда работа оказывается сложной или отнимает больше времени, чем хотелось бы, это его по-настоящему задевает.

Мы с Виком, конечно, никогда его ни в чем не винили. Он взял на себя вину за убийство нашего отца, хотя на самом деле мы убили его вместе.

И никаких сомнений – ублюдок это заслужил.

Этот человек был куском дерьма, который мучил Виктора только потому, что мог, и издевался над мамой. Он избивал меня и Мэлиса до полусмерти, когда ему этого хотелось, и обращался со всеми нами как с отбросами общества. Он заслуживал смерти и, вероятно, должен был страдать больше, если бы в мире была хоть какая-то справедливость.

Так что мы взяли это дерьмо в свои руки.

Мы думали, что проделали хорошую работу по заметанию следов, но тогда мы были еще совсем зеленые, и когда копы собрали достаточно улик, чтобы начать расследование, именно Мэлис взял вину на себя. Он защитил нас. Взвалил на себя эту ответственность и был приговорен к тридцати годам тюрьмы, из которых отсидел четыре, так что самое меньшее, что мы можем сделать, – это поддержать его.

– Пора отправляться, – говорит Мэлис, когда Виктор захлопывает багажник. – Чем быстрее мы уберемся отсюда, тем быстрее сможем покончить с этим дерьмом и вернуться домой.

– Аминь, – с чувством говорю я, и мы все забираемся в машину, готовые тронуться в путь.

Мэлис бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида, когда я устраиваюсь на заднем сиденье.

– Заглянул вчера к девчонке?

Я киваю.

– Ага. Ничего необычного.

Но я не упоминаю об одной маленькой детали: вместо того, чтобы просто проверить ее, убедиться, что она держит слово, я заявился к ней в колледж, чтобы поболтать. Знаю, учитывая обстоятельства, это дурная идея, но я сказал ей правду.

Я хотел, чтобы она меня увидела. Хотел, чтобы ее завораживающие карие глаза сосредоточились на мне. Хотел услышать ее голос.

В ней есть что-то, что меня интригует. То, что я увидел в ней в первый день нашей встречи, и что замечаю все чаще с тех пор. В ней живет невероятная сила, смешанная с уязвимостью, и это чертовски притягательно. Она нежная и хрупкая, как куколка, которую, казалось бы, легко сломать. Но под этой фарфоровой внешностью скрывается твердость, жесткость.

В ней есть гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, это точно.

И пусть это плохая идея, я хочу узнать о ней абсолютно все.

* * *

Поездка в Филадельфию кажется долгой, но все же проходит намного быстрее, чем у большинства людей.

Виктор и Мэлис по очереди садятся за руль. Они оба по-своему помешаны на контроле, каждый хочет ехать как можно дольше. Поэтому я позволил им делать это, а сам трачу время на то, чтобы придумать, как мы собираемся украсть нужный файл для Икса, а затем, когда закончим, сжечь склад.

Работа должна получиться довольно простой. Вику удалось найти чертежи компании, которая построила склад, так что у нас есть четкое представление о том, где будут расположены товары, идеальные точки входа и выхода и тому подобное. Чего мы не знаем, так это того, какие меры безопасности предусмотрены на складе, и это будет самым большим препятствием. Если он хорошо охраняется, нам придется изменить планы.

К счастью, Вик загрузил багажник практически всем, что могло понадобиться для этой работы, так что, даже если нам в конечном итоге придется немного импровизировать, мы не проколемся.

Я не идиот, да и Мэлис тоже, но Вик определенно самый умный из нас троих. И всегда был таким. Его мозг работает так, как не работает мозг большинства людей. Он постоянно собирает данные, анализирует их, вычисляет.

Наш папаша тоже это видел. Это в итоге и сделало Вика таким, какой он сейчас. У отца была какая-то тупая идея, что он станет крупным игроком в криминальном мире, поэтому он попытался превратить Виктора в идеального солдата. Он пытал его и заставил пройти через ад, чтобы якобы «закалить его» и превратить в воина.

К тому времени, когда отец решил, что никто из нас не стоит его времени, и оставил нас, чтобы попытаться построить свою империю в одиночку, ущерб был уже нанесен. Все это дерьмо оставило неизгладимый след на Вике, извратило его мозг.

Ему трудно общаться с людьми. Наверное, Мэлис и я – единственные люди, с которыми он когда-либо чувствовал себя по-настоящему комфортно, не считая нашей мамы. Вот почему я был охрененно рад, когда Мэл вышел из тюрьмы, пусть мы и остались в долгу перед человеком, который, скорее всего, будет использовать нас вечно. Вик стал другим, когда Мэл оказался за решеткой. Это были тяжелые несколько лет, и хотя мы опирались друг на друга, когда это было нужно, казалось, будто мы – табурет на трех ножках, у которого не хватает одной, самой важной.

Вик нуждается в Мэлисе так, как не нуждаюсь даже я. Они близнецы, и это крепкая связь. Их словно что-то связывает, какая-то неосязаемая сила.

Когда добираемся до места назначения, нас всех уже тошнит от тесноты машины, и мы готовы покончить с этим дерьмом, чтобы поскорее вернуться домой.

Но торопиться с выполнением работы нельзя, поэтому мы, как всегда, осторожны и скрупулезны. Не думаю, что кто-то из нас хочет узнать, что произойдет, если Икс однажды решит, что недоволен тем, как мы все сделали. Вдобавок ко всему, эти «вылазки» не дают нам никакой прибыли. Они выгодны исключительно для Икса, и последнее, чего мы хотим, – это чтобы нас застукали за выполнением одного из таких поручений для нашего неизвестного босса-шантажиста. Поэтому мы не можем позволить себе быть небрежными.

Склад стоит в конце ряда похожих зданий. Он расположился в самом центре Филадельфии, прямо на берегу реки. Мэлис останавливает машину у сетчатого забора, который окружает ряд складов, стараясь держаться на приличном расстоянии. Сейчас уже поздний вечер, но в этом районе все еще наблюдается некоторая активность, поэтому мы стараемся не привлекать к себе внимания, пока разведываем обстановку.

– Похоже, часам к одиннадцати здесь все стихнет, – замечает Мэлис пару часов спустя, снова поднимая бинокль.

– Согласен. Но войти нужно еще позже. Лучше будет это сделать, когда народу вообще не останется, – говорю я.

– Да. – Мэлис кивает, затем опускает бинокль и смотрит на нашего брата. – Вик, что ты думаешь?

Виктор задумчиво поджимает губы, глядя в окно на низкие, громоздкие здания.

– Две вещи, – говорит он через мгновение. – Во-первых, я думаю, что лучше устроить пожар в здании по соседству с тем, в которое мы хотим попасть, чем в нем самом. И, во‐вторых, сначала надо вырубить парочку этих фонарей.

Он указывает подбородком на несколько высоких прожекторов, освещающих территорию вокруг складов. Они предназначены для того, чтобы территория была хорошо освещена и, вероятно, для безопасности, но он прав – они совсем не помогут нам в том, что мы хотим сделать.

– Лады. – Мэл поворачивает ключ в замке зажигания, отъезжая от места у сетчатого забора. – Завтра проведем дополнительную разведку, но начать есть с чего. – Он бросает взгляд на Вика. – Думаешь, сможешь выключить свет так, чтобы это не вызвало подозрений?

– Да. Думаю, смогу.

Мы поселились в отеле в нескольких милях отсюда с ненастоящим паспортом, который Виктор сделал для себя пару лет назад. Затем установили в номере мини-командный пункт, распаковав только то, что нам нужно на данный момент, а остальное оставив в машине. На подготовку к работе у нас уходит два дня, что на самом деле довольно быстро, учитывая все обстоятельства. Но мне кажется, что все идет медленно, и я знаю, это потому, что всем нам не терпится вернуться в Детройт.

На третью ночь нашего пребывания в Филадельфии мы собираем все наше барахло, упаковываемся и отправляемся на склад. Виктор потратил целый день на то, чтобы вырубить предохранители некоторых ламп, окружающих склад. Когда мы подъезжаем к сетчатому забору, уже три часа ночи, и я сразу же вижу следы работы Вика. Вместо палящего света, как было в прошлый раз, склады окружают сгустки темноты, дарящие нам укрытие для проникновения внутрь.

Мы выбираемся из машины, достаем из багажника кусачки, оружие и зажигательную смесь. Я натягиваю на голову балаклаву и бросаю взгляд на Вика.

– Ты позаботился о безопасности?

Он кивает, натягивает свою собственную балаклаву и бросает взгляд на планшет, которым пользуется, когда ему нужно взломать компьютер и быть мобильным одновременно.

– Да. Я постараюсь вырезать поменьше кусков съемки, чтобы это не показалось подозрительным. Так что делайте все возможное, чтобы не попадаться на камеру.

– Понял. – Я бросаю взгляд на Мэлиса. – Уверен, что один справишься с файлами?

– Да. Просто дай мне знать, прежде чем подпалишь это место, – фыркнув, говорит он мне.

Я ухмыляюсь, хотя и знаю, что он не может видеть этого под маской.

– Будет сделано. Мы с Виком тебя предупредим. Катализатора будет достаточно, чтобы здание быстро полыхнуло, а так как оно примыкает к складу, который мы пытаемся взорвать, огонь будет распространяться очень шустро.

Вся эта работенка была бы намного проще, если бы нам не приходилось так усердно заметать следы, но Икс ясно дал понять, что не хочет, чтобы это выглядело как саботаж – или, по крайней мере, как саботаж против нашей реальной цели. Вот тут-то и пригодилась гениальная идея Вика сжечь склад по соседству. Так мы подпалим то место, которое реально хотим, но выглядеть это будет ровно наоборот.

– Готовы идти? – спрашивает Мэлис, переводя взгляд с меня на Вика. Мы оба киваем, и он тоже. – Лады. Будьте осторожны. Не тупите. Сделайте все, как надо.

Я снова ухмыляюсь, ведь это напоминает какой-то девиз скаутов или типа того, если бы, конечно, не тот факт, что скауты едва ли получают знаки отличия за поджог.

Мы разделяемся, перелезаем через забор и устремляемся сквозь тени к складам. Мэлис останавливается у одного из них в конце, направляясь к задней двери, а мы с Виком продолжаем путь. Как только подходим к складу, который собираемся сжечь, он останавливается и начинает что-то быстро набирать на планшете, его пальцы молниеносно порхают по экрану. Я наблюдаю за ним, готовясь пойти, как только он подаст мне сигнал. Через несколько минут он поднимает глаза.

– Да, все в порядке. Камеры отключены в этом здании и в следующем. Я предупредил Мэлиса.

Я киваю, затем поднимаю камень и разбиваю им окно на первом этаже здания. Поскольку нам не нужно особо церемониться, можем сломать хоть все по пути в это место – в отличие от Мэлиса, которому придется взломать замок, чтобы проникнуть в хранилище нашей цели и украсть файлы.

Мы с Виком влезаем через окно, осторожно, чтобы не задеть осколки стекла, все еще цепляющиеся за края рамы, и оглядываемся по сторонам, пытаясь сориентироваться.

– Ты знаешь, что делать, – говорю я приглушенным голосом, протягивая ему упаковку катализатора.

Мы с братом немедленно приступаем к работе, быстро и бесшумно перемещаясь по помещению, распределяя катализатор таким образом, чтобы здание быстро загорелось. Наверное, то, что мы развили этот навык до такой степени, что он стал практически разновидностью искусства, многое о нас говорит, но огонь – весьма эффективный способ замести следы, поэтому мы часто им пользуемся.

Израсходовав весь катализатор, я гляжу на Вика.

– Есть какие-нибудь новости от Мэлиса? Он закончил?

Он смотрит на телефон, затем качает головой.

– Пока нет.

– Проклятье.

Я стискиваю зубы от волнения, изо всех сил надеясь, что он скоро получит файлы и сообщит нам. Нас всего трое, и когда нам приходится разделяться, кто-то всегда работает в одиночку. Это всегда заставляет меня нервничать. Мне больше нравится, когда мы все можем прикрывать спины друг друга.

– Он их достанет, – говорит Вик, и в его голосе звучит уверенность. – Приготовь зажигалку. Я отрублю датчики, которые включают разбрызгиватели. Будь готов по моему сигналу.

Его пальцы снова с молниеносной скоростью бегают по планшету, а я поворачиваю голову взад-вперед, оглядывая погруженное в полумрак здание и убеждаясь, что наш путь к выходу свободен.

Еще через несколько минут Вик поднимает голову, его голубые глаза блестят в тусклом свете.

– Готово. Поджигай.

По моему лицу расползается улыбка. Я поджигаю катализатор и наблюдаю, как вспыхивают языки пламени. Брат кивает головой в сторону окна, через которое мы вошли, и мы бросаемся бежать, стараясь держаться в тени, пока выскальзываем из здания.

По дороге мы встречаем Мэлиса и двигаемся вперед, направляясь обратно к машине и следя за тем, чтобы нас никто не увидел. Затем перелезаем через забор и тихо приземляемся по другую сторону. Позади нас пламя начинает охватывать склад, с ревом распространяясь по зданию. Густой темный дым валит из разбитых окон. Мы забираемся в машину, молча наблюдая, как огонь перелезает на склад в конце ряда и начинает пожирать и его.

– Вот и все, – говорит Мэлис спустя несколько долгих мгновений, поворачивая ключ в замке зажигания. – Готово.

Еще одно задание для Мистера Икса выполнено. Надеюсь, это отвлечет его внимание от нас, по крайней мере, на некоторое время.

14

Мэлис

Когда мы проезжаем под дорожным знаком с надписью «Добро пожаловать в Детройт», за рулем сижу я. На обратном пути мы с Виком менялись местами, но я решил ехать быстрее обычной его скорости, потому что хочу поскорее покончить с этим дерьмом.

Я въезжаю в гараж, глушу двигатель и наконец-то чувствую себя как дома. Меня наполняет что-то, напоминающее облегчение.

Рэнсом проснулся, когда машина остановилась, и теперь сидит, потирая лицо.

– Неужто мы приехали, – бормочет он, зевая.

Вик на пассажирском сиденье, но явно не спит. Он никогда не спит, когда за рулем кто-то другой. Даже я. Он всегда должен следить за дорогой, быть готовым предвидеть, что случится дальше.

Мы немного поговорили, пока я вел машину, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Рэнсома, но последние несколько часов просто ехали в тишине. Вик считал что-то в уме, как он всегда делает, когда что-то выводит его из равновесия и ему нужно сосредоточиться. Он не любит нарушать привычный распорядок дня, хотя и может делать это, когда нужно. Но еще у него есть маленькие привычки и мини-ритуалы, которые помогают ему справляться с тревогой. Чтобы он чувствовал, будто у него все под контролем.

Как обычно, когда я думаю об этом, меня охватывает чувство вины.

Я знаю, проблемы Вика возникли из-за того дерьма, которое с ним вытворял наш никчемный папаша, когда мы были маленькими. Вику пришлось хуже всех, но старый козел был монстром для всех нас.

Он оставил шрамы на каждом из нас. И если бы мы могли, то защитили бы друг друга от него. Знаю, Вик и Рэнсом чувствуют вину из-за того, что в тюрьму за его убийство угодил я, но мне бы не хотелось, чтобы кто-то из них оказался на моем месте.

– Гребаное дерьмо, – ворчит Рэнсом, распахивая дверцу и со стоном вылезая из машины. – Ты знаешь, я люблю машины, но длительные поездки – это полный отстой.

Мы с Виком следуем за ним, разминая ноги и мышцы. Я согласен с Рэнсомом. Приятно наконец-то не быть в дороге.

Еще до того, как мы успеваем разгрузить машину, Вик направляется в свою спальню. Я знаю, он хочет поскорее вернуться к компьютеру и всем своим экранам, к чему-то рутинному и привычному для него.

Рэнсом расправляет плечи и с легким вздохом разминает шею.

– Надо подготовиться к работе над тачкой, ребята Донована скоро ее привезут. Вроде не так уж много времени потеряли.

– Лады, – говорю я. Меньше всего мне хочется, чтобы у нас прогорело еще одно дело из-за того, что нам пришлось страдать хренью, играя в мальчиков на побегушках у Икса. – Как вернусь, помогу.

– Не, я справлюсь, – отвечает Рэнсом. – У меня тут все под контролем. А если понадобится помощь, я оттащу Вика от его компьютеров и вручу ему в руки гаечный ключ.

Я фыркаю, уже представляя кислое выражение лица Вика, если до этого дойдет.

– Сначала помоги мне разгрузить машину, – говорю я Рэнсому.

Мы вдвоем разгружаем все барахло, складывая его в углу.

– Знаешь, Вик взбесится, если мы оставим все тут, – предупреждает меня Рэнсом, начиная доставать инструменты с полки на стене.

– Я разберусь, когда вернусь.

Влияние Вика распространяется только на наш дом, а в гараже, где мы выполняем работу, труднее держать все в узде. У нас с Рэнсомом есть теория, что причина, по которой Вик содержит свою комнату в таком безукоризненном порядке, заключается вот в чем: таким образом он пытается компенсировать тот факт, что в остальном доме порой царит хаос.

Я со стоном возвращаюсь в машину и еду к назначенному месту. В последнем сообщении Икса содержались инструкции оставить украденный файл в специально отведенном месте – где-нибудь в стороне от дороги, – что я и делаю.

Когда мы только начали получать задания от этого ублюдка, Вик сделал все, что мог, чтобы установить личность Икса. Но у брата ничего не вышло. Кем бы ни был этот таинственный кусок дерьма, он сумел подергать за ниточки так, что меня освободили всего после четырех лет отсидки, хотя посадили на тридцатку. К тому же у него достаточно ресурсов, чтобы замести за собой следы.

Когда Вик серьезно намерен кого-то отыскать, от него почти невозможно спрятаться, но несмотря на все свои хакерские навыки, он не смог выяснить, кто такой Икс.

Меня немного гложет мысль о том, что я в долгу перед неизвестным мне человеком. Из-за этого я чувствую себя так, словно в каком-то смысле все еще нахожусь в тюрьме, хотя все уже не так плохо, как было в том мерзком месте.

Я останавливаюсь у нужного места и рассеянно потираю шрам чуть ниже уха. Шею пронзает фантомная боль. Лезвие, которым меня пырнули, так и не вошло достаточно глубоко, чтобы убить меня, но воспоминание об этом до сих пор заставляет желудок сжиматься, а кожа ощущается слишком натянутой.

Отогнав воспоминания, на которых лучше не зацикливаться, я вынимаю ключ из замка зажигания и выскальзываю из машины, осматриваясь по сторонам. Мы никогда не приезжаем в одно и то же место дважды, и, как всегда, здесь никого нет. Вообще никакого намека на Икса.

Все как ему нравится.

Я хмыкаю и направляюсь к скамейке, рядом с которой стоит большое металлическое мусорное ведро, а затем незаметно выбрасываю в него файлы. После чего разворачиваюсь и направляюсь обратно к машине, наконец покончив с этим дерьмом.

Я иду обратно на склад, думая о том, чтобы помочь Рэнсому подготовиться к следующей работе или убрать сумки, чтобы Вик не взбесился. Но вместо этого обнаруживаю, что сворачиваю с намеченного курса и направляюсь в сторону кампуса, где учится Уиллоу. В груди возникает странное чувство, будто… черт, без понятия, как его назвать. Это некая нужда, и она связана с этой девчонкой. Хотя, наверное, я просто хочу убедиться, что она не натворила дел, пока нас не было.

Было бы разумно проверить ее, просто на всякий случай.

Благодаря хакерским способностям Вика, мы знаем все ее расписание, и я приезжаю в кампус как раз перед тем, как она должна закончить свои дневные занятия. Припарковав машину на ближайшей стоянке, я осматриваю здание, в котором она должна находиться, ожидая, когда она выйдет.

Но когда другие студенты толпой покидают здание, ее нигде не видно.

Я прищуриваюсь, плечи напрягаются.

Что, вашу мать, происходит?

Если и есть что-то, что я могу сказать об Уиллоу Хейз, так это то, что она всегда чертовски последовательна. Она ходит на занятия, а потом возвращается домой. Иногда заходит в продуктовый магазин, но не более того. В ее распорядке дня никогда не бывает ничего странного.

Как только студенты выходят из здания, я захожу внутрь и осматриваюсь, чтобы убедиться, что она не в туалете или еще где-нибудь.

Но ее здесь нет.

В груди вспыхивает подозрение, горячее и быстрое. Она пыталась уехать из города, пока нас не было? Она что-то замышляет против нас?

Мы не говорили ей, что уезжаем, но, возможно, она каким-то образом узнала и решила использовать это время, чтобы сбежать.

– Проклятье, – бормочу я себе под нос.

Я выхожу из здания и достаю телефон, звоню Вику.

– Мэл? – отвечает он. – Что-то случилось с доставкой?

– Нет. Я не могу найти эту долбаную девчонку, – огрызаюсь я. – Ее нет в кампусе.

– Подожди, – бросает Вик, и я слышу, как его пальцы стучат по клавиатуре. Проходит несколько секунд, пока он проверяет камеры, которые мы установили в ее доме. – Дома ее тоже нет.

Что за хрень?

Внутри меня поднимает свою голову гнев, разгораясь все жарче и ярче, и я сжимаю телефон в руке. Вот что происходит, когда мы не придерживаемся гребаных планов. Когда не прячем концы в воду, а оставляем их болтаться на проклятом ветру.

– Стой, – снова заговаривает Вик, прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще. – Она только что вернулась домой. Думаешь, она пропустила занятия?

Я прикусываю щеку изнутри и, прищурившись, возвращаюсь к машине.

– Без понятия. Но я собираюсь это выяснить.

Сбросив вызов, я засовываю телефон обратно в карман, затем сажусь в машину и мчусь к ее дому.

Здание – развалина, входная дверь приоткрыта. Несколько человек курят на ступеньках и с любопытством смотрят на меня, пока я поднимаюсь по лестнице и открываю дверь. Никто из них не глупит и не спрашивает, живу ли я тут. Так-то лучше. Учитывая мое настроение, ничем хорошим это для них не кончилось бы.

Я направляюсь прямо на этаж Уиллоу и колочу в дверь, мысленно считая секунды; из-за этого я чувствую себя Виком.

На мгновение воцаряется тишина, затем я слышу мягкое шарканье ног внутри. Раздается щелчок, отпирается засов, и как только дверь начинает открываться, я распахиваю ее пошире и врываюсь в квартиру.

– Какого хрена? Мэлис? – Уиллоу отступает на несколько шагов, выглядя потрясенной. – Что ты здесь делаешь?

Вместо того чтобы ответить на ее вопрос, я поворачиваю голову взад-вперед, осматривая ее маленькую, запущенную квартирку. Я никогда не был здесь раньше, но время от времени видел ее на экранах в комнате Вика, так что знаю общую планировку этого места.

Когда я бросаю взгляд на стену между гостиной и кухней, то тут же замираю, глаза сужаются.

– Это что такое, мать твою? – выдавливаю я из себя. – Собралась куда-то, солнышко? Пытаешься сбежать из города?

– Нет. – Она качает головой, ее светло-русые волосы поблескивают от быстрого движения. – Нет, я не…

– Тогда что это за хрень такая? – Я тычу пальцем в сторону коробок, выстроенных вдоль стены. – Похоже, ты тут вещички собираешь. Так в чем же дело? Пытаешься сбежать? Ускользнуть от нас? Мы говорили тебе, что произойдет, если ты хотя бы соберешься переступить черту, так какого хрена?

Она снова качает головой, с трудом сглатывая.

– Я ничего не сделала. Ты сказал не сдавать вас, и я молчала. Эти коробки не имеют к вам никакого отношения!

– Не тянет на объяснение. Ты должна сказать мне, что происходит, или я клянусь… – Я воздерживаюсь от угрозы, потому что она и так знает, что произойдет.

– Это не… я должна…

Меня бесит ее бормотание, и я подхожу ближе. Когда я ввалился, она стояла у двери, и теперь, когда я приближаюсь, Уиллоу прижимается к ней спиной, широко раскрыв глаза.

– Я спрошу в последний раз, – говорю я ей, упираясь руками в дверь рядом с ее головой и опуская лицо так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Почему ты уезжаешь?

– Потому что я должна! – наконец выпаливает она.

– Почему? – продолжаю настаивать я, не отступая, пока не услышу то, что мне нужно. – Тебе кто-то угрожал? Спрашивал о том, что произошло той ночью?

– Нет! Это не имеет к вам никакого отношения. Не все сводится к этому! У меня все еще есть жизнь, и в ней по-прежнему случается всякое дерьмо, с которым мне приходится справляться. Я же сказала, это не твое дело!

Слова вырываются из нее в порыве, и, когда она заканчивает, у нее перехватывает дыхание. Пока она смотрит на меня, ее глаза сверкают, изящный подбородок приподнят. В выражении ее лица столько гнева и вызова, однако это еще не все. Где-то внутри скрывается уязвимость, усталость. Именно это заставляет меня на секунду остановиться.

– Просто скажи мне, что, черт возьми, происходит, – говорю я наконец. – Ты же знаешь, что не сможешь лгать мне, солнышко. По крайней мере, долго.

Мы оба знаем, что я прав. Мгновение Уиллоу пристально смотрит на меня, словно ведет какую-то внутреннюю борьбу с собой. Затем ее подбородок начинает дрожать, и она вздыхает, приваливаясь к двери, как будто ее тянет вниз что-то тяжелое.

Когда она снова заговаривает, ее голос немного дрожит, но на этот раз не от страха или гнева.

– Я не собираюсь уезжать из города, – шепчет она. – Но мне придется покинуть эту квартиру. Я не… Я не могу платить за аренду.

– Что? Почему?

Когда мы оплатили оставшуюся часть ее обучения, заодно решили закинуть ей денег на счет. Я помню это, ведь мы с Рэнсом спорили о том, сколько нужно перечислить. В тот момент я подумал, что это слишком большая сумма для взятки, особенно учитывая, что в наш план по устранению Николая не входила необходимость подкупать свидетеля.

Уиллоу смотрит в пол, ее голос становится таким тихим, что я едва его слышу.

– Потому что моя мать украла у меня деньги.

Я удивленно вскидываю голову.

– Что?

– Она… она хороша в подобных вещах. Заставляет людей доверять ей, ведет себя как жертва, напоминает, что она все-таки моя мать. Похоже, она пошла в банк и убедила их, что у нее есть доступ к моему счету, и они просто предоставили его ей. Она забрала все, что у меня было.

Я сжимаю челюсти. Чувствую, как во мне снова поднимается гнев, хотя на этот раз он направлен не на девушку передо мной, а на кого-то другого.

Хрена с два. Ее матери это с рук не сойдет.

15

Уиллоу

Я замечаю в темно-серых глазах Мэлиса нечто опасное, и у меня перехватывает дыхание. Он выглядит взбешенным, возможно, больше, чем я когда-либо видела. Даже когда он ворвался сюда, он не выглядел таким злым.

Древесина двери холодит мне спину, пока я прижимаюсь к ней, едва осмеливаясь дышать. Мэлис долго молчит, глядя на меня. Его лицо всего в нескольких дюймах от моего. Я не двигаюсь, не понимая, что происходит у него в голове.

– Отведи меня к своей матери, – внезапно требует он.

Я моргаю, застигнутая врасплох.

– Нет. – Слово слетает с губ прежде, чем я успеваю подумать, и я сгибаюсь пополам, качая головой. – Нет. Я уже пыталась вернуть деньги, Мэлис. Слишком поздно. Она потратила немного на себя, а остальное проиграла. Все пропало. Возвращать нечего.

– Это была не гребаная просьба, – огрызается он. – Ты отвезешь меня к своей матери, или я попрошу Вика сказать мне, где она живет. И тебе не понравится, если мне придется пойти этим путем.

Я не могу сдержать пробирающую меня дрожь. Он такой жестокий. Такой властный и безжалостный. Он привык получать то, что хочет, и не боится воспользоваться своей жестокостью, если придется. У меня не получается разгадать его, я не могу сказать, что он собирается сделать в следующую секунду, и это пугает меня до смерти.

Он собирается вломиться в дом мамы и убить ее? Убьет ли он меня, если я не расскажу ему то, что он хочет знать?

Мэлис подходит ближе, явно устав ждать, пока я приму решение. Он поднимает руку, и я инстинктивно вздрагиваю, но его пальцы на удивление нежны – он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

– Уиллоу, – говорит он, и его голос на этот раз не такой резкий, скорее глубокий и серьезный. Совсем как выражение его глаз. – Скажи мне.

Я облизываю губы, во рту внезапно пересыхает. И когда я произношу слова, шепча ее адрес, язык будто немеет.

Мэлис не колеблется. Как только я заканчиваю говорить, он оттаскивает меня от двери, открывает ее и выходит в коридор. Я немедленно следую за ним. Сердце трепещет, будто крылья птички. Я не могу позволить ему просто уйти, зная, что он направляется к моей матери.

Он перепрыгивает через две ступеньки, спускается в крошечный вестибюль и выходит из здания. Я следую за ним до самой машины, и он не останавливает меня, когда я берусь за ручку пассажирской двери и сажусь внутрь. Все во мне кричит, что я не должна этого делать, но я не могу остановиться. Вместо того я пристегиваю ремень безопасности и отправляюсь вместе с ним.

Пока Мэлис ведет машину, мы оба молчим. Атмосфера в салоне напряженная. Он словно живая статуя, уставился в окно, татуированные руки крепко сжимают руль.

Его аромат наполняет машину чем-то глубоким и дымным, и кажется, будто рядом с ним слишком тесно. Трудно дышать. Он заполняет своим присутствием каждый уголок машины, излучая ярость, раздражение и ту доминирующую напряженность, которая одновременно притягивает и пугает меня.

Я с трудом сглатываю, глядя в окно, вместо того чтобы смотреть на него.

До дома мамы не так уж долго ехать, и Мэлис, как только подъезжает, тут же выходит из машины. Мне приходится с трудом поспевать за ним. Он стучит в ее дверь так же, как стучал в мою.

Мама открывает меньше, чем через минуту, и Мэлис нагло проталкивается внутрь. Я следую за ним.

– Ой, Уиллоу.

Моя мать смотрит на меня через его плечо, и на ее лице отражается удивление. Она улыбается мне, будто ничего не случилось, будто мы не поссорились на днях, когда я обвинила ее в краже. В ее поведении, движениях есть нечто такое, что наводит меня на мысль, что она, возможно, под кайфом, и мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы сдержать эмоции.

Ее взгляд возвращается к Мэлису, и я вижу, как она смотрит на него с одобрительным блеском в глазах.

– Кто твой друг, детка?

– Он не…

Прежде чем я успеваю сообразить, как закончить это предложение, Мэлис перебивает меня, вторгаясь в пространство моей матери.

– Ты взяла то, что тебе не принадлежит, – рычит он. – Эти деньги принадлежали Уиллоу, не тебе.

Мама моргает, у нее отвисает челюсть. Но она быстро приходит в себя и снова улыбается своей обычной улыбкой.

– Я не знаю, что тебе сказала Уиллоу, но это…

– Она сказала мне, что ты украла ее деньги. – Его голос непреклонен. – Верни их.

Моя мать слегка усмехается, поднимая руку и отмахиваясь, будто все это не важно.

– Тут ничего такого. Это семейное дело, и вообще-то тебя оно не касается. Так что…

Мэлис делает еще один шаг, нависая над ней, словно бог смерти.

– Слишком, твою мать, поздно. Это уже мое дело. Ты собираешься вернуть деньги, или мне придется тебя заставить?

Обычно, чтобы заставить мою мать отступить, требуется немало усилий. Она настолько уверена в себе и своей лжи, что отшивала мужчин и покрупнее Мэлиса. Я тому свидетель. Но те мужчины не были такими угрожающими. Все в нем опасно и пугающе, и даже при том, что он совсем не кричит и не повышает голос, угроза все равно окружает его, будто кокон.

Мама на секунду отводит взгляд, и мне кажется, что она и правда немного съежилась. Все, что я могу сделать, это потрясенно наблюдать за тем, как она впервые в жизни пугается чего-то по-настоящему.

– Ладно, – говорит она, и в ее словах слышится раздражение. – Я взяла деньги. Мне они были нужны, понимаешь? Но все уже потрачено. Как я ей и сказала.

Она дергает подбородком в мою сторону, но Мэлис полностью сосредоточен на ней. Его плечи напряжены, а руки сжаты в кулаки.

– Думаю, это ложь, – тихо проговаривает он. – Нет, погоди. Лучше бы это и правда была ложь. Потому что мы не уйдем отсюда с пустыми руками.

Мамины глаза расширяются, и она делает шаг назад.

– Я… Я не…

– Я сейчас начну считать. Если дойду до десяти, а тебе нечего будет мне предложить, тебе не понравится то, что произойдет дальше. Один. Два.

Ее взгляд мечется по комнате. Она смотрит на меня так, словно хочет, чтобы я вступилась за нее, но я просто стою на месте, как вкопанная, почти затаив дыхание.

– Пять. Шесть. Семь. – Каждое тихое слово звучит как удар хлыста.

Я никогда раньше не видела свою мать такой напуганной. Она облизывает губы, часто дышит и стискивает руки, оглядывая гостиную, как будто ищет путь к отступлению.

– Восемь. Девять…

– Ладно! – выпаливает она. – Ладно. Не все деньги пропали. Остальное у меня в сумке наверху.

Она смотрит на меня почти обиженно, словно я каким-то образом предала ее, пригласив человека, который может противостоять ей лучше, чем я. У меня перехватывает дыхание, и приходится приложить все усилия, чтобы выдержать ее взгляд и не отвести глаза в сторону.

Ненавижу, когда она использует меня. Всегда так делает. Даже сейчас она обвиняет меня в том дерьме, которое сама же и спровоцировала. Ненавижу, что она солгала мне прямо в лицо, рассказав какую-то слезливую историю о том, как проиграла все деньги в казино, просто чтобы я свалила, а она могла оставить себе остальное.

Мэлис отступает на шаг, выглядя удовлетворенным. Он складывает руки на груди и вздергивает подбородок, одаривая маму тяжелым взглядом.

– Иди-ка и принеси их, – говорит он, не оставляя места для возражений. – Все, что осталось. И верни ей.

Мама даже не пытается спорить. Она поднимается наверх и через несколько минут возвращается с банковским пакетом. С угрюмым видом она протягивает его Мэлису, но тот качает головой.

– Я что, сказал отдать их мне? Отдавай ей, – повторяет он, кивая на меня.

Губы моей матери кривятся, и она чуть ли не швыряет в меня небольшой пакет, свернутый конвертом. Я беру его, крепко сжимая в пальцах.

– И это все? – требует Мэлис.

– Да, – выплевывает мама в ответ. – Или хочешь порыться в моем ящике с нижним бельем, чтобы убедиться?

Он игнорирует это замечание, наклоняясь так, что снова оказывается прямо перед ее лицом.

– Никогда больше не выкидывай такого дерьма, – произносит он. – Если тронешь хоть один гребаный цент из денег Уиллоу, ты за это заплатишь. Я не даю вторых шансов.

Прежде чем моя мать успевает что-то сказать в ответ, он хватает меня за руку и тащит обратно к машине.

Я забираюсь внутрь и пристегиваюсь, чувствуя оцепенение. Я просто… в шоке и не знаю, что сказать. Все произошло так быстро, и это один из первых случаев за последнее время, когда моя мать понесла какие-либо реальные последствия за свои поступки. Я и раньше противостояла ей, но она всегда находила способ все перевернуть и избежать ответственности.

Это странно, но в каком-то смысле я благодарна Мэлису, и этот поступок немного меняет мое мнение о нем.

– И часто она такое выкидывает? – спрашивает Мэлис.

Неожиданный вопрос почти заставляет меня подпрыгнуть. Его глубокий голос нарушает тишину в машине. Я бросаю на него взгляд, но он по-прежнему сосредоточен на дороге, крепко сжимает руль пальцами.

Часть меня почти готова рассмеяться, пока я обдумываю ответ. Список дерьмовых поступков, которые совершила моя мать, по-моему, длиннее реки Нил. Она лгала мне сотни раз, воровала у меня, а один раз даже позволила своему клиенту пощупать меня за дополнительные деньги.

Я делаю глубокий вдох, отмахиваясь от волны ужасных воспоминаний.

– Да, – отвечаю я. – Она… С ней тяжело. Она мне не настоящая мать, я имею в виду, не по крови. Мисти удочерила меня, когда мне не было и двух лет, у меня тогда больше никого не было. Она дала мне крышу над головой, и я всегда буду благодарна за это. Но с ней не всегда бывает легко.

У меня скручивает живот, а щеки краснеют от смущения из-за того, что я рассказала столько личной информации человеку, которого едва знаю. Теперь, когда Мэлис знает, что она обокрала меня, часть меня беспокоится, что он сочтет меня слабой из-за того, что моя собственная мать использовала меня.

Ну и что с того, что он так подумает? Почему его суждения вообще должны иметь значение?

У меня нет ответа на эти вопросы, но мысль не дает покоя.

Опустив взгляд на колени, я провожу пальцами по ткани джинсов.

– Наверное, тебе интересно, почему я с этим мирюсь, – шепчу я. – Почему я до сих пор не вычеркнула ее из своей жизни.

Мэлис качает головой.

– Нет. Эту часть я понимаю. Иногда люди, которых ты любишь, обращают твою любовь против тебя, и это самое жестокое оружие в мире.

Мы проезжаем перекресток, и я смотрю на него, удивленная этими словами. Они раскрывают его, показывают ту сторону, которую я раньше не замечала.

Но он прав. Именно так это и ощущается.

– Да, – шепчу я. – Так и есть.

На мгновение воцаряется тишина, а затем он переводит взгляд на меня.

– Ты ела сегодня?

– А?

Внезапная смена темы застает меня врасплох, и он, приподняв бровь, повторяет вопрос.

– Еда. Ты ела что-нибудь сегодня?

Ела ли?

Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить. Последние пару дней были очень суматошными: я попыталась оплатить аренду и поняла, что на моем счету ничего не осталось, затем отправилась к маме, хотела поговорить с ней, но в итоге просто вернулась к своему арендодателю и умоляла его о продлении срока. Конечно, этот урод сказал «нет», так что я взяла несколько коробок и начала собираться рано утром, пропустив занятия, чтобы успеть все упаковать. Вчера вечером я съела остатки предыдущего ужина, но в остальном…

– Нет, – устало шепчу я, качая головой. – Я перекушу дома.

Мэлис не отвечает. Но, проехав несколько кварталов, включает поворотник и сворачивает на парковку небольшого мексиканского ресторанчика. Когда он заезжает на парковку и останавливает машину, я удивленно смотрю на него.

– Что ты делаешь?

– А что, по-твоему, я делаю? – ворчит он. – Тебе нужно поесть, иначе в обморок шмякнешься. Лицо белое, как чертова простыня.

Он распахивает дверцу машины и выходит. Я кое-как собираюсь с силами и делаю то же самое. После чего следую за ним в ресторан. Впереди стойка с огромным меню. Мэлис указывает на нее жестом.

– Что хочешь?

– Эм… – Я все еще немного не в себе оттого, что он предлагает угостить меня обедом, особенно после того, как он вернул мне деньги, которые забрала у меня мать. Ну, по крайней мере, большую их часть. Это кажется странным, поэтому я быстро просматриваю меню, а потом бормочу: – Тако с говядиной.

Он прищуривается, глядя на меня, затем поворачивается к круглолицей женщине за прилавком.

– Три тако с говядиной и тако с курицей. – Он оглядывается на меня. – Рыбу ешь?

– Угу.

– И рыбное тако, – говорит он женщине, дополнительно заказывая несколько гарниров, напитки и вегетарианский буррито, затем достает бумажник, чтобы расплатиться.

В ошеломленном молчании я наблюдаю, как она принимает заказ, говоря ему, что все будет готово через несколько минут. Пока мы ждем, Мэлис стоит рядом со мной, как статуя, скрестив руки на груди и устремив взгляд в дальний конец кухни, где готовят нашу еду.

Когда женщина за стойкой наконец вручает ему большой пластиковый пакет, набитый контейнерами из пенопласта, я ожидаю, что он вернется к машине. Но вместо этого Мэлис подходит к одному из шатких на вид столиков, стоящих у окна, выдвигает стул и опускается на него, одновременно ставя сумку на пол. Затем начинает доставать контейнеры с едой, а я нерешительно сажусь напротив него. Он ставит передо мной почти все, за исключением завернутого в фольгу буррито, которое забирает себе.

– Я… – Я сглатываю, переводя взгляд с тарелки на него. – Я попросила один тако.

Он бросает на меня взгляд, опираясь локтями на стол. На нем темная футболка, обтягивающая мускулистые руки, на открытой коже – множество татуировок.

– А хотела только его?

Нет.

Желудок начинает урчать от одного только пряного аромата еды. Теперь, когда нервозность, скручивающая внутренности, начинает утихать, я осознаю, насколько голодна.

Я не произношу этого вслух, но Мэлис ясно читает все на моем лице. Либо он слышит, как мой желудок издает отчетливое бурчание.

– Ешь. – Он указывает подбородком на еду.

Слишком голодная, чтобы сопротивляться, я набрасываюсь на контейнеры и расправляюсь с двумя тако с говядиной так быстро, как будто их никогда и не было. Потом перехожу к курице, добавляю немного риса и фасоли и, подняв взгляд, вижу, что Мэлис наблюдает за мной. Его серые глаза блестят. Он откусил всего несколько кусочков от своего буррито, и это наводит меня на мысль, что последние несколько минут он, вероятно, просто наблюдал, как я набиваю себе рот.

Румянец заливает щеки, и я опускаю взгляд. Я все еще немного голодна, но это чувство начинает исчезать, поэтому я беру газировку, которую он мне взял, и делаю большой глоток. Когда я снова смотрю на него сквозь ресницы, он по-прежнему наблюдает за мной.

– Ты не ешь мясо? – спрашиваю я, в основном, чтобы заполнить паузу.

Он качает головой.

– Нет. Я вегетарианец.

Честно говоря, меня это чертовски удивляет. Все в Мэлисе настолько напоминает мне хищника, что я легко могу представить его львом или кем-то в этом роде. Вообразить, как он выслеживает какую-нибудь бедную антилопу, прежде чем сожрать ее целиком. Я думала, он из тех парней, которые заказывают стейки и гамбургеры с кровью.

Это еще одно напоминание о том, что я столько всего не знаю об этом человеке, стольких вещей не могу о нем предсказать.

– О, – неуверенно бормочу я, не зная, что еще сказать. – Ты всегда был вегетарианцем?

– Нет. – Его односложный ответ краток, и поначалу мне не кажется, что он скажет что-то еще. Но затем он добавляет: – Не так давно у меня отняли возможность выбирать. Так что это единственный выбор, который я могу сделать сам для себя.

Его ответ звучит загадочно, и я ловлю себя на том, что хочу узнать больше, но воздерживаюсь от вопросов, сосредоточившись на остальной еде. Мне не удается доесть все до конца, но к тому времени, когда Мэлис доедает буррито и кивает на меня подбородком, я уже почти все съедаю.

– Ты закончила? – спрашивает он.

Я киваю.

– Да.

Он хмыкает в ответ, отодвигает стул и выбрасывает контейнеры, после чего выводит меня из ресторана.

Остаток пути до моего дома мы проделываем в молчании. Я прижимаю к себе возвращенный мне пакет с деньгами. Руки Мэлиса крепко сжимают руль, и я почти ощущаю, как в нем зарождается какое-то новое беспокойство, хотя понятия не имею, чем оно вызвано на этот раз.

Когда мы подъезжаем к дому, он останавливается у обочины и смотрит в лобовое стекло. Секунду я колеблюсь, мне не терпится вернуться в безопасное место, в свою квартиру, подальше от шторма, который, кажется, назревает в машине. Но я не могу заставить себя пошевелиться.

Я поворачиваюсь к нему и делаю глубокий вдох, а затем шепчу слова, которые вертелись у меня на языке с тех пор, как мы уехали от мамы.

– Спасибо.

Эти слова срываются с губ шепотом, который почему-то все равно звучит громко в машине. Мэлис поворачивает голову в мою сторону, в его глазах что-то вспыхивает. Он ничего не говорит в ответ, просто открывает дверцу и выходит. Я едва успеваю отреагировать на это, как он рывком открывает пассажирскую дверь и вытаскивает меня.

Все в нем снова становится холодным и жестоким, от прежней доброты не осталось и следа.

Он прижимает меня к машине, выражение его лица суровое. Он прищуривает глаза, и когда заговаривает, в его голосе появляется резкость.

– Не благодари меня. И не думай, будто я хороший человек, солнышко. Хватит крутить в своей головке какую-то тупую сказку.

Мэлис пристально смотрит на меня, крепко сжимая мои руки. Не понимаю, почему его так разозлили мои слова. Это уже не тот гнев, что исходил от него, когда он спорил с моей матерью, но он такой же ошеломляющий. Его ноздри раздуваются, и он наклоняется еще ближе, нависая надо мной и зажимая между машиной и твердыми линиями своего тела.

Одна его нога оказывается между моими, и я не могу сдержать пробегающую по телу дрожь, когда клитор касается его бедра. Мое тело реагирует непроизвольно, кровь закипает, а пульс учащается.

Мэлис замирает, тяжело дыша.

Его челюсть напрягается, и он наклоняется еще сильнее, целенаправленно прижимаясь бедром к моему клитору. От этого трения у меня перехватывает дыхание, и он сжимает мою челюсть, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Ты хочешь знать, кто я на самом деле? – выдыхает он, его лицо всего в нескольких дюймах от моего. – Я не гребаный герой.

Он говорит резко, не переставая прижиматься ко мне. Затем слегка меняет позу, протискивая свое бедро выше между моих ног, так что трение происходит как раз в том месте, где я наиболее чувствительна, и я тихо всхлипываю, прикусывая губу. Чуть двигаю бедрами, прижимаясь к нему сильнее. Не знаю, смогла бы я остановить это движение, даже если бы захотела. По телу пробегают электрические разряды, и мое лицо вспыхивает от близости оргазма, который происходит просто оттого, что его нога прижимается к моему клитору.

Мэлис не унимается. Он продолжает тереться об меня, его сильные пальцы все еще сжимают мой подбородок.

– Я не спаситель, – выпаливает он напряженным голосом. – Я монстр. И если ты перейдешь мне дорогу, то узнаешь, что это значит.

Я чувствую, как прилив удовольствия все нарастает и нарастает, и не знаю, от чего это – от движения его ноги, от самой ситуации, или от какой-то дурацкой комбинации того и другого. И вот, когда я, наконец, кончаю, у меня перехватывает дыхание. Я открываю рот и прижимаю ладони к теплому металлу машины позади меня.

На секунду я забываю, как дышать, дрожа от нахлынувших ощущений, а Мэлис наблюдает за всем происходящим. Его взгляд не отрывается от моего лица, он не отодвигается, по-прежнему заставляя меня прижиматься к его ноге.

Когда мышцы наконец расслабляются, напряжение от оргазма покидает их. Мэлис опускает голову, зарываясь лицом в мои волосы, и бормочет слова, кажется, на русском.

– Ты издаешь такие красивые звуки, когда кончаешь.

Он, тяжело дыша, отстраняется. Его зрачки расширены, а глаза еще темнее, чем обычно. Он больше ничего не говорит, просто отходит от меня так быстро, что я чуть не падаю, затем обходит машину и садится в нее. У меня едва хватает времени, чтобы оттолкнуться от железного зверя, прежде чем Мэлис заводит двигатель и уезжает.

Я стою на обочине и еще долго смотрю вслед отъезжающей машине.

У меня подкашиваются колени, клитор пульсирует. Я чувствую, как по телу пробегают отголоски оргазма. Я все еще тяжело дышу, дыхание перехватывает. Господи, что сейчас вообще произошло? Голова кружится.

Если меня поразило то, что Мэлис угостил меня обедом, то чувства, которые я испытываю сейчас, вышли за все возможные границы.

16

Уиллоу

Банковская сумка, отданная мамой, лежит на земле у моих ног. Она упала туда, когда Мэлис прижал меня к машине. Каким-то образом мне удается прийти в себя настолько, чтобы схватить ее, затем, спотыкаясь, войти в дом и направиться в квартиру. Я едва замечаю, как поднимаюсь по лестнице. Пальцы секунду возятся с ключами, после чего дверь открывается.

Мои разум и тело словно пропустили через блендер. Когда я смотрю на коробки, которые мне больше не понадобятся, квартира будто бы кружится.

Без понятия, что, черт побери, с этими парнями не так, но я все больше и больше осознаю, что вляпалась просто по уши.

Что происходит?

Почему они меня так привлекают?

Так притягивают?

Я никогда раньше не спала с парнем, даже не испытывала оргазма от мужского прикосновения. Но это только что случилось с Мэлисом. И даже не от его прикосновений, а от того, что его крепкое, мускулистое бедро было зажато между моими. Он даже ни разу по-настоящему не прикоснулся ко мне, ни разу не поцеловал.

Он просто вторгся в мои чувства, и ошеломляющее ощущение его присутствия заставило меня кончить.

Я по-прежнему чувствую его запах на своей коже – пьянящий, дымный аромат, не похожий ни на что другое. Я вздрагиваю от одного только запаха, пропитавшего меня, а затем обхватываю себя руками, словно пытаясь собрать воедино все кусочки, на которые, как мне кажется, распадаюсь.

Я с трудом могу вспомнить время, когда эти парни не поглощали мою жизнь. Хотя встреча с ними случилась не так давно. Теперь я провожу свои дни, размышляя о том, что они могут сделать дальше, где могут появиться, как еще встряхнут мое существование.

– Нет. Так нельзя, – говорю я вслух, хотя никто, кроме меня, этого не слышит.

Мэлис был прав. Я должна отнестись к его предупреждению серьезно. После того, как он заступился за меня перед моей матерью и признался, что знает, каково это, когда тебя использует тот, кто утверждает, будто любит тебя, я начала чувствовать связь с ним. Мне стало казаться, что, возможно, я знаю его или в каком-то смысле понимаю.

Но, по правде говоря, это не так.

Он для меня загадка, и все, что связано с этой загадкой, окутано мраком и насилием.

Я не могу помешать братьям Ворониным делать все, что они хотят – это стало совершенно ясно, – но мне нужно разобраться в себе. Нужно выбросить их из головы и воздвигнуть вокруг себя стены покрепче. Потому что, как бы я ни старалась от них отгородиться, они продолжают проникать в мои мысли.

И это очень опасно.

* * *

Как ни странно, в течение следующих нескольких дней жизнь возвращается в нормальное русло. Переведя остаток денег, украденных мамой, на свой банковский счет, я возвращаюсь в колледж, к своей обычной рутине.

Когда Мэлис ворвался в мою квартиру, я уже собирала вещички, чтобы покинуть ее, так как из-за воровства мамы не смогла бы позволить себе аренду, не имея ни работы, ни денег, но после того, как я отправила чек домовладельцу, больше об этом беспокоиться не нужно.

Все снова идет гладко. Или, по крайней мере, настолько гладко, насколько это возможно.

Я ничего не слышала о маме с тех пор, как мы с Мэлисом уехали из ее дома, и это в некотором смысле ранит. Я знаю, что никогда не дождусь от нее извинений за кражу или за то, что она солгала мне о пропаже денег, но я бы хотела, чтобы она сказала хоть что-нибудь. Она злится на меня, хотя вообще-то это она меня обокрала. На самом деле, в глубине души, я могу признать, что это к лучшему, учитывая обстоятельства. Может, если между нами возникнет пропасть, которую уже будет не пересечь, это сделает мою жизнь лучше.

Я очень долго мирилась с маминым дерьмом. Слишком долго. Но когда-то она была моим единственным близким человеком. Человеком, что удочерил худенькую малышку со шрамами и забрал ее к себе домой.

Но вместо того, чтобы зацикливаться на этом или думать о парнях, я с головой погружаюсь в учебу. Я хочу преуспеть – больше, чем когда-либо, – получить диплом и обеспечить себе лучшую жизнь, чем та, в которую мама пытается втянуть меня снова и снова. Мне нужно сосредоточиться на желаемом будущем, и на том, как я собираюсь его достичь, – это идеальный способ привести мысли в порядок.

У меня как есть время убедиться, что я хорошо справлюсь со своей следующей работой по английской литературе, поэтому однажды вечером я засиживаюсь допоздна и просматриваю взятые книги, занимая столик в одном из залов библиотеки.

К сожалению, тишины вокруг не предвидится. Эйприл и ее обычная компания сидят за столиком неподалеку, смеются и разговаривают.

– Я слышал, будет отрыв башки, – взволнованно говорит один из них.

– В каком смысле? – спрашивает другой. – Кто-то будет пить из бочонка вверх ногами?

– Даже круче, – подхватывает Эйприл. – Это будет вечеринка семестра. Там будут все, кто хоть что-то из себя представляет. «Чи Дельта Пси» не устраивает вечеринок, которые не были бы легендарными.

Я качаю головой, пытаясь не обращать на них внимания, но краем глаза замечаю, как к ним подходит Колин.

– А вы придете, девчонки? – спрашивает он.

Эйприл смеется, хлопая ресницами и перекидывая свои огненно-рыжие волосы через плечо.

– Конечно, да. Мы бы такое не пропустили.

Он улыбается, а затем оглядывается и замечает меня за соседним столиком. Прежде чем я успеваю отвести взгляд, Колин подходит ко мне, опираясь бедром о стол и скрестив руки на груди. Выглядит он очень даже привлекательно.

– Ты же пойдешь, Уиллоу?

Я удивленно моргаю. Раньше я бы сразу сказала «нет». Вечеринки – это не мое, и там не будет никого из моих знакомых. У меня не было времени завести друзей в кампусе, и Колин – один из немногих, кто по-настоящему со мной общается. Но люди ведь так и поступают, верно? Они ходят на студенческие вечеринки, тусуются по выходным и знакомятся со своими одногруппниками. Теперь, когда я не работаю в клубе каждый вечер, у меня есть свободное время, чтобы пойти на вечеринку, если захочу.

Поэтому я отвечаю быстро, до того, как успеваю себя остановить.

– Да, конечно, – говорю я ему. – Звучит весело. Я приду.

Он широко улыбается.

– Ты только что сделала мой вечер лучше.

Колин постукивает костяшками пальцев по столу, а после возвращается к своим друзьям, ожидающим его у выхода из библиотеки.

– Ты можешь в это поверить? – понижая голос до шепота бормочет Эйприл, как только он уходит. – Он пригласил ее?

Одна из ее подруг что-то шепчет в ответ, и, судя по выражению ее лица, для меня там нет ничего приятного.

Я закатываю глаза и возвращаюсь к работе, делая заметки для реферата.

К тому времени, как я заканчиваю, Эйприл и ее друзья уже давно ушли. Написание реферата заняло у меня больше времени, чем я ожидала, поэтому, когда я, немного торопясь, направляюсь к автобусной остановке, дабы не опоздать на автобус, отправляющийся каждый час, кампус почти пуст.

Я вижу, как автобус подкатывает к остановке, когда я шагаю по дороге, идущей вдоль границы кампуса. В следующее мгновение я начинаю бежать, махая рукой, чтобы остановить водителя. Я всего в сотне футов от автобуса, когда мужчина за рулем встречается со мной взглядом… и отъезжает.

– Да ты прикалываешься! – Я тяжело дышу, останавливаясь и упираясь руками в колени. – Ублюдок.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, смиряясь с ожиданием следующего автобуса в тусклом свете уличного фонаря в паре метров от меня. Направляясь к нему, я покусываю нижнюю губу.

Может, мне стоит просто взять такси?

С деньгами, которые Мэлису удалось выудить у моей матери, я вполне могу себе это позволить. Но у меня по-прежнему нет работы, и я не смогу тратить эти сбережения на оплату аренды вечно, поэтому я стараюсь экономить, где только могу.

Пока я обдумываю варианты, мое внимание привлекает движение в тени неподалеку. Я бросаю взгляд в ту сторону, почти ожидая, что увижу Мэлиса или Рэнсома, или, может, даже неуловимого Виктора. Но это не они. Это какой-то другой мужчина.

Меня охватывает облегчение при мысли о том, что они не преследуют меня повсюду, но нервозность все еще на месте.

Есть нечто странное в том, как этот человек стоит в стороне от света уличного фонаря, наполовину скрытый темнотой. Я не могу как следует разглядеть его черты – хотя и понимаю, что это не один из братьев, – но он крупнее меня и одет в темные цвета, которые сливаются с тенями.

Приступ страха заставляет мое сердце биться быстрее, и мне вдруг хочется оказаться где угодно, только не здесь.

Достав телефон и стараясь не привлекать к себе внимания, я открываю на экране приложение для вызова такси. Внезапно мне кажется, что подобные расходы того стоят. Ближайший водитель находится в десяти минутах езды, и я стискиваю зубы, заказывая поездку. Я смотрю на экран, то молча призывая водителя ехать быстрее, то бросая взгляды на мужчину, спрятавшегося в тени.

Когда он делает шаг вперед, адреналин в теле подскакивает. Я стараюсь дышать ровно, убеждая себя, что он, скорее всего, просто пропустил автобус и пойдет пешком. Но когда я смотрю на него, то понимаю, что он направляется прямо ко мне, его шаги размашистые и целеустремленные.

Твою мать.

Тело инстинктивно приходит в движение, и я бросаюсь бежать по улице в противоположном направлении, снова роясь в сумке в поисках ножа. Позади меня раздаются шаги, и по коже пробегают мурашки. Мне приходится насильно успокаивать себя, дабы мозг не строил сумасшедших теорий и не придумывал страшных сценариев того, чего может хотеть от меня этот человек.

Я ускоряю шаг, сворачиваю в переулок, чтобы попытаться скрыться от незнакомца, но он продолжает следовать за мной.

Меня охватывает паника, и я срываюсь на бег, огибая мусорные контейнеры и спотыкаясь о мелкий мусор, разбросанный по земле. Я слышу, как его шаги стучат по тротуару позади меня, перекрывая бешеный стук моего сердца, и это заставляет меня бежать еще быстрее, сжимая нож в одной руке и телефон в другой.

Выбежав из переулка на другую улицу, я, не останавливаясь, поворачиваю налево. Дыхание становится прерывистым, я осматриваюсь по сторонам. Впереди на перекрестке останавливается такси, и я практически кричу, чтобы оно подождало.

Я бегу к нему, распахиваю дверцу и практически бросаюсь на сиденье, прежде чем водитель успевает остановить машину.

– Что за… – Парень за рулем удивленно поднимает голову, когда я захлопываю за собой дверь.

– Поехали, поехали!

Настойчивость в моем голосе заставляет его тронуться с места, и он отъезжает от тротуара, а я поворачиваюсь, чтобы выглянуть в окно. Когда мы начинаем спускаться по улице, я засовываю нож обратно в сумку и смотрю в окно – мужчина маячит где-то вдалеке. Страх скручивает желудок.

Я понятия не имею, кто за мной следил и почему. Это была случайность? Просто какой-то придурок решил ночью поохотиться на одинокую девушку? Но тогда зачем было следить за мной так долго?

Он будто ждал меня на автобусной остановке. Будто он… нацелился на меня.

В голове внезапно возникает яркое воспоминание о том, как я расспрашивала Рэнсома, сколько времени потребуется ему и его братьям, дабы убедиться, что никто не расследует смерть Николая, и как он, по сути, подтвердил, что этот день может никогда не наступить.

Так что, мой преследователь рыскал вокруг в поисках информации? Ему каким-то образом удалось выяснить, что я была в борделе в ту ночь, когда погиб Николай?

С той самой ночи, когда я впервые встретила братьев Ворониных, они внушали мне ужас. Они нависали над моей жизнью, словно тени, заставляя меня постоянно оглядываться. Но мне вдруг приходит в голову, что, возможно, есть кто-то, кого мне следует бояться больше, чем эту троицу.

– Вы в порядке?

Таксист вытягивает шею, смотрит на меня, и его густые брови сходятся на переносице.

– Да, – бормочу я, снова выглядывая в заднее стекло машины.

– Куда едем?

Я секунду колеблюсь, затем называю ему названия перекрестков, которые, как я помню, видела возле большого здания, в которое вошел Рэнсом в тот день, когда я последовала за ним. Мысль о том, чтобы вернуться домой сейчас, приводит меня в ужас, и если за мной кто-то и правда следит в связи со смертью Николая, то братья – единственные, кто может помочь.

Из динамика звучит тихая музыка, и водитель не делает никаких попыток заговорить со мной, пока едет по темным улицам Детройта. Вероятно, он не поверил мне, когда я сказала, что со мной все в порядке, но явно решил оставить меня в покое.

Через некоторое время мы останавливаемся у обочины, и как только я выхожу, таксист уезжает, оставляя меня одну на улице перед зданием.

Сердце все еще бьется быстрее, чем обычно, а голос в голове кричит мне, что это безумие. Уже поздний вечер, и мне не следует обращаться за защитой к людям, которые не так давно угрожали убить меня. Мне вообще не стоит обращаться к ним ни за чем.

Но я не знаю, куда еще пойти.

Поэтому я расправляю плечи и подхожу к зданию, нахожу дверь без окон. Насколько я могу судить, дверного звонка нет, и когда я легонько стучу по массивному дереву, дверь потрескивает.

Я хмурюсь и тянусь, чтобы проверить ручку. Дверь заперта, но, наверное, не до конца, потому что, когда я слегка толкаю ее, она легко распахивается.

Приглашая меня войти.

17

Уиллоу

Я прокрадываюсь внутрь, все еще не совсем понимая, что это за место. Что братья вообще здесь делают? Мой разум тут же заполняет все возможные пробелы – от обыденных сценариев до пугающих, – но я отбрасываю все это, оглядываясь по сторонам, прежде чем дать волю воображению.

Чем больше я смотрю на пространство вокруг себя, тем больше оно напоминает жилище. Пробираясь вперед по темному коридору, я прохожу мимо кухни с большим столом и стульями посередине, и когда слышу шум, доносящийся из комнаты впереди, иду на него.

Сердце бешено колотится, и этот звук так громко отдается у меня в голове, что я почти уверена – его слышат все. Словно он может выдать меня еще до того, как я доберусь до месторасположения парней. Если они вообще здесь.

Меня не должно тут быть.

Я продолжаю мысленно повторять себе это снова и снова. Нужно просто развернуться и уйти. Но воспоминания о том, как меня преследовал тот странный человек, продолжают всплывать в голове, и страх перед этим пересиливает страх потревожить братьев.

Мое внимание привлекает глубокий хрип, за которым следует приглушенный голос и ритмичный глухой стук, и я спешу туда, откуда доносятся звуки. Из гостиной впереди в темный коридор проникает свет, и я уже собираюсь войти в комнату, но замираю, внезапно осознав, на что смотрю.

Это Мэлис.

И он не один.

Над диваном, уткнувшись лицом в подушки, склонилась женщина. Ее задница стала вишнево-красной от того, как сильно Мэлис вбивается в нее. Его бедра резко ударяются о ее тело. Он трахает ее. Жестко, неистово. Его лицо искажается первобытной жаждой, пока он снова и снова входит в ее тело. Одна его рука лежит у нее на спине, удерживая ее лицо опущенным, а задницу приподнятой, в то время как другая крепко сжимает ее бедро.

Они оба совершенно голые, и я впервые осознаю, сколько у Мэлиса татуировок. Он весь покрыт ими, не только на руках, но и на спине, плечах и даже на ногах, аспидные чернила смешаны с несколькими цветными вкраплениями.

У меня перехватывает дыхание, желудок сжимается, и я отступаю в тень коридора.

Мне следовало бы испытать отвращение и ужас, но шок от того, что я вижу, смешивается с неоспоримым возбуждением внизу живота. Ноги будто приросли к полу. Я не могу отвести взгляд от открывшегося передо мной зрелища.

Это так… жестко, неистово и необузданно.

Очевидно, что Мэлис трахается так же, как делает все остальное, и теперь, когда я это увидела, уже никогда не смогу развидеть.

Боже мой, Уиллоу. Тебя не должно здесь быть. Уходи.

Когда эта мысль проносится у меня в голове, мой мозг, наконец, включается, и я моргаю, собираясь развернуться и убежать обратно по коридору. Но, прежде чем я успеваю пошевелиться, моего затылка что-то касается. Порыв теплого воздуха, почти как… дыхание. Я застываю, подавляя вскрик. Я больше не одна в коридоре.

– Не стоит тебе прокрадываться сюда, словно маленькой мышке, – едва слышно шепчет мужской голос у меня за спиной. – Можешь попасться на зуб львам.

Я узнаю голос Виктора, но это не приносит мне облегчения.

С ним я общалась меньше всего, а то, что я о нем помню, никоим образом не утешает. Кто вообще знает, что он сделает теперь, когда я без разрешения пробралась в их дом?

Я дышу через нос, грудь вздымается. Меня охватывает паника. Я готовлюсь к тому, что он схватит меня и потащит по коридору, или позовет Мэлиса, скажет ему, что я шпионила. Но Виктор даже не шевелится. Его теплое дыхание овевает мою кожу, а затем он тихонько шепчет мне на ухо:

– Нравится смотреть на это?

От этого вопроса меня охватывает шок, а в животе все переворачивается.

Облизнув губы, я снова бросаю взгляд на Мэлиса и ту женщину. Он повернут ко мне спиной, и каждый раз, когда он входит в нее, я вижу, как изгибаются мышцы его ягодиц. Мэлис держит ее крепко, заставляя принимать нужную ему позу, и от этого его бицепсы и другие мышцы рук напрягаются. Он доминирует над ней всеми возможными способами. Его мускулистое тело буквально покоряет ее, с каждым толчком все больше раздвигая ей ноги.

Я смотрю на это грубое, первобытное зрелище передо мной, и желудок снова переворачивается, а по коже пробегают мурашки.

Нет. Мне это не нравится. Правда ведь?

Я качаю головой в ответ на вопрос Виктора, не решаясь открыть рот.

– Ложь, – выдыхает он. – Я вижу твой пульс на шее. Он бьется быстрее обычного. Средняя частота сердечных сокращений в состоянии покоя у женщин твоего возраста составляет от шестидесяти до ста ударов в минуту. У тебя, по крайней мере, в два раза больше.

Я с трудом сглатываю, пытаясь унять свой бешеный пульс, как будто это каким-то образом докажет, что Виктор ошибся. Но сердце продолжает отчаянно колотиться о ребра, так сильно, что почти совпадает со звуком грубых шлепков Мэлиса, трахающего женщину на диване. Теперь он держит ее обеими руками, его крупные пальцы крепко сжимают ее бедра, и я сочувственно морщусь, потому что у нее определенно останутся синяки и, возможно, даже царапины от его ногтей, ведь он так сильно впивается в ее плоть.

Хотя ей, похоже, все равно.

Она вскрикивает, когда он с силой врезается в нее, а он ворчит, чтобы она заткнулась.

Мое тело инстинктивно реагирует на звук его глубокого, гортанного голоса, и Виктор издает тихий вздох позади меня.

– Тебе и это понравилось, – шепчет он. – Кровь быстрее бежит по венам, и твой организм вырабатывает гормоны. Окситоцин, дофамин и серотонин. Ты ведь чувствуешь это, не так ли?

Его теплое дыхание обдает мою шею, и, хотя мы совсем не касаемся друг друга, я чувствую его близость. Тепло его тела проникает в меня, вызывая неприятное ощущение жара и не давая возможности унять бешеный стук сердца. Я знаю, он наблюдает за всем, что происходит в гостиной, так же, как и я, и мне интересно, сколько раз Мэлис проделывал это здесь, и волнует ли это Виктора.

Очевидно, что сейчас ему не все равно.

Потому что он смотрит на меня, наблюдающую за его братом.

– Ты дышишь тяжелее, – замечает Виктор, и его низкий голос звучит как шепот дьявола у меня в ухе. – Ты влажная? Твое влагалище, наверное, становится скользким и набухшим, ведь только так оно сможет принять член. Растянуться так, как сейчас растягивается она.

Я словно чувствую все, что он говорит. В его словах даже нет особой пошлости, они скорее клинические и аналитические, чем какие-либо еще, но то, как он описывает каждую реакцию моего тела, заставляет меня с еще большим беспокойством осознавать, насколько я возбуждена.

Боже, это так неправильно.

Страх, смущение и возбуждение – ошеломляющая и сбивающая с толку смесь – бурлят во мне одновременно, но я знаю, какая из них побеждает в эту секунду. Не думаю, что когда-либо в жизни я была так возбуждена.

Мое тело ноет, отчаянно нуждаясь в снятии напряжения, и я сжимаю ноги ровно настолько, чтобы немного потереть клитор. Меня пронзает волна наслаждения, более острого, чем я когда-либо испытывала прежде, и с губ срывается тихий стон. Он вырывается непроизвольно, я не успеваю его остановить…

Но это не имеет значения.

Мэлис вскидывает голову, поворачивается, и его взгляд останавливается на мне.

Наши глаза встречаются, и я понятия не имею, удивлен ли он, увидев меня, или уже знал, что я здесь стою. Но, несмотря на это, он не отводит взгляда. В его темных глазах жар, похоть и нечто совершенно дикое. Он удерживает мой взгляд в плену, в то время как сам врезается в женщину под собой снова и снова. Каждый толчок мучительнее предыдущего, и стоны, которые издает женщина, звучат так, словно их выбивают из нее, словно она задыхается.

Каким-то образом я понимаю, что Мэлис вот-вот кончит. Его лицо застывает, а тело напрягается. Он погружается глубоко, сжимая ее бедра так сильно, что мышцы на его предплечьях выступают, точно канаты. Он кончает в нее с низким рычанием, его верхняя часть тела слегка наклоняется вперед. Женщина не отстает от него, крича в подушку, извиваясь и дергаясь.

Когда Мэлис выходит из нее, она обмякает. Половина ее тела лежит на диване, а другая – на полу. Если бы я не видела, как вздымается ее грудная клетка, как она втягивает воздух, то решила бы, что она умерла от наслаждения.

Мэлис наклоняется, и я наблюдаю, как он снимает презерватив с члена, завязывая его, чтобы потом выбросить. Я ничего не могу поделать – мой взгляд следит за его движением, и я замечаю, что его член…

Черт. Он что, татуирован?

При слабом освещении трудно сказать, и в тот момент, когда я понимаю, что смотрю на его едва смягчившуюся эрекцию, тут же отвожу взгляд от этого зрелища, обнаруживая, что Мэлис все еще наблюдает за мной.

Он ни на секунду не отводит взгляда, и его голос звучит тихо и хрипло:

– Убирайся.

Я вздрагиваю, собираясь повернуться и убежать в ночь, даже не заботясь в этот момент о том, что парень, который преследовал меня раньше, все еще где-то там. Но Виктор слегка смещается в сторону, отрезая мне путь к отступлению.

– Я сказал, убирайся.

Мэлис повторяет команду, на этот раз глядя на женщину, и я понимаю, что он обращается к ней, а не ко мне.

Она выглядит совершенно разбитой, ее глаза все еще стеклянные после оргазма. Она, спотыкаясь, поднимается на ноги и чуть не падает на подкашивающихся ногах. Затем моргает, когда замечает нас с Виктором, стоящих в дверях гостиной, и ее щеки заливает румянец.

Женщина не возражает против краткого приказа Мэлиса, просто начинает быстро собирать свои вещи и одеваться. Сделав это, она всовывает ноги в туфли на очень высоких каблуках, бросает взгляд на Мэлиса, а затем неуверенно направляется в коридор. Виктор отступает в сторону – в отличие от того момента, когда он преградил путь мне, – и девушка протискивается мимо нас, бросаясь вниз по коридору.

Мэлис не обращает на это внимания. Словно она перестала для него существовать, как только он закончил трахать ее.

Вдалеке раздается тихий стук – это закрылась дверь, через которую я сюда попала. И это будто бы служит отрезвлением для него. Мэлис, прищурившись, смотрит на меня, а после шагает к темному дверному проему, в котором стоим мы с Виктором.

Он все еще полностью обнажен, и его член подпрыгивает при каждом тяжелом шаге, мокрый от остатков спермы из презерватива. У меня такое чувство, будто меня преследует какой-то дикий зверь, будто я оставила позади Детройт и нахожусь где-то в опасных джунглях. Если раньше Виктору казалось, что у меня учащенный пульс, то теперь он кажется почти опасно частым, словно мое бедное сердце сейчас напрочь выскочит из груди или вообще остановится.

Я хочу убежать, но Виктор все еще стоит у меня за спиной, загоняя в угол.

Мэлис не останавливается, пока не оказывается всего в футе от меня, и от ощущения, что я зажата между двумя братьями, между их большими телами, у меня кружится голова.

– Какого хрена ты здесь делаешь?

Мэлис смотрит на меня сверху вниз, его глаза сузились.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу. Я ничего не могу сказать, не могу обрести дар речи. У меня кружится голова, я возбуждена и взвинчена так, что не могу прийти в себя.

Конечно, этого для Мэлиса недостаточно. Его рука поднимается, и он хватает меня за подбородок, приподнимая мое лицо.

В его глазах все еще полыхает огонь, такой же дикий, как тогда, когда он трахал ту женщину. Он так близко от меня, что я почти чувствую, как кончик его члена касается моего живота, и от этого ощущения нечто в глубине моего тела сильно сжимается.

– Почему ты здесь, солнышко? – спрашивает он, используя то же самое слово, которым называл меня уже несколько раз. – Как ты, твою мать, узнала, где мы живем?

Я с трудом сглатываю, ноги дрожат. Меня переполняет абсолютная уверенность в том, что мне не следовало приходить сюда. Мэлис уже предупреждал меня, что он – да и остальные тоже – вовсе не герои. Даже если человек, который преследовал меня ранее, планировал причинить мне вред, эти люди не смогут меня спасти.

Они не станут меня спасать.

И теперь Мэлис зол.

Я снова открываю рот, пытаясь заставить свой язык работать, но прежде чем успеваю что-либо сказать, меня прерывает другой голос.

– Что здесь, мать вашу, происходит?

18

Уиллоу

Вспыхивает свет. Мэлис поднимает взгляд, и я оборачиваюсь, видя Рэнсома, стоящего в коридоре позади Виктора.

Он поднимает голову, и я могу только представить, как это все выглядит для него. Я зажата между его братьями, они стоят вплотную друг к другу по обе стороны от меня. Один из них голый, а мои щеки, уверена, чертовски красные.

– Ха. – Рэнсом поджимает губы, его брови слегка приподнимаются. – Похоже, я пропустил вечеринку.

Его слова будто бы ломают невысказанное напряжение, повисшее в воздухе, и Мэлис с Виктором одновременно отступают от меня на шаг. Я чуть не падаю от неожиданности этого движения, чувствуя себя дрейфующей посреди океана после того, как оказалась зажатой между ними. Рэнсом подходит и встает плечом к плечу с Виктором. Все трое пристально смотрят на меня.

Я обхватываю себя руками, словно это может каким-то образом обезопасить меня, и наконец обретаю дар речи.

– Дверь была открыта, – почти пищу я. – Я не хотела мешать.

Мэлис прищуривает глаза, но Виктор успевает заговорить.

– Женщина, которую ты пригласил, скорее всего, неправильно ее закрыла, – говорит он брату тихим и ровным голосом. – Нужно быть осторожнее. Никому из нас нет дела до того, что ты приводишь сюда девушек, но ты должен хотя бы убедиться, что они не оставляют дверь распахнутой настежь.

– Да, проклятье. – Мэлис бросает сердитый взгляд в сторону прихожей. Затем качает головой, снова переводя взгляд на меня. По его суровым чертам лица пробегает подозрение, и он добавляет: – Это не объясняет, как, мать вашу, эта девчонка узнала, где мы живем.

Теперь, когда я здесь, в логове льва, скрывать это нет смысла. Если я попытаюсь солгать, уверена, это только ухудшит ситуацию, поэтому я решаю говорить правду.

– Как-то раз я последовала за Рэнсомом, – шепотом признаюсь я. – После того, как однажды он навестил меня в колледже.

Рэнсом удивленно вздыхает, но выглядит немного впечатленным. Выражение лица Виктора холодно-задумчивое, а Мэлис становится еще более подозрительным.

– Зачем ты это сделала? – спрашивает он.

– Не знаю, – поспешно отвечаю я. – Без понятия. Я просто хотела узнать, куда вы исчезаете, когда не наблюдаете за мной. Вы знаете обо мне все, и я хотела узнать хоть что-то о вас.

Все трое братьев реагируют на эту фразу, но я не могу прочесть по их лицам разозлило ли их это еще больше или все же нет.

– Ладно, – рычит Мэлис, явно руководя этим маленьким допросом. – Так зачем ты сейчас сюда приперлась?

В голове проносятся недавние события, и я переминаюсь с ноги на ногу, вспоминая, как бежала по тому переулку, огибая мусорные контейнеры и кучи мусора, а неизвестный мужчина преследовал меня.

– Там был мужчина, – произношу я, сплетая руки. – Я ждала автобус домой из колледжа, и он просто стоял там. Как бы прятался в тени. Я испугалась, поэтому решила вызвать такси. Но еще до того, как подъехала машина, он начал приближаться ко мне. Я побежала, а потом… потом он начал преследовать меня. Гнался за мной по улице.

– Какого хрена?! – взрывается Мэлис. Он ударяет кулаком по стене с такой силой, что я подпрыгиваю. – Ты могла привести его прямо к нам.

– Эй. Остынь, Мэл, – вмешивается Рэнсом.

– Нет, не могла. Я сбежала от него до того, как поехала к вам, – уверяю я, переводя взгляд с одного на другого.

– Видишь? – Рэнсом жестикулирует, типа: «Я же говорил». – К тому же мы не знаем наверняка, имеет ли это какое-то отношение к Николаю. А еще она пришла прямо к нам, чтобы рассказать об этом. – Он смотрит на меня и слегка кивает, уголки его губ приподнимаются в улыбке. – Ты молодчина, ангел.

Мэлис фыркает. У него все еще такой вид, будто он хочет ударить что-то – или кого-то – но отступает.

– Выясни, что ей известно, – бормочет он Виктору, затем возвращается в гостиную, хватает свои брюки и натягивает их.

Виктор и Рэнсом проводят в гостиную и меня, и я смотрю только на Виктора, поворачиваясь спиной к тому месту, где одевается Мэлис. Это кажется плохой идеей – все равно что повернуться спиной к хищнику или монстру, который может тебя съесть, – но в каком-то смысле это гораздо безопаснее, чем наблюдать за ним.

– Где ты была, когда заметила этого парня? – спрашивает Виктор.

Его голос тихий и ровный, почти такой же низкий, как тогда, когда он шептал мне всякое в коридоре, но его сдержанное поведение помогает мне сосредоточиться только на его словах и привести в порядок мысли.

– Я стояла на автобусной остановке в южной части кампуса, – говорю я, указывая на ближайший перекресток.

Он быстро задает мне несколько вопросов, и я отвечаю на каждый из них, сообщая ему столько информации, сколько помню. Когда я наконец заканчиваю говорить, он кивает.

– Я просмотрю записи с камер наблюдения в этом районе и выясню, кто этот человек, – говорит он мне. – Нам нужно понять, случайное ли это происшествие, или кто-то следит за тобой по какой-то определенной причине.

– Ладно, – говорю я, нервно теребя нитку на своей рубашке.

Меня внезапно охватывает страх, что теперь, когда я рассказала им все, они не позволят мне покинуть их дом, но тут Мэлис снова появляется в поле зрения.

– Как узнаем что-то, дадим тебе знать, – ворчит он.

– Я отвезу тебя домой, – предлагает Рэнсом.

Не уверена, хочу ли, чтобы он это делал. В последний раз, когда я села в машину с одним из них, все закончилось… слегка странно. Но уже поздно, и я не знаю, поджидает ли меня преследователь, поэтому отказываться тоже не хочется.

Мэлис еще раз бросает на меня сердитый взгляд, а затем уходит, направляясь в другую часть этого странного большого здания, в котором они живут. Он так и не надел рубашку, и трудно не заметить его обнаженную татуированную спину, выставленную напоказ, но я все же отвожу взгляд.

Виктор больше даже не смотрит на меня, а идет к лестнице, ведущей из гостиной на верхний этаж, вероятно, планируя приступить к охоте на того, кто следил за мной.

Мы с Рэнсомом остаемся наедине, и я нервно бросаю взгляд на красивого парня с взъерошенными каштановыми волосами и непринужденной улыбкой.

– Пойдем, – говорит он, жестом приглашая меня идти за ним.

Он выводит меня из гостиной в темный гараж, включает свет и уверенно направляется к…

Ох, черт.

Я с трудом сглатываю.

Это мотоцикл.

Мои шаги замедляются, и Рэнсом, заметив это, усмехается, оборачиваясь и глядя на меня через плечо.

– Ты когда-нибудь ездила на таком раньше?

Я качаю головой в ответ.

– Нет. Никогда.

Он улыбается, и в этой улыбке мелькает что-то сексуальное и почти кокетливое.

– Не волнуйся, ангел. Я хорошо о тебе позабочусь.

Желудок странно трепещет от теплого обещания в его голосе, и я пытаюсь подавить свою реакцию. Все мое тело напряжено с тех пор, как я вошла и увидела, как Мэлис… делал то, что делал с той женщиной, склонившейся над диваном. После этого я все еще пытаюсь вернуть себе душевное равновесие.

Рэнсом забирается на байк, с привычной легкостью перекидывает через него ногу, а затем жестом подзывает меня к себе.

– Садись за мной.

Мне требуется секунда, чтобы заставить себя двигаться, но я все же делаю это, неуклюже забираясь на большой байк позади него. На сиденье достаточно места для нас обоих, но это очень интимная поза – моя передняя часть тела прижата к его спине. Я немного напрягаюсь, пытаясь сохранить между нами хоть немного пространства.

Он открывает дверь гаража нажатием кнопки. Затем заводит мотоцикл и двигатель. Я чувствую его мощную вибрацию под собой, гораздо более ощутимую, чем в машине.

– Держись крепче, – говорит мне Рэнсом, выезжая из гаража. Дверь за нами закрывается, и мы сворачиваем на тускло освещенную улицу.

Как только мы начинаем набирать скорость, я напрочь забываю о том, что хотела сохранить между нами дистанцию. Я делаю, как он сказал: прижимаюсь к его большому телу так крепко, как только могу, обхватываю его за талию и стискиваю ладонями его мускулистый пресс.

Рэнсом мчится по улицам Детройта так, словно они принадлежат ему. Волосы хлещут меня по лицу, когда мы проезжаем мимо закрытых на ночь предприятий. Меня переполняет адреналин, но когда становится ясно, насколько Рэнсом уверен в себе, насколько опытный он гонщик, я начинаю немного расслабляться.

Я чувствую себя… свободной и почти кайфую от этого.

Никогда раньше не делала ничего подобного, и мне это нравится.

Он направляется в сторону моей квартиры, но вместо того, чтобы отвезти меня прямо туда, останавливается перед маленькой закусочной на вынос примерно в миле от моего дома.

– Ты голодная? – спрашивает он, слегка поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня.

На моих губах возникает ошеломленная улыбка, я не успеваю сдержать ее. По какой-то неведомой причине эти братья вечно пытаются меня накормить.

Рэнсом приподнимает проколотую бровь и ухмыляется, заметив выражение моего лица.

– Что?

– Ничего. – Я качаю головой, глядя в сторону закусочной. – Да, я бы поела.

– Класс. Пойдем со мной, – говорит он, и мы слезаем с байка и заходим внутрь.

Закусочная почти полностью пуста. В воздухе витает аромат уюта, хотя с виду место кажется слегка неухоженным. Мы устраиваемся в кабинке в дальнем конце зала. Я беру со стола меню и лениво пролистываю его, одновременно пытаясь занять чем-то руки и найти, что поесть.

Официантка со скучающим видом подходит принять наш заказ, но, взглянув на Рэнсома, немного оживляется. Он заказывает бургер с сыром и картошкой фри и молочный коктейль, я беру то же самое.

Официантка забирает наши меню и уходит, а я начинаю теребить бумажку, которой обернуты столовые приборы на нашем столе, и бросаю взгляд на Рэнсома.

– Значит, ты не вегетарианец, как Мэлис?

Он усмехается.

– Нет. Мы с Виком оба едим мясо. Я понимаю, почему Мэлис сделал такой выбор, но я слишком люблю бургеры, чтобы когда-нибудь от них отказаться.

– Да. Я тоже.

– Так что, мать оставила тебя в покое? – спрашивает Рэнсом. – Больше не пыталась обокрасть?

Я моргаю, застигнутая врасплох этим вопросом. Но, думаю, мне не стоит удивляться. Эти парни очень близки. Они братья и все делают в команде, так что, конечно, Мэлис рассказал ему о том, что случилось с моей мамой.

– Нет, не пыталась. С тех пор я с ней не разговаривала, – отвечаю я ему. – Но к моим деньгам больше никто не прикасался. – Я сглатываю, ковыряя дырку в пластиковой столешнице. – Это не первый раз, когда она крадет у меня, хотя, думаю, это была самая крупная сумма. Мне тяжело было с ней расти.

– Да? Как так?

Рэнсом наблюдает за мной, сложив руки на столе перед собой. Тот же огонек любопытства, который, как мне показалось, я видела в его глазах в тот день, когда он пришел навестить меня в кампусе, вернулся, но теперь горит ярче.

Я думаю о странных мужчинах, что приходили к нам домой в разное время дня и ночи, о взглядах, которые некоторые из них бросали на меня, и о тех, кто спрашивал маму, нельзя ли развлечься и со мной тоже… и о мужчине, который решил вообще не спрашивать ее разрешения. Но я не хочу выдавать Рэнсому подробности этого кошмара, поэтому сохраняю это в тайне.

– В детстве я часто пропускала школу, – говорю я вместо этого. – Потому что маме нужна была помощь в оплате счетов. Я устраивалась на работу, но потом она тратила деньги на всякую чушь. Вещи, которые ей даже не были нужны. Наркотики, выпивку или одежду, чтобы чувствовать себя лучше. И мы все равно не платили по счетам. Когда мне исполнилось восемнадцать, и я съехала, то сказала себе, что больше не буду иметь с ней дела, но…

Я вздыхаю, качая головой.

– Но что? – подсказывает Рэнсом, наклоняясь еще немного вперед.

– Не знаю. Какая-то часть меня чувствует, что я многим ей обязана. Она удочерила меня, когда я была совсем маленькой, мне едва исполнилось два, и на это решились бы немногие. Я всегда чувствовала, что в долгу перед ней за это, но иногда она использует это против меня. Для нее это просто еще один способ манипулировать мной. – Я перестаю ковыряться в столе и вместо этого рисую пальцем завиток на его, изрытой оспинами поверхности. – Даже не знаю. Это сложно.

Рэнсом издает тихий горловой звук.

– Я знаю, каково это – иметь дерьмовых родителей, – говорит он. – Наша мама была просто святой, но папаша… Полный кусок говна. Он… – Рэнсом замолкает, шумно выдыхая через нос. – Давай просто скажем, что я знаю, каково это, когда человек, который должен быть на твоей стороне, обращается с тобой как с мусором и манипулирует тобой.

Я смотрю на него через стол, удивленная, что он вообще мне это сказал. Эти слова немного напоминают о том, что Мэлис поведал мне в машине в тот день, когда мы ехали к маме. О том, как любовь может быть использована против тебя.

Я начинаю получать более четкое представление об этих парнях, осознаю, откуда они вообще взялись, и удивлена, что чувствую, как по-настоящему сближаюсь с ними, понимаю их.

Официантка возвращается и приносит нам еду. Мы оба откусываем по нескольку кусочков от наших бургеров, некоторое время сидя в удивительно уютной тишине, прежде чем я откладываю свою еду и бормочу:

– Тот человек, с которым вы расправились той ночью… он правда убил вашу маму?

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как нечто мелькает в глазах Рэнсома – вспышка боли, омрачающая яркую сине-зеленую радужку его глаз. Его кадык дергается, и он кивает.

– Да. Убил.

– Мне жаль, – шепчу я.

– Спасибо. – Он выдыхает, слегка надувая щеки. – А мне жаль, что тебе пришлось увидеть, что мы с ним сделали, но он, сука, это заслужил. И если бордель обслуживал подобную клиентуру, я не жалею, что и он сгорел дотла. Ты долго там проработала?

По щекам расползается румянец.

– Нет. Это… это был мой первый раз. Не просто первый день работы, а первый раз в жизни. Или так бы и было, если бы вы не пришли и…

Лицо Рэнсома мрачнеет, его брови сходятся на переносице.

– Что ж, тогда я еще больше рад, что мы замочили этого сукина сына. Твой первый раз не должен быть с таким мужчиной.

Сердце сжимается. В том, как он произносит эти слова, есть нечто почти… покровительственное. Я не уверена, что сказать в ответ или даже как отнестись к подобным ноткам в его голосе, поэтому ничего не говорю, и на мгновение, пока мы продолжаем есть, воцаряется тишина.

Возможно, Рэнсом чувствует, что разговор становится для меня слишком тяжелым, или, может, он сам хочет сменить тему, но когда он снова заговаривает, его тон более веселый, а на полных губах играет улыбка.

– Итак, как тебе твоя первая поездка на мотоцикле?

Я улыбаюсь, радуясь смене темы.

– Мне понравилось. Больше, чем я ожидала.

Он смеется глубоким и теплым смехом.

– Похоже, в тебе есть дикая сторона.

Я тихо фыркаю.

– Не знаю уж насчет этого. Это был первый раз, когда я делала нечто подобное.

– Ну а я адреналиновый наркоман, – признается он. – Обожаю ездить быстро и на пределе возможностей. К северу отсюда есть горы с безумно узкими дорогами, там легко можно ехать сто миль в час.

– Звучит ужасно.

Он улыбается еще шире, откусывая кусочек картошки фри.

– И чертовски весело. От таких поездок сердце бьется, как сумасшедшее. Но есть, конечно, и другой вид поездок – более спокойный и плавный, где ты наедине с ровной дорогой. Так тоже можно словить определенный кайф.

Остаток ужина мы проводим в непринужденной беседе, а когда, наконец, заканчиваем есть, Рэнсом оплачивает счет. Затем мы выходим на улицу и снова садимся на его мотоцикл, чтобы он мог отвезти меня домой.

На этот раз все не так страшно, как раньше.

Несколько минут спустя мотоцикл с ревом подъезжает к моему дому, и когда Рэнсом глушит двигатель, мы оба слезаем с мотоцикла. После чего становимся на тротуаре под фонарем, и на лице Рэнсома появляется странное выражение. Он делает шаг ближе ко мне.

– Эй, я должен спросить… Что произошло между тобой, Мэлом и Виком до того, как я пришел?

Господи Боже.

Это была такая долгая ночь, что трудно поверить, как много всего произошло за эти несколько часов. Ощущение, словно прошла вечность с тех пор, как я сидела в библиотеке и заканчивала реферат, а затем с тех мгновений вечера, когда за мной гнались по улице, как Мэлис трахал женщину, а потом я ела поздний бургер с Рэнсомом. Все это как будто существовало в совершенно разных измерениях, словно все это не могло случиться с одним человеком.

– Ничего, – шепчу я, уклончиво пожимая плечами. – Я вошла и увидела Мэлиса с той женщиной, а потом ко мне сзади подошел Виктор.

Слова, слетающие с моих уст не совсем правдивы. Это не было ничем.

Я прочищаю горло, и тело, кажется, полностью заливается краской при воспоминании о том, как Виктор тихо нашептывал мне на ухо. Я никогда не забуду, как он анализировал и описывал реакцию моего тела, которую я испытывала при виде того, как Мэлис жестоко трахал ту женщину в гостиной.

Рэнсом мгновение изучает меня в мерцающем свете уличного фонаря, словно пытаясь оценить, насколько близок к истине был мой ответ. Затем он кивает, делает шаг ко мне и протягивает руку, проводя кончиками пальцев по моей щеке.

– Хорошо, – бормочет он. – Потому что, должен признаться, когда я пришел домой и увидел, что ты стоишь там, между ними, я дико заревновал.

Закончив говорить, Рэнсом наклоняет голову ко мне, и пульс тут же подскакивает.

– Что ты делаешь? – шепчу я, затаив дыхание.

Его сине-зеленые глаза скользят по моим, после чего он обхватывает мой подбородок большим и указательным пальцами.

– Я весь вечер смотрел на твои губы. Мне нужно знать, такие ли они сладкие на вкус, как выглядят.

Рэнсом наклоняется и целует меня, и я почти перестаю дышать. Его горячие губы прижимаются к моим, а когда он проводит языком по моим губам, я чувствую металл пирсинга, о котором до сих пор не подозревала. У меня вырывается судорожный выдох. Я слегка наклоняю голову, целуя его в ответ. Сначала поцелуй медленный, почти изучающий, но затем он становится более глубоким. Его проколотый язык скользит по моему, руки опускаются мне на талию, и он легонько притягивает меня немного ближе к себе, заставляя остро ощущать каждое место, где соприкасаются наши тела. Между нами словно полыхает огонь, каждое прикосновение наших языков раздувает пламя. В этом нет никакой логики, но я не могу с этим бороться. Все, что я могу делать, – это жадно хватать ртом воздух в те редкие моменты, когда наши губы размыкаются, и каждая клеточка моего тела сосредоточена на ощущении его поцелуя. Я словно горю и таю одновременно, и когда с губ срывается тихий стон, я даже не чувствую смущения по этому поводу. У меня кружится голова, и я чувствую, будто лечу в воздухе, словно если бы он меня не удерживал, я бы улетела прочь.

На какое-то время я теряю представление о том, где мы находимся, и только когда чувствую, как рука Рэнсома скользит мне под рубашку, мозг снова включается. Легкое прикосновение его пальцев к моему животу мгновенно выводит меня из оцепенения, в котором я пребывала, и я отстраняюсь, не желая, чтобы он прикоснулся к моим шрамам и испытал отвращение. Я никогда никому не позволяла прикасаться к ним – хотя на самом деле никто этого и не хотел.

Часть меня готова к тому, что он разозлится из‐за того, что я его оттолкнула, но он просто улыбается и тянет за прядь моих волос, слегка наматывая ее на свои пальцы. В его глазах все еще горит огонь, а металлическое кольцо в брови поблескивает в тусклом свете уличных фонарей.

– Я знал, что в тебе есть что-то дикое, – бормочет он. – Мне нравится. Спокойной ночи, ангел. Отдохни немного.

Он садится обратно на мотоцикл, но не уезжает, наблюдая, как я на нетвердых ногах направляюсь к дому. И только когда я оказываюсь внутри, и дверь за мной закрывается, я слышу рев его мотоцикла.

19

Виктор

Я сижу в спальне и хмуро смотрю на один из экранов, когда возвращается Рэнсом. Он уже отвез Уиллоу домой. Брат стучит в дверной косяк и просовывает голову в комнату.

– Как продвигаются поиски? – спрашивает он. – Есть успехи?

– Я работаю над этим, – отвечаю я, не отрывая взгляда от экрана. – Дам знать, как что-то найду.

– Как же нам повезло, что на нашей стороне ботаник, – шутит он с мягкостью в голосе.

Я закатываю глаза, чувствуя, как на губах появляется улыбка. Меня никогда не смущали поддразнивания Рэнсома. Просто так он проявляет свою привязанность.

– Короче, держи нас в курсе, – говорит он.

– Конечно. Я всегда так делаю.

Рэнсом удаляется, а я возвращаюсь к просмотру записей с камер наблюдения, пытаясь выследить неизвестного мужчину, который преследовал Уиллоу.

Я двигаюсь в обратном направлении от автобусной остановки, стараясь понять, откуда он появился до того, как она увидела его прячущимся в тени. Если смогу получить достаточно хорошее изображение его лица, то пропущу его через систему распознавания лиц и выясню, кто он такой.

Скорее всего, это не имеет никакого отношения к Николаю, и этот мужчина просто какой-то заурядный извращенец, который захотел воспользоваться женщиной, что гуляла ночью одна.

Но мы не можем рисковать. Нам в любом случае нужно узнать, кто он такой.

Эта работа успокаивает – просматривать отснятый материал, искать любого, кто соответствует весьма расплывчатому описанию Уиллоу. В этом есть определенное умиротворение, монотонный процесс, которому я следую. В него легко погрузиться, позволить одному логически вытекать из другого, как, собственно, и положено.

Как только мне удается получить четкий снимок лица мужчины, я прогоняю изображение через несколько программ, которые настроил для сканирования баз данных в поисках совпадений. Пальцы бегают по клавишам со скоростью, порожденной мышечной памятью, но по какой-то причине я не могу полностью очистить голову, как делаю обычно, когда работаю.

Кажется, я не могу выбросить Уиллоу из мыслей.

В этом есть смысл, поскольку я делаю эту проверку для нее, но думаю я вовсе не о ее преследователе. Я думаю о ней в нашем доме. Стоящей в тени коридора, наблюдающей, как Мэлис трахает ту женщину в гостиной. Я думаю об исходящем от ее маленького, нежного тела тепле, которое ощущал тогда, и о том, как в такт каждому удару сердца пульсировала жилка на ее шее.

От одной только мысли об этом член в штанах твердеет.

Я никогда раньше не спал с женщиной. Никогда и не хотел. Я прекрасно справляюсь с потребностями своего тела самостоятельно. Есть нечто простое и незамысловатое в том, чтобы дрочить, следить за движениями и делать то, что, я уверен, работает. Я могу достаточно легко довести себя до оргазма, и в управляемом мною процессе нет ничего случайного или нелогичного.

Я никогда раньше не желал женщину. Никогда не испытывал к кому-то вожделения. Мэлис часто приводит домой случайных женщин, а Рэнсома девушки всегда провожают похотливыми взглядами. Но я был доволен своим распорядком и никогда не чувствовал, что упускаю что-то.

До сих пор.

Уиллоу заставляет меня желать того, чего раньше у меня ни с кем не было.

Поддавшись внезапному порыву, я переключаюсь с изображения возможного преследователя на главном экране на запись с камеры наблюдения из квартиры Уиллоу. У меня под кожей горит желание увидеть ее, и я на мгновение поддаюсь этому порыву, просматривая разные каналы, пока не нахожу ее.

В ее квартире темно. Она спит в постели. Я переключаю камеру, чтобы приблизить изображение ее лица, отмечая, как трепещут ее ресницы на фоне щек, как слегка приоткрыты ее губы. Она выглядит такой мягкой и уютной, ее сон не потревожен ночными кошмарами или тревожными сновидениями, пусть у нее и была тяжелая ночь.

Я нажимаю, чтобы увеличить изображение еще больше, но возможности камеры ограничены. Во мне нарастает разочарование, потому что этого недостаточно. Я вижу ее очень хорошо, но недостаточно близко. Недостаточно реально.

Я хочу быть там лично, видеть ее лицо и вдыхать ее легкий цветочный аромат. Я хочу слышать тихие вздохи, которые она издает. Все те мелочи, которые камера не может уловить.

Мгновение я сижу неподвижно, сжав руки в кулаки, пытаясь переждать порыв. Но мной овладевает непреодолимая жажда, и теперь, когда я зациклился на желании увидеть ее, я не могу выбросить эту мысль из головы.

Камеру в гостиной нужно усовершенствовать. Или добавить еще одну.

Когда Уиллоу начала собирать вещи по коробкам, я сначала не заметил их из-за угла обзора камеры, которую установил в гостиной. Если бы я их увидел, возможно, мы бы раньше поняли, что в жизни Уиллоу что-то не так.

Неубедительное оправдание, но оно удовлетворяет логическую часть моего мозга. Приняв решение, я встаю из-за стола и иду к своему шкафу, хватая небольшую сумку с инструментами. Затем спускаюсь в гараж и сажусь в свою машину, завожу ее и быстро передвигаюсь по улицам, пока не добираюсь до квартиры Уиллоу.

Я не был здесь с тех пор, как установил камеры в ту первую ночь – во всяком случае, не лично, – но рутина та же, что и тогда. Замок со щелчком открывается, и знакомый звук успокаивает некую часть моего мозга.

Я прокрадываюсь в квартиру, закрываю за собой дверь и осматриваю гостиную в поисках идеального места для установки еще одной камеры. В конце концов я решаю спрятать ее в углу рядом с телевизором, что позволит мне лучше видеть комнату. Выполнив задачу, я мог бы уйти… но вместо этого иду по пути, который знаю наизусть.

К ее спальне.

Она крепко спит, в спальне тихо, если не считать ее негромких вздохов. Очевидно, ей стало жарко в рубашке с длинными рукавами и штанах, потому что она сбросила с себя одеяло. Ее рубашка задралась, обнажая участок кожи.

Я смотрю на это зрелище со странным чувством голода, пожирая ее глазами. Она бледная и такая хорошенькая, а в месте, где грудная клетка переходит в живот, есть маленькая родинка.

С одной стороны заметен участок рубцовой ткани, и я наклоняюсь ближе, чтобы получше рассмотреть отметины. Они глубокие и старые, уже зажившие, но такие шрамы никогда не исчезают. Я немного изучаю их, пытаясь придать им хоть какой-то мысленный порядок. Стараюсь найти в них закономерность, которая объяснила бы их происхождение или то, почему они там находятся.

Но ничего не нахожу.

Сколько бы раз я ни пробегал глазами по шрамам, они остаются неизменными. Полный хаос. Как и эта девушка.

Так почему же они мне нравятся? Почему она мне нравится?

От хаоса у меня сводит зубы. В голове словно жужжит рой разъяренных ос. Обычно единственное, что помогает справиться с подобными ощущениями, – это счет или рутина, которая отвлечет меня от того, что сдвинуло мой мир с его орбиты.

Но в эту секунду я хочу еще больше этого хаоса. Странное чувство.

Я отрываю взгляд от ее тела и отхожу от кровати, оглядывая комнату. Здесь царит беспорядок: одежда валяется на полу, на стуле висит сумка, переполненная учебниками. Я тихо хмыкаю от отвращения при виде разбросанного везде хлама, переступая через стопку и рассматривая ее книги.

Она прилежно учится в колледже. Постоянно ходит туда, за исключением случаев, заставляющих ее пропускать занятия. Одежда на полу такая же, что и та, висящая на стуле. Вся с длинными рукавами, брюки и юбки тоже длинные. Наверное, чтобы скрывать шрамы.

Я беру блокнот и листаю его, отмечая аккуратный почерк. Немного просматриваю страницы, но там только материалы с занятий. На полях нацарапано несколько дат, некоторые из них зачеркнуты, и когда я проверяю эти даты, то понимаю, что они касаются только проектов или сроков сдачи заданий.

Я засовываю блокнот обратно в ее сумку, где ему самое место, игнорируя зуд под кожей, из-за которого мне хочется прибраться и привести в порядок всю ее спальню. Но она точно заметит это, когда проснется, и поймет, что я был здесь.

Наконец, я пересекаю ее комнату и подхожу к маленькому потрепанному комоду, стоящему у стены. Кажется, он едва вмещает все ее вещи. Возможно, поэтому ее одежда разбросана по полу. Он старый и потертый и выглядит так, словно его кто-то выбросил вместе с мусором, а она подобрала.

Честно говоря, думаю, что так и было, учитывая ее финансовое положение до нас.

Конечно, в ящиках тоже нет порядка. Ее одежда сложена хаотично или вообще не сложена, а просто скомкана. Если и есть какая-то система, то найти ее невозможно, и более логично, что ее попросту не существует.

Я закрываю ящик, полный рубашек и брюк, и тихонько открываю другой, обнаруживая там ее нижнее белье.

Разум подсказывает мне задвинуть ящик, отвернуться от комода и убраться отсюда. Но руки так и чешутся прикоснуться, взять, и после внутренней борьбы с самим собой я поддаюсь этому желанию. Роюсь в ее трусиках, пока не нахожу пару темно-фиолетовых, с небольшим количеством кружев на поясе. Они не такие сексуальные, как те, что девушки, которых поимел Мэлис, оставили на складе, но я могу ее в них представить.

Сжимаю ткань, и не успев остановить себя, засовываю трусики в карман.

Член в штанах снова становится твердым, просто оттого, что я рядом с этой девушкой. Просто от прикосновения к ее вещам. Во мне закипает раздражение, и я тихо вздыхаю. Обычно я могу контролировать свои реакции на разные вещи. На меня редко что-то влияет так, что я не могу с этим справиться.

Именно по этой причине мы с братьями никогда не употребляли наркотики. Когда мы были маленькими, то видели, как многие дети в нашем дерьмовом районе шли по неправильной дорожке. Одни пробовали лишь раз и тут же подсаживались, а затем ломались. Мы с братьями всегда хотели стать чем-то бо́льшим, поэтому не связывались с этим дерьмом.

Но Уиллоу… Она действует как гребаный наркотик.

Наркотик, который может разрушить нас всех.

Я стискиваю зубы и делаю глубокий вдох, заставляя себя выйти из комнаты. Затем закрываю дверь ее спальни и покидаю квартиру, запирая за собой входную дверь.

Хотя я веду машину со своей обычной аккуратностью, дорога домой проходит как в тумане.

К счастью, когда я возвращаюсь, Рэнсома и Мэлиса нигде не видно. В большом открытом помещении склада темно. Я поднимаюсь по лестнице и иду в свою спальню, запирая дверь на замок. Сегодня не тот день, когда я обычно мастурбирую, но тело так сильно пульсирует. Требует снять напряжение. От этого ощущения зуд под кожей становится еще интенсивнее, словно я в любую секунду могу разлететься на куски.

Трусики Уиллоу ощущаются тяжестью в кармане. Рука слегка дрожит, когда я достаю их, потирая мягкий материал пальцами. Член пульсирует в ответ, и я тихо чертыхаюсь, расстегивая ширинку, чтобы он не прижимался к ней вплотную.

– Раз, два, три…

Я начинаю медленно считать, что обычно помогает мне восстановить равновесие и самообладание. Но счет не помогает. Моя свободная рука стаскивает штаны и трусы достаточно низко, чтобы высвободить ноющий член.

– Четыре, пять, шесть, семь…

Он свободно свисает, выглядывая из ширинки, набухший, покрасневший и отчаянно требующий внимания. Голова полна мыслей об Уиллоу. Как она выглядела в постели, с приоткрытыми губами, разметавшимися по подушке волосами.

– Восемь, девять…

Я представляю участок ее кожи, обнаженный из-за задравшейся рубашки. Шрамы, которые были в такое же беспорядке, как и все остальное в ней.

– Десять…

Ее трусики все еще у меня в руке, и, повинуясь инстинкту, я оборачиваю их вокруг члена. Материал теплый, потому что лежал у меня в кармане по дороге домой, и чертовски приятный на ощупь.

Обычно я ничем не пользуюсь при дрочке. Только смазкой и рукой. Но ощущение трусиков Уиллоу на моей разгоряченной плоти заставляет член ныть, липкие капельки предэякулята стекают с кончика вниз. Я подаюсь бедрами вперед, позволяя материалу скользить по чувствительной коже. Ощущение отличается от того, что я чувствовал раньше. Глаза закрываются. Я пытаюсь дышать ровно.

Сначала рука движется медленно, будто я пытаюсь сохранить подобие контроля, хотя и нарушаю свои тщательно установленные правила.

Но это длится недолго.

Я перестаю считать и, не успев опомниться, ощущаю жесткую твердость. Двигаю рукой все быстрее и быстрее, прогоняя жгучий жар, который скапливается в животе и распространяется наружу, словно адское пламя. Тяжело дышу, и каждый второй выдох звучит либо как ругательство, либо как стон. Я ничего не могу с собой поделать и крепко сжимаю член в кулаке, пальцы стискивают ее трусики, которые я использую как игрушку.

Я думаю о том, как Уиллоу стояла в коридоре нашего дома, о том, как она реагировала на все, что я говорил. Как она старалась не двигаться, но не могла себя контролировать. Она наблюдала за Мэлисом, но рядом с ней стоял я. Это я шептал ей на ухо, описывая ее реакцию, пока она танцевала на острие ножа желания.

Я мысленно представляю, как, должно быть, выглядело ее лицо, когда в ней зашевелилось возбуждение, и этого достаточно, чтобы заставить меня напрячься. Меня захлестывают удовольствие и жар, неоспоримые и неизбежные. Я сильно кончаю, оттягивая трусики назад настолько, что они уже не обхватывают член, и изливаюсь горячими, влажными струями.

Я размазываю сперму по ткани ее трусиков и долго смотрю на нее. Грудь вздымается, я тяжело дышу. Часть напряжения покидает тело. Я наконец прихожу в себя после кульминации.

Через секунду-другую я встряхиваюсь и сворачиваю трусики в комок, пряча их в шкаф, где храню вещи, которые не хочу, чтобы кто-нибудь трогал.

– Проклятье, – шепчу я, сжимая руки в кулаки и прижимая их ко лбу. Напряжение в теле немного спало, но беспорядок в голове усилился.

Мне не следовало этого делать.

Раздевшись, я складываю каждую вещь в специальную корзину для стирки. Затем беру чистую одежду и голышом иду по коридору в ванную, которую мы все делим.

Пока вода нагревается, я постукиваю пальцами по бедру. Семь раз с одной стороны, затем семь с другой. Я считаю каждую цифру, стараясь не пропустить ни одной. Начинаю с колен, а затем поднимаюсь аккуратными рядами вверх, представляя цифры в своем воображении. Четкие, идеальные.

Как только из душа выходит пар, я встаю и проверяю, чтобы регулятор подачи воды был отрегулирован так, как мне нравится. Не точно посередине, а немного правее, на одной линии с полоской затирки в плитке.

Я тщательно мою тело, протирая мочалкой, стараясь не пропустить ни одного пятнышка. Вполголоса повторяю состав средства для мытья тела, которым пользуюсь, но звук заглушается шумом льющейся на пол душевой кабины воды.

Когда я чувствую себя достаточно чистым, мою голову один раз, затем еще, и еще, выполняя последовательность действий в мозгу. Зуд под кожей и в голове немного утихает, и я снова начинаю выстраивать броню своего самообладания. После эякуляции в трусики Уиллоу, я почувствовал, словно барахтаюсь где-то в пространстве. Ощутил себя не в своей тарелке. Будто потерял равновесие.

Выполнение привычной рутины помогает избавиться от ощущения, что все выходит из-под контроля, и когда я выхожу из душа, вытираясь полотенцем, то чувствую себя лучше, чем раньше. Во всяком случае, достаточно, чтобы снова быть способным заняться делами.

Натянув одежду в нужном порядке, я провожу рукой по влажным волосам и возвращаюсь в свою комнату, заходя внутрь как раз вовремя, чтобы услышать тихий звук компьютера.

Хорошо. Дело сделано.

Я подхожу к столу и открываю программу, которую оставил включенной перед уходом к Уиллоу. Я с облегчением сосредотачиваюсь на текущей задаче, отключаю эмоции и заставляю свой разум работать над проблемой, которую я реально могу решить.

Поиск случайного человека в городе с населением более трех миллионов человек, с использованием имеющихся в моем распоряжении хакерских навыков и программного обеспечения, для меня имеет смысл. Это логично и упорядоченно. Это меня успокаивает. Я сажусь в кресло и листаю программу, чтобы посмотреть, что она отыскала.

И когда я замечаю, что программа нашла явное совпадение с загадочным человеком, который следил за Уиллоу, меня переполняет удовлетворение.

Попался, ублюдок.

20

Уиллоу

На следующий день я иду по кампусу, бросая тревожные взгляды по сторонам. Я весь день была на взводе, опасаясь, что тот, кого я видела прошлой ночью, все еще где-то здесь, ждет, чтобы снова найти меня и напасть. Но я не вижу никаких признаков его присутствия. Никто не прячется поблизости в ожидании причинить мне боль.

Вскоре после полудня я иду в научный корпус, направляясь на следующее занятие. Оно проходит в одном из самых больших лекционных залов, и я сажусь в конце, достаю блокнот и ручки, готовясь делать заметки. Аудитория постепенно заполняется, студенты заходят, смеясь и разговаривая, рассаживаются по своим местам, а затем появляется и профессор, становясь за трибуной.

– Сегодня мы будем смотреть фильм, – произносит он нараспев, затем окидывает нас всех предупреждающим взглядом. – И до того, как вы подумаете, что сейчас отличное время для послеобеденного сна, я вас предупреждаю – по этой теме позже будет тест, так что будьте внимательны.

Он включает проектор и жестом просит студента, сидящего в передней части аудитории, приглушить свет.

Когда фильм начинается, открывается задняя дверь. Я слышу тихие шаги, затем кто-то проходит по ряду, где я сижу, и опускается на стул рядом со мной.

Даже не оборачиваясь, я знаю, кто это. К настоящему времени я уже научилась распознавать его запах, а также то, как само его присутствие возмущает атомы в воздухе, заставляя каждую комнату, в которой он находится, казаться меньше.

Мэлис.

Он сидит прямо рядом со мной, но кажется слишком большим и пугающим, чтобы вписываться в подобную обстановку. Трудно представить, как он делает заметки или отвечает на вопросы профессора Холборна, и я с трудом сглатываю, а после смотрю на него. Несмотря на то, что этот кампус, так сказать, «моя территория», для него это не имеет значения. Я, как всегда, чувствую себя в ловушке страха, когда речь заходит о Мэлисе.

– Что ты здесь делаешь? – шепчу я, стараясь не привлекать к нам внимания.

– Вик навел справки о том мужике, который следил за тобой, – говорит он мне тихим голосом. – Он не имеет никакого отношения к той ночи. Просто жалкий извращенец.

Я бросаю на него взгляд в полутьме лекционного зала.

– В смысле извращенец?

– У этого засранца два обвинения в сексуальном насилии, одно в домашнем насилии и судебный запретительный приказ. Не пытался он получить от тебя никакую информацию. Просто хотел кое-чего другого.

Желудок сжимается в узел. Значит, мой преследователь не хотел расспрашивать меня о парнях или Николае… он просто хотел напасть на меня или изнасиловать. Я с трудом сглатываю, прокручивая в голове все, что произошло прошлой ночью.

Что было бы, если бы я не убежала от него? И что может случиться, если он решит снова на меня напасть?

Мэлис смотрит на меня и, словно прочитав мои мысли, пожимает плечами.

– Мы с Рэнсомом о нем позаботились.

Он произносит это так небрежно, будто говорит, что «они с Рэнсомом просто вышли купить молочка», но от его слов у меня по коже бегут миллионы мурашек. Может, я не очень хорошо знаю этих парней, но все же успела узнать гораздо больше, чем ожидала. И мне известно, что они с насилием на короткой ноге.

Они убили человека, который пытался причинить мне вред?

Не могу решить, пугает меня эта мысль или успокаивает.

– Я рада, что это никак не связано с секретом, который я храню, – шепчу я Мэлису, решив не требовать уточнений о том, как именно они о нем позаботились.

– Тебе повезло, что это никак не связано с этим секретом, – парирует Мэлис, и я понимаю, что он имеет в виду. Он совершенно ясно дал понять, что его жестокость распространится и на меня, если я предам всех их.

– Если бы я знала, что это просто случайный парень, то не стала бы вас беспокоить, – шепчу я. – Я сожалею, что вломилась.

Мэлис фыркает, и я смотрю на него краем глаза.

– Точно сожалеешь? – спрашивает он, приподнимая темную бровь.

Сначала я не понимаю, что он имеет в виду, и в замешательстве хмурюсь.

– Я видел, как расширились твои зрачки, – шепчет он. – Как долго ты стояла там и наблюдала?

Плечи напрягаются, и я чуть не задыхаюсь при следующем вдохе. За исключением того короткого момента в конце вечера, когда Рэнсом спросил об увиденном, он позволил мне притвориться, будто ничего не произошло. Я вроде как надеялась, что остальные братья поступят так же, но от Мэлиса этого ожидать, видимо, не следовало.

– Я знаю, ты завелась, – продолжает Мэлис, наклоняясь ко мне и говоря вкрадчивым голосом, от которого у меня мурашки бегут по спине. – Тебе понравилось смотреть, м-м? Как я трахаю какую-то девчонку. Ты тащилась. Неужто под этим невинным личиком скрывается страсть к вуайеризму [1]?

Я не отвечаю, но чувствую, как пылают щеки. Мне бы разозлиться на него за подобные слова, но вместо этого я чувствую реакцию своего тела. При воспоминании о том, как Мэлис прижал ту девушку к дивану и брал у нее все, что хотел, меня захлестывает возбуждение. Сердцебиение гулко отдается в голове, а каждое нервное окончание напряжено и готово откликнуться на малейшее прикосновение.

Как будто почувствовав это, Мэлис протягивает руку и кладет ее мне на бедро.

– О… – вырывается с придыханием звук, и я застываю на месте.

Блокнот раскрыт на столике передо мной, ручка зажата в руке и занесена над бумагой, но я не делаю ни единой пометки. На большом экране в передней части лекционного зала воспроизводится фильм, но все, что я ощущаю, – это тепло ладони Мэлис на моем бедре.

– Может, мне выяснить, м-м? – бормочет он. – Может, посмотреть, заводишься ли ты при мысли о том, как я ее трахаю?

Он поднимает руку выше, едва касаясь местечка между моих бедер кончиками пальцев. Я роняю ручку и хватаюсь за край стола. Когда по конечностям пробегают искры, исходящие от клитора, бедра непроизвольно дергаются вперед.

– Вели мне остановиться. – Низкий голос Мэлиса обжигает мне ухо. – Если не скажешь, солнышко, я узнаю ответ на этот вопрос.

О. Мой. Бог. Он ни за что не сделает этого… Только не в аудитории.

Но он делает.

Когда я не отвечаю и даже не качаю головой, его рука пробирается под пояс моих брюк, проскальзывает под трусики и находит клитор. Я сильно прикусываю губу, когда он обводит чувствительный бутон подушечкой грубого пальца.

– Да, – задумчиво произносит он. – Я был прав. А если бы ошибался, ты бы сейчас не была такой мокрой.

Его голос такой тихий, что слышу его только я, но проникает он прямо в мое нутро.

Я сжимаю ноги вместе, боясь, что кто-нибудь обернется и увидит, но Мэлиса, похоже, совсем не беспокоит такая возможность – он опускает руку чуть ниже, неглубоко погружая в меня два пальца. Затем вынимает их и снова подносит к клитору, надавливая и потирая его так, что меня пронзает волна горячего, интенсивного удовольствия. А потом еще одна.

Я продолжаю пытаться подавить это, дышать и сохранять бесстрастное выражение лица. Но упорство Мэлиса ужасает. Ясно, что он не успокоится, пока не добьется своего.

А хочет он, похоже, чтобы я кончила прямо здесь и сейчас.

Боже. Чтоб меня.

Я прикусываю нижнюю губу и закрываю глаза, пытаясь бороться с нахлынувшим чувством. Это оказывается ошибкой, поскольку с закрытыми глазами я живо представляю, как прошлой ночью мельком увидела член Мэлиса, и мозг тут же заполоняет мысль о том, как сильно мне бы хотелось ощутить его внутри себя.

В горле зарождается стон, и я проглатываю его, резко открывая глаза. Очередная ошибка – я смотрю на Мэлиса, а он в ответ смотрит прямо на меня.

В его темных глазах – костер, он смотрит на меня, наполовину сердито, наполовину… как-то иначе. В тусклом свете аудитории он еще больше похож на бога теней, чем обычно.

– Оглянись вокруг, – шепчет он, наклоняясь еще ближе, так что его губы почти касаются моего уха. – Никто в этом зале не знает, что ты вот-вот кончишь. Никто, кроме нас с тобой. Они не знают, какая ты, черт возьми, скользкая, там, внизу, и как ты трешься о мою руку. Они не знают, какая ты, сука, жадная девчонка.

Я качаю головой, но на самом деле даже не знаю, против чего возражаю.

Может, против всего этого. Но все же я не говорю ему остановиться.

Он зажимает мой клитор между двумя пальцами, слегка пощипывая его, и это вызывает во мне такие сильные ощущения, что у меня почти перехватывает дыхание. Я сильнее прикусываю губу, за секунду до того, как прикрыть рот рукой, чтобы не издать ни звука.

Жар во мне нарастает, становясь все острее и интенсивнее. И вдруг, совершенно внезапно, это становится невыносимо контролировать. Я не могу остановиться, и Мэлис, кажется, это понимает. Он двигает пальцами быстрее, заставляя меня приблизиться к краю.

Когда я кончаю, мне кажется, будто у меня начинается припадок или что-то в этом роде. Он охватывает все мое тело, раскаляя добела и наэлектризовывая, заставляя меня содрогаться с головы до ног. Я цепляюсь за Мэлиса, впиваясь пальцами в его мускулистое предплечье, и отчаянно пытаюсь вести себя тихо, чтобы никто не обратил на нас внимания.

Когда волны ощущений, наконец, начинают спадать, я задыхаюсь, ноздри раздуваются, и я изо всех сил стараюсь, чтобы мои отчаянные вдохи не стали слишком громкими.

Мэлис высвобождает руку и вытаскивает ее из моих джинсов.

Удерживая мой взгляд, он облизывает пальцы, один за другим, его язык практически ласкает каждый. Затем он проводит двумя пальцами по моей щеке, и немного его слюны и следов моего возбуждения остается на коже.

– Если увидишь, что кто-то еще следит за тобой, дай нам знать, – говорит он, и его тон снова становится жестким и деловым.

Не говоря больше ни слова, он встает и выходит из аудитории, а фильм продолжает идти.

Как только за ним тихо закрывается дверь, я откидываюсь на спинку стула. Сердце все еще колотится, а все тело горит, как в лихорадке.

Остальная часть лекции проходит как в тумане, и я понятия не имею, как мне удается собрать вещи и выйти из здания вместе со всеми остальными, когда она заканчивается. Ноги дрожат, и время от времени я ощущаю призрачную пульсацию между бедер, как будто отголоски оргазма все еще проходят через меня.

Выходя из здания, я моргаю от яркого солнечного света, и едва глаза привыкают к яркости после затемненной аудитории, я замечаю Колина, направляющегося по дорожке в моем направлении. Он бежит ко мне и машет рукой.

– Привет, Уиллоу. Как дела?

Мне требуется секунда, чтобы отлепить язык от неба и вспомнить, как разговаривать с нормальным человеком. Как нормальный человек.

– О, эм, я в порядке, – наконец говорю я. – Как ты?

– Неплохо. У меня пятерка по деловому администрированию, так что все супер. – Он вглядывается в меня чуть пристальнее, на его лице появляется беспокойство. – Ты в порядке? Выглядишь немного раскрасневшейся. Ты ведь не заболела, правда?

– Н-нет, мне просто жарко, – говорю я ему. – На последнем занятии было очень душно. Может, кондиционер сломался.

Во мне растет смущение, и я уверена, что краснею еще больше. Ненавижу себя за то, что Мэлис со мной сделал. Он ушел, а я все еще чувствую это.

Я просто хочу быть нормальной. Хочу, чтобы мне нравились обычные вещи. Хочу защищенности и все, что с нею связано.

Братья Воронины не олицетворяют ничего из этого. Я в ужасе, что меня тянет к ним, как мотылька тянет к пламени, которое в конечном итоге уничтожит его.

Не обращая внимания на смятение, бушующее у меня в животе, Колин улыбается.

– Я рад, что с тобой все в порядке, – говорит он. – Ты ведь придешь на вечеринку в четверг, верно?

Я киваю, пытаясь отвлечься от мыслей о Мэлисе и остальных. Вечеринки – это нормально. Студенты колледжа ходят на вечеринки и тусуются со своими друзьями, и именно это я собираюсь сделать.

– Конечно. Я буду там, – обещаю я.

21

Уиллоу

В четверг вечером я роюсь в своем гардеробе, пытаясь найти что-нибудь подходящее для вечеринки. Я никогда раньше не была на подобных мероприятиях, поэтому понятия не имею, что надевают туда люди.

– Что-то милое, но не слишком нарядное? – бормочу я себе под нос, приподнимая юбку, а затем, в конце концов, отказываюсь от нее и бросаю на кровать.

Я роюсь в ящике с нижним бельем в поисках трусиков и лифа, которые придадут мне уверенности, даже если никто их не увидит.

– Странно. Вроде же постирала те фиолетовые…

Трусов нет ни в ящике комода, ни в корзине для белья. Я вздыхаю и пожимаю плечами. Что поделать, общие прачечные. Иногда вещи остаются в сушилке, и нужно просто смириться с тем, что ты никогда их больше не увидишь.

В итоге я натягиваю черные трусики и лифчик в тон, позирую перед зеркалом, а затем закатываю глаза. Наряд выбираю простой, но элегантный: красивую юбку и рубашку с длинными рукавами, которая облегает мои формы чуть больше, чем большинство других моих рубашек. Еще она скрывает шрамы, но вроде бы я все равно выгляжу хорошо.

Этого должно быть достаточно, чтобы на одну ночь суметь притвориться обычной студенткой колледжа и забыть, что я из дерьмовой семьи с приемной матерью-проституткой, шрамами на теле, а теперь еще и тремя опасными мужчинами, которые то появляются, то исчезают из моей жизни, точно смертоносные тени.

Я просто хочу забыть обо всем этом, хотя бы ненадолго.

Я оглядываю себя в зеркале, расчесываю волосы, пока они не становятся немного волнистыми от нанесенного на них специального средства, затем поправляю макияж. Я, конечно, не какая-то там сногсшибательная супермодель, но, по-моему, выгляжу неплохо.

Пока я иду, юбка развевается вокруг лодыжек, а вырез рубашки достаточно глубокий, чтобы было видно небольшое декольте и ни одного из шрамов. Я улыбаюсь своему отражению, делаю глубокий вдох и выхожу, садясь на автобус, который отвезет меня на вечеринку.

Колин сказал, что она должна состояться в одном из домов братства прямо за кампусом. Мне нужно немного пройти от автобусной остановки, чтобы добраться туда, и я, конечно, могла бы начать беспокоиться о прогулке в одиночестве, но уже за три-четыре квартала слышу доносящиеся с вечеринки звуки музыки.

Было бы невозможно пропустить эту вечеринку или ошибиться домом. Все двери и окна открыты, играет музыка, беспорядочно мигают разноцветные огни. Люди высыпают из дома на лужайку, смеясь и выпивая. Даже снаружи видно, что дом полон людей, и когда музыка сменяется на одну из популярных поп-песен, которые постоянно звучат по радио, все, кто находится внутри, громко аплодируют.

Все это слегка ошеломляет, и мне требуется секунда, чтобы перевести дух и успокоиться, прежде чем двинуться по лужайке к двери.

– Ты сможешь, – бормочу я себе под нос. – Так все делают.

Я не хочу уходить, пока не увижу, на что похожи подобные вечеринки. Я никогда не была большой любительницей тусовок, тем более что в колледже у меня не так уж много друзей, которые могли бы меня позвать.

Так что я полна решимости извлечь из этого вечера все возможное.

Некоторое время я брожу по большому дому в одиночестве, лавируя сквозь толпы людей. Кажется, будто многие разделились на группки, и каждая развлекается по-своему. Кто-то танцует, кто-то играет в карты за столом на кухне. Два парня в одних лишь шортах проносятся мимо меня, преследуя девушку в насквозь промокшей футболке, – в руках у них водяные пистолеты, и все они смеются.

Я подхожу к накрытому столу, уставленному напитками и закусками. Не знаю, что за алкоголь в бутылках, поэтому беру стакан и наливаю в него пива, потягивая его и попутно поедая соленые крендельки.

Кто-то врезается в меня сзади, и я оборачиваюсь, замечая одну из подруг Эйприл.

Королева-сука собственной персоной стоит прямо за ней. Мы с Эйприл смотрим друг другу в глаза. На секунду на ее точеном лице появляется удивление, позже сменяясь отвращением.

– Не могу поверить, что ты и правда приперлась. – Презрение в ее голосе отчетливо слышится даже сквозь громкую музыку. – Если только ты не пришла просто за бесплатной едой. Не могла позволить себе сходить за продуктами на этой неделе?

Все ее друзья смеются над шуткой, глядя на меня так, словно я собачье дерьмо, которое налепилось на их обувь, или что-то в этом роде. Я не успеваю ответить, как вдруг кто-то обнимает меня за плечи и притягивает к себе. Я улавливаю запах пива и теплого одеколона и, повернув голову, вижу стоящего там Колина.

– Да ладно тебе, Эйприл, – отчитывает он. – Не будь такой. Мы все здесь хотим просто хорошо провести время, верно?

Эйприл фыркает и закатывает глаза, затем разворачивается на каблуках и уходит вместе со своей свитой.

– Извини за нее, – говорит Колин, убирая руку с моего плеча и поворачиваясь ко мне лицом. – Я надеялся увидеть тебя здесь сегодня.

– Ну, я же сказала, что приду, – отвечаю я ему, пытаясь выдавить улыбку. – И не беспокойся об Эйприл. Это не твоя работа – учить ее, как быть порядочным человеком.

Он со смехом откидывает голову назад.

– Черт, я так рад, что ты пришла. Я как будто целую вечность тебя не видел. Раньше мы чаще сталкивались в кампусе, но сейчас ты словно все время ускользаешь.

Меня охватывает чувство вины. В последнее время я была так поглощена другими проблемами, что даже не успевала сказать Колину больше пары слов.

– Я просто была очень занята, – уклончиво отвечаю я. – Искала работу и старалась, чтобы у меня оставалось время на домашнюю работу и все такое.

Конечно, это ложь, но я ни за что не смогу рассказать ему о парнях и хаосе, который они привнесли в мою жизнь.

– Не переживай, – говорит Колин. Он улыбается, и от этого его лицо светлеет. – Ты серьезная девушка. Вечно занятая. Мне нравится это в тебе.

Щеки слегка краснеют, и я поднимаю руку, неловко заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

– Спасибо. Но, похоже, это делает меня вроде как скучной.

– Скучной? – возражает он, качая головой. – Ни за что. Ты типа… загадочная. Всегда так сосредоточена на том, что делаешь. От этого мне хочется узнать, что происходит в твоей голове.

– Ничего особенно интересного, правда.

– Не верю. Ни на секунду. – Он подмигивает мне, затем бросает взгляд на столик позади меня. – Давай я принесу тебе что-нибудь выпить.

В руке я все еще держу стакан, но не собираюсь отказываться от предложения Колина. Пока он смешивает для нас коктейли, я допиваю дерьмовое пиво, ощущая кислый привкус во рту. К тому времени, как я нахожу, куда поставить пластиковый стаканчик, Колин уже поворачивается ко мне с другим напитком в руке. Он намного вкуснее пива, шипучий и сладкий, с легким привкусом алкоголя.

Друг Колина кивает ему в знак приветствия, когда проходит мимо. Колин кивает в ответ, но не отходит от меня ни на шаг. Остальная часть вечеринки проходит шумно и хаотично, хотя мне кажется, будто мы с ним в своем маленьком, укромном уголке, отдаленным от гула тусовки. Покачиваем головами в такт музыке. Я расслабляюсь, не знаю благодаря чему – алкоголю или атмосфере. Невроз пропадает. Колин приносит мне еще один напиток, когда я допиваю первый, и непринужденно болтает со мной обо всем на свете, от моей любимой песни до любимого блюда.

– Спагетти, – отвечаю я ему. – Или просто паста с соусом. Универсальное блюдо, всегда можно съесть на следующий день.

– Да, понимаю, – соглашается он. – В центре города есть отличный итальянский ресторанчик, там готовят такие огромные фаршированные ракушки. «Кухня Анджелины». Ты там бывала?

Я качаю головой, прекрасно понимая, что подобное заведение, вероятно, мне не по карману. По тому, как Колин одевается и держится, становится ясно, что ему никогда в жизни не приходилось беспокоиться о деньгах.

– Может, однажды возьму тебя с собой, – говорит он, снова улыбаясь мне. – Уверен, тебе бы там понравилось.

– Я бы с удовольствием, – отвечаю я, застенчиво улыбаясь.

Я допиваю третий стакан, и он ведет меня в центр зала, где танцует куча людей. Хотя танцорша из меня так себе, я просто двигаюсь в такт в своей манере, не давая стыду меня остановить. Колин кружит меня, и я ловлю себя на том, что смеюсь – просто и легко.

У меня немного кружится голова, отчасти из-за танца, отчасти из-за алкоголя. Я пью нечасто, поэтому эти три напитка подействовали на меня сильнее, чем, вероятно, подействовали бы на кого-то другого. Я слегка спотыкаюсь, пока Колин выводит меня с танцпола, поддерживая и притягивая чуть ближе к своему телу.

– Хочешь уйти отсюда? – спрашивает он через некоторое время. Ему приходится наклониться ближе, чтобы я могла слышать его сквозь музыку, и я чувствую его дыхание у своего уха.

– Да! – киваю я.

Так ведь поступают девушки на вечеринках? Идут в тихие места с парнями, которые им нравятся? Тусовка оказалась веселее, чем я ожидала, и я хочу как можно дольше наслаждаться ощущением беззаботности и невесомости. Притворяться, будто жизнь на самом деле простая и незамысловатая.

Мы выходим из здания братства на лужайку. Она усеяна стаканами, мусором и людьми, но Колин не обращает на них никакого внимания. Кажется, будто он смотрит лишь на меня. Он обнимает меня за плечи, пока мы идем по дороге, и я не боюсь темной улицы, потому что он рядом, а эффект алкоголя ощущается до странного приятно.

Через несколько минут мы выходим на площадку, похожую на поле для гольфа. Лужайки хорошо подстрижены, фонари светят красиво, и вокруг никого.

После шумной вечеринки приятно побыть в тишине.

– Здесь красиво, – бормочу я, оглядываясь по сторонам.

– Ага. Я люблю сюда приходить, когда хочу проветрить голову. После наступления темноты здесь никогда никого не бывает.

– Наверное, приятно иметь это место в своем распоряжении.

Он ухмыляется.

– Ну что ж, теперь я делюсь им с тобой. Ты знаешь, Уиллоу… Ты мне уже давно нравишься.

Я краснею, удивленная тем, что слышу. Он всегда был дружелюбным и, может, немного кокетливым, но я думала, что он со всеми такой. Я жду, что от его признания у меня в груди поднимется волна возбуждения или в животе запорхают бабочки, но они так и не появляются.

Колин симпатичный и определенно один из самых популярных парней в кампусе, но мое тело реагирует на его присутствие не так, как на Рэнсома, Мэлиса или даже Виктора.

Нет. Нельзя думать о них.

Размышления о братьях Ворониных вызывают у меня раздражение, и я выкидываю их из своих мыслей, не желая, чтобы они там вообще были.

Я хочу этого. Хочу нормального. Хочу красивого, подтянутого парня, который стоит здесь и говорит, что я ему нравлюсь.

Поэтому, когда Колин наклоняется и целует меня, я ему позволяю.

Его губы теплые и уверенные, но между нами по-прежнему нет искры. Никакого электрического импульса желания. Я закрываю глаза и пытаюсь погрузиться в процесс, целуя его в ответ и прижимаясь к нему сильнее. Он тихо стонет у моих губ, и когда я чувствую настойчивое прикосновение кончика его языка, впускаю его.

И это ощущается… неплохо. Даже приятно, немного слюняво, наверное. Не могу сказать, хорошо ли Колин целуется, но потом его руки начинают блуждать вверх и вниз по моей спине, и вдруг крепко обхватывают мою задницу. Я вздрагиваю от неожиданности, но он притягивает меня еще ближе, слегка прижимаясь телом. Его губы терзают мои еще настойчивее, он практически засовывает язык мне в горло.

Это заставляет мое сердце биться чаще, но не в хорошем смысле. Он задирает юбку, просовывая руку под ткань, и я упираюсь ладонями в его грудь.

– Нет, – выдыхаю я. – Прости, я не хочу…

– Ну же, детка, – бормочет он, не останавливаясь. – Еще немного. Я думал об этом весь вечер.

Его неугомонная рука шарит у меня между ног, и я сильнее толкаю его в грудь, наконец-то отрывая себя от него. Колин секунду моргает, ошеломленный тем, что я отстранилась. Затем хмурится.

– Какого черта, Уиллоу? – огрызается он. – Ты не можешь просто дразнить меня всю ночь, а потом отступить в последнюю гребаную секунду.

– Ч-что? – от шока заикаюсь я.

– Я слышал, ты девственница, – говорит он, притягивая меня обратно к себе и обнимая, а после оставляя на моей шее небрежные поцелуи. – Я никогда раньше не трахал девственницу. Хочу узнать, так ли это хорошо, как все говорят. Давай, детка. Это беспроигрышный вариант. Дай мне трахнуть тебя, и я сделаю тебя популярнее Эйприл.

Я отшатываюсь, будто он дал мне пощечину, и в животе скручивается тошнотворное чувство.

– Т-ты…

– Ты, сука, должна умолять меня трахнуть тебя, – продолжает он, обдавая мою кожу горячим дыханием. – Не сопротивляйся. Поверь мне, крошка. Я не хочу тебя оскорбить, но лучшего предложения ты никогда не получишь.

Сердце больно сжимается, на глаза наворачиваются слезы.

Так вот оно что.

Вот почему он обращал на меня внимание все это время. Потому что хотел девственницу, считал меня жалкой, отчаявшейся, готовой на все.

Он пытается поцеловать меня, но я поворачиваю голову так, что его губы оказываются на моей щеке. Его это не останавливает – он проводит по ней языком. Руки дергают мою одежду, пытаясь снять или забраться под нее, и я начинаю сопротивляться яростнее. Мною завладевают страх и гнев.

– Нет! – кричу я. – Оставь меня в покое!

– Заткнись на хрен, – бормочет Колин. – Тебе понравится. Обещаю. Я мог бы уйти с той вечеринки с любой девушкой, но выбрал тебя. Не будь такой неблагодарной.

Он крупнее меня, и хотя мне удается вывернуться из его хватки настолько, чтобы развернуться и отстраниться на полшага, он снова притягивает меня к себе, прижимая к своему телу, и мы неуклюже падаем на землю. Колин ставит меня на колени, и я чувствую, как он прижимается ко мне сзади, трется о мою задницу.

– Вот так, – бормочет он. – Теперь все правильно.

Меня охватывает паника, и когда он целует меня в шею, я двигаюсь назад, выворачиваюсь и сильно бью его локтем в лицо. Когда локоть сталкивается с его носом, чувствую хруст кости, и Колин издает резкий вопль. Я отползаю в сторону, пока он в растерянности, спотыкаюсь о юбку, пытаясь встать, но он снова хватает меня, не давая подняться на ноги. Когда я оглядываюсь, у него на лице кровь, а в глазах ярость.

– Какого хрена? Ты, сука!

Он снова тянет меня вниз, и я поскальзываюсь на мокрой траве, падая на спину. Чувствую, как голова ударяется обо что-то твердое, и перед глазами вспыхивает боль. На секунду все погружается во тьму, тошнота подкатывает к горлу.

Когда ко мне возвращается зрение, надо мной стоит Колин. Его лицо в крови, а одежда в пятнах от травы. Он отступает и пинает меня в бок, а затем плюет прямо на траву рядом с моей головой.

– Тупая шлюха, – бормочет он. – Ты, мать твою, не стоишь таких усилий.

Он украдкой оглядывается по сторонам, словно боится, что кто-то мог услышать нашу перепалку и прийти разбираться. Затем еще раз пристально смотрит на меня сверху вниз и быстро уходит прочь, оставляя меня распростертой на поле для гольфа.

Я пытаюсь подняться на ноги, но весь мир, кажется, кренится в сторону, волна головокружения накатывает на меня с такой силой, что я издаю жалобный стон. У меня болит голова и бок в том месте, куда он меня пнул.

Я ощущаю каждый из тех напитков, что выпила ранее, и их слишком много. Они смешиваются с болью в голове, заставляя темные пятна плясать у меня перед глазами каждый раз, когда я моргаю. Перед глазами – водоворот, поэтому я крепко зажмуриваюсь, сворачиваюсь в клубок и проглатываю кислый привкус в горле.

Я знаю, что мне нужно встать, но я слишком устала. Мое тело кажется таким тяжелым.

Сознание начинает ускользать, и я понятия не имею, сколько проходит времени. В какой-то момент я смутно осознаю шипящий звук, раздающийся где-то вокруг меня, и мне на лицо и тело вдруг брызгает что-то мокрое. Через некоторое время меня охватывает оцепенение, и я почти ничего не чувствую.

Затем надо мной раздается грубый голос, произносящий проклятия, и внезапно меня подхватывают сильные руки.

22

Мэлис

Я беру Уиллоу на руки, чувствуя, как влага от ее одежды проникает в мою.

Она кажется такой маленькой и хрупкой, что я мог бы запросто переломить ее пополам, как тростинку, если бы слишком сильно дунул на нее, пока несу. Она прижимается ко мне, цепляясь, как за спасательный круг, и что-то у меня в груди странно сжимается.

Она без сознания. Если бы она реально знала, кто перед ней, то не была бы такой. Не обращалась бы ко мне за утешением. Я таким дерьмом не страдаю.

Я стискиваю зубы, борясь с гневом внутри себя, и шагаю прочь через лужайку. Трава мокрая и скользкая, но я добираюсь до машины, каким-то чудом не надорвав себе задницу.

Гребаная удача, что Виктор услышал, как она разговаривала сама с собой в квартире об этой гребаной вечеринке братства. Оттуда было легко найти конкретное место. И, как мы часто делаем, я пошел проведать ее. Когда я приехал, ее не было в доме, и Вику удалось с помощью камер, установленных в округе, отследить ее до поля для гольфа.

А теперь посмотрите на нее.

Я опускаю взгляд и замечаю небольшой порез возле ее правого глаза и темные круги из-за переохлаждения. Пока она лежала без сознания на поле для гольфа, включились разбрызгиватели, и она, черт возьми, промокла насквозь.

Какого хрена случилось?

Из-за бледности ее кожи круги под глазами выделяются еще больше, и это жестко меня бесит. Я рывком открываю дверцу машины и сажаю ее внутрь.

Как только пристегиваю ее, сажусь на водительское сиденье и завожу двигатель, направляясь обратно к ее квартире. Приходится порыться в маленьком кармашке на ее юбке, чтобы найти ключи. Мне удается поднять ее по лестнице и довести до двери квартиры.

По дороге она немного приходит в себя, сонно моргает и оглядывается по сторонам, как будто пытается понять, где находится. К тому времени, как я завожу нас внутрь, она уже полностью пришла в себя.

Уиллоу сильно дрожит, ее кожа кажется холодной и липкой. И я решаю это исправить. Направляюсь прямо в ванную. Заталкиваю ее в душевую кабину и включаю воду. Жду, пока вода нагреется до нужной температуры, затем направляю на нее насадку для душа.

Ее тело слегка вздрагивает от неожиданности, руки обхватывают живот. Она стоит под струями, как мокрый котенок, уставившись на плитку перед собой. Она выглядит так, будто у нее гребаный шок или типа того, но через некоторое время дрожь проходит. Я позволяю ей согреться, прежде чем выключить воду.

Затем с тихим ворчанием вытаскиваю ее из кабины и начинаю снимать с нее грязную, порванную одежду.

Оказавшись передо мной обнаженной, Уиллоу снова начинает дрожать и пытается прикрыться, отворачиваясь от меня. Когда она это делает, я замечаю, что значительная часть ее тела покрыта толстыми шрамами. Возможно, это следы ожогов.

Когда она замечает, что я смотрю на нее, ее щеки вспыхивают, и я закатываю глаза.

– Да забей ты уже на хрен, – бормочу я, все еще злясь. На нее, на весь мир. На все. – Как голова?

Тонкие мышцы ее горла напрягаются, она сглатывает, а после протягивает руку, чтобы дотронуться до затылка, а затем до пореза у глаза.

– Нормально. Больно, но… не так сильно, как раньше. И мир больше не кружится.

– Хорошо.

Схватив с ближайшего крючка видавшее виды полотенце, я грубо провожу им вверх-вниз по ее телу. И Уиллоу снова не сопротивляется. Да уж, она определенно в шоке от того, что с ней произошло.

Как только она почти высохла, я оборачиваю ее полотенцем и жду, станет ли она двигаться. Уиллоу стоит на месте, и я тихо чертыхаюсь, снова подхватываю ее на руки, несу в спальню и укладываю на кровать.

Я натягиваю на нее одеяло, и, когда она устраивается под ним поудобнее, ее дрожь замедляется, а затем и вовсе прекращается. Затуманенность из глаз уходит, и она наконец смотрит на меня. Теперь, когда глаза прояснились, я вижу в их выражении нечто похожее на стыд и страх.

– Как ты меня нашел? – шепчет она.

Я не отвечаю на этот вопрос, позволяя ей самой прийти к выводам.

– Что, твою мать, случилось?

Уиллоу качает головой, плотнее закутываясь в одеяло.

Чтоб тебя. Она всегда такая чертовски упрямая, это жутко бесит. Руки сжимаются в кулаки, и я смотрю на нее сверху вниз, почти желая встряхнуть ее, чтобы получить хоть какие-то ответы.

– Уиллоу, скажи, что на хрен произошло. Какого хрена я нашел тебя вырубившейся на поле для гольфа посреди ночи?

– Я не хочу об этом говорить, – шепчет она.

– А мне насрать, что ты там хочешь или нет, – огрызаюсь я. – Ты расскажешь мне, солнышко, и если мне придется спрашивать снова, ты пожалеешь об этом.

Либо она действительно верит моей угрозе, либо слишком устала, чтобы спорить, потому что она закрывает глаза и наконец дает мне то, что я хочу.

– Кое-кто напал на меня. Один парень из школы захотел «девственную киску» и подумал, что я с радостью предоставлю ему ее.

Когда она это говорит, в ее голосе звучит горечь, а из уголка глаза вытекает слеза.

– Кто? – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – Мне нужно гребаное имя. Кто тебя обидел?

– Мэлис, просто оставь это. – Она отворачивается. – Все не так серьезно.

Я беру ее за подбородок большим и указательным пальцами, наклоняя ее голову к себе, и нависаю над ней.

– Не серьезно? Ты могла умереть от переохлаждения.

Глаза Уиллоу распахиваются, в их мягкой карей глубине еще больше слез.

– Да какая вообще разница? – шепчет она. – Парень, который это сделал, не имеет никакого отношения к Николаю, так что это не твоя проблема. Это не твое дело, ясно?

– Это мое гребаное дело. Потому что ты – мое дело.

Это заставляет ее замолчать. Ее рот слегка приоткрывается от удивления. Затем Уиллоу снова качает головой, и в выражении ее лица появляется нечто глубоко уязвимое.

– Нет, неправда, – тихо произносит она. – Я никто. Я ничье дело.

Похоже, она говорит серьезно. Видимо, привыкла к тому, что ее используют и недооценивают. Привыкла не придавать себе значения.

Ее уязвимая сторона почему-то трогает меня.

Не знаю, что это за хрень, но я так сильно сжимаю челюсти, что зубы скрежещут друг о друга. Это чувство заставляет жестокого зверя, живущего у меня в груди, царапаться о стенки грудной клетки и рычать, требуя выхода. Протянув руку, я прижимаю пальцы к порезу у нее под глазом.

– Ты ошибаешься, – ворчу я. – Вот это? Мое дело. – Рука движется к другому небольшому синяку у нее на шее, темно-розовому пятну, скорее всего появившемуся от нажатия большого пальца. – Это? Мое дело. – Я веду ниже, к царапине на ее груди, чуть выше того места, где она обернута полотенцем. – И это тоже.

Уиллоу делает глубокий вдох, ее грудь приподнимается навстречу моим пальцам, и я немного опускаю лицо. Мы смотрим друг на друга, и мой голос становится еще тверже.

– Кто-то причиняет тебе боль? Кто-то прикасается к тебе? Это мое гребаное дело.

Из горла Уиллоу вырывается тихий стон, губы приоткрываются. Зверь внутри меня рычит от этого зрелища, жаждущий секса, насилия или того и другого сразу. Она слегка приподнимает голову с подушки, приближая свое лицо к моему, и что-то просто щелкает.

Наши губы встречаются, и я жадно целую ее. Во мне бушуют ярость и едва сдерживаемое желание. У нее вырывается тихий вздох, и я проглатываю его. Инстинкт берет верх – я балансирую на одной руке, позволяя другой скользить по ее телу. Провожу ладонью по ее грудной клетке, грубо хватая ее за сиськи через полотенце, и издаю стон ей в рот, когда чувствую, как бугорки ее сосков становятся тверже.

Уиллоу стонет тихо, с придыханием. Она выгибает спину, прижимаясь еще теснее, и я тону в аромате ее возбуждения и ее собственного естественного аромата.

Он легкий и цветочный, с небольшим оттенком чего-то более резкого и темного. Ее желания.

Это невозможно игнорировать.

Проклятье, мне нужно знать, какая она на вкус.

С того самого дня, как я пришел в ее аудиторию, я не могу выбросить из головы ее гребаный вкус. Мне нужно знать, как она ощущается, когда ее соки не смешаны с привкусом моей собственной кожи. Это как наркота, и я хочу получить ее в чистом виде.

Когда я с рычанием отстраняюсь, Уиллоу задыхается. Ее щеки раскраснелись, а губы в ссадинах от поцелуев. Она выглядит так, будто уже кончила, а я только начал.

Повинуясь зову дикого инстинкта, который подталкивает меня вперед, я двигаюсь вниз по ее телу, хватаю ее за лодыжки и тяну вниз по кровати, пока ее ноги, согнутые в коленях, не свешиваются с края. Теперь она там, где я хочу. Я срываю полотенце, в которое только что завернул ее, и бросаю его на пол.

Уиллоу ахает, и я рад, что ранее не стал утруждать себя попытками надеть на нее трусики. Так легче разглядеть ее киску, красивую, розовую и уже начинающую становиться влажной.

Она делает движение, как будто собирается прикрыться, но я опережаю ее, хватаю за бедра и развожу их в стороны. От этого у нее перехватывает дыхание. Я смотрю на нее снизу вверх, опускаясь на колени между ее ног.

– Он трогал тебя здесь, солнышко?

Уиллоу прикусывает губу, ее грудь вздымается, пока она смотрит на меня поверх линии своего обнаженного тела.

– Нет. Немного. Он пытался, но…

Ее слова словно бензин, подлитый на пламя моей ярости, и в голове тут же проносится каскад жестоких мыслей. Когда я снова заговариваю, мой голос словно наждачная бумага.

– Он заплатит за это. Ему не следовало этого делать. Хочешь, поцелую, и все пройдет?

Звук, который она издает, когда слышит мой вопрос, посылает импульс прямо в член, заставляя его дергаться в тугих штанах. Я вижу, как сжимается ее киска, вижу маленькую струйку влаги, которая вытекает из ее узкой дырочки.

Она молчит, но когда я снова перевожу взгляд на ее лицо, ее подбородок опускается вниз, а нижняя губа плотно зажата между зубами. Этого достаточно, чтобы разорвать цепь, сдерживающую моего зверя.

Крепко держа ее за бедра, я зарываюсь лицом между ее ног и начинаю вылизывать. Сначала двигаюсь медленно, проводя языком по складочкам от клитора вниз ко входу во влагалище.

Но этого недостаточно.

Пальцы впиваются в бедра Уиллоу, удерживая ее раскрытой, и я начинаю лизать быстрее. Грубая текстура ее шрамов ощущается под моими пальцами по-другому, и я провожу по ним большими пальцами, задаваясь вопросом, чувствует ли она их так же, или нет.

Я надеюсь, она чувствует. Я хочу, чтобы она все почувствовала.

Я будто умираю с голоду, ужас как изголодался по ней. Вкус ее киски наполняет мой рот, а ее густой аромат щекочет горло, но этого все равно недостаточно. Мне, черт возьми, нужно больше. Нужно все.

Я погружаю язык в ее влагалище, наслаждаясь ее влажностью. Уиллоу извивается напротив моего лица, и я стискиваю ее крепче, лаская и заставляя стонать.

– Да, солнышко, – бормочу я приглушенным голосом. – Давай, покричи.

Каждое движение моего языка заставляет ее вскрикивать, и эти крики становятся все громче и громче по мере того, как я продолжаю двигаться, то трахая ее языком, то облизывая ее клитор.

Когда моя голова оказалась у нее между ног, во мне проснулось нечто совершенно первобытное. Я ни с кем не трахался с той ночи, когда она пришла к нам домой. Слишком большой перерыв, не как обычно. Но я никого не хотел. Все, что я мог представить, когда находился рядом с девушкой, – это копна мягких светлых волос, миниатюрное личико с тонкими чертами, большими глазами и полными губами.

Ее шрамы только украшают ее, делают чертовски великолепной. Я никогда раньше не видел подобную девушку.

– Мэлис, – выдыхает Уиллоу, резко дергаясь на кровати.

Что-то в том, как она произносит мое имя, отчаянное и нуждающееся, заставляет меня чувствовать себя диким. Я, черт возьми, почти слетаю с катушек от желания, пронзающего мое тело.

Я ласкаю ее киску, жестко и быстро, и не проходит и пары минут, как она начинает дрожать, и с ее мягких губ срывается целый хор стенаний.

– О боже. Господи, пожалуйста! Я…

Я не останавливаюсь, пока она не оказывается на грани, а ее пронзительные крики не достигают крещендо. Она пытается вырваться из моей крепкой хватки, но я удерживаю ее, не выпуская изо рта ее клитор, пока она тащится от этого чувства. Когда Уиллоу начинает всерьез пытаться отстраниться от меня, я, наконец, сдаюсь, отпускаю ее и перегибаюсь через кровать, нависая над ней.

Член ноет в штанах, плотно прижатый к ширинке и отчаянно мечтающий освободиться. Я умираю от желания погрузиться в ее влажное тепло, которым я только что пировал, будто в последний раз. Я хочу оттрахать ее так, что она станет умолять меня повторять это снова и снова.

Но я этого не делаю.

Вместо этого беру ее за подбородок и смотрю ей в глаза.

– Назови мне его гребаное имя, Уиллоу, – говорю я, возвращаясь к нашему предыдущему разговору, словно нас ничего и не прерывало.

Она выглядит ошеломленной и взвинченной, но совсем не так, как раньше. Ее зрачки расширились, а вместо мертвенной бледности на щеках появился румянец. Кажется, ее мозгу требуется секунда, чтобы осознать внезапное переключение темы, и, прежде чем это происходит, с ее губ срываются слова.

– Колин, – шепчет она. – Это был Колин Деври́.

Колин Деври́́.

Не говоря ни слова, я поднимаюсь с кровати и направляюсь к двери, оставляя Уиллоу распростертой на кровати. Ее вкус все еще ощущается на языке, а аромат оккупирует органы чувств, но я говорю себе, что это ничего не значит. Единственная причина, по которой я набросился на нее, – это попытка сломить ее сопротивление и заставить сказать мне правду.

Но выходя из ее квартиры, я знаю, – это ложь.

23

Уиллоу

Я лежу в постели, полностью обнаженная, нижняя часть моего тела свисает с края матраса. Киска все еще сжимается, а клитор пульсирует.

Входная дверь за Мэлисом захлопывается, и я забираюсь обратно на матрас, зарываюсь под одеяло и переворачиваюсь на бок. Меня переполняют эмоции. В голове начинает слегка стучать, и я чувствую себя жутко вымотанной.

Без понятия, что он собирается делать, но какая-то часть меня чувствует, что я должна помешать ему сотворить задуманное. Хотя я вроде как не могу заставить себя пошевелиться. Усталость наконец берет свое.

Его просто невозможно понять. Перепады настроения этого мужчины настолько хаотичны, что полностью выбивают из колеи. Я будто нахожусь в душе, где горячая вода мгновенно переключается с холодной на горячую. Мэлис ведь возненавидел меня с первой секунды. Он не раз угрожал убить меня, но все же он и его братья столько раз вставали на мою защиту.

Зачем он это делает?

И почему я позволяю ему переступать границы дозволенного? Почему мое тело так сильно жаждет его? Жаждет их всех?

Может… может, я та самая чокнутая извращенка, какой никогда не хотела быть. Может, я ненормальная, не из тех, кого привлекают нормальные парни.

Вместо этого я жажду монстров.

«Колин тоже был монстром, – шепчет голос в моей голове. – Он просто пытался это скрыть. По крайней мере, эта троица – монстры, не прячущие своих личин».

* * *

После ухода Мэлиса я целую вечность не могла заснуть, а поскольку вечеринка состоялась в четверг вечером, на следующее утро у меня занятия. В стандартное время звонит будильник, и я едва вытаскиваю себя из постели, чувствуя похмелье не только от выпитого, но еще и от всего остального.

Лицо опухло от недостатка отдыха, под глазом уже начал появляться синяк, а на затылке – шишка, но я не останусь дома. Я не допущу отставаний в учебе из-за поступка Колина.

Проведя довольно много времени перед зеркалом, замазывая синяки и накладывая немного консилера под опухшие глаза, я собираю волосы в растрепанный хвост и тороплюсь успеть на автобус вовремя. Все, что мне нужно сделать, это не высовываться и попытаться пережить этот день, а еще надеяться, что не увижу его.

Направляясь на первое занятие, я прохожу мимо группы студентов – они стоят тесной группой и разговаривают приглушенными голосами. Я даже не слушаю их, пока они не произносят имя Колина. Сердце замирает, и я замедляю шаги, чтобы прислушаться.

– Дичь какая-то, – говорит один из них, качая головой. – На него напали прошлой ночью. Он в больнице.

– Что случилось? – спрашивает девушка с ужасом в голосе.

– Кто-то ограбил его, наверное? – отвечает первый парень. – Ему здорово надрали задницу. Я слышал, у него сломаны все пальцы на обеих руках.

У меня скручивает живот. Ведь я знаю, что с ним случилось. Я знаю, кто это сделал, и это был не просто какой-то случайный грабитель.

Я почти совсем останавливаюсь, подслушивая их, и тут одна из девушек оборачивается и видит, что я стою неподалеку. Я узнаю в ней одну из подружек Эйприл. Она бросает на меня недружелюбный взгляд.

– Эй, Уиллоу. Разве не ты вчера с вечеринки с Колином ушла? – спрашивает она.

Сердце учащенно бьется от такого намека. Не думаю, что кто-то видел нас вместе на поле для гольфа, поэтому никто не знает, что произошло – ни тогда, ни после, – но все студенты вокруг нее поворачиваются и с интересом смотрят на меня, ожидая ответа.

– Эм, да, – отвечаю я, кивая. – Но мы быстро разошлись. Даже не знаю, куда он пошел после этого.

Девушка выглядит подозрительной, и вся компания смотрит на меня как на что-то отвратительное. Похоже, теперь я им не нравлюсь еще больше, если такое вообще возможно. Они будто подозревают, что я имею какое-то отношение к нападению на Колина.

Я пытаюсь не обращать на них внимания, отворачиваюсь и продолжаю идти, но внутри у меня все переворачивается. Особенно, когда я вспоминаю вчерашний вечер, когда Мэлис ушел, а я даже не попыталась его остановить.

На подобный исход надеялась какая-то часть меня? То есть я такая? Та, кто хочет жестокого возмездия любому, кто причинит мне боль?

С другой стороны, Колин такой же, как тот парень с остановки, который преследовал меня и хотел изнасиловать. Если бы у него был шанс, он забрал бы у меня все, что мог. Так что действительно ли мне стоит испытывать к ним жалость?

К концу второй пары стук в голове начинает утихать, и к моменту, когда я выхожу с третьего занятия, я снова чувствую себя человеком. Пока иду по кампусу, замечаю рядом с собой тень. Как и раньше, когда ко мне в аудиторию заявился Мэлис, я знаю, кто это, еще до того, как он заговаривает.

Я оборачиваюсь, и, конечно же, это Рэнсом.

Он засовывает руки в карманы и бросает на меня взгляд, отмечая синяки на моем лице.

– Как ты держишься? – спрашивает он. – После прошлой ночи.

Значит, он в курсе.

– Я в порядке, – отвечаю я. – Утром немного болела голова, но сейчас уже лучше. – Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы подслушать. Вокруг безлюдно, но я все равно понижаю голос. – Мэлису не следовало вмешиваться.

Рэнсом качает головой, бронзовые пряди его волос сверкают на солнце.

– Конечно, следовало.

– Почему?

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает какая-то эмоция, которую я не могу опознать.

– Потому что ты – наша ответственность. А мы не позволяем ранить тех, кто принадлежит нам.

Это напоминает мне о том, что сказал Мэлис прошлой ночью, когда прикасался к синякам и порезам на моей коже.

Наше дело.

Наша ответственность.

Наша.

Конечно, подвергаться угрозам и шантажу было отвратительно, но я, по крайней мере, понимала это. Я понимала, что они пытаются использовать меня в своих целях, рассматривая меня как инструмент, которым можно манипулировать или от которого можно избавиться по мере необходимости. Но этого я не понимаю. И сейчас мне становится еще страшнее, чем когда Мэлис приставил пистолет к моей голове.

Прежде чем я успеваю открыть рот, Рэнсом проводит пальцами по моей ушибленной щеке, запечатлевает на ней поцелуй, а затем отступает на шаг.

– Береги себя, хорошо, ангел?

Он слегка кивает мне, прежде чем повернуться и уйти.

Я смотрю ему вслед, сдвинув брови так сильно, что становится больно. Он сворачивает за угол по дорожке, пересекающей кампус, вероятно, направляясь туда, где оставил свой мотоцикл, и когда он исчезает из виду, я открываю рот, как будто собираюсь окликнуть его.

Но нет. Вместо этого я чихаю.

24

Уиллоу

Остаток пятницы и всю субботу до воскресенья я провожу в постели, мучаясь с простудой, которую подхватила, пока лежала без сознания на поле для гольфа, мокрая и замерзающая.

В воскресенье я все еще лежу, свернувшись калачиком, окруженная беспорядком, вызванным болезнью. По всей комнате разбросаны салфетки, которые не попали в мусорное ведро. Я была слишком измучена, чтобы встать и выбросить их, так что они просто валяются на полу.

Сейчас я чувствую себя намного лучше, простуда начинает отступать, но я все еще не хочу вставать с постели.

И по-прежнему не могу прийти в себя от действий Мэлиса и слов Рэнсома.

Как это произошло? Что это вообще значит?

Я поняла, что влипла по уши, когда они начали преследовать меня после увиденного мною в борделе. Но это совсем другое, и я в полном замешательстве. Я не понимаю их одержимости мной.

Почему я?

Как я уже говорила Мэлису, во мне нет ничего особенного.

Я откидываюсь на подушки и тихо вздыхаю. Странное чувство – думать, что раньше моя жизнь была проще, когда я почти каждую ночь работала в стриптиз-клубе и изо всех сил старалась удержаться на плаву, кое-как управляясь со счетами и учебными заданиями, но да, раньше было проще. По крайней мере, тогда голова не была переполнена сложными чувствами, как сейчас.

Свернувшись калачиком под одеялами, я натягиваю их на голову, чтобы заслониться от вечернего света, и еще глубже забираюсь в маленькое гнездышко, которое соорудила. И только начинаю снова засыпать, как слышу тихий звук в гостиной. Кажется, кто-то открывает дверь в мою квартиру. Я резко сажусь. Сердце бешено колотится.

В гостиной раздаются шаги, а затем в дверях моей спальни появляется Виктор, оглядывающий комнату с выражением отвращения на лице.

– Что за хрень? – вскрикиваю я, отползая к спинке кровати.

Я и так на взводе от всего, что творят эти парни, так еще и не знаю, зачем он здесь, и что собирается делать. Мэлис даже в хорошие дни непредсказуем, но Виктор – это что-то с чем-то. Предугадать его поведение просто невозможно. В последний раз, когда я его видела, он стоял у меня за спиной и шептал на ухо всякое, пока мы оба наблюдали, как его брат трахает какую-то женщину.

Я жду одну напряженную секунду, затаив дыхание, ожидая, что он что-то скажет или сделает. Но когда он, наконец, шевелится, то чертовски удивляет меня.

Войдя в комнату, он начинает… убираться.

В его руках пакет для мусора, он открывает его, несколько раз встряхивает, а после начинает собирать с пола салфетки и другие предметы.

– Эм, – с трудом выдыхаю я, ошеломленно моргая. – Что ты делаешь?

– Убираюсь, – коротко отвечает он, как будто все очевидно. Думаю, так оно и есть, но это нисколько не отменяет того шока, который я испытываю в данный момент.

– Ну ладно… – медленно произношу я, наблюдая, как он достает пластиковый пакет из моего маленького мусорного ведра и бросает его в большой пакет, который держит в руках. Он корчит рожу, глядя на маленькую металлическую корзину для мусора, и бормочет что-то, чего я не могу расслышать.

Когда кажется, что он не собирается больше ничего объяснять, я вздыхаю и слегка подначиваю его.

– Виктор, зачем ты убираешься в моей комнате?

– Потому что я устал на это смотреть. Здесь всегда был беспорядок, но это уже слишком.

Он переступает через кучу грязной одежды на полу, и на секунду я начинаю беспокоиться, что он собирается схватить и выбросить и ее тоже. Затем до меня доходит весь смысл его слов, и я сажусь прямее.

– Подожди, – выпаливаю я. – Что значит, ты устал на это смотреть?

Мэлис уже дважды врывался в мою квартиру, но Виктор никогда раньше здесь не был.

По крайней мере… Я так думала.

Это может означать только одно – он каким-то образом наблюдал за мной, пока я была в квартире, а не только за ее пределами.

Я уже знала, что он и его братья преследуют меня, но мысль о том, что Виктор может наблюдать за мной в моем собственном доме, пугает. Сердцебиение ускоряется. Я смотрю на него, ожидая, что он что-нибудь скажет. Но он молчит, и я срываюсь.

– Ты что, шпионил за мной? – раздраженно вопрошаю я.

Он просто смотрит на меня, его голубые глаза холодны и бесстрастны. Но он не отрицает обвинений, и это единственное подтверждение, которое мне нужно. У меня скручивает живот, хотя по каким-то причинам новое открытие удивляет меня не так сильно, как должно. Во всяком случае, это многое объясняет. Например, почему эти парни так много знают обо мне. Или как Мэлис узнал, где меня найти в четверг вечером.

Это заставляет меня вылезти из постели. Я шмыгаю носом, вытираю его и смотрю на Виктора.

– Что это? Камеры? Ты ведь хорошо разбираешься в компьютерах, верно? Мэлис сказал, что ты можешь взломать записи с камер наблюдения, чтобы найти того парня, который преследовал меня. Ты явно много знаешь о слежке. Покажи мне, где они.

Мы долго смотрим друг на друга в молчаливом противостоянии. Затем он слегка пожимает одним плечом.

– Ладно. – Он подходит к окну и указывает на место вдоль внешнего края подоконника. – Вот здесь одна. – Затем он выходит в коридор, указывая на художественную гравюру в рамке, которая висит у меня на стене. – И здесь.

После этого мы обходим квартиру, останавливаясь в каждой комнате, кроме ванной. Виктор показывает на камеры, а я вынимаю их из маленьких тайников, в которые он их засунул.

– Надо бы разбить их, все до единой, – бормочу я, сжимая крошечные камеры в кулаках.

– Нет. – Виктор качает головой. – Не делай этого. Они дорогие.

Он протягивает руку. Я колеблюсь, но затем вкладываю камеры в его ладонь. Он берет с дивана сумку и начинает складывать их туда, убирая каждую в отдельное маленькое отделение сумки. Я наблюдаю за его работой, прикусывая нижнюю губу. Мысли путаются. В глубине души я не могу поверить, что мне так легко удалось избавиться от камер, и на секунду мне становится интересно, почему он вообще согласился показать мне, где они находятся.

Но тут до меня доходит, почему он так беспечно отнесся к этой ситуации. Потому что они больше не скрывают, что преследуют меня.

Виктор сейчас в моей квартире, и он вошел без ключа. Мэлис был здесь всего несколько дней назад, а в пятницу я видела Рэнсома в кампусе. Зачем им камеры, если они могут врываться в мою жизнь, когда захотят?

Я снова чихаю, и на лице Виктора появляется выражение крайнего неудовольствия. Он протягивает мне салфетку из коробки на видавшем виды кофейном столике, и я сморкаюсь в нее.

– Выброси, – твердо говорит он. – В мусорное ведро, а не на пол.

Я закатываю глаза, но демонстративно иду на кухню и выбрасываю салфетку в мусорное ведро.

Он секунду роется в своей сумке, а затем достает флакон с распылителем и аккуратно сложенную салфетку. Пока я наблюдаю, он перемещается по небольшому пространству, разбрызгивая что-то из флакона на все поверхности в моей гостиной, а после протирает их.

Запах дезинфицирующего средства щекочет мне нос, и я наклоняю голову набок, стоя в дверном проеме спальни.

– В чем вообще дело? – спрашиваю я его через мгновение. – Я не то чтобы неряха, и ваше соглашение о шантаже точно не включало в себя услуги клининга. Так что это за фигня с уборкой в моей квартире?

Виктор напрягается, но не отвечает. Я замечаю, как пальцы одной его руки постукивают по бедру, в определенном порядке. Это что еще такое?

Вместо того чтобы ответить на мои вопросы, он откладывает уборку и берет со стола пустую пластиковую чашку, корча гримасу, пока читает надпись на обратной стороне. Там была лапша, которую я съела вчера вечером, когда мне удалось вытащить себя из постели.

– Что это? – спрашивает он.

– Опять мусор, да? Знаю. – Я делаю шаг вперед, чтобы попытаться забрать у него чашку, слегка раздраженная его поведением. – Но я не просила тебя врываться сюда…

– Нет, – перебивает он меня. – Я имею в виду, это все, что ты ела?

Я пожимаю плечами и обхватываю себя руками, чувствуя неловкость.

– Ну, сил готовить у меня, как видишь, не было. Я вообще-то болею.

– Такое дерьмо вредно, когда болеешь, – говорит он, выбрасывает контейнер в мусорное ведро, а затем направляется на кухню.

Я следую за ним, с каким-то ошеломленным любопытством наблюдая, как он начинает открывать шкафы и холодильник, доставать оттуда продукты и что-то бормотать себе под нос.

– Ну а теперь ты что делаешь? – спрашиваю я, чувствуя себя в этот момент заезженной пластинкой.

– Ты не даешь своему организму то, что ему нужно для выздоровления.

– Так ты… собираешься готовить для меня?

Он бросает на меня взгляд, который либо означает «очевидно», либо является его способом попросить меня заткнуться. Но понять его так сложно, что я даже не знаю, что он пытается донести.

– Держу пари, ты ешь одно и то же каждый день, – бормочу я. – Похоже, ты из таких.

И снова его плечи слегка напрягаются, но он не отвечает.

Так же методично, как делает все остальное, он приступает к приготовлению пищи. Находит в шкафу банку куриного бульона, наливает его в кастрюлю и тушит на медленном огне. Затем достает ножи и разделочную доску, поцарапанную и выцветшую от использования, и начинает нарезать несколько морковок, которые лежали у меня в холодильнике, те, что не слишком завяли.

Я наблюдаю, как он отделяет мясо от остатков курицы-гриль, которую я купила, потому что она продавалась по скидке, и добавляет в кастрюлю.

Довольно скоро кухня начинает наполняться ароматом вкусного теплого супа.

Виктор, кажется, полностью поглощен своим занятием, а я сажусь за шаткий стол, стоящий у стены, не в силах устоять перед возможностью понаблюдать за ним так, чтобы он меня не видел. В тот вечер, когда я впервые встретила братьев Ворониных, я была поражена тем фактом, что Виктор и Мэлис так похожи, но теперь я могу лучше разглядеть, чем их черты отличаются друг от друга. У них обоих острые скулы и густые темные ресницы, но лицо Мэлиса немного шире, словно линии его лица были нарисованы более тяжелой ручкой, нежели черты Виктора. Их волосы почти одинакового цвета, и они оба стригутся довольно коротко, но на голове Виктора ни одна прядь не выбивается из прически, в то время как волосы Мэлиса всегда выглядят так, словно он запустил в них пальцы и взъерошил.

В Викторе есть что-то загадочное, как будто он позволяет проявляться на своем лице лишь малой толике своих мыслей или чувств, а остальное скрывает от посторонних глаз.

Когда с приготовлением супа покончено, он поворачивается ко мне, а я отвожу от него взгляд и делаю вид, словно все это время изучала стол. Он аккуратно наливает бульон, овощи и курицу в миску, подает ее на стол и ставит передо мной.

– Ешь.

Я почти ожидаю, что он уйдет, теперь, когда выполнил эту странную задачу, которую поставил перед собой, но вместо этого он садится напротив, выжидающе глядя на меня, пока я не беру ложку и не начинаю есть.

У меня урчит в животе, так что любая идея воспротивиться его указаниям вылетает в трубу. Кроме того, суп горячий и на удивление вкусный.

Он не отрывает от меня взгляда, пока я медленно прихлебываю бульон, изучая меня так же пристально, как я изучала его, пока он готовил. Это сбивает с толку – быть в центре всеобщего внимания, поэтому я ловлю себя на том, что ищу, что бы такого сказать, дабы заполнить напряженное молчание.

– Не могу поверить, что это блюдо появилось на моей кухне, – комментирую я, отхлебывая еще немного пикантного куриного супа. – Я никогда не готовила такой вкусной еды. Даже не подумала бы, что у меня есть ингредиенты для приготовления такого супа.

Виктор пожимает плечами.

– Это не так сложно. Если знать принципы приготовления, можно адаптировать их практически к любым ингредиентам.

– Где ты учился готовить?

– Дома. Я научился сам, когда был младше. Мэлис и Рэнсом терпеть не могут готовить, поэтому, если я хочу, чтобы они на постоянной основе ели что-то помимо еды на вынос, мне приходится готовить самому.

– Ты самый старший? – спрашиваю я, невольно испытывая любопытство. – Поэтому ты за ними присматриваешь?

Он поджимает губы.

– В некотором роде, наверное. Мы с Мэлисом близнецы. Рэнсом – младший.

– Близнецы? – бормочу я, не донеся ложку до рта. Я только что думала, как похожи Мэлис и Виктор, но понятия не имела, что они близнецы. В каком-то смысле это удивительно. Они оба темноволосые и пугающие, а у Рэнсома волосы светлее, и он кажется более обаятельным и легким в общении. Но физическое сходство – единственное, что объединяет Мэлиса и Виктора.

– Да. – Кивает Виктор. – Ты этого не поняла?

– Даже не знаю. – Я опускаю ложку в миску. – Ты такой… другой. Если говорить метафорами, Мэлис скорее похож на ад или типа того. Всегда горячий. Всегда готов взорваться. А ты кажется полной противоположностью этим понятиям.

При упоминании о Мэлисе я не могу не думать о том, что произошло, когда он был здесь в последний раз. Тело трепещет при воспоминании о том, как он стоял на коленях в изножье кровати между моих ног, как он раздвинул мои бедра и…

Мне в голову вдруг приходит новая мысль, и меня захлестывает волна смущения. Лицо становится пунцовым.

Виктор знает об этом?

Я не знаю, работали ли его камеры в тот момент, но вполне возможно, что он мог видеть все, что происходило той ночью, через камеру, что была спрятана в моей спальне.

Я поднимаю на него взгляд, и, хотя его лицо бесстрастно, что-то в его внешности убеждает меня, что я права.

О мой бог. Он и правда знает.

25

Виктор

Я наблюдаю, как Уиллоу опускает голову, и ее щеки заливает румянец.

Мысленно я представляю ее такой, какой она была несколько дней назад, когда пришел Мэлис. Я помню его голову у нее между ног и то, как она извивалась и билась на кровати, теряясь в удовольствии, которое он ей доставлял.

Я ненавижу себя за то, что могу вспомнить каждую деталь, и что при мысли об этом мой член до сих пор оживает.

Уиллоу, кажется, отчаянно хочет двигаться дальше, и я позволяю ей, не желая говорить об этом. Я бы предпочел притвориться, что этого никогда не было. Она молча доедает свой суп, ее лицо все еще красное. Закончив, она откладывает ложку и наконец снова смотрит на меня.

– Ты собираешься уходить? – спрашивает она, и ясно, что она этого хочет.

– Нет.

Она в отчаянии поджимает свои пухлые губки.

– Почему? Я не из тех, с кем интересно. Если только не хочешь еще прибираться тут, то зря тратишь время.

– Ты болела все выходные, – замечаю я. – Если не будешь правильно питаться и следить за собой, то замедлишь свое выздоровление.

– Я уже чувствую себя намного лучше, – настаивает она.

– Хорошо. Значит, суп действует.

Она пристально смотрит на меня некоторое время, будто пытается придумать какой-то аргумент, который убедит меня уйти. Но я знаю, что у нее не получится, ведь я уже решил провести остаток дня здесь, мысленно забронировав это время в голове. Возможно, она понимает, что ничего не может сказать, чтобы переубедить меня, потому что в конце концов сдается и, оттолкнувшись от стола, направляется в гостиную.

Я слышу, как она что-то бормочет себе под нос, пока я убираю посуду, а затем включается телевизор. Когда я заканчиваю и следую за ней в маленькую гостиную, там показывают какую-то программу по благоустройству дома, и она пристально смотрит на экран.

Я отряхиваю диванную подушку, чтобы убедиться, что на потертой ткани нет салфеток или крошек, затем сажусь рядом с ней.

Некоторое время мы смотрим в тишине. Шоу ужасное: люди в нем пытаются жить не по средствам и при этом делают ужасный дизайнерский выбор. Женщина с чрезмерным количеством косметики и дурным поведением начинает вести себя так, будто для нее чистота на кухне – самая важная вещь в мире, и я хмурюсь, глядя на Уиллоу.

– Почему тебе так нравится? Это же ужасно.

Она колеблется секунду, затем пожимает плечами.

– Я не знаю, мне просто нравится видеть, как люди меняют свою жизнь к лучшему. Нравится наблюдать, как они украшают свой дом и создают что-то лучшее для себя. Например, эта женщина. Ее дом был наполовину разрушен штормом, и теперь ремонтники приезжают и приводят его в порядок, как она того хочет. Все было дерьмово, а теперь у нее появился второй шанс. Мне кажется, что это… мило.

Я прищуриваюсь, сначала глядя на нее, а затем на экран. Женщина, о которой она говорит с такой нежностью, в настоящее время превращает жизнь дизайнера интерьера в ад из-за того, что не может выбрать плитку для очень важной облицовки.

Я правда не понимаю этого. Шоу – дерьмо, и люди все делают неправильно. Плитка, которую выбрала женщина, ужасного цвета, она не будет сочетаться со столешницами.

Но есть что-то завораживающее в том, как Уиллоу смотрит это шоу. Это заставляет меня более пристально смотреть в телевизор, пытаясь понять, что же в нем такого, что так сильно волнует ее.

Когда этот эпизод заканчивается, начинается другой, цель которого – помочь двум молодоженам отремонтировать старый дом бабушки со стороны жены, чтобы они могли в нем жить. Уиллоу так же увлечена этим новым эпизодом, как и предыдущим, и я ловлю себя на том, что часто поглядываю на нее, впитывая ее реакцию, словно это какое-то сокровище.

Последняя серия заканчивается, и когда я снова смотрю на Уиллоу, она спит, склонив голову набок, дышит тихо и ровно.

Я не могу не наблюдать за ней. Взгляд скользит по ее чертам. Синяки почти исчезли, из фиолетовых превратились в желтовато-зеленые, хотя под одним глазом все еще остается темная отметина. Когда я сосредотачиваюсь на ее губах, розовых и, вероятно, мягких, как лепестки роз, член начинает твердеть.

Нет.

Чтобы взять себя в руки я делаю глубокий вдох, затем еще один, постукивая пальцами по бедру в ровном ритме, одновременно считая в уме. Однажды я уже уступил и нарушил свой обычный распорядок ради нее. Я не могу позволить этому войти в привычку.

Она слегка ерзает на диване, ее плечо почти касается моего, и я замираю, разрываясь между желанием остаться на месте или отодвинуться, чтобы избежать контакта. Прежде чем я успеваю принять решение, раздается стук в дверь, и я резко поворачиваюсь в ее сторону. Для посетителей уже поздно, на улице темно, и я знаю, что Уиллоу никогда никого не приглашает к себе.

Она резко просыпается от звука, когда кто бы там ни был стучит снова, затем моргает и смотрит на меня. Я бесшумно подхожу к двери и смотрю в глазок, скорчив гримасу, когда узнаю ее бывшего босса из стрип-клуба. Карл, кажется.

Какого хрена он здесь делает?

– Это тот человек, на которого ты раньше работала, – шепчу я, возвращаясь к Уиллоу, стоящей перед диваном. – Впусти его.

Ее глаза расширяются, а затем она кивает, направляясь к двери, чтобы сделать то, что я сказал.

Я хватаю свою сумку и ныряю в ее спальню, вытаскиваю пистолет и, пока жду, крепко сжимаю его в руке. Я прислушиваюсь, глядя в маленькую щель между дверью и косяком, как она отпирает входную дверь, а затем распахивает ее.

– Карл? – спрашивает она с удивлением и настороженностью в голосе. – Что такое?

Как только дверь открывается достаточно широко, чтобы можно было войти, он входит в ее квартиру и начинает расхаживать взад-вперед. Его долговязое тело излучает нервную энергию.

– Что ты здесь делаешь? – снова спрашивает Уиллоу.

Он поворачивается к ней, проводя рукой по густым волосам, которые немного редеют спереди.

– Кое-кто приходил ко мне сегодня. Расспрашивал о борделе и о той ночи, когда он сгорел дотла. Хотел узнать, был ли там кто-то из моих девочек, когда это случилось.

– О, – тихо произносит Уиллоу.

– Я сказал, что никого из моих там не было. – Он переводит на нее проницательный взгляд. – Так ты мне сказала. Это ведь правда, да?

Что-то в его тоне дает понять – он знает, что это неправда. Каким-то образом он понял, что Уиллоу была не совсем честна с ним, сказав, что ее там уже не было, когда начался пожар. Или он просто строит догадки.

Уиллоу качает головой, тоже понимая, на что он намекает.

– Меня там не было, Карл, – настаивает она. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Он делает шаг ближе к ней, и моя рука сжимает пистолет.

– Я знаю, ты что-то скрываешь, – рычит он. – Без понятия, что происходит, но если ты хранишь секретик, тебе придется постараться, чтобы я сохранил его для тебя.

Уиллоу отступает на шаг, но он продолжает наступать, глядя прямо на нее.

– Я наплел этому парню, что никого из моих девочек там не было в ту ночь. О тебе ни слова не сказал. Но это может измениться, понимаешь, о чем я?

Его угроза очевидна, и Уиллоу бледнеет, ее карие глаза широко распахиваются.

– Я уже все тебе рассказала, – настаивает она, облизывая губы. – Я ничего не скрываю.

– Да, да, – фыркает Карл. – Все так говорят. Короче, у тебя два варианта. Либо ты даешь мне то, что я хочу, и все останется в тайне. Либо я иду искать того парня и все ему рассказываю.

Взгляд Уиллоу скользит в сторону спальни, где прячусь я, затем возвращается к Карлу.

– Так чего ты хочешь?

Он пожимает плечами.

– А ты, сука, как думаешь? Бабки. Ты сказала мне, что тебе пришлось уйти из «Сапфира», потому что тебе надо найти работу получше, где платят больше, так что, похоже, ты сможешь купить мое молчание.

Уиллоу сглатывает.

– Сколько?

– Двадцать кусков.

– Что? – У нее отвисает челюсть. – Карл, я не могу…

Он снова фыркает, на его лице ясно читается насмешка.

– А, значит, попытки добиться успеха в мире не увенчались успехом? Я же говорил, что все вы всегда приползаете обратно. Да все окей. Раз уж тот клиент, которого нашла для тебя Жизель, все-таки решил не трахать тебя, я предлагаю сделку. Ты щас нагнешься и примешь мой член, как хорошая маленькая шлюшка, а я взамен снижу цену до десяти тысяч.

С этими словами он тянется к ней, обхватывает рукой за талию и притягивает к себе, в глазах горит мстительный гнев. Никакого желания. Он просто хочет причинить ей боль за то, что она его обманула.

Эта мысль пронзает мой мозг раскаленной докрасна кочергой, и я рывком открываю дверь спальни, двигаясь так быстро, что не успеваю это осознать. Я бросаюсь к нему, хватаю его сзади за шею одной рукой и оттаскиваю от Уиллоу.

Он не замечает моего приближения, и внезапность моей атаки застает его врасплох. Он отпускает Уиллоу, она отползает в сторону, а Карл разворачивается ко мне лицом и наносит дикий удар. Он бьет меня по скуле, отчего моя голова дергается в сторону, но я быстро прихожу в себя и набрасываюсь на него, сбивая на пол.

Мы боремся за пистолет, и я бью его головой об пол, затем срываю подушку с дивана, кладу ее на его грудь, прижимаю к ней дуло пистолета, а после дважды стреляю.

Карл дергается, затем замирает.

Уиллоу зажимает рот руками, чтобы подавить крик, ее взгляд прикован к луже крови, медленно растекающейся по полу под телом, накрытым подушкой. Я стискиваю зубы, поднимаюсь на ноги и с отвращением смотрю на это месиво. Очень хочется прибраться, но я хватаюсь за спинку дивана, заставляя себя не обращать на это внимания.

Убийство Карла было ошибкой. Я зол на себя за то, что поступил так чертовски импульсивно. Мне следовало попытаться вывести его из строя, вместо того чтобы сразу убивать. Тогда, возможно, мы с братьями смогли бы получить от него информацию, допросить его, чтобы выяснить, кто приходил к нему и расспрашивал о борделе.

Застрелить его было не самым умным и логичным решением. Я потерял контроль и позволил своим эмоциям взять верх, а мне никогда не нравилось так поступать.

Уиллоу все еще стоит на месте, ее сияющие глаза широко раскрыты от шока. Она смотрит на тело, ее лицо белое, как полотно. Я вздыхаю, отворачиваясь от сочащейся крови, и достаю телефон, чтобы позвонить братьям.

26

Рэнсом

Я мотаю головой в такт музыке, звучащей из колонок, установленных в гараже, и поворачиваю гаечный ключ, затягивая деталь. Я потерялся в своем собственном маленьком мирке, как это обычно бывает, когда я над чем-то работаю, но вдруг слышу звук шагов за секунду до того, как Мэлис заходит в гараж, выглядя крайне раздраженным.

– Погоди, поставлю на громкую, – говорит он в трубку, прижатую к уху.

Я выпрямляюсь и вытираю руки о тряпку, заткнутую за пояс.

– У нас… проблема, – говорит Вик по громкой связи. – Бывший босс Уиллоу заявился к ней домой. Кто-то пришел к нему и спросил, отправлял ли он каких-нибудь девушек в бордель в ту ночь, когда мы убили Николая. Ее босс знал, что Уиллоу была там в какой-то момент, и пытался шантажировать ее, сказал, что сохранит ее тайну, если она переспит с ним. Сейчас он мертв.

Мои брови взлетают вверх.

Проклятье.

Просто удивительно, что голос Вика оставался абсолютно ровным, пока он говорил, вплоть до момента, когда он хладнокровно упомянул, что бывший босс Уиллоу теперь мертв.

Мы с Мэлисом смотрим друг на друга, и я могу поклясться, что он думает о том же, о чем и я: это плохо.

Это значит, что кто-то почти добрался до Уиллоу. Некто неизвестный расспрашивал окружающих, следуя по дорожке, ведущей от борделя к стриптиз-клубу. Кто бы это ни был, он явно не знал точно, кого ищет, но они все же стали на шаг ближе к раскрытию этой тайны.

– Карл солгал этому парню? – спрашивает Мэлис. Его глаза сужаются, когда он смотрит на машину, над которой я работал, хотя не думаю, что он действительно ее видит.

– Да, – отвечает Вик. – Либо чтобы самому не вмешиваться в это дело, либо чтобы просто надавить на Уиллоу.

– Ну, это уже кое-что, – бормочу я.

Мэлис кивает.

– Это значит, что этот некто не знает, что она была там, а единственный человек, который знал, сейчас мертв, – он делает паузу, затем добавляет: – Полагаю, это ты убил его.

Вик тяжело вздыхает.

– Да.

– Нам нельзя расслабляться только потому, что с этим ублюдком покончено, – подмечаю я. – Тот факт, что об этом расспрашивали, дергали за ниточки и пытались получить ответы, означает, что кто-то пытается выяснить, кто убил Николая. Мы были правы, когда беспокоились о том, что за его смерть попытаются отомстить.

Мэлис чертыхается, крепче сжимая телефон.

– Нужно доставить Уиллоу сюда. Сейчас же. Она должна все время находиться под нашим наблюдением. Это единственный способ быть уверенными, что никто не сможет добраться до нее и использовать, чтобы выйти на нас.

– Да. Ты прав.

Я киваю, после чего вытаскиваю тряпку из-за пояса и бросаю ее на пол. Похоже, на сегодня я закончил возиться с машиной.

Вик тоже издает утвердительный звук, хотя и не произносит ни слова.

– Мы скоро будем на месте, – говорит Мэлис и завершает разговор.

Он засовывает телефон в задний карман и кивает мне. Действуя быстро, мы вдвоем собираем кое-какие припасы, а затем садимся в его машину и мчимся к дому Уиллоу.

Мэлис ведет машину в тишине, и в обычной ситуации я бы, наверное, заговорил, чтобы заполнить ее, но в голове слишком много всего крутится, чтобы об этом думать.

Смерть бывшего босса Уиллоу – это не очень хорошо, и нам придется хорошенько замести следы Вика. Мы ни за что на свете не допустим, чтобы его отправили в тюрьму, как это случилось с Мэлисом. Более серьезная проблема заключается в том, что вообще побудило Вика убить этого парня.

Это означает, что нам нужно быть настороже. Потому что кто-то идет за нами.

Мы знали, что это может случиться, когда решили убрать Николая, но все согласились, что рискнуть стоило. Месть за нашу мать того стоила.

Через несколько минут мы подъезжаем к дому Уиллоу и выходим, оглядывая темную улицу, прежде чем подняться по лестнице в ее квартиру. Вик впускает нас.

– Два выстрела в грудь, – немедленно сообщает он. – Я заглушил их подушкой, телевизор был включен, так что вряд ли кто-нибудь услышал. Насколько я знаю, квартира под этой пустует.

– Хорошо.

Я киваю, ничуть не удивленный тем, что Вик уже принялся заметать следы. Нравится нам это или нет, но у нас есть некоторый опыт в наведении порядка и избавлении от тел, поэтому мы немедленно приступаем к действиям.

– Помоги мне завернуть тело, – говорит Мэлис, кивая головой в сторону нашего брата.

Вик уже достал рулон черных мешков для мусора, а Мэлис расстилает принесенный нами брезент. Они заворачивают тело Карла в брезент, а затем пакуют в мешки для мусора. У Вика в сумке есть кое-какие чистящие средства, а мы взяли с собой еще больше промышленных штук, так что сразу начинаем вытирать кровь, скопившуюся на дешевом полу из искусственного дерева. К счастью, это не ковер, так что липкая темная жидкость легко выводится.

Как только кровь почти смыта, Мэлис переводит взгляд на меня.

– Начинай собирать вещи Уиллоу. Пару-тройку сумок, не больше. Одежду и еще что нужно.

Уиллоу выглядит так, будто она в шоке, сидит на диване и смотрит куда-то вдаль. Она никак не отреагировала и даже не пошевелилась с тех пор, как мы вошли и начали оцеплять место происшествия, но когда она слышит эти слова, то моргает и приходит в себя.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает она, глядя мимо меня на Мэла. – Зачем ему собирать мои вещи?

– Потому что ты идешь с нами, солнышко, – спокойно говорит он, встречаясь с ней взглядом.

– Что? Нет! – выпаливает Уиллоу, вскакивая на ноги. – Нет. Я никуда не уйду. Ты не можешь этого сделать. Я с тобой не пойду!

Ее голос повышается на октаву, она выглядит испуганной и взвинченной. Учитывая, какая у нее была ночь, это имеет смысл.

– Пойдешь, – парирует Мэлис, расправляя плечи. – Я не могу допустить, чтобы кто-нибудь выследил моих братьев, так что я ни за что на свете не оставлю тебя здесь одну.

– Нет! – Она качает головой, светлые волосы падают ей на лицо. – Это уже слишком. Перебор. У меня есть жизнь, и ты не можешь просто так забрать у меня все это. Я не пойду!

Я хочу вмешаться и заверить ее, что это к лучшему, но, прежде чем успеваю это сделать, Мэлис достает пистолет и направляет прямо на нее.

– Это не переговоры. – Он прищуривает глаза и понижает голос. – У тебя два варианта. Ты пойдешь с нами, или я убью тебя прямо сейчас. Точка. Только два варианта.

Что-то меняется в выражении лица Уиллоу, когда она слышит его слова. Ее ноздри раздуваются, а мягкие карие глаза сверкают. Сначала я думаю, что это от страха, но затем она чертовски удивляет меня, подходя вплотную к Мэлису, пока дуло пистолета не упирается ей в лоб.

Моя челюсть чуть не падает на гребаный пол, и я чувствую, как Вик рядом со мной прекращает то, что делал, и тоже наблюдает за ней. Она выглядит дикой и свирепой, почти неудержимой. Она вдвое меньше Мэлиса, но в этот момент она так не выглядит. Она похожа на королеву.

– Так сделай это, – шепчет она. – Давай, пристрели меня, если хочешь. Ты все болтаешь об этом, но до сих пор не убил. И я не думаю, что когда-либо убьешь.

Момент затягивается, в комнате вдруг становится душно. Они смотрят друг на друга, а я не могу отвести взгляд от великолепных, сияющих глаз Уиллоу.

Я знал, что за ее нежностью скрывается жесткая сторона, но никогда не думал, что она настолько необузданна. Такая храбрая и несокрушимая. Она явно напугана, но в то же время взбешена, и это сочетание эмоций как будто заставило сдетонировать бомбу внутри нее. Она смотрит смерти в лицо, по сути, провоцируя Мэлиса застрелить ее.

Они еще долго буравят друг друга взглядами, напряжение в комнате сгущается. Затем Мэлис матерится и отводит пистолет от головы Уиллоу.

Он засовывает пистолет обратно за пояс, не сводя глаз с Уиллоу, и медленно подходит к ней, сокращая расстояние между ними и опуская голову, пока они не оказываются почти нос к носу.

– Это просто означает, что ты выбрала вариант «А», солнышко. Ты идешь с нами. Мы ни за что на свете не уйдем отсюда без тебя. Кто‐то взбешен смертью Николая и охотится за тобой. Если ты попадешься им в руки, неизвестно, что они сделают, чтобы заставить тебя заговорить, а я этого не допущу.

Может, Уиллоу улавливает нотку беспокойства в его тоне, которая для меня ясна как божий день. Или, может, его слов достаточно, чтобы убедить ее в том, что, как бы ей ни было неприятно идти с нами, Мэлис прав, и так она будет в большей безопасности. Уиллоу долго смотрит на него, нахмурив брови, между которых образуется небольшая морщинка, затем переводит взгляд на меня и Вика.

Она делает глубокий вдох и закрывает глаза. Когда она снова открывает их, внезапная вспышка дикости проходит, и она выглядит просто усталой и испуганной.

– Ладно, – шепчет она. – Я пойду с вами.

Мэлис коротко кивает, затем бросает на меня взгляд.

– Уже работаю, – говорю я, направляясь в ее комнату, чтобы начать собирать вещи.

Мгновение спустя в комнату врывается Уиллоу, явно не желая позволять мне решать, что ей взять с собой, а что оставить. Она вытаскивает из шкафа потрепанный чемодан и спортивную сумку и запихивает в них вещи, пока Виктор заканчивает наводить порядок в квартире.

Она как раз застегивает молнию на спортивной сумке, когда Виктор просовывает голову внутрь спальни.

– Я все проверил, – сообщает он нам. – Здесь чисто. Пошли. Мы отвезем машину Карла к нам домой и разберемся с ней.

– Отлично. – Я беру сумку и чемодан и несу их в руках, пока мы возвращаемся в гостиную. Выглядит неплохо. Никто никогда не догадался бы, что меньше часа назад на полу лежал мертвый человек, истекающий кровью.

Я наблюдаю за тем, как Виктор и Мэлис укладывают тело в багажник машины Карла, припаркованной в середине квартала, и убеждаюсь, что поблизости нет свидетелей. Затем я возвращаюсь за сумками, запихиваю их в багажник машины Мэлиса, прежде чем открыть дверцу на заднем сиденье и жестом пригласить Уиллоу внутрь.

Она всю дорогу молчит, закусив губу и уставившись в окно. Когда мы оказываемся в гараже, уже за полночь. Мэлис заезжает на побитом автомобиле Карла вслед за нами, а секундой позже к нам подъезжает Вик на своей машине. Я беру сумки Уиллоу и придерживаю для нее дверцу, пока она перелезает через сиденье и выходит. Затем мы все вчетвером направляемся внутрь.

– Я разберусь с телом, – говорит Мэлис, зажигая свет. – Вик, просмотри записи с камер наблюдения в квартире Уиллоу, замети наши следы и убедись, что никто не сможет узнать, что этот ублюдок приходил к ней перед смертью. А еще лучше, попробуй создать для него цифровой след где-нибудь в другом месте, чтобы сбить с толку любого, кто решит проверить.

Вик коротко кивает.

– А потом нам нужно попытаться выяснить, кто задавал ему вопросы, – добавляю я.

Уиллоу оглядывается по сторонам, все еще выглядя немного потрясенной и ошеломленной, и скрещивает руки на груди.

– Где будет моя комната?

Мэлис бросает взгляд в ее сторону.

– У нас нет дополнительной спальни, так что тебе придется спать в одной из наших комнат.

Ее глаза расширяются, она качает головой.

– А нельзя мне просто занять диван или еще что-то?

– Нет, нельзя. Мы не настолько тебе доверяем, чтобы позволить просто шататься где ни попадя. Будешь спать в одной из наших комнат, так мы сможем за тобой присматривать, – огрызается он. – Так что выбирай, с кем хочешь жить, и смирись уже с этим.

Уиллоу смотрит на каждого из нас по очереди, размышляя. Ее взгляд задерживается на мне, и она опускает голову.

– Рэнсом, – наконец произносит она.

Виктор никак не реагирует на ее заявление. Он лучше умеет скрывать свои чувства, нежели я или Мэлис, но у меня такое чувство, будто он рад, что его не выбрали. Могу только вообразить, как появление девушки в его комнате нарушило бы его тщательно продуманный распорядок дня.

Челюсть Мэлиса сжимается. Нечто, очень похожее на ревность, мелькает в его глазах всего на секунду, а потом выражение его лица становится жестким, и он кивает.

– Ладно. Пусть будет Рэнсом.

Я не могу сдержать улыбку, растягивающуюся в уголках губ. Наверное, мне по большому счету должно быть все равно, но мне нравится, что она выбрала меня.

27

Уиллоу

Я чувствую, будто мир вращается вокруг меня. Словно я катаюсь на каруселях и никак не могу сойти.

Карл мертв, кто-то знает о том, что произошло в борделе, а я стою посреди дома этих трех братьев, и мне говорят, что я должна остаться с одним из них.

Вот как ощущается потрясение?

– Давай, – говорит Рэнсом, хватая мой багаж, который он поставил на пол, когда мы остановились поговорить. – Пойдем наверх.

Виктор проходит мимо нас к лестнице, вероятно, собираясь сделать то, что велел ему Мэлис – избавиться от любых следов того, что Карл заходил в мою квартиру, и попытаться выяснить, кому нужна информация.

Мэлис тоже исчезает, направляясь обратно в гараж, и у меня в животе возникает тревожное чувство, что он поехал каким-то образом избавляться от тела. Я даже не хочу думать о том, что он с ним сделает.

Рэнсом ведет меня наверх, в его руках мои вещи. Я прижимаю к груди сумку, с которой хожу в колледж, держась за нее, будто за спасательный круг. Я чувствую себя в этом месте как на иголках. Да, я бывала здесь раньше, но сейчас все по-другому. Теперь я – часть их пространства, все глубже проникаю в их жизнь.

Так много изменилось с тех пор, как я познакомилась с этими людьми. Я с трудом узнаю себя и свою жизнь. У меня кружится голова, и когда я закрываю глаза, вижу выражение шока, застывшее на лице Карла после того, как Виктор убил его.

Только сегодня утром меня больше всего беспокоила простуда. Я чувствую себя намного лучше, хотя нос все еще немного заложен. Из-за этого голова кажется слишком переполненной, вдобавок ко всем мыслям, которые в ней проносятся.

– Можно мне принять душ? – спрашиваю я Рэнсома, когда мы поднимаемся на второй этаж.

– Конечно, – говорит он, бросая на меня сочувственный взгляд. – Знаю, поначалу это тяжело. Видеть трупы, наблюдать, как умирают люди. Наверное, Карл и Николай были первыми, кого ты видела мертвыми. Но со временем становится легче.

Его слова далеко не такие обнадеживающие, как он, вероятно, думает, и я чувствую, как учащается мое сердцебиение, когда я проглатываю комок в горле. Я не хочу, чтобы смерть стала частью моей жизни. Не хочу, чтобы становилось легче. Не хочу к этому привыкать.

Мы идем по коридору, и Рэнсом показывает мне ванную.

Он вручает мне одну из сумок и взамен забирает у меня ту, с которой я хожу в колледж. Я крепко сжимаю ручку, входя в маленькую комнатку. По коже пробегают мурашки. Я почти волнуюсь, что он последует за мной и скажет что-то типа: «Ты не можешь принимать душ без нас». Но Рэнсом просто прижимается к стене в коридоре снаружи ванной, позволяя мне закрыть дверь без возражений.

Слава богу.

Я чувствую себя немного лучше, когда закрытая дверь отделяет меня от… всего вокруг, но этого недостаточно, дабы полностью избавить меня от чувства нестабильности. Сегодня слишком много всего произошло, чтобы я могла чувствовать себя комфортно.

Мне приходит в голову поискать окно, через которое можно было бы вылезти, или что‐нибудь в этом роде, но его нет. А даже если бы и было, пытаться убежать от этих мужчин, вероятно, было бы глупо. Они просто затащили бы меня обратно, и стало бы еще хуже. Кроме того, они единственные, кто стоит между мной и тем, кто ищет информацию о происшествии в борделе.

Вздохнув, я включаю душ, регулируя температуру воды, пока она не становится настолько горячей, насколько я могу выдержать. Я на секунду задерживаюсь у ванны, чувствуя себя совершенно беззащитной, когда речь заходит о том, чтобы раздеться в их доме.

Ванную они явно делят на троих, и очевидно, что каждый из них привнес в нее свои маленькие штрихи. Внутри душевой кабины к стене прикреплены полки, и у каждого из братьев по одной. Сверху аккуратными рядами стоят маленькие флакончики – это полка Виктора, очевидно. Один из гелей для душа на средней полке пахнет дымчатым, манящим ароматом, который у меня ассоциируется с Мэлисом. А внизу стоит все подряд, что напоминает мне Рэнсома и его желание испробовать всего понемногу.

Я отворачиваюсь от их вещей, быстро снимаю спортивные штаны и рубашку с длинными рукавами и встаю под струи воды. Пока вода стекает с волос на кожу, я понимаю, что гель, который я взяла с собой, все еще лежит в другом чемодане, который сейчас у Рэнсома, поэтому беру тот, что стоит на полке, и наливаю достаточное количество на ладонь. После принимаюсь растирать кожу, пытаясь избавиться от ощущения крови Карла на своем теле. Пусть я и не могу избавиться от воспоминаний, но хотя бы почувствую себя чистой.

Но когда я заканчиваю и выхожу из душа, понимаю, что, возможно, совершила ошибку. Ведь я заменила запах и ощущение смерти на запах и ощущение братьев Ворониных. Теперь я чувствую их на коже, и мне это не нравится.

Это слишком интимно.

Слишком лично.

Слишком реально.

Слегка дрожа, я роюсь в сумке и переодеваюсь в другую одежду – рубашку с длинными рукавами и длинные брюки, в которых обычно сплю. В этом доме я чувствую себя еще более застенчивой, и мне хочется максимально прикрыться.

Когда я открываю дверь, Рэнсом все еще ждет снаружи.

Он окидывает меня оценивающим взглядом. Я чувствую себя странно, особенно учитывая, что на мне всего лишь старая потрепанная одежда. В ней нет ничего сексуального, но он смотрит на меня так, словно ему нравится то, что он видит.

Это нервирует меня… почти так же, как и то, как мое тело реагирует на его взгляд.

– Чувствуешь себя лучше? – спрашивает он, приподнимая бровь с пирсингом.

– Да, – вру я.

Он ведет меня по коридору в свою спальню, и я, шаркая, захожу следом за ним, наблюдая, как он складывает мои вещи у стены рядом со шкафом. Я задерживаюсь у двери, чувствуя неловкость и неуверенность из-за того, что вот так нахожусь в его личном пространстве. Не то чтобы я должна переживать из-за этого, ведь он и его братья вторгались во все сферы моей жизни.

На прикроватном столике у него стоит бутылка виски, и Рэнсом берет ее, а затем слегка встряхивает и протягивает мне, словно предлагая примирение.

– Это снимет напряжение, – говорит он мне. – Возможно, поможет тебе уснуть сегодня.

Я беру бутылку и делаю маленький глоток, морщась от ощущения жжения в горле. Я не большой любитель выпить, но это помогает. После еще одного глотка жжение переходит в покалывающее тепло, которое распространяется по животу и конечностям.

– Вкусно, да? – Рэнсом забирает бутылку и подносит ее к губам, тоже делая глоток. – Внизу шкаф с выпивкой, но это мой любимый виски, поэтому я держу его здесь, наверху, чтобы Мэлис его весь не вылакал.

Он снова передает бутылку мне, и на этот раз, когда я подношу ее ко рту, отчетливо осознаю, что его губы только что касались горлышка. Это тоже странным образом кажется мне интимным, и из-за этого трудно не думать о том, как он поцеловал меня в ту ночь, когда высадил у моей квартиры.

– Иди сюда.

Рэнсом садится на кровать и похлопывает по матрасу, приглашая меня тоже сесть. Я сажусь, и мы еще пару раз передаем друг другу эту бутылку виски. Подобное времяпровождение расслабляет и успокаивает так, как я и не ожидала, и часть напряжения уходит. С Рэнсомом я чувствую себя удивительно непринужденно, и это заставляет меня нервничать.

– Что вы собираетесь сделать с теми, кто копается в смерти Николая? – спрашиваю я его через некоторое время.

Он пожимает плечами.

– Придумаем. Выясним, кто это, и позаботимся о них.

Я понимаю, что «позаботиться» означает убить, и меня немного пугает, с какой легкостью он это произносит. Как будто им абсолютно плевать, что они собираются отнять жизнь. Но также это означает, что если у них получится, я буду наконец свобода, и какая-то часть меня все же надеется на их успех.

– Итак… что это за место? – спрашиваю я, бросая взгляд на дверь спальни и указывая рукой на все, что находится за ней. – Похоже на гараж, но вы еще и живете тут, судя по всему.

Рэнсом улыбается, бутылка виски свободно болтается в его руке. Его сине-зеленые глаза светятся добродушием, и он наклоняет голову набок.

– Ты уверена, что хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос? Если ты узнаешь о нас больше, это может быть опасно для тебя.

Я пожимаю плечами.

– Я сегодня видела, как Вик выстрелил в мужчину через подушку. А еще наблюдала, как вы втроем убили того парня, Николая. Мы вроде как прошли этот этап, не думаешь?

– Похоже на то, – соглашается он с тихим смехом. – Да, мы живем и работаем здесь. Нам нужно было место для работы, чтобы начать получать деньги, поэтому, когда Мэлис вышел из тюрьмы, мы открыли мастерскую.

Последняя фраза привлекает мое внимание.

Мэлис был в тюрьме?

Думаю, в этом есть смысл, поскольку некоторые из его татуировок похожи на тюремные. Я хочу спросить, за что его посадили, но в то же время боюсь слишком сильно залезть не в свое дело. Пусть я и сказала Рэнсому те слова, я уверена, что узнавать больше об этих парнях не стоит, это действительно опасно.

– Ого. – Я киваю, теребя выбившуюся нитку из одеяла на кровати. – Я этого не знала.

– Но ты, кажется, не сильно удивлена, – усмехается Рэнсом. – Думаю, в этом есть смысл. Мэлис… он своеобразный.

– Можно и так сказать, – бормочу я, вспоминая каждый раз, когда он размахивал пистолетом у меня перед носом. – Как долго он там пробыл?

– Несколько лет. Предполагалось, что срок будет больше, но потом… что ж, он выбрался.

То, как туманно он заканчивает это заявление, убеждает меня в том, что все было не так просто, как он говорит. Они каким-то образом освободили его? Или он вышел раньше за хорошее поведение? Почему-то мне трудно представить такое.

– А что насчет тебя? – спрашивает Рэнсом, меняя тему, прежде чем я успеваю решить, стоит ли спрашивать еще что-нибудь о Мэлисе. – У нас своя мастерская. Что же ты собираешься делать со своим престижным дипломом, когда его получишь?

– Пока не уверена, – признаюсь я. – Я учусь на втором курсе и еще не выбрала специальность. Но мне нужно это сделать как можно скорее.

По правде говоря, я понятия не имею, какую специальность выбрать. Я знаю, каковы мои конечные цели, знаю, чего хочу добиться в жизни, но пока не до конца уверена, как этого достичь или какая специальность лучше. К тому же в моем окружении не так уж много авторитетных фигур, чтобы можно было спросить совета. Как только я думаю о том, чтобы спросить маму, какой карьерный путь мне выбрать, я хочу смеяться. Или плакать.

Рэнсом просовывает пирсинг на языке между зубами.

– Уверен, ты выберешь что-нибудь классное. Ты всегда жила в Детройте?

– Я думала, вы, ребята, навели обо мне справки. Разве вы не знаете абсолютно все о моем прошлом? – морщусь я. – И о настоящем.

Он качает головой.

– Нет. Мы не все о тебе знаем. Ну, Вик, наверное, знает, но не я. – Он улыбается. – Мне нравится узнавать людей по старинке.

Когда он это произносит, в его голосе звучит что-то занятное, какая-то теплота, которая заставляет меня почувствовать, что он видит во мне не просто пешку в этой сложной игре, но и человека.

Человека, которого он хочет узнать.

Кого-то стоящего.

Алкоголь обжигает вены, и я, кажется, не могу оторвать взгляда от его великолепного лица. Рэнсом больше не задает мне вопросов, и я почти хочу, чтобы он продолжил, поскольку молчание между нами кажется слишком затянутым. Наконец, он забирает у меня бутылку и ставит ее обратно на тумбочку.

– Тебе нужно немного поспать, – говорит он. – У тебя была долгая ночь.

– Да, точно.

Откинув одеяло, я забираюсь в постель, чувствуя себя неловко, когда он ложится рядом со мной. Я так нервничаю, что все мои мышцы напряжены, тело слишком остро ощущает его присутствие. От тепла его тела рядом с моим по коже пробегают мурашки, и я понимаю, что практически затаила дыхание.

Я смотрю в стену, свернувшись калачиком на боку, не уверенная, что когда-нибудь засну в таком состоянии. Но усталость все же наваливается на меня, каждый час этого марафонского дня затягивает меня в страну снов, и в конце концов мои веки закрываются и остаются в таком положении.

28

Уиллоу

Карл в моей квартире, злобно смотрит на меня. Его взгляд прикован к моему телу, блуждает вверх и вниз. Это ощущается как физическое прикосновение.

Я сильно вздрагиваю, пытаясь отстраниться, но он приближается ко мне, протягивает длинные, настойчивые руки. Когда я открываю рот, чтобы сказать «нет», не выходит ни звука. Я пытаюсь убежать, но бежать некуда.

Затем он наваливается на меня, прижимает к стене и шепчет на ухо, что будет держать рот закрытым, если я открою для него свой. Я чувствую, что меня сейчас стошнит, и поделом ему, если меня вырвет прямо на него.

Только что я пыталась отбиться от него, а в следующее мгновение его отрывают от меня. Карл издает стон боли, и я поднимаю глаза – Вик борется с ним, повалив на землю.

Что-то в моей голове кричит мне отвернуться, ведь я знаю, чем это закончится. Но я не могу. Я все смотрю, не могу отвести взгляд.

Виктор достает пистолет и прицеливается. На этот раз он не прикрывает выстрел подушкой, так что я вижу, как пули пронзают грудь Карла, разбрызгивая повсюду кровь. На меня попадает несколько капель, горячих и липких, и тошнотворное ощущение в животе становится еще сильнее.

Я поворачиваюсь и бегу, не желая находиться рядом с нелепо распростертым телом, отчаянно пытаясь унестись прочь от растекающейся по полу лужи крови. Я несусь по коридору в свою спальню, но когда открываю дверь, она ведет не в мою спальню.

Вместо этого я захожу в маленькую комнатку в борделе.

Николай, огромный и злой, хватает меня, швыряет на кровать и забирается на меня сверху. Я пытаюсь отбиться от него, но он слишком большой.

– Нет! – кричу, бью его в грудь, пытаюсь оттолкнуть. – Нет, оставь меня в покое!

И тут в мгновение ока Николай застывает на месте. Кровь заливает мне лицо, пропитывая одежду. Я чувствую, будто тону в ней.

Мэлис, Рэнсом и Виктор заходят в комнату, уже с ног до головы перепачканные кровью, с мрачными выражениями на лицах. Они хватают Николая и оттесняют его в угол.

Я снова пытаюсь отвести взгляд, спрятать куда-то глаза, но не могу пошевелиться. Я застываю на месте, на матрасе, наблюдая, как они пытают Николая. Как убивают его.

Они не сдерживаются. Каждое движение жесткое и точное. Они хотят, чтобы он страдал, и делают все для этого. Они жестокие и мрачные. Опасные, пропитанные кровью монстры, которые оставляют за собой след смерти.

И все же, почему-то, меня к ним тянет.

Почему-то, когда я смотрю на них, у меня внутри все сжимается от возбуждения.

Мне хочется вскочить с кровати и убежать… Но если бы я это сделала, не знаю, куда стала бы бежать – от них или к ним.

Когда этот вопрос всплывает в голове, сон снова меняется, и я возвращаюсь в свою квартиру, стою перед зеркалом и смотрю на свое отражение. Я ожидаю увидеть себя такой, какая я есть: покрытой шрамами, робкой, в одежде с длинными рукавами, со светлыми волосами, спадающими на лицо, скрывающей частички себя, в попытке выжить в этом мире без слишком пристальных взглядов и грубых комментариев.

Но девушка передо мной ничем не прикрыта. На ней красное шелковое платье, облегающее ее мягкие изгибы. Взгляд у нее жесткий, и в нем мелькает что-то, чего я не могу определить. Ее руки грязные, перепачканные кровью.

Красное, красное, красное.

Так много красного.

Так много крови.

Так много смерти.

Она не просто следует за братьями. Она повсюду, покрывает кожу этой девушки и проникает в поры, заражая саму ее душу.

Я с трудом узнаю незнакомку, смотрящую на меня из зеркала, но когда наши взгляды встречаются, я понимаю, что не только братья – монстры.

Но и она тоже.

Я резко открываю глаза и слегка вздрагиваю, тяжело дыша от внезапного пробуждения. На секунду я теряюсь в пространстве, уставившись на незнакомую стену напротив и не понимая, почему не узнаю ее. За моей спиной чье-то теплое тело, прижатое вплотную. Тяжелая рука покоится на моем боку. Я почти впадаю в панику, когда все, что произошло прошлой ночью, снова на меня обрушивается.

Я лежу в постели Рэнсома, и он явно перемещался по кровати ночью, поскольку теперь он гораздо ближе, чем был раньше. Я чувствую твердые линии его тела, прижатого к моему… но твердым стало кое-что еще. Его член прижимается к моей заднице, и то теплое напряжение внизу живота из сна возвращается с удвоенной силой.

Глубоко вздохнув, я игнорирую внезапную вспышку возбуждения, медленно выбираюсь из-под его руки и, стараясь не разбудить его, выскальзываю из постели. Мой багаж все еще стоит у стены. Я роюсь в одном из чемоданов, отыскивая повседневную одежду на день.

Я быстро переодеваюсь, стараясь не издавать ни звука, но когда оборачиваюсь, натягивая рубашку, то понимаю, что Рэнсом проснулся и наблюдает за мной.

Должно быть, я разбудила его, пока одевалась. Он приподнялся на локте, выглядит чуть помятым от сна, но красивым. Я тут же краснею, осознав, что он видел, как я переодевалась. Однако, если честно, меня больше смущает, что он видит мои шрамы, нежели обнаженное тело. Вряд ли под таким углом они смотрелись хорошо.

На самом деле, я даже не знаю, почему меня это волнует. Мэлис уже видел их, и Виктор, должно быть, тоже, раз уж шпионил за мной в моей собственной квартире. Черт, да у него были камеры в моей спальне. Так что для Рэнсома они не должны стать такой уж большой проблемой.

Обычно я стараюсь не беспокоиться о том, что люди подумают о моих шрамах. Они – часть меня, и я не могу от них избавиться, так что мне просто приходится мириться с ними. Но мысль о том, что Рэнсом посмотрит на меня с отвращением, почему-то беспокоит.

Хотя этого не случается.

В его глазах – жар, который я не совсем понимаю. Это не похоже на ситуацию с Колином, который смотрел на меня с вожделением только потому, что хотел трахнуть девственницу и думал, что я была стопроцентным вариантом. Рэнсом смотрит на меня как на красавицу, и от этого у меня забавно сводит живот.

– Что случилось? – тихо спрашивает он.

Он не говорит конкретно о шрамах, но его взгляд скользит по тем местам, где они скрыты одеждой, и я понимаю, к чему он клонит.

Я не отвечаю. Даже не знаю, почему – то ли из-за нежелания, то ли потому, что слова застревают в горле.

Рэнсом вздергивает бровь, когда я надолго замолкаю, уголки его губ приподнимаются.

– Ты же знаешь, что я мог бы просто попросить Вика поискать? Уверен, где-то есть запись о том, что с тобой случилось.

Я вздрагиваю. Честно говоря, не уверена, что такую информацию можно найти, поскольку это произошло до моего удочерения, а значит, моя нынешняя фамилия вряд ли есть в медицинских картах. Если они вообще еще существуют.

Я точно не знаю, что случилось со мной до того, как Мисти меня удочерила, только то, что произошел пожар, в результате которого я сильно обгорела, а еще, скорее всего, там погибли мои родители.

Но при мысли о том, что Вик будет копаться в моем прошлом, у меня внутри все переворачивается. Большую часть времени у меня даже нет желания думать об этом, и я точно не хочу, чтобы он узнал о бедах моего детства. Как моя мать пускалась во все тяжкие, о клиентах, которые постоянно появлялись в нашем доме, об издевательствах, коим мне приходилось подвергаться в школе – когда мне вообще разрешали туда ходить.

В прошлом слишком много боли, и я хочу держать ее взаперти, насколько это возможно.

Я раздраженно смотрю на Рэнсома.

– Что же случилось со знакомством по старинке?

Он на секунду моргает, словно обдумывая мои слова. Затем кивает с легкой улыбкой.

– Ты права. Это лучший способ. – Он встает с кровати, лениво потягивается, затем подходит ко мне. Он в моем личном пространстве, тепло его тела проникает в мое, но на этот раз я не чувствую себя стесненной. – Я просто хочу узнать о тебе побольше, – признается он. – Хочу знать все.

Он говорит так искренне, и я с трудом сглатываю, не зная, как на это реагировать. Я тоже хотела бы узнать его, но это чувство выходит за рамки опасного. Рэнсом и его братья заключили со мной комплексную сделку, и все они опасны для моего разума, сердца и здравомыслия.

Он приподнимает мой подбородок своими грубыми, мозолистыми пальцами, и когда я смотрю на него, мне кажется, будто я могла бы утонуть в его глазах. Этим утром Рэнсом выглядит мягче, с этими растрепанными ото сна волосами и небольшими морщинками, образовавшимися от лежания на подушке. Мне казалось, что он выглядел более человечным и менее похожим на какое-то божество, когда он повел меня в ту закусочную, но сейчас все еще лучше.

– Я никогда не делала этого раньше, – непроизвольно признаюсь я. – Не ночевала у парня.

Его улыбка становится шире.

– Что ж, пока у тебя все отлично получается, ангел. Я рад, что был у тебя первым.

Внутри все трепещет. Я открываю рот, чтобы сказать что-то еще, но, прежде чем успеваю это сделать, дверь спальни распахивается настежь. В дверном проеме появляется Мэлис. Его взгляд останавливается на мне и Рэнсоме. Он обращает внимание на то, как мы стоим, на близость между нами и интимность наших поз, и без того мрачное выражение его лица становится еще мрачнее.

– Если вы не слишком заняты, – рычит он, – мы выяснили, кто приставал к Карлу с вопросами.

29

Мэлис

Я стискиваю челюсти. Под кожей, будто рой разъяренных пчел, гудит раздражение.

Уиллоу и Рэнсом смотрят друг на друга, их тела слишком близко. Ее лицо обращено к нему. Мне хочется ударить по чему-нибудь. Рэнсом всегда был самым приятным парнем из нас троих, и, похоже, он сумел завоевать сердце Уиллоу. Наверное, я должен быть рад, поскольку это заставит ее с большей готовностью остаться здесь, как нам и нужно – но вместо этого нечто глубоко внутри меня разрывается на части, заставляя думать о тех случаях, когда она смотрела на меня со страхом или отвращением.

– Пошли. – Я кивком указываю в сторону коридора. – Тебе нужно посмотреть, что нашел Вик.

Выражение лица Рэнсома становится серьезным, как только я упоминаю Карла, и он кивает.

– Иду.

Он легонько сжимает плечо Уиллоу, словно хочет, чтобы она пошла с нами, но я скрещиваю руки на груди, останавливая обоих свирепым взглядом. Желудок снова наполняется горячим, покалывающим чувством ревности, и я решительно качаю головой. Может, я веду себя как мудак и поступаю несправедливо, но сейчас мне, черт, все равно.

– Оставайся здесь, – выдавливаю я из себя, указывая подбородком на Уиллоу. – Ты не наша гребаная соседка по комнате. Ты не одна из нас, и не можешь присутствовать на наших собраниях.

В ее глазах вспыхивают удивление и боль, и она смотрит на меня так, словно ненавидит. Ее губы сжимаются в тонкую линию, и меня переполняет непреодолимое и иррациональное желание стереть поцелуями эту чертову хмурость с ее лица. Повалить ее на кровать Рэнсома и заставить выкрикивать мое имя до тех пор, пока она не перестанет притворяться, будто ненавидит меня.

Она каким-то образом действует мне на нервы, и я не хочу, чтобы она была рядом.

Как же я это, сука, ненавижу.

– Все в порядке, – успокаивает ее Рэнсом. – Как я вчера и сказал, есть вещи, о которых тебе безопаснее не знать. Мы разберемся с этим. Чувствуй себя как дома, ладно? Я скоро вернусь.

Он обводит рукой комнату, а я сжимаю ладони в кулаки, ловя благодарный взгляд, который она на него бросает. Единственный раз, когда она так смотрела на меня, был после того, как я помог ей забрать деньги у ее приемной матери – и, конечно, я тут же все испортил, набросившись на нее.

Да похрен. Так будет лучше. Чем больше она меня ненавидит, тем легче мне будет продолжать убеждать себя, что я тоже ее ненавижу.

Издав звук, почти похожий на рык, я киваю Рэнсому. Он выходит за мной из комнаты, оставляя Уиллоу смотреть нам вслед. Я чувствую, как он бросает на меня косой взгляд, пока мы идем, но не обращаю на это внимания. Он, наверное, знает, из-за чего у меня такое паршивое настроение, а если нет, то я ни за что на свете не расскажу ему об этом.

Когда мы заходим в комнату, Вик ждет нас на своем обычном месте перед несколькими экранами, погруженный в хакерский режим.

Большую часть времени он довольно отстраненный и замкнутый, но когда ему приходится иметь дело с такими вещами, он как-то по-особенному оживает. Это единственное время, когда он становится похожим на обычного человека. Пока он работает за компьютером, некоторые его тики и мелкие привычки исчезают. Как будто перевод его мыслей в единицы и нули помогает ему расслабиться.

Мы с Рэнсомом занимаем наши обычные места позади него, по обе стороны от его стула, и Вик оборачивается через плечо.

– Мне удалось получить фотку парня, который расследовал смерть Николая, – говорит он. – Недавно установленная камера в прачечной самообслуживания через дорогу зафиксировала его, когда он направился в «Сапфир» повидаться с Карлом, так что теперь у нас есть лицо.

– Только лицо? – спрашивает Рэнсом.

Вик нажимает несколько кнопок на клавиатуре, и появляется изображение. Мы с Рэнсомом вглядываемся в лицо, но я уже могу сказать, что мы его не знаем. Парень выглядит брутально и угрожающе, определенно не из тех преступников, что околачиваются в Детройте. Он рыбка покрупнее.

– Я не знаю, кто он, – признается мой близнец. – Проверил его по нескольким взломанным базам данных, но совпадений нет.

Я выдыхаю через нос, немного отходя от стола.

– Значит, у нас только половина зацепки.

– Лучше, чем ничего, – бормочет Рэнсом. – Все еще предстоит выяснить, кто этот ублюдок такой, но хотя бы лицо есть.

– Карл был последним живым человеком, который знал, что Уиллоу была в борделе той ночью, – отмечает Виктор. – Это означает, что, кем бы ни был этот мужчина, его зацепка только что иссякла. Это дает нам немного времени, чтобы собрать больше информации. Я сделаю все, что в моих силах.

– Кстати, об Уиллоу…

Голос Рэнсома затихает, и я свирепо смотрю на него, все еще злясь из-за того, что увидел, когда вошел в его комнату.

Вик кивает, подхватывая нить мысли нашего брата.

– Что нам с ней делать?

– Мы не можем ее отпустить, – говорю я. – Ублюдок, что за ней охотится, все еще где-то на свободе, и мы не знаем, насколько хорошим лжецом был этот засранец Карл. – Я киваю в сторону лица мужчины на экране. – Если этот узнает, что Уиллоу была там в ту ночь…

Мне не нужно заканчивать это предложение, все и так ясно. Велика вероятность, что ее будут пытать, дабы получить информацию о нас, и если этот неизвестный так искусен, как мне кажется, то он, скорее всего, превратил пытки в определенный вид искусства.

– Значит, мы просто оставим ее здесь? – спрашивает Вик. В его голосе слышится беспокойство, и я вижу, что ему не нравится эта идея. Я думаю, он по-своему привязался к Уиллоу, но ему было гораздо комфортнее наблюдать за ней издалека, чем сейчас, когда она здесь, в нашем доме.

Да уж, мы с тобой в этом похожи, братишка.

– Если бы все зависело от меня, она была бы уже мертва, – замечаю я, хмурясь.

Рэнсом закатывает глаза.

– Да хватит уже, Мэл. Она вчера тебе это прямо предложила. Мы до сих пор ее не убили, так что это явно не вариант. Нам нужно перестать поднимать эту тему, а тебе, – он приподнимает бровь, глядя на меня, – нужно перестать размахивать оружием перед ее лицом. Это ее пугает.

– Она не такая хрупкая, какой кажется, – парирую я, вспоминая, как прошлой ночью она шагнула прямо под дуло моего пистолета, и как сверкнули ее глаза, когда она бросила мне вызов пристрелить ее на месте.

– Это к делу не относится, – вмешивается Вик, возвращая нас в нужное русло. – Вопрос в том, можем ли мы позволить себе оставить ее здесь, жить с нами неопределенное время? В какой-то момент у нас появится очередное задание от Икса. Что мы будем с ней делать в таком случае? Возьмем с собой? Наша жизнь не предназначена для появления в ней кого-то вроде Уиллоу.

– А у нас что, выбор есть? – возражает Рэнсом, проводя рукой по своим спутанным каштановым волосам. – Мы не станем убивать ее, плюс нам нужно держать ее рядом, так куда же ей еще податься?

Ага. Это, вашу мать, главная проблема, не так ли?

Я согласен с Виком в том, что не хочу, чтобы она здесь находилась, так глубоко увязала в наших делах. Но она должна остаться. Для нее там опасно, а для нас опасно отпускать ее на свободу и рисковать тем, что этот таинственный незнакомец выследит ее.

И хотя я едва позволяю этой мысли оформиться в сознании, какая-то часть меня не хочет отпускать ее. Она хочет оставить Уиллоу здесь, теперь, когда она под нашей крышей.

– Он прав. – Я резко киваю. – Она – последнее звено, которое кто-то может использовать, чтобы связать нас со смертью Николая. Мы не можем так рисковать.

– Окей. Значит, она остается с нами. – Рэнсом выглядит довольным, и улыбка на его лице заставляет мои плечи напрячься.

– Тогда нам нужно установить несколько основных правил, – говорю я.

– Каких, например?

– Она – отвлечение. Нам есть чем заняться, на чем сосредоточиться, и мы не можем позволить ей сбить нас с толку еще больше, чем она уже это сделала. Поэтому мы должны согласиться, что никто из нас не собирается ее трахать.

Я говорю это за всех троих, но при этом смотрю на Рэнсома. В конце концов, именно он спит с ней в одной постели. Он, очевидно, нравится ей больше всех.

Вик поворачивается на стуле, его взгляд серьезен.

– Согласен.

– Да, ладно. – Рэнсом пожимает плечами и кивает, выглядя немного недовольным.

Я тоже киваю, подтверждая наш устный договор.

Уладив этот вопрос, мы переходим к другим делам. Рэнсом соглашается принять участие в нашей предстоящей сделке с бандой Донована, на которой нам сейчас нужно сосредоточиться. Несмотря на все это дерьмо с Николаем и теми, кто ищет ответы, мы все равно должны поддерживать работу нашей мастерской.

Но даже когда я пытаюсь сосредоточиться на том, что будет дальше, заглянуть в будущее и построить планы, мои мысли по-прежнему заняты прекрасной блондинкой-бродяжкой, живущей дальше по коридору.

30

Уиллоу

Я расхаживаю по комнате Рэнсома, чувствуя неловкость и беспокойство. Даже не знаю, хотела бы я участвовать в их маленькой встрече, особенно если речь будет идти об убийстве людей. Мои нервы сейчас слишком напряжены, чтобы выдержать еще что-то подобное.

Но тем не менее то, как Мэлис отмахнулся от меня, вызвало у меня вспышку раздражения. Иногда он такой непредсказуемый – то холодный, то горячий, – что трудно понять, что с ним вообще творится. Без понятия, нравлюсь ли я ему, или он меня ненавидит, или хочет. … Я даже не знаю, чего именно он хочет.

И в этом-то вся проблема.

Я не знаю.

Я чувствую себя совершенно не в своей тарелке в этом странном и изменчивом новом мире, в который меня насильно втолкнули, и вдобавок ко всему я еще больше, чем когда-либо, ощущаю себя пленницей из-за того, как они вот так запросто оставили меня в комнате, а сами ушли по своим делам.

Насколько я поняла, Мэлис и Рэнсом отправились к Вику, в его комнату. Я могла бы попытаться выскользнуть через дверь спальни и сбежать, но, как и прошлой ночью, я решаю, что это плохая идея.

По крайней мере, здесь я в безопасности. А где-то там шныряет некий незнакомец, который, вероятно, с радостью пытал бы меня, чтобы получить нужную ему информацию. Лучше быть с дьяволами, которых я знаю, поскольку они лично заинтересованы в том, чтобы я была в безопасности и находилась подальше от тех, кто задавал вопросы Карлу.

Но я все равно в ловушке.

И пока я здесь, уверена, мне не разрешат ходить в колледж.

Желудок делает сальто при мысли о том, что я могу отстать по программе, особенно сейчас, когда я только начала набирать обороты, и у меня по-настоящему появился шанс нормально учиться, уделять этому много времени. Я так сильно надеялась на колледж, возлагала все свои надежды на будущее, которое пытаюсь построить с его помощью.

Мои мысли будто бы тотчас транслируются через вселенную или вроде того, поскольку на телефон приходит смс, и когда я смотрю на экран, понимаю, что оно от Эйприл.

Эйприл: Профессор Уолш распределяет людей по парам для другого задания, и ты снова в моей группе. Встреча в четверг. Не опаздывай!!!

Я со стоном закрываю глаза и бросаю телефон обратно на кровать, не отвечая на сообщение.

Это несправедливо.

Она продолжает легко и свободно ходить в колледж, беспокоясь о заданиях, своей прическе и о том, подходит ли ее наряд к ногтям. И вот она я, в ловушке опасной паутины лжи, мести и смерти.

Я делаю глубокий вдох, а затем выдыхаю, обхватывая себя руками и пытаясь успокоиться.

– Ты в порядке, – шепчу я себе. – Все будет хорошо.

Пытаясь отвлечься, я останавливаюсь и оглядываю комнату, в которой нахожусь, оценивая ее более тщательно, чем прошлой ночью. Она очень похожа на самого Рэнсома – непринужденная и комфортная. Здесь нет ничего особенного: только кровать, комод, прикроватная тумбочка и письменный стол, придвинутые к одной стене, однако создается четкое ощущение, что это место принадлежит Рэнсому.

Знаю, мне, наверное, не следует совать нос не в свое дело, но я ничего не могу с собой поделать. Эти парни так много знают обо мне, поэтому мне тоже хочется узнать о них побольше, и я начинаю потихоньку осматривать комнату.

У одной из стен стоит большой письменный стол, на деревянной поверхности разбросаны схемы различных транспортных средств. Сверху – рисунок мотоцикла с небольшими пометками, сделанными аккуратным почерком. Открыв ящик стола, я нахожу несколько фотографий. На них нет людей, и они варьируются от изображения извилистой дороги до вида с горы, где деревья и небо простираются почти бесконечно.

Я вспоминаю, как Рэнсом рассказывал мне о своих поездках, и когда я рассматриваю их более внимательно, брови сходятся на переносице.

Он сам их снимал? Это все места, где он побывал?

Положив фотографии обратно, я закрываю ящик. Поворачиваюсь, собираясь направиться к его шкафу, чтобы порыться там, но тут дверь открывается и возвращается Рэнсом.

Я вздрагиваю от неожиданности, поворачиваясь и пытаясь скрыть, что рыскала тут в его отсутствие.

– Ну что, есть какая-то информация про этого парня, который интересуется смертью Николая? – спрашиваю я.

Он качает головой, губы искривляет гримаса.

– У нас есть зацепка, но пока это все. Тебе придется остаться здесь, пока мы не сможем устранить его навсегда.

Я киваю, но внутри все переворачивается. Мне казалось, я готова к такой возможности, но новость все равно ранит, заставляя чувствовать, будто земля уходит у меня из-под ног. Может, они и не называют меня своей пленницей, но по сути я ею и буду. Я застряла здесь, заперта, пока им не удастся избавиться от своего врага.

– Эй, – тихо произносит Рэнсом, и когда я смотрю на него, кажется, будто он понимает, что у меня вот-вот начнется серьезный внутренний кризис. – Давай что-нибудь поедим, хорошо? Хочешь позавтракать?

Я киваю, с трудом сглатывая.

Он выводит меня из комнаты и ведет по коридору, делая для меня небольшую экскурсию по их жилищу.

Несмотря на бурлящие эмоции, я не могу не поражаться тому, как они обустроили это непривычное для проживания здание. На первом этаже расположены гостиная, кухня и огромный гараж с примыкающей к нему комнатой поменьше. Верхний этаж образует жилое пространство, где у каждого из парней своя спальня, выходящая в коридор. Ванная находится между комнатами Вика и Рэнсома.

Мы направляемся на кухню, и Рэнсом на мгновение заглядывает в морозилку, после чего достает из нее коробку замороженных вафель.

– Они с черникой, – предлагает он, соблазнительно покачивая коробкой, и я хихикаю, не в силах сдержаться.

– Давай. Звучит заманчиво.

Он кладет их в тостер, а затем подает мне тарелку, на которую также кладет масло и сироп.

Завтрак помогает мне успокоиться, поэтому я сосредотачиваюсь на еде и, положив локти на стол, быстро поглощаю две вафли подряд. Рэнсом садится за стол вместе со мной, но не успевает он доесть, как у него звонит телефон.

Он опускает взгляд на экран, на лице мелькает узнавание.

– Я должен ответить, – говорит он мне, поднимаясь и направляясь к двери. – Можешь взять себе еще вафель, если хочешь.

Я так и делаю, кладу еще две в тостер и жду, пока они разогреются, прежде чем переложить их на тарелку. По цементному полу раздаются шаги, я сажусь обратно на один из стульев у стола и поднимаю глаза, ожидая увидеть Рэнсома.

Но это не он. Это Виктор.

Он останавливается в дверях в нерешительности, и я почти думаю, что если бы я его не увидела, он бы просто молча развернулся и ушел. Но когда наши взгляды встречаются, он проходит в кухню, направляясь к шкафчику.

Кажется, будто он пришел ко мне в квартиру и позаботился обо мне давным-давно, хотя на самом деле это произошло только вчера. Только вчера он убил человека у меня на глазах, словно профессиональный убийца или типа того.

В течение нескольких минут мы оба молчим, хотя явно ощущаем присутствие друг друга. Он продолжает готовить кофе, тщательно отмеряя гущу и аккуратно разравнивая ее, а я сосредоточенно готовлю последнюю вафлю.

– Рэнсом сказал тебе, что ты останешься с нами? – нарушает тишину его голос, и я поднимаю взгляд.

– Да, – отвечаю я, размазывая вилкой немного сиропа по тарелке. Я колеблюсь, затем добавляю: – А можно… можно ли мне продолжить ходить в колледж?

– Нет. – Он качает головой с непроницаемым выражением лица. – Это слишком рискованно.

Его ответ меня не удивляет, но я все равно немного расстраиваюсь, когда слышу, как он произносит это вслух. Все это время я пыталась построить лучшее будущее, хотела верить, что в конечном итоге не попаду в тот же порочный круг, что и моя мать, а теперь у меня такое чувство, будто все это ускользает из рук.

Я сжимаю губы, стараясь не выдать своих чувств, пусть мне и хочется заплакать. Я не хочу, чтобы Виктор видел мою уязвимость.

Но, судя по взгляду, который он на меня бросает, он все понимает. Я не могу точно сказать, о чем он думает, и выражение его лица почти не меняется, но голубые глаза, кажется, немного смягчаются.

– Колледж – не единственный способ учиться. Я не ходил ни в старшую школу, ни в колледж, – говорит он мне. – Мэлис и Рэнсом тоже там не учились, а мы все очень умные.

Это не сильно меня вдохновляет, ведь я не смогу сама открыть мастерскую или стать хакером. Но тем не менее в эту секунду Виктор ведет себя намного приятнее и… человечнее, чем раньше, и тот факт, что он пытается меня приободрить, слегка помогает.

– Спасибо, – бормочу я.

Он не отвечает, просто ставит кофе вариться и возвращается в рабочий режим.

– Я просмотрел записи с камер наблюдения, что ведут к твоей квартире, – говорит он мне. – На случай, если кто-нибудь решит проверить, где был твой бывший босс прошлой ночью. Он не женат, и у него нет детей, так что я не уверен, что кто-нибудь будет по нему скучать. Но вполне вероятно, что сотрудники «Сапфира» заметят его отсутствие и сообщат об этом, поэтому я хотел убедиться, что все доказательства того, что он был у тебя, исчезли. Я также изменил некоторые записи с дорожных камер, которые указывали на то, что его машина проезжала через перекресток недалеко от твоей квартиры незадолго до его смерти.

– Вау, – потрясенно выдаю я. – А ты хорошо потрудился.

Он пожимает плечами.

– Я хорош в своем деле.

– Так, значит, вот как ты смог установить все эти камеры в моей квартире без моего ведома, – бормочу я, и на самом деле это не вопрос. Скорее констатация факта.

Виктор кивает.

– Да. Нам нужно было иметь возможность наблюдать за тобой.

Это тоже скорее констатация факта, чем что-либо еще. Он не приносит никаких извинений за то, что сделал, просто объясняет, почему это произошло. Им нужно было присматривать за мной, поэтому он нашел способ сделать это возможным.

Но при мысли о том, как долго там могли находиться эти камеры и что мог увидеть Вик, наблюдая за мной через них, у меня по коже пробегают мурашки от смущения и тревоги. Вчера я не спросила, наблюдал ли он в ту ночь, когда Мэлис привел меня домой, но теперь чувствую, что мне нужно знать.

– Ты видел… ну, то самое? – шепчу я.

Я не знаю, как объяснить подробнее, но, когда глаза Виктора вспыхивают, я понимаю, что он уловил невысказанный смысл моего вопроса.

Он кивает с непроницаемым выражением лица.

– Да.

Щеки вспыхивают. Я могу только представить, что он мог увидеть. Например, как я трогаю себя. Или меня обнаженную, выходящую из ванной. Или то, как меня поглощал своим ртом Мэлис. Вик, вероятно, наблюдал за всем этим своим холодным, проницательным взглядом, и от одной мысли об этом мне хочется выбежать из комнаты и спрятаться. Но в то же время где-то глубоко внизу живота пульсирует жар.

Вик все видит.

Он все замечает.

От него ничего не ускользает, и осознание того, что он наблюдал за мной, заставляет меня чувствовать…

Я обхватываю себя руками, предпочитая не развивать эту мысль.

– Я не позволяю людям видеть так много, – тихо говорю я. – Не позволяю им видеть мои шрамы.

Виктор разглядывает меня, его глаза скользят по моему телу. Рэнсом так на меня не смотрит, да и Мэлис тоже со своим пронизывающим до костей взглядом. Вик делает это внимательно, аналитически. Он будто мысленно снимает с меня одежду, невидимую броню, которую я ношу… всю ее. И видит меня насквозь.

Затем он подходит ближе, словно ничего не может с собой поделать.

– Я видел, как ты пытаешься скрыть их, – бормочет он. – Шрамы. Ты всегда носишь одежду с длинными рукавами, даже спишь в такой. Ты так усердно стараешься скрыть их от посторонних глаз. Но я не понимаю, почему.

Я морщусь.

– Я только что объяснила тебе, почему. Я не показываю их людям.

Он качает головой.

– Нет, я не это имел в виду. Я не понимаю, почему они мне нравятся. Твои шрамы… они хаотичны. Беспорядочны. Но по какой-то причине…

Он делает еще один маленький шаг ко мне и протягивает руку. Его пальцы не касаются меня, но скользят по той части правого бока, где под рубашкой на ребрах проступают шрамы.

Несмотря на то, что между нами все еще есть расстояние в дюйм, я остро ощущаю, насколько он близко. Тепло его руки проникает в мою кожу так же, как если бы он физически прикасался ко мне. У меня перехватывает дыхание, я поднимаю глаза к лицу Виктора и вижу, что он смотрит прямо на меня, и в его глазах отражается больше эмоций, чем я когда-либо видела прежде.

Затем на кухню возвращается Рэнсом, засовывая телефон обратно в карман и направляясь к нам.

Я отшатываюсь, а Виктор выпрямляется, отступая на шаг. Мое сердце так колотится, как будто Рэнсом застал нас целующимися или что-то в этом роде. Но нет. Мы даже не прикоснулись друг к другу. В этом не было ничего интимного, просто… так казалось.

Рэнсом вроде бы замечает странную атмосферу, возникшую в комнате в его отсутствие, и переводит взгляд на меня. Хмурит брови. Затем он качает головой и обращается к Виктору.

– Что ж, у меня хорошие новости.

– Отлично. Нам бы они не помешали, – отвечает Виктор, старательно не глядя на меня, и поворачивается к своему брату. – Что за новости?

– Мы только что заполучили встречу с Итаном Донованом. Теперь наконец-то сможем заключить сделку с ним и его командой.

31

Рэнсом

Пару дней спустя я сижу в гараже и вожусь со своим мотоциклом. Это единственное занятие, которое обычно расслабляет меня, когда происходит слишком много всего, поэтому я сосредотачиваюсь на нем.

Наша встреча с Итаном состоится сегодня вечером, и мы до сих пор не получили никакой новой информации о личности парня, который вынюхивал сведения о Николае.

Много чего происходит, и много чего кажется не решенным. Но почему‐то больше всего я думаю о красивой девушке-беспризорнице со шрамами на теле и глазами, как у чертовой лани. Она спала в моей постели последние три ночи, и с каждым разом мне становится все труднее контролировать свою реакцию на нее. Мы просыпаемся, прижавшись друг к другу, и ее хрупкое тело, прижатое к моему, вызывает привыкание.

Словно привлеченная моими мыслями, Уиллоу заходит в гараж.

– Оу. – Она морщит лоб, когда видит инструменты в моих руках. – Я не знала, что ты занят. Я просто…

Она поворачивается, чтобы уйти, но, прежде чем успевает это сделать, я протягиваю руку и хватаю ее за запястье, притягивая к себе.

– Нет, не уходи, – говорю я ей с улыбкой. – Чего ты хотела?

Она на секунду прикусывает губу – я понял, что она так делает, когда раздумывает, – затем вздыхает.

– Ничего. Глупости.

Я многозначительно смотрю на нее, потому что это явно не вся правда.

– Я просто… наверное, я чувствую себя немного не в своей тарелке, – признается она. – Я не могу ходить в колледж, так что мне не над чем работать. Тут нечего делать. В общем, я привыкла, что есть на чем сосредоточиться.

Меня пронзает чувство вины. Мне нравится Уиллоу. Это никогда не входило в мои планы, но на данный момент это практически неоспоримо. Колледж, очевидно, очень важен для нее, и из-за всего, что происходит, она не может туда ходить. Она не поднимала шума по этому поводу, но, наверное, ей все равно тяжело.

– Думаю, мы сможем найти для тебя какой-нибудь способ продолжить учебу, – говорю я ей. – Придумаем что-нибудь.

Она бросает на меня благодарный взгляд, и нежное выражение ее лица буквально притягивает меня к ней. Я провожу пальцами по ее руке, и она слегка вздрагивает.

Черт, мне это нравится. Слишком.

– Спасибо, – бормочет она. – Я не хочу отказываться от прогресса, которого уже достигла из-за… – она машет рукой, – всего этого.

– Да, я понимаю. Посмотрю, что можно сделать. Может, у Вика появятся какие-нибудь идеи.

Уиллоу бросает на меня скептический взгляд. Похоже, она сомневается, что Виктор захочет помочь, но, думаю, он способен понять, через что она проходит. Ему тоже нравится иметь какую-то цель, занятие, которое нужно выполнить.

Я усмехаюсь.

– Поверь мне, ангел. Он лучший в решении подобных проблем. Но, как бы то ни было, я сделаю все, что в моих силах, окей?

– Ладно. – Выражение ее лица немного проясняется, губы изгибаются в мягкой улыбке. – Спасибо.

Мы какое-то время смотрит друг на друга, но вдруг раздается жужжание. Она достает из кармана телефон. При одном взгляде на экран она вся напрягается и вместо того, чтобы ответить на звонок, нажимает кнопку «отклонить».

– Что такое? – спрашиваю я, наклоняясь к ней и вглядываясь в экран.

– Это мама. – Уиллоу морщится. – Она часто звонит в последнее время, пытается вернуться в мою жизнь, видимо. Все та же старая песня. Вечный танец, который мы танцуем. Она лажает, потом клянется и божится, что исправится, чтобы я снова открылась ей.

Когда она засовывает телефон обратно в карман, я замечаю на ее лице печаль.

Да уж, это дерьмо с ее мамашей только все портит. По какой-то причине мне хочется утешить ее. Приободрить. Ведь когда Уиллоу счастлива, она излучает особую энергию, словно она крошечное солнышко, испускающее теплые лучи. Эгоистично, конечно, но мне хочется чаще видеть ее такой.

– Если хочешь научиться чему-то новому, я мог бы показать тебе, как собрать любое транспортное средство, – предлагаю я. – Или разобрать. Менее чем за час.

Она смеется.

– Правда?

– Конечно. Давай, иди сюда и смотри.

Я обхожу мотоцикл, о котором сказал, с другой стороны. Уиллоу следует за мной, и я показываю ей, над чем работаю. Это Ducati – моя гордость и отрада, и мне приятно поделиться этим с ней. Она смотрит на мотоцикл, и на ее лице возникает выражение, похожее на интерес.

– Я мог бы научить тебя ездить на таком, если хочешь, – говорю я, бросая на нее косой взгляд.

– О. Хм, я как-то не уверена насчет этого…

На ее личике читается нервозность, но в сияющих карих глазах светится желание.

– Тебе ведь понравилось, когда ты в последний раз на таком каталась со мной? – спрашиваю я. – А теперь представь, как приятно контролировать движение. Вся эта мощь и скорость, которыми ты можешь управлять. Поверь, в мире нет ничего лучше этого чувства. Ну, разве что реальный хороший секс.

Ее милые щечки мгновенно заливаются ярким румянцем, и я сдерживаю смешок. Черт, это слишком забавно – наблюдать за ее реакцией. Но мои слова, похоже, что-то в ней пробуждают, поскольку она подходит ближе.

– Ладно. Покажи.

Я помогаю ей забраться на мотоцикл и показываю, куда положить руки.

– Как я уже сказал, все дело в контроле. Мотоцикл обладает мощностью, но только ты решаешь, сколько ему можно использовать за раз. На газ можно нажать здесь, – я указываю на нужное место, – а сбавить скорость здесь.

Уиллоу повторяет мои движения, кладя руки туда, куда я ей говорю.

– Как ты вообще все это помнишь? – бормочет она, нахмурив брови и уставившись на панель управления. – В детстве, когда я впервые села на велосипед, я перепутала педали и перелетела через руль.

– О да, когда учишься, часто допускаешь ошибки, – признаю я. – Вот почему нужно начинать медленно. Чтобы в случае неудачи не убиться. Через какое-то время мышцы запоминают все движения. Я бы, наверное, даже во сне смог бы управлять мотоциклом.

Уиллоу задумчиво кивает.

– Не думаю, что когда-нибудь смогу управляться с ним так же хорошо. Я всегда была… ну, немного трусихой.

– Не-а. Ты храбрее, чем думаешь, – говорю я ей. – Все, что нужно, это немного тренировок. Пусть твое тело привыкнет к ощущениям, к тому, что нужно делать. Сначала правильно поставить руки. Потом задействовать бедра.

Я демонстрирую, как нужно делать, наклоняя бедра так, как если бы управлял мотоциклом на дороге.

Уиллоу смеется, качая головой.

– Что? Нет, ты все это выдумываешь.

– Нет же! – обещаю я, смеясь вместе с ней. – Помнишь, как ты каталась со мной? Я наклонялся в поворотах. Все дело в бедрах.

Ее щеки вспыхивают при воспоминании об этом, что заставляет меня почувствовать искру удовольствия. Член тут же дергается от воспоминаний о том, как она прижималась ко мне тогда, и оттого, как она выглядит сейчас. Ее глаза светятся интересом и возбуждением, и ей это чертовски идет.

Так идет, что я не могу заставить себя отвести взгляд.

– Знаешь, со стороны ты выглядишь такой милой и невинной, – говорю я, немного понижая голос и подходя ближе к ней, сидящей на мотоцикле. – Но я по-прежнему вижу в тебе дикую натуру. Думаю, ты хочешь быть плохой девочкой. Может, именно такой ты и являешься в глубине души.

Мы встречаемся взглядами. Она долго смотрит на меня. Не знаю точно, что вижу в глубине ее глаз, но попытка разобраться в этом притягивает меня еще больше. Ее губы приоткрываются, она высовывает язык, чтобы увлажнить их, и я на грани того, чтобы вернуть ее язычок в рот своим собственным языком.

– Я… Я не думаю, что знаю, кто я в глубине души, – шепчет она. – Мне приснился сон, в котором…

– Что, ангел?

Она колеблется, затем качает головой, явно решив ничего мне не говорить.

– Ничего. Спасибо за урок.

С этими словами она слезает с мотоцикла и выскальзывает из гаража, исчезая в основной части склада. Я смотрю ей вслед, потирая рукой шею.

Что, черт возьми, это было?

Меня так и подмывает пойти за ней, любопытство сжигает меня изнутри. Но, к сожалению, нужно работать. Наша встреча с бандой Донована состоится сегодня вечером, и мне нужно убедиться, что мы к ней готовы.

* * *

Мэлис, Вик и я встречаемся еще до прибытия на склад Итана Донована и его команды. Мы все чувствуем прилив энергии, ведь эти переговоры могут принести большие результаты. Сотрудничество с этой бандой привело бы нас в их ряды и дало бы постоянную работу. Это хоть какая-то гарантия стабильности, а она бы нам очень пригодилась, поскольку все остальное вокруг – просто гребаный хаос.

– Если эта сделка состоится, для нас это будет выгодно, но помните: мы не позволим им нас обсчитать, – говорит Мэлис, скрестив на груди свои татуированные руки. – Мы делаем охрененную работу, так что если хотят, пусть платят.

Вик кивает.

– Можем предложить быструю разборку, учитывая, что нас трое. Несколько машин в неделю.

– Для начала, – встреваю я. – Если войдем в ритм и разберемся с нынешними проблемами, то, скорее всего, сможем взять на себя больше.

– Да, и к тому времени мы уже будем с ними в хороших отношениях, так что все должно получиться, – соглашается Мэл.

– Скажем, четыре тачки? – спрашиваю я его. – Как старт?

– Да. Пойдет. Цены как обычно.

– Мы могли бы сделать им скидку, чтобы подсластить сделку, – предлагаю я.

Вик качает головой.

– Нет. Если мы сразу начнем делать скидки, они всегда будут этого ожидать.

Кто-то стучит в дверь, прерывая наш разговор, и я киваю братьям, прежде чем впустить Итана и его людей.

Итан Донован – главарь местной банды. У него полно парней, и все они довольно крепкие, эффектные ребята, поэтому им и удалось занять весьма достойные позиции в этом районе Детройта и даже слегка расширить свое влияние. Итан – блондин, волосы собраны в пучок, короткие пряди блестят в свете уличных фонарей.

– Как раз вовремя, – говорю я. – Проходите.

Пока здороваюсь с ними, быстро подсчитываю, скольких парней он привел с собой. Четверо. Обычное дело. Ведь если бы он заявился на нашу территорию с меньшим количеством, то был бы просто глупцом. Если что-то пойдет не по плану, то мы окажемся в меньшинстве, но это наша территория, так это у нас некоторое преимущество. Хотя, по сути, все должно пройти нормально. Это простые переговоры, и, насколько я знаю, все мы заинтересованы в том, чтобы эта сделка состоялась. Как сказал Мэл, им бы повезло, если бы мы стали на них работать.

Я провожу их в гостиную, и они все устраиваются поудобнее.

– Спасибо, что согласились встретиться с нами, – говорю я, возвращаясь к своей обычной роли главного переговорщика. – Мы уже давно хотели заключить с вами сделку.

– Нам тоже было интересно, – отвечает Итан. – Просто нужно было убедиться, что вы серьезно относитесь к сотрудничеству с нами.

Мэлис фыркает.

– Мы относимся серьезно ко всему, что делаем.

В словах звучит доля угрозы, потому что это Мэлис, и я просто улыбаюсь, немного сглаживая ситуацию, чтобы все чувствовали себя комфортно и не стрессовали.

– Наш послужной список говорит сам за себя, – говорю я. – Мы работаем быстро, без косяков.

Итан кивает. В их компании он – главный мозг. Остальные четверо просто мускулы. Чтобы было понятно – если мы что-то захотим предпринять, у него есть поддержка. Ну а еще, конечно, имеет место фактор устрашения.

– Наслышан, – говорит он. – Как думаешь, сколько сможете взять на себя?

– Четыре в неделю, – спокойно отвечаю я. – Может, со временем и больше. Когда войдем в ритм.

Брови Итана приподнимаются. На лице появляется восхищение.

– Качественно?

– Абсолютно, – отвечает Мэлис. – Мы дешевую хрень не делаем.

Переговоры продолжаются, и в это время Итан бросает взгляд на лестницу. Он изгибает брови, когда замечает спускающуюся Уиллоу. Опустив голову и отведя взгляд, она быстро идет в сторону кухни.

– Подруга ваша? – спрашивает Итан, слегка вытягивая шею, чтобы разглядеть, как она исчезает на кухне.

– Она никто, – резко отвечает Мэлис. – Просто девка, которую я привел домой. Не беспокойся о ней.

Двое парней Итана обмениваются взглядами, но никто из них ничего не говорит о Уиллоу. Они не задают вопросов и, похоже, собираются оставить ответ Мэлиса в силе. Ну и прекрасно. Переговоры могут происходить напряженно, но раз уж мы не против того, что Итан притащил с собой четверку парней – ни один из них не был нами проверен, между прочим, – то ему точно придется смириться с присутствием Уиллоу.

– Итак, – говорит Итан, откидываясь на спинку дивана. – Четыре штуки в неделю. Сколько хотите за это получать?

Он хочет, чтобы мы назвали цифру сами, но я отлично парирую его выпад.

– Мы знаем здешние расценки, – говорю я ему. – На запчасти и на то, какие цены выставляют другие мастерские. Но они работают не так быстро, как мы.

– Так что пытаться обсчитать нас – глупая затея, – добавляет Мэлис.

Итан и Мэлис на секунду переглядываются, а затем Итан кивает.

– Что ж, верно. По две штуки за одну тачку.

– Хрень, – ворчит Мэлис. – Ты что, не слышал, что сказал Рэнсом? Мы знаем, сколько стоят запчасти. Две штуки только за колеса. И даже больше, если они с дисками. Добавь сюда все остальное, и получается просто гребаное оскорбление.

Когда Итан смеется, я вздыхаю с облегчением. Возможно, он просто проверял, действительно ли мы знаем, о чем говорим.

– Четыре тысячи, – говорит он. – Если сможете утилизировать все целиком.

Мы с братьями смотрим друг на друга, и Вик кивает, что является его единственным вкладом во встречу. Это хорошая цена, он все просчитал.

– Договорились, – говорю я, протягивая Итану руку для рукопожатия.

Он повторяет мое движение, а Мэлис встает и возвращается уже с бутылкой виски и несколькими стаканами. Нужно скрепить сделку. Он разливает выпивку, и мы пьем, провозглашая тост за новое партнерство.

Отлично. Нам нужны работа и деньги, к тому же сотрудничество с бандой, которая прославилась на весь город, позволит нам продвинуться в преступном мире Детройта. Это беспроигрышный вариант, и я очень доволен тем, что сделка состоялась.

Мэлис, Вик и я болтаем с Итаном пару минут, уточняя некоторые детали и задавая вопросы о предпочтительном методе утилизации. Я собираюсь ответить на реплику Итана, но тут краем глаза замечаю какое-то движение.

Уиллоу выходит из кухни, но вместо того, чтобы проскользнуть обратно наверх, как она, вероятно, и планировала, оказывается загнанной в угол у подножия лестницы одним из людей Итана. Он прижимает ее к перилам, наклоняется и шепчет что-то ей на ухо. Одна из его рук опускается ей на талию, скользит вниз по бедру, а затем ощупывает ее попку.

Мы с Виком сразу напрягаемся, но первым реагирует Мэлис – как всегда, стремительный и смертоносный.

В мгновение ока он оказывается на другом конце комнаты, хватает парня, отрывает его от Уиллоу и с силой швыряет на пол. Неважно, что этот парень крупнее его, Мэлис чертовски зол, и это придает ему дополнительную силу. Он мгновенно переключается, будто кто-то выключателем щелкнул, и, бац – перед вами монстр. Жестокий и быстрый. В темных глазах полыхает ярость.

Мужчина с глухим стуком падает на цементный пол, а Итан и остальные его люди мгновенно реагируют, выхватывая оружие и направляя его на Мэлиса.

Проклятье.

Я вытаскиваю пистолет из-за пояса брюк, и Вик, стоящий рядом со мной, делает то же самое.

32

Уиллоу

Желудок, кажется, завязывается в сотни узлов, пока я наблюдаю за перепалкой банды и братьев. Все случилось так быстро – они все вытащили оружие молниеносно, где-то в промежутке между одним ударом сердца и следующим, – и теперь обе стороны направляют друг на друга пушки.

Мэлис все еще держит члена банды, который прикоснулся ко мне, на полу – одна рука у него заломлена за спину, а между лопаток прижато колено Мэлиса.

– Какого хрена? – бормочет мужчина. – Ты сказал, она никто.

Мэлис сильнее выкручивает ему руку, с еще большей силой нажимая коленом на спину. Я не вижу лица этого человека, но уверена, ему адски больно. Мэлис буквально пышет гневом, его лицо искажено маской ярости и возмездия.

– Все, что находится под этой крышей, принадлежит нам, – рычит он. – И ты, твою мать, не имеешь права трогать то, что принадлежит мне.

За его словами следует напряженная тишина, и я хватаюсь за перила у основания лестницы так сильно, что болят костяшки пальцев. Правда и убежденность в его словах неоспоримы, ярость очевидна.

Главарь банды, которого, как я слышала, зовут Итан Донован, выходит вперед. Вик тут же вскидывает пистолет, целясь Итану в голову, но никто не стреляет. Обе стороны в тупике, ожидают, что кто-то другой либо отступит… либо сделает неверный шаг.

– Отвали от него, – говорит Итан Мэлису ровным, но сердитым голосом. – Пока ситуация не вышла из-под контроля.

– А этот придурок предупреждение получит? – огрызается Мэлис, свирепо глядя на лежащего под ним мужчину. – Знаешь, я всегда думал, что когда находишься на чужой территории, проявляешь капельку гребаного уважения.

Итан сжимает челюсти, и напряжение в комнате становится еще ощутимее. Я чувствую, как у меня на затылке выступает холодный пот, а сердце бешено колотится о грудную клетку. Мэлису, похоже, вообще плевать на все эти пистолеты, направленные в его сторону, а парень на полу издает тихие болезненные звуки и тяжело дышит.

– Ладно, Мэл. – Рэнсом медленно делает шаг вперед, намеренно опуская пистолет, чтобы члены банды Донована могли видеть, как он это делает. – Отстань от него. Хватит.

Братья смотрят друг на друга, и между ними возникает одна из тех странных телепатических бесед, механизм которых я до сих пор не конца понимаю. Но какое бы невысказанное понимание ни возникло между ними, оно работает. Мэлис слезает с лежащего на полу парня и отпускает его, чтобы тот мог подняться на ноги.

Опасное напряжение, висевшее в воздухе, немного спадает, и дышать становится легче.

– Видишь? Все в порядке, – говорит Рэнсом, поворачиваясь к Итану и вытягивая руки перед собой. – Мэлис отпустил твоего парня. Дальше заходить не обязательно.

– Этого, твою мать, вообще не должно было случиться, – огрызается Итан.

Рэнсом кивает.

– Ты прав. Но твой парень решил распустить руки в нашем доме. Ты же знаешь, мы не могли это просто так оставить. Ты бы на месте Мэлиса поступил так же.

Каким бы безумцем ни был этот Итан, он, похоже, не может отрицать произошедшее. Все шло гладко, пока тот парень не дотронулся до меня, и я содрогаюсь от отвращения, вспоминая голодный взгляд на его лице, когда он загнал меня в угол у лестницы.

– Ладно, – огрызается Итан холодным тоном. – Но вы упустили свой шанс поработать с нами. Ни о каком гребаном доверии теперь и речи быть не может.

На лице Рэнсома появляется выражение смирения, но не удивления.

– Что ж, хорошо. Тогда, полагаю, наша встреча окончена.

Угроза насилия все еще витает в воздухе, как искра, готовая вспыхнуть. Рэнсом провожает Итана и остальных членов банды до двери, собственным телом ограждая их от Мэлиса.

Вик и Мэлис следуют за ними, словно ястребы наблюдая, как они уходят.

Я остаюсь в гостиной, застыв на месте. Все еще пытаюсь прийти в себя после того, что сейчас произошло. Только что меня лапал какой-то мерзкий член банды, а в следующую секунду…

В следующую минуту Мэлис уже защищал меня.

Он сказал, это потому, что я живу под их крышей, а значит, я принадлежу им, и это элементарное уважение, но я не знаю, как к этому относиться. Я ведь не их собственность, не то, чем они владеют, но в то же время я каким-то образом стала той, кого они хотят защитить.

В этом нет никакого смысла. Мэлис же ненавидит меня, разве нет?

Он никогда не делал из этого секрета. Так почему же встал на мою защиту? Почему он всегда меня защищает?

Из коридора доносится звук закрывающейся двери, а через несколько мгновений по гостиной эхом разносится голос Мэлиса.

– Проклятье!

Глухой удар – и я вздрагиваю от этого звука. Он зол. Я уже видела его злым раньше, так что не удивляюсь… но это другой вид гнева. Он похож на то, когда Мэлис узнал, что со мной сделал Колин, или когда мама обокрала меня. Но, в некотором смысле, теперь все еще хуже. Может, потому что на этот раз он был здесь и видел, как это произошло.

– Успокойся, – советует Рэнсом, всегда прислушивающийся к голосу разума. Затем он издает разочарованный звук. – Что ж, вот и сделочке конец. Дерьмо. Мы были так близки.

– Думаю, проблема даже не в потере сотрудничества с ними, – замечает Вик, и я подкрадываюсь поближе к двери в коридор, чтобы лучше слышать. – Они не забудут, что произошло, а нам сейчас не нужны новые враги. У нас и так достаточно забот.

– Но это не значит, что от потери бизнеса можно просто отмахнуться, – добавляет Рэнсом.

– И что же мне, сука, надо было сделать, а? – вопрошает Мэлис. – Стоять и терпеть? Просто позволить им переступить через нас? Не уважать нас на нашей же территории? Как раз из-за таких вещей люди и кажутся слабыми, а потом их, твою мать, убивают. Нельзя такое дерьмо поощрять. Это вылилось бы во что-то похуже простой потери сделки или их ненависти к нам, или еще какой хрени.

Вик молчит, и я представляю, как он лихорадочно соображает, пытаясь просчитать все возможные варианты последствий сегодняшнего скандала. После минутного молчания отвечает Рэнсом:

– Слушай, Мэл, я знаю, что именно так ты выжил в тюрьме. Слабость тебя подкосила, и ты решил сделаться сильнее всех, чтобы противостоять всем, кто может прийти за тобой.

– Дело не в тюрьме, – ворчит Мэлис. – На воле та же хрень. Если позволить таким людям, как Донован и его банда, вытирать об себя ноги, то они всегда так будут делать. Они сделают вас только потому, что могут.

Раздается тихое бормотание, которое нельзя разобрать, а потом в разговор снова вступает Рэнсом.

– А давай ты просто признаешь, что хочешь ее? Может, это пойдет нам всем на пользу и удержит тебя от того, чтобы слетать с катушек каждый раз, когда кто-то на нее неправильно посмотрит.

Я резко втягиваю воздух и прикрываю рот рукой.

Это правда?

Разум лихорадочно прокручивает тот момент, когда Мэлис бросился на мою защиту. Выражение его лица. Его голос.

И вся штука в том, что… Мэлис не отрицает. Он не посылает Рэнсома к черту и не говорит, что тот бредит.

Вместо этого он уносится прочь в направлении гаража и хлопает дверью. Несколько мгновений спустя Рэнсом и Виктор возвращаются в гостиную. Настроение Вика, как обычно, понять трудно, но Рэнсом проще. Он выглядит усталым и немного нервозным, но с ума от злости, кажется, не сходит.

– Все будет хорошо? – шепчу я, переплетая пальцы.

Он усмехается, подходит и встает передо мной.

– Ну, «хорошо» не совсем подходящее слово для описания всего того дерьма, в которое мы вляпались. Но это не конец света, ангел. Мы разберемся, как всегда.

Говоря это, он протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо, и этот знакомый жест успокаивает, но его недостаточно, чтобы угомонить мое бешено колотящееся сердце.

Вик бросает на меня проницательный взгляд, как будто я головоломка, которую он снова и снова пытается разгадать, затем, не сказав ни слова, идет наверх. Рэнсом качает головой, после чего начинает прибираться в гостиной, собирает стаканы, в которых все еще остался недопитый виски, и расставляет все по местам.

Это так на них похоже. По крайней мере, на то поведение, с которым я уже знакома. Виктор прячется в своей комнате, наедине с компьютерами, Мэлис злится в одиночестве, а Рэнсом наводит порядок. Да уж, хоть кто-то из этой троицы должен быть спокойным и улаживать конфликты.

Я стою на месте еще пару секунд, раздумывая, что лучше: помочь Рэнсому или… пойти искать Мэлиса.

Из них троих с Рэнсомом разговаривать легче всего, и я до сих пор чувствую тепло от прикосновения его пальцев к моей щеке. Кажется, я ему небезразлична, не просто пешка в их играх, и всякий раз, когда он прикасается ко мне, сердце начинает сходить с ума.

Но не его я хочу видеть в этот момент. Не о нем я думаю.

Было бы безопаснее, если бы это был он – или настолько безопасно, насколько вообще возможно, учитывая то, кем эти парни были. Но все же.

Мэлис, скорее всего, сейчас даже смотреть на меня не хочет, и если я пойду его искать, то даже предположить не могу, что он сделает и что произойдет. Наверное, он обвинит меня в срыве сделки с бандой Донована, разозлится, что из-за моего присутствия сделке теперь конец, хотя именно он заставил меня переехать сюда.

Я все это знаю…

И все равно хочу его увидеть.

Похоже, я реально хочу умереть.

Следуя в том направлении, куда удалялись его тяжелые шаги, я иду в гараж и нахожу его сидящим в маленькой коморке, отделенной от основного помещения. Вообще-то я здесь раньше не была, но комната напоминает что-то вроде универсального помещения, с тренажерами, письменным столом и верстаком, на котором разложено множество тату-принадлежностей.

Мэлис сидит на одной из скамеек в центре комнаты, опершись локтями о колени, и наклонившись вперед, держит в пальцах стакан с виски.

Лампа на рабочем столе освещает пространство тусклым, теплым светом, и я с тихим щелчком закрываю за собой дверь, прислоняясь к ней спиной. Он точно знает, что я здесь, но сначала не поднимает глаз. Мэлис отхлебывает из стакана, и я вижу, как он смотрит на виски, словно хочет поджечь его взглядом.

У меня пересыхает во рту, и мне приходится заговорить, чтобы справиться с комком в горле.

– Спасибо, – наконец шепчу я.

Его губы кривятся.

– Я же сказал – не благодари меня за всякое дерьмо.

– Знаю. Просто… – Я сглатываю. – Мужчины всегда плохо ко мне относились. Почти все мужчины, которых я когда-либо знала. И никто никогда раньше не вступался за меня.

Мэлис фыркает, качая головой. Когда он поднимает на меня взгляд, я вижу в его глазах затаенный гнев. У него жесткое выражение лица, и странно, но оно ему действительно идет. Оно выгодно подчеркивает резкость его скул и темно-серые глаза.

– А еще я просил тебя не делать из меня героя. Я ничем не отличаюсь от других мужчин, – говорит он, и на этот раз его голос не звучит так уж раздраженно. Просто устало и слегка горько. – Я предупреждал тебя не делать этого, солнышко. Ты выставляешь меня каким-то гребаным рыцарем, а я им не являюсь. Я никогда им не буду.

По сути, это те же слова, которые он сказал, когда я благодарила его в последний раз, только другим тоном, и теперь, когда у меня есть более четкое представление о том, кто он такой, я знаю, что это одновременно и правда, и нет. Он столько раз угрожал убить меня, а он делает все, что ему заблагорассудится, когда вздумается.

Он определенно плохой человек, и я не могу притворяться, будто это не так.

Он убил бы меня за секунду при нашей первой встрече, если бы не вмешался Рэнсом. Если бы я хоть подумала переступить черту и выдать их, он бы выследил меня и заставил заплатить за проступок, и, вероятно, даже не постыдился бы этого.

Мэлис без колебаний совершает плохие поступки, когда это необходимо, и делает это яростно и жестоко.

Но в то же время, это еще не все, что в нем есть.

Я видела небольшие проблески другого Мэлиса, несмотря на весь этот звериный гнев. И ярость. Он делал многое, чтобы помочь и защитить меня – даже ценой вещей, которые были ему нужны. Как, например, сегодня, когда он напал на члена банды, с которой они хотели заключить сделку только потому, что тот дотронулся до меня и сказал что-то жуткое.

Я долго прокручиваю все это в голове, молча размышляя.

– Ты прав. Может, ты и не рыцарь, – шепчу я наконец. – Но… может, мне и не нужен рыцарь. Может, я хочу чего-то темного.

До той ужасной вечеринки братства я бы подумала, что Колин как раз из тех самых рыцарей. Мне казалось, он простой и приятный человек, безобидный, на которого я могу положиться. Считала, что он не причинит мне вреда. Но, в конце концов, он оказался хуже, чем Мэлис, который с самого начала не скрывал своей сути.

Мои слова оказывают мгновенный эффект, и Мэлис вскидывает голову. Резко смотрит на меня, ставит бокал и плавным движением поднимается со скамейки. Затем он направляется ко мне – его длинные мускулистые ноги мощными шагами сокращают расстояние между нами. Я застываю как статуя, когда он останавливается менее чем в футе от меня, и почти беспомощно гляжу на него снизу вверх.

Все в Мэлисе такое грубое и первобытное. Он заполняет пространство комнаты своим доминирующим присутствием, из-за чего становится трудно дышать или сосредоточиться на чем-либо, кроме него и того, как близко он находится.

Мэлис берет меня за подбородок и чуть приподнимает мое лицо. Я чувствую шершавые мозоли на его пальцах. Он намного выше меня, но когда он опускает голову, наши лица оказываются так близко друг к другу, что его дыхание овевает мою кожу, и я чувствую исходящий от него запах виски. Я не двигаюсь, едва дышу, глядя на него исподлобья, в то время как напряжение растет и заполняет крошечное пространство между нами.

– Будь осторожна в своих желаниях, солнышко, – бормочет он. – Ты говоришь, что хочешь кого-то темного, но не думаю, что ты реально понимаешь, что это значит. Я мог бы так легко сломать тебя. Уничтожить тебя.

Это определенно не первый раз, когда Мэлис угрожает мне, и, вероятно, не последний. Но этот случай… отличается от предыдущих.

Это не угроза убийства, как было в прошлом. Не угроза того, что случится, если я перейду границы и сдам их, или откажусь делать все, что он скажет.

Это угроза, от которой мои соски твердеют, а кожу покалывает.

Угроза, которая звучит так, будто заключает в себе нечто гораздо более глубокое.

Угроза того, что случилось бы, заяви он на меня права.

Я едва могу дышать, у меня кружится голова. Все, что я ощущаю, – это бешеный стук сердца и жар, разливающийся внизу живота, пока он буравит меня взглядом, и я отвечаю ему тем же, захваченная его телом и взглядом.

Мэлис, вероятно, и правда уничтожил бы меня, если бы заполучил мое тело.

Но я, похоже, этого и хочу, поскольку выгибаю шею и отклоняю голову назад, тем самым сокращая расстояние между нашими лицами. Меня тянет к нему. Как и всегда.

Мэлис движется почти в тот же момент, что и я. Его голова опускается ниже, пальцы слегка впиваются в мой подбородок, и он глубоко целует меня, почти пожирает, точно пламя, вырвавшееся на свободу. Он будто бы хочет полностью поглотить меня своим горячим, настойчивым ртом. В его движениях нет нежности, сильная рука почти до боли удерживает меня на месте.

Я в ловушке между ним и дверью, мне некуда бежать, негде спрятаться от переполняющих меня чувств.

И это лишь поцелуй.

На что же было бы похоже кое-что более интимное?

Этот поцелуй словно похищает душу, и я не могу сопротивляться тому, что делает со мной горячее прикосновение его губ. Я утопаю в нем, целуя его в ответ. И всякий раз, когда мы возвращаемся за новой дозой, наши губы сталкиваются, сливаются в едином порыве.

Мэлис сильнее теснит меня к двери, его тело крепко прижимается к моему. Я чувствую каждую точку нашего соприкосновения, точно обжигающий огонь, что клеймит меня. Кипящий жар заставляет мозг вопить: «Отступи!», ведь он убежден, что меня вот-вот поглотят, пусть мое тело и жаждет нырнуть с головой в это пламя.

Мэлис прикусывает мою нижнюю губу, так сильно, что выступает кровь, но это нисколько не замедляет поцелуй. Он втягивает мою губу в рот, проводя по ней языком. Наверное, он чувствует ее металлический привкус. Движения его языка вовсе не успокаивающие и не нежные, а ужасно ненасытные и всепоглощающие, и это разжигает в моих венах еще больше огня. Все эти чувства, эмоции бушуют во мне, словно смерч.

Я слышу тихий прерывистый стон, и мгновение спустя понимаю, что он исходит от меня.

Мэлис целует меня еще крепче, словно хочет, чтобы я издавала еще больше этих звуков, а он мог проглотить каждый из них.

У меня возникает ощущение, что, когда мы оказались в объятиях друг друга, время остановилось. Я вдруг осознаю, что моим легким начинает не хватать воздуха. У меня кружится голова, и я бы с радостью задохнулась, если бы смогла и дальше целовать его. Испытывать этот невероятный кайф.

Но затем Мэлис, тяжело дыша, отстраняется.

Он слегка отодвигается, и его глаза блестят, пока он смотрит на меня сверху вниз. Он держится напряженно, как будто ему требуется все его самообладание, чтобы сохранить дистанцию между нами и не наброситься на меня снова. Глаза опасно сверкают, а на лице появляется смешанное выражение – наполовину гнев, наполовину вожделение. Его руки сжимаются в кулаки, и я слышу, как хрустят костяшки, что свидетельствует о том, как сильно он себя сдерживает.

– Беги, – выдавливает Мэлис, и его голос звучит почти надломленно. – Сейчас же. Пока я…

Он замолкает, а когда снова смотрит на меня, в его глазах мелькает что-то дикое, граничащее с уязвимостью, словно он пытается защитить меня от самого себя.

Какая-то часть меня не хочет уходить. Она желает остаться и узнать, что бы он со мной сделал, если бы я ему позволила.

Но другая часть кричит, что я и так подобралась слишком близко к бушующему пламени и что мне следует убраться отсюда, пока я не сгорела заживо. От этой мысли во мне просыпается инстинкт самосохранения, и я неуверенно киваю, протягивая руку к дверной ручке за спиной.

Когда я открываю дверь, в комнату проникает больше света, и я мельком вижу лицо Мэлиса, освещенное лампой и наполовину скрытое тенью. Из-за этого он выглядит почти чудовищно, но в темноте его глаз есть нечто притягательно красивое. Нечто, что все еще взывает ко мне.

Но я не поддаюсь.

Я ускользаю от него и, выйдя из гаража, бросаюсь в гостиную, а затем вверх по лестнице. Практически бегу трусцой по коридору второго этажа, после чего ныряю в ванную и закрываю дверь, глядя в зеркало на свое раскрасневшееся лицо. Я с трудом узнаю себя со спутанными волосами и синяками от поцелуев на губах.

Я никогда так не выглядела. Никогда так себя не чувствовала.

Я будто падаю, несусь вниз по склону обрыва. С тех пор, как эти парни ворвались в мою жизнь, я словно падала в кроличью нору, и теперь меня буквально вырвали из моей прежней жизни. Жизни, которую я пыталась построить для себя.

Меня пугает, насколько далекой кажется моя прежняя версия, как будто это уже даже не я.

Первый порыв – попытаться поймать себя, сделать что-то, чтобы остановить падение. Я потратила так много времени, просто пытаясь приспособиться и быть «хорошей», что бы это вообще ни значило.

Но, возможно, Рэнсом был прав.

Может, я не такая уж хорошая девочка, каковой себя считала.

Я долго стою на месте, вцепившись в края раковины и делая глубокие вдохи. Наконец, ополаскиваю лицо холодной водой и вытираюсь, затем нерешительно выхожу обратно в коридор и направляюсь в комнату Рэнсома.

Уже поздно, и он в постели, листает что-то в своем телефоне, а на тумбочке рядом с ним стоит бутылка его любимого виски. По какой-то причине его вид немного успокаивает мои расшатанные нервы.

Он поднимает голову, и его взгляд скользит по моему лицу, пока он пытается прочитать меня. Затем Рэнсом откидывает одеяло и жестом приглашает меня присоединиться к нему.

– Давай, красотка. Пора немного вздремнуть.

Я забираюсь к нему в постель, и он выключает лампу рядом, притягивая меня в свои объятия, как только мы оба устраиваемся поудобнее.

Только на этот раз я делаю это добровольно, позволяя мужчине, который должен меня пугать, – принести мне утешение.

33

Уиллоу

Постель мягкая и теплая, и Рэнсом рядом со мной. Я ощущаю его тепло на своей спине. Что-то щекочет мне шею, я открываю глаза и понимаю, что это его губы.

Он покрывает поцелуями мою шею, приоткрыв рот и обжигая, а затем начинает двигаться дальше, спускаясь с шеи на плечи. Даже те места, которые я чувствую недостаточно хорошо из-за шрамов, кажется, горят под его губами, и он не отстраняется. Не испытывает к ним отвращения.

С каждым поцелуем внутри меня разгорается жар, с губ срывается тихий стон удовольствия. Глаза снова закрываются, и я прижимаюсь к нему, не в силах скрыть, как это приятно.

Затем, совершенно неожиданно, Рэнсом переворачивает меня на живот, вдавливая в матрас и подушки. Его большое тело накрывает мое, прижимая меня к кровати. Страх тут как тут, ведь Рэнсом намного больше меня и не дает мне подняться, но вслед за страхом приходит возбуждение.

– Ты уже намокла, плохая девочка? – бормочет он.

Он опускает руку мне между ног и с легкостью находит мою киску. Я уже вся мокрая, и глубоко внутри меня начинает зарождаться жгучее желание, разгорающееся еще сильнее, когда я чувствую прикосновение его мозолистых пальцев к клитору, а затем ниже, прямо к влагалищу.

Он вводит в меня один палец, и я резко выдыхаю, слегка выгибаясь под ним. Но вовсе не для того, чтобы попытаться вырваться, а просто потому, что мне так хорошо, что я не могу удержаться на месте. Когда он добавляет еще один палец, тело растягивается, желая приспособиться, и от этого давления на стенки влагалища у меня кружится голова.

Он медленно трахает меня двумя пальцами, расслабляя мое тело. Я извиваюсь под ним, мои нервные окончания возбуждаются в ответ каждый раз, когда он вынимает пальцы.

Я слышу, какая я влажная, по звукам, которые издают его пальцы, входя в меня и выходя, и от всего этого у меня перехватывает дыхание. Жар продолжает нарастать, и я раздвигаю ноги шире, молча умоляя о большем.

– Вот так, – бормочет Рэнсом, и в его глубоком голосе слышится одобрение. – Хорошо.

Оргазм нарастает, и я так близка к краю, что опускаю бедра, прижимаясь клитором к матрасу, желая кончить. Но, прежде чем у меня получается это сделать, тяжесть с моей спины исчезает, и Рэнсом снова переворачивает меня. Он срывает с меня то, что осталось от одежды, его руки движутся со скоростью, которой я никогда раньше не замечала.

Затем он хватает меня за бедра и грубо раздвигает их. Когда я поднимаю глаза, то понимаю, что мы не одни в комнате.

Мэлис и Виктор тоже там, наблюдают. Глаза Мэлиса подернуты дымкой, и он ни на секунду не отводит взгляда. Даже у Виктора, обычно такого бесстрастного и хладнокровного, на лице жар, словно он очарован тем, что видит.

Но увидеть их – настоящий шок, поэтому я вырываюсь из рук Рэнсома, открывая рот от резкого вздоха.

Это неправильно.

Они не могут быть здесь.

Они не должны это видеть.

Но я не говорю им уходить. По какой-то причине я не могу заставить свой рот произнести нужные слова.

– Не прячься от нас, – бормочет Рэнсом, уткнувшись губами мне в шею. – Тебе никогда не удастся спрятаться от нас. Мы видим тебя, ангел. Мы знаем тебя. Ты наша.

Теперь он прямо надо мной, его тело между моих ног, руки по обе стороны от моей головы. Я чувствую твердость его члена, толстого и обнаженного, прямо у влагалища, и он подтверждает свое обещание, входя в меня жестко и быстро.

Когда он врезается в меня, спина выгибается дугой, а стон вырывается из меня против воли. Все тело словно сгорает заживо, но это ощущается хорошо.

Охренительно приятно.

Мэлис и Виктор все еще там, наблюдают и видят все. Видят, как Рэнсом трахает меня. В их глазах голод, и они выглядят так же, как и я.

Отчаянно желают большего.

Я дрожу под Рэнсомом, и каждый толчок приближает меня к кульминации. Я чувствую, как оргазм угрожает затянуть меня в свои пучины, и не сопротивляюсь. Я поддаюсь нарастающей волне наслаждения, шепчу имя Рэнсома, цепляясь за него, пока он трахает меня сильнее. Его тело жестко врезается в мое.

Оргазм совсем рядом, я чувствую его вкус, и…

Я резко просыпаюсь, тяжело дыша.

Сердце бешено колотится, по всему телу разливается тот самый жар, о котором я грезила. Особенно сильно он горит между ног, заставляя пульсировать клитор, и я со смущением осознаю, что вот-вот кончу.

Я зажмуриваю глаза, пытаясь собраться с мыслями и взять себя в руки. У меня и раньше были эротические сны, но никогда такие насыщенные. И никогда о мужчине – или, скорее, о мужчинах, – которых я знаю.

Я все еще так сильно возбуждена, будто каждый атом в моем теле живой и заряжен желанием. Киска сжимается снова и снова, вторя почти бешеному биению сердца, и я делаю глубокие вдохи, стараясь избавиться от этого ощущения. Но воспоминания о сне цепляются за мой разум, как колючки, вспышки образов и ощущений не дают возможности обуздать возбуждение, переполняющее мои конечности.

В этот момент мне нетрудно будет довести себя до оргазма, и я медленно начинаю просовывать одну руку под одеяло, дотрагиваясь до ноющего места между ног. Я отчаянно пытаюсь снять это напряжение, избавиться от него, но, прежде чем успеваю прикоснуться к себе, за моей спиной раздается сонный голос Рэнсома.

– Какая проказница.

Я замираю, глаза широко раскрываются. Вот черт.

Внезапно я как никогда остро осознаю, что он прямо у меня за спиной, прижимается ко мне всем телом. Я чувствую жар, исходящий от его мускулистого тела, обжигающего мою спину. Его дыхание овевает мою шею, когда он придвигается еще ближе.

– Что тебе снилось? – бормочет Рэнсом, уткнувшись носом в ложбинку между моей шеей и плечом.

– Я…

Щеки пылают, а слова застревают в горле. Я понятия не имею, как сказать: «Мне снилось, как ты трахаешь меня на глазах у своих братьев». Это просто… странно. Или, по крайней мере, так должно быть. Но потом я вспоминаю, как мы с Виком наблюдали за Мэлисом, трахающим ту девушку, и, похоже, его это совсем не смутило. Так что, возможно, они действительно настолько близки.

У меня голова идет кругом от мыслей, мечущихся по кругу. Позади меня Рэнсом усмехается, явно не обеспокоенный тем, что я ему до сих пор не ответила.

– Знаешь, ты такая милая, когда стесняешься, – говорит он. – Наверное, тот еще сон был. Тебе снился я?

Я облизываю губы, не в силах удержаться от кивка.

– Ага, теперь все ясно, – поддразнивает он. – Тебе снился только я?

На долю секунды я задумываюсь о том, чтобы солгать и сказать, что так оно и было. Почему-то это кажется менее пугающим, чем признать правду, но, прежде чем я успеваю остановить себя, с языка срывается честный ответ:

– Нет. Не только ты.

Рэнсом издает горловой звук.

– Хм, понятно. Полагаю, там был Мэлис. Между вами двумя жесткое напряжение, хотя он и пытается это отрицать.

В голове звучат слова Рэнсома, сказанные прошлым вечером, когда он просил Мэлиса просто признать, что тот хочет меня. И когда реальные воспоминания о нашем поцелуе смешиваются с воспоминаниями из сна, сердце начинает отбивать жуткий ритм. Все это никоим образом не помогает остудить возбуждение, которое все еще бурлит где-то в недрах моего живота, и я сжимаю бедра.

– Вик тоже был там? – с любопытством спрашивает Рэнсом, и я, густо покраснев, снова киваю.

В какой-то момент я задаюсь вопросом, не расстроился ли он из-за того, что мне снились его братья, но затем он издает стон, звучащий почти страдальчески.

– Черт, малышка. Из-за тебя мне ужас как трудно держать руки при себе.

От этих слов у меня внутри все переворачивается, и когда я заговариваю, голос звучит тихо и немного неуверенно. Но я хочу знать.

– А почему ты держишь руки при себе? – спрашиваюя. – Почему никто из вас до сих пор не притронулся ко мне? Ты ведь можешь в любой момент взять у меня все, что захочешь. Мы все это знаем, – фыркаю я, и в моем голосе слышится горечь.

– В каком смысле? – с негодованием спрашивает Рэнсом.

– В таком, что, по-видимому, на данный момент я вроде как трофей. Единственные мужчины, которые когда-либо хотели меня, делали это только из-за моей дурацкой девственной плевы. Николай, Колин, Карл. Всем им нужна была только моя девственность, и они были бы счастливы взять ее силой, если бы пришлось. Карл согласился сохранить мою тайну, только если я предложу ему секс взамен.

– Так. – Тон Рэнсома становится жестким. – Надеюсь, что из всех гребаных людей на земле ты не сравниваешь меня со своим бывшим боссом. Это оскорбительно. Он был отбросом.

Я открываю рот, хочу сказать, что я вовсе не это имела в виду, но он продолжает говорить:

– Я так не поступаю, малышка. Я никогда не брал женщину силой и никогда не возьму. – Его голос меняется, становясь низким и дразнящим. От этого звука у меня по спине пробегают мурашки, а после он добавляет: – Я бы не стал трахать тебя, если бы ты этого не захотела. Но, держу пари, я мог бы заставить тебя молить меня об этом в считанные секунды.

Я слегка поворачиваюсь на кровати. Сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот пробьет грудную клетку и выпрыгнет на матрас. Мне страшно, отрицать бесполезно. Я боюсь того, что он говорит, но обещание, звучащее в его голосе, взывает и ко мне. Рэнсом говорит искренне, и уверенность в том, что он может заставить меня умолять о нем, вызывает во мне дрожь желания, слишком сильную, чтобы ее игнорировать.

Теперь Рэнсом видит мое лицо, его глаза жадно рассматривают меня. Наверное, ему нравится то, что он видит в глубине моих глаз, поскольку он улыбается.

– Закрой глаза, – шепчет Рэнсом, и мне кажется, что его голос почти ласкает меня, когда он произносит эти слова.

Я хмурюсь, а сердце нервно бьется.

– Но ты сказал…

Он усмехается.

– Я не собираюсь трахать тебя, ангел. Просто помогу тебе. Хорошо?

– Хорошо.

– Тогда закрой глаза.

Тихо выдохнув, я позволяю своим векам закрыться. Рэнсом нежно кладет руку мне на плечо, переворачивая меня на спину.

– Подумай о своем сне, – шепчет он.

Я делаю то, что он говорит. Это несложно. Все образы до сих пор на поверхности.

Я думаю о грубых подушечках пальцев Рэнсома и о том, как легко они находили мои самые чувствительные места. И тут, будто мой сон воплощается в реальность, его рука скользит ко мне в пижамные штаны, и я с шипением выдыхаю.

Сначала он просто ласкает меня через трусики, проводя хлопком по твердому бугорку клитора. Это приятно, но недостаточно, чтобы хотя бы приблизиться к удовлетворению моей внутренней потребности. Хотя от трения огонь разгорается сильнее, и я прижимаюсь к Рэнсому, тяжело дыша.

– Ш-ш-ш, – бормочет Рэнсом, и его голос звучит немного грубее, чем раньше. – Продолжай думать. Думай о том, что я с тобой делал. Я определенно думаю обо всем, что мог бы сделать с тобой прямо сейчас.

Я сильно прикусываю губу и раздвигаю ноги чуть шире, как будто это заставит его дать мне то, что я хочу. Но у него явно больше самообладания, чем у меня. Он продолжает тереть меня через трусики, медленно и целенаправленно возбуждая, пока желание внутри меня не переходит в отчаяние, которое заставляет скулить и извиваться на кровати.

Рэнсом тихонько посмеивается, но в конце концов поддается. Его пальцы проникают в мои трусики, и первое же прикосновение его пальцев к клитору заставляет меня издать сдавленный звук.

Ощущение такое же, как и во сне, но в тысячу раз сильнее, поскольку оно реально. Его пальцы грубые, но, похоже, они точно знают, где меня коснуться. Он медленно поглаживает меня, круговыми движениями обводя клитор, и я стону, слегка выгибаясь на кровати.

– Такая чувствительная, – выдыхает он. – Обожаю это в тебе. Мне нравится, что ты так сильно все чувствуешь.

– Пожалуйста, – выдыхаю я. – Рэнсом, пожалуйста.

Он стонет, двигая пальцами чуть быстрее.

– Это нечестно, ангел. От того, как ты произносишь мое имя, мне хочется отдать тебе все. Все, что ты захочешь.

Пока Рэнсом говорит, его пальцы опускаются все ниже, обводя мое влажное влагалище. Одно только ощущение того, как он прикасается ко мне там, заставляет меня вскрикнуть, и я сильно прикусываю губу, пытаясь заглушить звуки.

Даже с закрытыми глазами я чувствую на себе его пристальный взгляд. Он наблюдает, впитывает. И хотя я знаю, что Мэлиса и Виктора здесь нет, мне кажется, что, когда я слишком много думаю о них, их воображаемые «я» встают у стены и смотрят, как их брат разрывает меня на части.

– Боже мой, – стону я. – Я… Рэнсом, я не могу…

Я больше не могу произносить полноценные предложения, настолько я под гнетом наслаждения. Оно переполняет меня, разгорается внизу живота и выплескивается наружу, перекрывая все остальное.

– Кончишь для меня, детка? – спрашивает Рэнсом, когда его пальцы снова находят мой набухший клитор.

Я бешено киваю, не в силах вымолвить ни слова.

– Хорошо. – Его голос становится еще ниже. – Тогда открой глаза. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, пока кончаешь.

Я распахиваю глаза и сразу же нахожу его лицо. Его радужки цвета морской волны потемнели от желания, и он пристально смотрит на меня, словно пытается запомнить этот момент.

Когда я смотрю вниз на свое тело, то вижу, как его рука исчезает под поясом моих штанов, и от этого зрелища все кажется еще более реальным. Я почти непроизвольно смотрю в угол комнаты, просто чтобы убедиться, что призрачные взгляды, которые я ощущала на себе, действительно существовали только у меня в голове.

Рядом никого нет. Рэнсом легонько щелкает по клитору, посылая по мне волну ощущений и возвращая мое внимание к нему. И тут я, наконец, кончаю. Внутри меня взрывается оргазм, эйфория охватывает все мои конечности, вплоть до пальцев рук и ног.

– Охрененно красиво, – выдыхает Рэнсом.

Он ни на секунду не отводит взгляда, упиваясь моим видом, пока я извиваюсь и трясусь на кровати, кончая с судорожными вздохами и тихими вскриками.

Это чертовски приятно. Рэнсом продлевает наслаждение, все еще трогая меня, отчего мне кажется, что оргазм длится дольше, чем тогда, когда я мастурбировала самостоятельно. На несколько долгих мгновений я забываю, как дышать. Перед глазами все расплывается, пока мне не удается сделать глубокий, резкий вдох.

Когда я наконец обмякаю и падаю на кровать, Рэнсом вытаскивает пальцы из моих брюк. Затем облизывает их один за другим, не отрывая от меня взгляда.

– М-м-м, – мурлычет он, и его губы изгибаются в улыбке. – Я знал, что на вкус ты такая же сладкая, как и на вид. Терпкая, как вишневый пирог, и шелковистая, как сливки. Чертовски вкусная.

Когда он это говорит, мои щеки краснеют еще сильнее, а сердце грозится выпрыгнуть из груди. Я смотрю на него, не в силах отвести взгляд.

И когда по телу проносится еще один импульс наслаждения, я понимаю, что раньше ошибалась.

Я не просто падаю в кроличью нору.

Я уже на самом дне, гораздо глубже, чем собиралась упасть.

34

Виктор

Проходит еще несколько дней, а Уиллоу все еще с нами.

Я работаю над тем, чтобы включить ее в свой распорядок дня и привычки, а это… странно. Я не привык меняться, и мне это не нравится. Я предпочитаю, чтобы все шло так, как было всегда, когда мне не нужно даже думать о том, чтобы поддерживать порядок, поскольку весь день четко отлажен.

Но с приходом Уиллоу мне пришлось вносить коррективы в то, что я обычно делал.

Вдобавок ко всему, Итан и его банда вымещают на нас свой гнев, приказывая своим союзникам не привозить нам угнанные машины и найти другую автомастерскую. Полный бардак. Я знал, что так и будет, но предоставляю братьям самим разбираться с последствиями этого инцидента.

Я слишком занят, пытаясь найти информацию о человеке, который допрашивал Карла. Я все еще ищу какое-нибудь совпадение по распознаванию лица этого парня, и с каждым днем, который проходит без результатов, мое раздражение растет.

Мне не по душе, когда проблемы трудно решаются, но еще больше меня бесит, когда людей, которые мне нужны, сложно отыскать. Все происходящее выбивает меня из колеи и выводит из себя.

Однажды днем, прогуливаясь по дому, я прохожу мимо гаража, в котором замечаю Рэнсома и Уиллоу. Он рассказывает ей о машинах, и, похоже, она заинтересована. Больше, чем я мог бы ожидать от девушки вроде нее. В голове возникает вопрос – ей действительно нравятся машины или же присутствие Рэнсома рядом?

Смотря на них, я не могу понять, как ответить на этот вопрос. Они непринужденно беседуют, склонив головы над машиной с поднятым капотом, их плечи соприкасаются. Рэнсом указывает на что-то под капотом, пускаясь в объяснения, и Уиллоу, похоже, жаждет получить информацию, потому кивает и задает уточняющий вопрос, который вызывает у моего брата улыбку. Он слегка подталкивает ее в плечо, а затем берет за руку, направляя ее к той части автомобиля, о которой идет речь.

Уиллоу не отстраняется и не увеличивает дистанцию между ними. Она наклоняется ближе, серьезно кивает и выглядит совершенно непринужденно. В этом есть что-то уютное и интимное, они оба наслаждаются обществом друг друга, разговаривают как старые друзья.

На что это похоже?

У меня никогда не ладилось с людьми, и я тщательно охраняю свое личное пространство. С братьями все по-другому, с ними я чувствую себя комфортно, и они знают меня достаточно хорошо, чтобы понимать мое настроение. Но я не провожу время с посторонними, и раньше мне этого никогда не хотелось.

Но сейчас я не могу выбросить эту мысль из головы. На что это было бы похоже?

Мы с Уиллоу почти не разговариваем друг с другом, поэтому, конечно, со мной ей не так легко общаться, как с Рэнсомом. Но это не мешает мне быть очарованным ею. Мои мысли постоянно прикованы к ней.

Раньше все было не очень, когда я просто наблюдал за ней через камеры в ее квартире. Теперь она здесь, заполняет собой пространство, занимает место в нашем доме и в моей голове. Она не заходит в мою спальню, но я знаю, что она всегда где-то на складе. Пользуется нашей ванной, оставляя пряди мягких светлых волос в сливном отверстии. Сидит в гостиной и смотрит свое любимое шоу по благоустройству дома по нашему телевизору. Проводит время с Рэнсомом в гараже, узнает о нашей работе, интегрируется в нашу жизнь так, как этого вообще не следовало допускать.

Но теперь уже слишком поздно.

Вышвырнув ее, я подвергну ее и нас опасности со стороны тех, кто ищет информацию о произошедшем в борделе. От нее невозможно избавиться, поэтому единственное, что я могу сделать, – это попытаться контролировать свою реакцию на нее.

Я на секунду закрываю глаза, считаю вдохи, постукивая пальцами по бедрам.

Вдох, раз, два, три, четыре. Задерживаю дыхание, раз, два, три, четыре. Выдох, раз, два, три, четыре.

И затем еще раз.

И снова для большей убедительности.

Я отстукиваю каждый счет на бедре, ощущая это физически, и успокаиваю себя, пытаясь взять эмоции под контроль.

Как только в голове проясняется, я беру ноутбук на кухню, чтобы продолжить работу во время ланча. Всякий раз, когда чувствую себя некомфортно, я всегда возвращаюсь к своим компьютерам. Их легко понять, они делают то, что я им говорю, и всегда следуют логике.

Пока ем, снова просматриваю фотографию неизвестного мужчины, сравнивая ее с базами данных из США и нескольких других стран, пытаясь найти хоть какую-то связь, имя того, кому принадлежит это лицо.

Я держу еду подальше от компьютера, чтобы крошки не попадали на клавиатуру, и сосредотачиваюсь на экране. Одно из сканирований завершается, и я разочарованно вздыхаю, когда оно ничего не выдает.

– Проклятье.

На кухню заходит Уиллоу. Она бросает взгляд в мою сторону и слышит, как я тихо ругаюсь. Рядом со мной она не такая, как с Рэнсомом, с которым у нее что-то вроде уютной дружбы, и не такая, как с Мэлисом – между ними постоянно витает некая воинственность.

Со мной у нее… что-то иное.

Кажется, она так же явственно ощущает мое присутствие, как я чувствую ее. Когда я бросаю украдкой взгляды в ее сторону, то часто замечаю, что она уже смотрит на меня, будто ей нравится изучать меня, пока я не смотрю.

Мне знакомо это чувство.

Я настраиваю новое сканирование на компьютере, а она открывает и закрывает несколько шкафчиков, вероятно, в поисках перекуса.

– У вас есть арахисовое масло? – спрашивает она через мгновение мягким голосом.

– На верхней полке. Слева, – отвечаю я, не поднимая глаз. Поскольку именно я поддерживаю порядок на кухне, я точно знаю, где что лежит.

– О. Я видела, но… – Она замолкает, и я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как она морщится. – Оно хрустящее.

Мэлис и Рэнсом – оба поклонники арахисового масла с крошеными орехами, чего я, честно говоря, не понимаю. Обычное сливочное масло не бывает хрустящим, так зачем арахисовое должно таким быть? Маслу положено быть однородным.

Судя по выражению ее лица, Уиллоу разделяет мою точку зрения.

– Не фанатка? – спрашиваю.

Она качает головой.

– Нет. Я имею в виду, оно нормальное, просто мне не нравятся орехи в сэндвиче.

Мои губы растягиваются в подобии улыбки.

– Согласен. Арахисовое масло должно быть однородным. Если бы я хотел чего-то хрустящего, то просто поел бы арахис.

Она смеется, и я испытываю странный прилив гордости оттого, что именно мне удалось добиться от нее этого звука, даже если речь шла о чем-то столь обыденном, как арахисовое масло.

– У меня есть тайный запас классического масла, – говорю я ей. – Если хочешь, бери.

– Правда? – Ее эльфийское личико озаряется радостью. – Спасибо.

Я встаю и закрываю шкаф, в который она заглядывала, а после иду к меньшему по размеру шкафчику, стоящему в стороне. Там я храню все, что моим братьям запрещено трогать, в порядке и аккуратности. Мэлис и Рэнсом зачерпывают арахисовое масло или что-то еще из баночек, не обращая внимания на то, касался ли нож какой-то другой еды. Я даже несколько раз видел, как Рэнсом ест ложкой прямо из банки.

От этой мысли меня бросает в дрожь. Когда я открываю свою банку, верхушка арахисового масла остается такой же гладкой и аккуратной, как и при покупке.

– Я тебе намажу, – говорю я ей.

– Ладно.

Я чувствую себя еще большим фриком, чем когда-либо еще, признавая вслух, что сам должен намазать масло, но Уиллоу, кажется, не осуждает меня. Она просто приносит хлеб и тарелку, и я начинаю готовить ей сэндвич, проводя ножом по верхушке арахисового масла.

– Знаешь, я снова чувствую себя ребенком, пока смотрю, как ты это делаешь, – говорит она, облокачиваясь на стойку и наблюдая за мной. – Готовишь мне сэндвич с арахисовым маслом и джемом. – Затем она морщится. – Ну, не совсем, конечно. Мама никогда не готовила мне такое, когда я была маленькой. Она вообще никогда не готовила мне ланч. И даже завтрак. Если я чего-то хотела, мне приходилось самой все делать.

– Я видел, как ты ешь, – решительно заявляю я. – Думаю, в этом есть смысл.

Она фыркает, закатывая глаза.

– Я была больна в тот день, когда ты пришел, ясно? Не то чтобы у меня были силы приготовить что-то полезное. Я не всегда ем лапшу в чашке.

Я подумываю о том, чтобы сказать, что наблюдаю за ней и записываю, что она ест, с того самого вечера, когда мы познакомились, с помощью камер, которые установил в ее квартире, но оставляю эту мысль при себе.

– И вообще, меня никто не учил готовить, – добавляет она. – Мама даже в лучшие дни едва воду может вскипятить.

Я провел обширные исследования об Уиллоу, поэтому знаю, что она приемная дочь, хотя мне так и не удалось найти информацию о ее раннем происхождении. Все, что я знаю, это то, что она попала в приют, когда ей было двадцать месяцев, и что вскоре после этого ее удочерила женщина по имени Мисти Хейз.

– Принеси мне джем, – говорю я ей. – Он на верхней полке вон того шкафчика. И еще один нож. – Она делает, как я прошу, и когда возвращается и протягивает мне все это, я бросаю на нее взгляд, переполненный любопытством. – Почему ты называешь свою приемную мать «мамой»?

Уиллоу моргает, глядя на меня, и ее брови приподнимаются. Затем она пожимает плечами.

– Я попала в приют, когда была совсем маленькой. Мои родители умерли, и единственной, кто согласился взять меня к себе, была Мисти. Она единственная мать, которую я когда-либо знала, так что это должно что-то значить, верно? Если бы у меня не было ее, я бы просто осталась… одна на свете.

Ее голос звучит задумчиво и немного грустно, и я не могу не думать о своем отце.

Я думаю о том, как он стоял надо мной с молотком в руке и этим гребаным самодовольным выражением на лице. Думаю о том, как он твердил, что сделает меня сильнее, лучше, а потом опустил молоток и сломал мне каждый палец по очереди. Он всегда так говорил. Что это для моего же блага и что он делает из меня человека, который однажды станет неуязвимым. Каждый раз, когда он причинял мне боль, то заставлял меня проходить через ужасы… предполагалось, что подобное отношение поможет мне не сломаться под чьим-то гнетом в будущем.

Руки ноют, словно воспоминание о боли возвращает их в прошлое, и я осторожно кладу нож, затем постукиваю пальцами по столешнице, одним за другим.

– Иногда лучше быть одному, – говорю я. – Когда ты один, никто не может причинить тебе боль.

Я чувствую, что она наблюдает за мной, чувствую любопытство в ее взгляде.

Возможно, она надеется услышать объяснения, но я не могу ей их дать. Говорить о том, что сделал со мной отец, – все равно что бередить старые раны лезвием бритвы, поэтому я отступаю на шаг от Уиллоу, завинчиваю крышку на банке с арахисовым маслом и указываю на сэндвич.

– Ну вот. Готово.

Отвернувшись от нее, я убираю арахисовое масло и джем и быстро мою оба ножа, которыми воспользовался. Положив их обратно в ящик, я беру со стола ноутбук и возвращаюсь в убежище своей комнаты.

Но, поднимаясь наверх, я все еще думаю об Уиллоу. Она – это все, о чем я думаю, и я прокручиваю в голове наше общение, как будто просматриваю кадры с камеры, фокусируясь на каждом выражении ее лица и жалея, что не могу увеличить изображение, чтобы разглядеть еще больше деталей.

Она заставляет меня желать того, чего я никогда себе не позволял и о чем даже не помышлял. Когда я рядом с ней, мне интересно, каково это – прикоснуться к ее волосам, почувствовать их мягкость, пропустить сквозь пальцы, словно золотые нити. Прикоснуться к ее лицу, поцеловать ее. Почувствовать, как она прижимается ко мне с легкой нежностью, небрежно касается меня, как она делает это с Рэнсомом.

Это кажется невозможным, недостижимым. Даже смешным. Но я все равно хочу этого.

Поставив ноутбук на кровать, я усаживаюсь за мониторы, желая погрузиться в то, что всегда меня успокаивает. Я хочу вернуться к работе, запустить сканирование с распознаванием лиц, но тут тихий звук предупреждает меня о поступлении зашифрованного сообщения.

Проклятье. Как невовремя.

Оно от Икса, и, учитывая все происходящее, нам придется еще и потрудиться, чтобы выполнить его поручение. Однако сказать ему, что мы слишком заняты, – не вариант, поэтому я приступаю к расшифровке сообщения, чтобы выяснить, чего он хочет.

Это занимает несколько минут, и к тому времени, как я заканчиваю, чувство тревоги, возникшее ранее, исчезает – по крайней мере, до тех пор, пока я не начинаю читать сообщение.

Когда я смотрю на слова на экране, брови сходятся на переносице, а плечи напрягаются.

Какого хрена?

35

Мэлис

Несмотря на все дерьмо, связанное со смертью Николая, у нас по-прежнему есть дела, которые требуют выполнения. С тех пор как сделка с бандой Донована сорвалась, нам пришлось работать вдвое больше, чтобы не потерять позиции, которые нам удалось завоевать в нише преступного мира Детройта.

Я оставил Рэнсома с Уиллоу в гараже и отправился к покупателю, с которым мы иногда работаем, чтобы передать кое-какие запчасти от последней разобранной машины.

К счастью, его не беспокоит ложь, которую распространяет Итан, поэтому он по-прежнему рад сотрудничать с нами. Я продаю запчасти и забираю наличные, засовывая их в задний карман. Но когда начинаю двигаться обратно к машине, то чуть не натыкаюсь на человека, слоняющегося снаружи.

– Эй, смотри, куда прешь… – голос парня прерывается, когда он поворачивается и смотрит на меня. Тогда-то я и понимаю, что знаю его.

– Дариус, – хмурюсь я.

– Вот черт. – Широкоплечий мужчина усмехается. – Ты сын Александра Воронина, так ведь? Мэлис, верно? Давненько не виделись.

Одного упоминания имени отца достаточно, чтобы взбесить меня, но я сдерживаюсь, лишь бы не послать его ко всем чертям. Дариус Леджер был другом нашего отца – насколько у этого придурка вообще могли быть друзья, конечно. Они тусовались вместе, когда папаша пытался создать свою криминальную империю, и я пару раз встречался с этим парнем.

Дариус прищуривается, глядя вдоль улицы, будто вспоминая что-то.

– Ну ни хрена ж себе. Помню, как Алекс говорил о тебе и твоих братьях. Как он собирался вырастить вас достойными помощниками, чтоб империей управлять. Вы должны были стать лучшими из лучших, смертоносными профессионалами. – Он тихо присвистывает, снова переключая внимание на меня. – Жаль, что вы, парни, использовали эти навыки, чтобы убрать его.

Руки сжимаются в кулаки.

Это едва ли секрет, что меня осудили за убийство отца, но от того, как самодовольно смотрит на меня Дариус, волосы встают дыбом. Мне не нравится, когда надо мной насмехаются, особенно когда это делает какой-то самодовольный ублюдок, который раньше вращался в тех же кругах, что и наш мерзкий папаша.

– Насколько я помню, ты воспользовался парочкой из его старых деловых контактов, когда он сдох, так что, похоже, тебе стоит поблагодарить меня за предоставленную возможность, – холодно говорю я.

Дариус наклоняет голову, подтверждая мои слова, и, посмеиваясь, проводит рукой по своим пепельно-каштановым волосам.

– Похоже на то. – Он прищелкивает языком, засовывая руки в карманы кожаной куртки. – Что ж, рад видеть, что ты снова на свободе. Может, однажды у нас еще представится шанс заняться вместе бизнесом.

Мы с братьями ни за что на свете не станем работать с этим ублюдком. Мы сотрудничаем со многими подонками и преступниками, но не допускаем таких отбросов, как Дариус.

– Ага, может, – ворчу я, обходя его, чтобы продолжить путь по улице. Думаю, он был бы рад предаваться воспоминаниям о прошлом весь гребаный день, но у меня нет ни времени, ни терпения на это дерьмо.

Он не останавливает меня, кивает и смотрит мне вслед. Я уже на полпути к своей машине, когда звонит телефон, поэтому я достаю его из кармана, смотрю на экран и отвечаю.

– Вик. Что случилось?

– Возвращайся домой. Сейчас, – говорит мой близнец, и его голос звучит чертовски напряженно. – Нам нужно поговорить.

Я сразу чувствую – что-то случилось. Дариус и его болтовня забыты, и я отворачиваюсь, направляясь обратно к тачке, забывая о том, как был зол всего секунду назад, и сосредотачиваясь на звонке.

– Что происходит? – требую я ответа.

– Поговорим об этом, когда приедешь.

– Твою мать, Вик, скажи, в чем дело.

Виктор твердо отвечает:

– Мы получили новую работу от Икса.

Я хмурюсь при упоминании о нашем таинственном благодетеле. Я просто жуть как ненавижу это соглашение, а еще то, что Икс фактически владеет нами. Он обращается с нами, как с гребаными мальчиками на побегушках, отправляя выполнять любую грязную работу, какую захочет, зная, что мы не можем отказаться.

И чего же он хочет сейчас? Это явно выбило Вика из колеи.

– Уже выезжаю, – коротко говорю я, а затем завершаю разговор, сажусь в машину и еду домой.

Как бы я ни ненавидел Икса и все то дерьмо, через которое он заставляет нас проходить, я знаю, что работа на него, вероятно, лучше, чем альтернатива. Тюрьма была гребаным кошмаром.

Я так крепко сжимаю руль, что кожа под пальцами протестующе скрипит. Там не было ничего приятного, и мне ни за что не хотелось бы пережить это снова.

Я туда не вернусь. Не важно, что мне придется сделать, чтобы остаться на воле.

Вернувшись, я вхожу в дом и захлопываю за собой дверь. Уиллоу в гостиной, тут же поднимает взгляд, едва я появляюсь из коридора. Но я не замедляю шага, проношусь через комнату и иду к лестнице. И все же, хотя я едва бросаю на нее взгляд, каждая клеточка моего тела будто настроена на то, чтобы чувствовать ее присутствие. Я ощущаю на своей спине ее взгляд, тяжелый, словно прикосновение, хотя она даже не двигается с дивана.

Когда я поднимаюсь, Рэнсом уже в комнате Виктора. Войдя внутрь, я вижу, что братья, склонив головы, читают сообщение, которое Вик вывел на экран компьютера.

Они одновременно смотрят в мою сторону, и Рэнсом выглядит таким же напряженным, каким был голос Виктора по телефону.

– Какого хрена происходит? – жестко спрашиваю я.

– Закрой дверь, – говорит Вик.

Я подчиняюсь, а затем подхожу ближе, складывая руки на груди.

Сообщение на экране начинается так же, как и все сообщения, которые мы получаем от Икса.

– У меня есть для вас новая работа, бла-бла-бла, сука, бла, – бормочу я себе под нос.

Но затем мой взгляд опускается ниже, и я в шоке пялюсь на фотографию Уиллоу, которая приложена под текстом. Это определенно она, ошибки быть не может…

И в инструкции говорится, что Икс хочет, чтобы мы доставили ее к нему.

Я быстро просматриваю оставшуюся часть сообщения, стараясь не обращать внимания на шум крови, стучащей в ушах, и учащенный пульс. Впервые задание Икса оказалось таким личным. Обычно он поручает нам всякое дерьмо, о котором мы ничего не знаем и не хотим знать. Случайные поджоги, кражи и прочая грязная работа в этом роде.

Теперь он спрашивает о ком-то, кого мы знаем.

О ком-то в нашем гребаном доме.

Меня переполняет гнев, горький и необузданный. Я сжимаю пальцы в кулаки, впиваясь взглядом в экран, пока изображение лица Уиллоу немного не расплывается. Все во мне кричит «нет».

Нет, мы не станем этого делать.

Мы не можем этого сделать.

Меня терзают чувства, которые я пытался игнорировать – я хочу защитить ее, уберечь. Чего бы от нее не хотел Икс, это не может быть что-то хорошее. Она точно не уйдет целой и невредимой от этого дерьма. А Уиллоу просто не заслуживает того, чтобы ее втягивали в эту историю. Во всяком случае, не глубже, чем она уже втянута. Она и так в центре наших гребаных попыток скрыть то, что произошло в борделе.

Но вслед за этой мыслью приходит другая. Клятва, которую я дал себе в машине по дороге домой.

Я не могу вернуться в тюрьму. Я, мать вашу, чуть не погиб от рук банды, которая нацелилась на меня на зоне. Мне пришлось подавить всю свою эмпатию, все эмоции, и закалять себя, пока я не стал почти бесчеловечным, просто чтобы выжить.

Быть мягким – это слабость, а эта девушка делает меня мягким. Сколько раз я приставлял пистолет к ее голове, видел шанс покончить со всем этим и не воспользовался им?

Рэнсом был прав, когда говорил, что мы не собираемся ее убивать. Он был прав, когда сказал, что я не стану этого делать. Что я не смогу.

И это делает ее слабостью. Особенно для меня.

В комнате – напряженная тишина, мы все погружаемся в свои мысли на бесконечно долгий момент. Затем Рэнсом нарушает тишину, высказывая то, о чем мы все думаем.

– Какого вообще хрена?

Вик вздыхает, его длинные пальцы постукивают по ноге.

– В точности мои мысли. У нас никогда прежде не было такого… личного задания.

– Что это, вашу мать, значит? – спрашиваю я, впиваясь взглядом в экран. – Зачем она ему нужна?

– И, кроме того, – бормочет Вик, – что за «я знаю»? Он знает, что она живет с нами, или это случайная работа?

– Ни хрена, – рычу я. – Это не может быть случайностью. Из всех девушек, о которых Икс мог бы попросить, почему именно она? Он наверняка знает, что она живет с нами.

– В противном случае это какое-то чудесное совпадение, – говорит Рэнсом, затем морщится. – Может это как-то связано с Николаем?

Вик качает головой.

– Очень маловероятно. Мы имели дело с Иксом еще до того, как узнали, кто такой Николай, и если бы Икс знал о том, что мы сделали, и хотел использовать это против нас, он бы уже это сделал.

– И то верно. Но это возвращает нас к вопросу Мэлиса: зачем она нужна Иксу?

Пальцы Вика постукивают-постукивают-постукивают по ногам. Похоже, он пытается привести свои мысли – и чувства – в порядок.

– Может, проверка, – говорит он через мгновение. – Он знает, что она у нас, и хочет увидеть, насколько глубока наша преданность. Может, он и не знает причины, по которой Уиллоу осталась с нами, но явно считает, что она имеет для нас значение, и пытается понять, как далеко мы зайдем, если он прикажет.

Я хмурюсь, потому что в этом есть смысл. Ненавижу.

– Мы и так делаем все, что он говорит. Какого хрена ему нужно нас проверять? – требую я.

– Скорее всего, это служит двум целям, – задумчиво бормочет мой близнец. – Во-первых, так он видит, как далеко мы на самом деле готовы зайти, а во‐вторых…

– Что?

– Возможно, он действительно хочет Уиллоу. Она представляет определенную ценность.

Вик не поясняет, но мы уже знаем, что он имеет в виду. В нашем мире, мире, где с хорошими людьми случаются неприятности, красивые молодые девушки пропадают постоянно. Особенно если они нетронутые. Такие люди, как Николай, отвратительные придурки с особыми фетишами, платят хорошие деньги за девственниц. Эти козлы получают удовольствие оттого, что именно они впервые раздвинут девочкам ножки и сломают их.

Мы все так думаем, но именно Рэнсом с выражением полного отвращения на лице озвучивает наши мысли:

– Он хочет продать ее. Она – товар.

Когда он произносит это вслух, я сжимаю челюсти. В этом городе такое случается сплошь и рядом, но впервые это происходит с кем-то, кого я знаю. С кем-то, кого я…

Я качаю головой, охваченный ураганом эмоций.

Избавление от Уиллоу, передача ее в руки Икса, как он просит – точнее, требует, – в конечном счете могло бы пойти нам на пользу. Она исчезла бы из нашей жизни, как я постоянно твержу, и не смогла бы выдать нас тому, кто копается в смерти Николая.

И все будет кончено. Нам больше не нужно будет следить за ней, мы сможем вычеркнуть ее из своей жизни и вернуться к тому, чем должны заниматься.

Кроме того, бросить вызов Иксу – это не вариант. Он обладает властью разрушить наши жизни или отправить меня обратно в тюрьму, и я почти уверен, что ему будет насрать на наш послужной список хорошо выполненных работ, если мы сейчас скажем ему «нет».

Так что выбор должен быть чертовски простым.

Может, несколько недель назад так бы и было.

Но не теперь, мать вашу.

Теперь я слишком привязался к этой чертовой девчонке. Я видел, как она улыбается и смеется, видел ее дерзкой и испуганной. Я видел, как она уязвима и страдает, цепляясь за меня, как за гребаный спасательный круг. Мысль о том, чтобы отдать ее на растерзание какому-нибудь куску дерьма, которому наплевать на все, кроме того, что у нее между ног, сводит меня с ума.

Внутренний голос шепчет мне «слабак», и это звучит так, словно все, кто когда-либо обращался со мной как с дерьмом, собрались вместе.

Но это не меняет моих чувств.

– Так что мы, сука, делать-то будем? – спрашивает Рэнсом, снова высказывая то, о чем мы все думаем.

Только на этот раз ни у кого нет ответа. Вик качает головой, что для него нехарактерно, а я продолжаю хмуро смотреть на экран компьютера, думая, что если буду смотреть на сообщение достаточно долго, то, может, оно исчезнет.

Это чертовски красноречиво говорит о том, что никто из нас не хочет передавать Уиллоу в руки Икса. Любую другую работу, полученную от него в прошлом, мы выполняли без вопросов, стискивали зубы, но выполняли, ведь у нас не было выбора.

Но это? Никто из нас не хочет так поступать. Кажется, даже Вик не в состоянии придумать выход из этой ситуации.

Так что мы остаемся ни с чем. Без ответа. Без плана. Без гребаной идеи, что делать.

– У нас есть немного времени, – говорит Виктор через некоторое время. – Мы можем… попытаться что-нибудь придумать.

Хрен его знает, что мы вообще сможем придумать, но, похоже, у нас сейчас нет другого выхода.

Я напряженно киваю, заведенный до предела. У меня в голове полный бардак. Я продолжаю метаться между жуткой злостью и охренительной усталостью.

Бывают моменты, когда я думаю, что, возможно, было бы лучше, если бы я умер в тюрьме. Тогда Икс никогда бы не стал дергать за ниточки, чтобы вытащить меня, и мои братья могли бы продолжать жить своей жизнью и построить для себя что-то в этом городе, не отдавая свои души человеку, которого даже никогда не видели. Я никогда не делился с ними этой мыслью, поскольку знаю, что они бы непременно разозлились.

Они считают, что наш долг перед Иксом того стоит, но все же… иногда я жалею, что не смог спасти их от попадания в эту гребаную паутину. Пусть бы мне и пришлось умереть, чтобы это сделать.

Наше маленькое совещание заканчивается, и я выхожу из комнаты Вика. Мне нужно немного выпустить пар. Я подумываю о том, чтобы прокатиться, но садиться сейчас за руль, наверное, плохая идея. Поэтому вместо этого я иду в гаражную коморку и достаю тату-пистолет, затем снимаю рубашку и сажусь на одну из скамеек, чтобы дополнить татуировку на правой руке, над которой работал.

Этому я научился в тюрьме. Скилл обычно помогает мне скоротать время и не спятить к чертям собачьим, а в данную секунду – прочистить мозги. Сосредоточенность, необходимая для того, чтобы ровно и твердо держать пистолет, а линии делать прямыми, дает мне какое-то подобие расслабления. С этим мало что может сравниться, разве что хороший трах, которого у меня не было уже гораздо дольше, чем это обычно бывает.

Я уже давно добавляю штрихи к этому эскизу на руке, но у него нет определенной темы. Просто случайные изображения, темные линии, хаотичные завитки и острые края. Я делаю это всякий раз, когда чувствую, что теряю контроль. Я глубоко вдыхаю, жужжание машинки и прикосновение иглы помогают мне сосредоточиться на моменте. Я наблюдаю, как черные чернила впитываются в кожу, оставляя резкие темные линии.

Время от времени я останавливаюсь, стирая излишки чернил и сверяя новые штрихи со старыми, дабы убедиться, что это именно то, чего я хочу. Некоторое время я работаю в тишине, теряясь в жужжании и острой боли от иглы. Затем мое внимание привлекают шаги, и когда я поднимаю глаза, в дверях стоит Уиллоу.

Она просто стоит и смотрит на меня своими большими карими глазами, а я возвращаюсь к татуировке, стараясь не обращать на нее внимания. Но это, как всегда, невозможно. Одним своим гребаным присутствием она вытесняет себя на передний план в моем чертовом мозгу, и напряжение в комнате нарастает с каждой секундой.

Уиллоу наклоняет голову, ее взгляд скользит по моей коже, рассматривая другие татушки, которые у меня имеются. Я без рубашки, так что великое их множество выставлено на всеобщее обозрение, и я почти физически ощущаю ее взгляд.

Я уже почти готов сказать ей, чтобы она либо сказала что-нибудь, либо убралась отсюда к хренам, когда она, наконец, тихонько заговаривает:

– Кто такая Диана?

Из всех гребаных вопросов этот?

Имя вытатуировано у меня на руке, и в голосе Уиллоу слышится нечто похожее на ревность, будто она думает, что это имя моей любовницы или что-то в этом роде. Я жду, что меня захлестнет волна раздражения при мысли о том, что она думает, будто имеет право решать, чьи имена я вывожу на своем теле, но вместо этого испытываю небольшой прилив удовольствия.

Она хочет иметь на меня какие-то права, пусть и неосознанно, и какой-то части меня это нравится.

– Диана была нашей мамой, – наконец выдавливаю я из себя, отвечая на ее вопрос.

– Оу, – тихонько произносит она, и тогда я поднимаю на нее взгляд, покусывает нижнюю губу. – Вик и Рэнсом немного рассказали мне о ней. Похоже, она была удивительной женщиной. Рэнсом сказал, она была святой.

Я стискиваю зубы. Меня раздражает то, какие чувства вызывает во мне Уиллоу. Обычно я лучше себя контролирую, но что-то, не знаю, может, интонация в голосе, когда она говорит о моей матери – еще одном слабом месте в моем сердце, – заставляет эмоции выплыть наружу быстрее, чем я успеваю их подавить.

– Да, – отвечаю я хриплым голосом. – Она была самой доброй женщиной во всем этом чертовом мире. И посмотри, к чему это ее привело.

Уиллоу морщит лоб. Затем делает шаг вглубь комнаты, все еще держась рукой за дверной косяк.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что этот мир берет добрых, хороших людей, пережевывает их и выплевывает. Он забирает всю доброту из их сердец и растрачивает ее, не принося им взамен ничего, кроме боли.

– Не думаю, что это правда, – шепчет Уиллоу. – Или, по крайней мере, так не должно быть.

Я выключаю тату-пистолет и откладываю его в сторону. Обычно моя рука невероятно тверда, даже когда я делаю тату сам, но если я продолжу в том же духе, то в итоге получу только кривое дерьмо.

– Да? – Я бросаю на Уиллоу вызывающий взгляд. – Наша мать была лучшим человеком, которого я когда-либо знал, и в итоге она связалась с жестоким манипулятором. Он мог бы просто угомониться и позволить ей любить его. Мы могли бы стать настоящей семьей, но нет. Он мечтал создать собственный преступный синдикат. Стать знаменитостью в криминальном мире. И это свело его на хрен с ума. Он обращался с ней как с дерьмом. Он обращался с нами как с дерьмом. Мучил Виктора, пытаясь превратить его в идеального маленького солдата, которого он мог бы посылать выполнять свою гребаную грязную работу.

Уиллоу резко втягивает воздух, прикрывая рот рукой.

– О боже мой. Я не знала…

Она замолкает, выглядит испуганной. Наверное, мне следует замолчать, но я этого не делаю. Не могу. Я вижу в Уиллоу ту же доброту, что и в моей матери, и часть меня хочет напугать ее этими словами. Предупредить ее. Чтобы она поняла, как легко мир может сломить ее, несмотря на ее сильный дух.

– Отец хотел, чтобы Вик стал его заместителем, поэтому начал «тренировать» его, когда тому было пять лет. Мама пыталась вразумить его. Чтобы он понял, – то, что он делает, неправильно. Она подумала, что если сможет достучаться до отца, то, возможно, он изменится. – Я фыркаю, сжимая пальцы в кулаки. – Ни хрена не вышло. Он взбесился на нее за то, что она встала у него на пути, мол, она не знает своего места.

Последнее слово срывается с моих губ, полное горечи и негодования. Уиллоу слышит все это и, к моему удивлению, не вздрагивает. Ни от моего тона, ни от мрачной истории, которую я ей рассказываю.

– Почему же она осталась с ним? – бормочет она.

Я качаю головой, скрежеща зубами.

– Потому что она верила в людей. И потому что у нее были мы. Она хотела защитить нас от этого дерьма, даже когда он колотил ее безбожно. Когда мы с братьями были маленькими, она лгала нам и говорила, что упала на работе или что у нее был пациент, которому трудно было давать успокоительные, и что все это произошло случайно. Но мы знали, что это он причинял ей боль. А потом он вдруг свалил.

– Куда?

– Хрен его знает. Он на какое-то время пропал, строил свою империю. Пытался добиться успеха в преступном мире. У него было полно дерьмовых друзей, которые поддерживали его, работали с ним, но этого оказалось недостаточно. Не хватало у него крутости, чтобы успеха добиться. Он был гребаным неудачником, так что провалился в этом деле точно так же, как не смог стать достойным отцом и мужем. И он приполз обратно, поджав хвост, когда нам с Виком было по пятнадцать. После этого все стало еще хуже.

Это было давно, но я до сих пор помню тот день, когда он вернулся. Помню выражение его лица. Он казался старше, чем был, когда уходил, как будто неудача прибавила ему лет. У него появились шрамы в новых местах и затравленный взгляд. Его все чертовски бесило.

Мы слишком громко ходили. Слишком громко дышали. Были недостаточно хороши.

Хотя мы и раньше такими были.

– Он обвинял нас во всем, – огрызаюсь я. – Если бы мы больше поддерживали его, если бы были лучше, если бы не были такими бесполезными, то у него бы все получилось. Больше всего он винил маму за то, что она «нянчилась с нами». За то, что она мешала ему воспитывать нас так, как он хотел. Так что ей пришлось хуже всех. И она продолжала встать между ним и нами, а это только усугубляло ситуацию. В итоге она получала от него тумаков в два раза больше.

Я сглатываю, шевеля челюстями. Ни одно из этих воспоминаний не стерлось со временем. Каждое из них такое яркое, такое отчетливое, что кажется, будто эти события произошли только вчера.

– Но даже несмотря на все это, на всю ту чушь, которую она выслушивала от мужчины, который вообще-то должен был ее любить, она все равно шла и делала свою работу в больнице. У нее по-прежнему было желание заботиться о людях. Она ни от кого не отвернулась. А потом, в один прекрасный день, мы больше не смогли смотреть, как она страдает.

– И вы…

Уиллоу выглядит так, будто не может заставить себя произнести эти слова, и я поднимаю на нее взгляд. Грудь разрывается от гнева и наполовину скрытого горя.

– Мы завалили его, – говорю я прямо. – Он это заслужил. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что раньше не прикончил этого ублюдка. Мы позаботились о том, чтобы он больше никогда никому не причинил вреда.

Не то чтобы это исправило тот вред, который он уже причинил. Вик все еще не оправился от этого кошмара, а мама…

Я выдыхаю через нос, отводя взгляд от печального лица Уиллоу.

– А потом, после всего этого ада, после того как она пережила отца и все его дерьмо… ее убил Николай. И я ни черта не смог сделать, чтобы защитить ее, потому что меня посадили за убийство папаши. Вся ее доброта, сука, не смогла ее защитить. Когда дошло до дела, доброта оказалась просто слабостью, сделавшей ее уязвимой перед суровостью мира.

Когда я, наконец, замолкаю, голос становится хриплым, разбитым от переполняющих меня эмоций. Мысли о том, что случилось с мамой, всегда выводят меня из себя, и я ударяю кулаком по скамейке под собой, ощущая отдачу от удара по всей руке.

Свежие штрихи к татуировке отзываются очередной болью, и я стискиваю зубы, ожидая, что Уиллоу отпрянет от вида моего неприкрытого гнева. Такое тяжело вынести, и женщины – черт, да и люди в целом – обычно спешат отвернуться, скрыться от него, нежели столкнуться с ним лицом к лицу.

Гнев, горечь, утрата, горе… все это уродливые эмоции. Они превращают человека в нечто иное, и большинство людей не хотят иметь с этим дело. Поэтому я жду, когда Уиллоу выразит какое-нибудь банальное соболезнование, а затем сбежит.

Но вместо этого она подходит ближе, полностью заходя в комнату. Я наблюдаю, как она приближается, и замерев передо мной, протягивает руку, проводит пальцами по татуировке на моей руке, следуя линиям букв.

Д-И-А-Н-А.

– Мне жаль, – шепчет она, проводя кончиком пальца по букве «А», и в этом нет ничего банального. Ее голос полон эмоций, словно она не только понимает боль от моих слов, но и хочет ее унять. – Твоя мама этого не заслужила. Похоже, она была очень добра к тебе. Ко всем. И она заслуживала, чтобы кто-то был так же добр к ней. Но хотя бы у нее были вы трое. Люди, которые любили ее.

Я открываю рот, чтобы сказать ей: в конце концов, этого оказалось недостаточно. Мы действительно любили маму, любили чертовски сильно, но даже этого не хватило, чтобы ее спасти.

Однако Уиллоу еще не закончила. Все еще касаясь мягкими подушечками пальцев моего напряженного бицепса, она поднимает голову и встречается со мной взглядом.

– И ты этого не заслужил, – говорит она. – Ты заслуживал отца, который любил бы тебя и хотел, чтобы ты был счастлив.

Когда ее тихие слова отдаются прямо в моей груди, по телу пробегает дрожь. Я чувствую себя диким зверем, запертым в клетке с открытой дверцей. Часть меня хочет оттолкнуть Уиллоу, сказать ей, что мне не нужно ее гребаное сочувствие, и лучше ей приберечь его для себя. Я так долго без этого обходился. Но другая половина меня жаждет чего-то, и, когда я наклоняюсь к ней, понимаю, что жажду… ее.

Все, что она предлагает. Сочувствие, доброту, эту невыносимую нежность. Сейчас мне это нужно больше, чем воздух, и я поддаюсь этой части себя, хватаю Уиллоу и грубо притягиваю к себе.

Я тяну ее вниз, так что она оказывается у меня на коленях, ее ноги обхватывают мои, а колени опираются на скамью. Она тихо вскрикивает от удивления, но не сопротивляется, когда я обнимаю ее и зарываюсь лицом в ее волосы. Она, как всегда, пахнет легкостью и цветами, и этот аромат успокаивает какую-то часть меня, хотя другие части тела в это время становятся еще более уязвимыми.

Я бормочу себе под нос по-русски, и ее светлые волосы заглушают мои слова. Я говорю ей, что она слишком хороша для меня. Слишком мила, чтобы быть запертой здесь с монстрами. Что она никогда не должна была появляться в нашей жизни, но сейчас это не имеет значения. Слишком поздно.

– Если ты уйдешь, я найду тебя, – выдыхаю я. – Я выслежу тебя и верну туда, где ты должна быть.

Слова, которые я сказал банде Донована в тот вечер, сейчас звучат еще более правдиво. Все, что находится под этой крышей, принадлежит нам.

Включая Уиллоу.

36

Рэнсом

Денек, мягко говоря, дерьмовый. В основном из-за сообщения, полученного от Икса с описанием его последней «работы» для нас. Даже сейчас я не могу выбросить это из головы. Уже поздно, и я лежу в постели с Уиллоу в объятиях. Она крепко спит, прижавшись ко мне, как обычно делает каждую ночь. Поначалу она пыталась отстраняться от меня как можно дальше, но теперь все иначе. Она выглядит спокойной и безмятежной, нежась в моих руках.

Я наблюдаю за ней, замечая, как она дышит, как приоткрываются ее губы, какие тихие звуки она издает, неосознанно придвигаясь ближе ко мне.

Она становится неотъемлемой частью нашей жизни.

Я рассказываю ей о машинах, мы торчим в гараже часами. Мне нравится, как ее лицо будто озаряется, когда я показываю ей что-то новое, и как быстро она все схватывает.

Обожаю, как она тает рядом со мной, будто доверяет. Вся эта отстраненность и настороженность, кажется, исчезают, когда мы рядом. Я люблю ее близость днем, когда мы склоняемся над машиной, и еще больше люблю это ночью, когда она вот так лежит в моих объятиях.

Правило, о котором мы с братьями договорились, остается в силе, и я ему следую. Я ее не трахал. Но заставить ее сладко кончить на мою руку – одна из самых горячих вещей, которые я когда-либо видел.

Она грезила во сне, обо мне и моих братьях, ворочалась и стонала. От ее всхлипов у меня сразу же встал член. Звук был хриплым, низким, но каким-то образом все равно сладким и нежным. Хотя у меня предчувствие, что сон ее был охренительно грязным.

Часть меня жалеет, что я не попросил ее описать его, но большая часть – более умная – знает, что это было бы опасно. Услышав о том, что ей снится, мне стало бы намного труднее держать руки при себе.

Что ж… скорее, держать член при себе. Руки участвовали по полной.

Короче, я слегка нарушил правила, заставив Уиллоу кончить от моих пальцев, хотя дальше этого дело не зашло. Она была такой необузданной, отдавалась всем своим существом, разрывалась на части, пока терлась о мою руку. Она по-прежнему казалась застенчивой, но дала себе волю. Я вспоминаю ее лицо в момент оргазма, ее взгляд, устремленный в мои глаза, ее мягкие светлые волосы, разметавшиеся по моим подушкам…

Проклятье. От одной мысли об этом член дергается.

Похоже, этот образ займет почетное место в моем дрочебанке. А может, и первое место, поскольку я не уверен, что когда-либо видел что-то более сексуальное. Если его, конечно, не заменит другой образ, получше.

Я улыбаюсь. Сколько всего мы с ней могли бы сотворить, при этом оставшись верными правилу не трахаться.

Но потом я думаю о послании Икса, и мне на голову словно выливают ведро ледяной воды, мгновенно охлаждая жар в моих венах. У меня внутри все переворачивается. Именно так я себя почувствовал, когда вошел в комнату Вика и увидел лицо Уиллоу на экране его компьютера.

Икс ее хочет. И если мы правы насчет того, зачем она ему нужна, то это еще хуже. Мы столько всего не знаем. О стольком лишь догадываемся, пытаясь придумать что-то вроде плана действий.

Меня выводит из себя даже мысль об этом.

Я не такой, как Мэлис, не такой жестокий и склонный к насилию при малейшей провокации, но в эту секунду мне хочется кого-нибудь прикончить. И каждый раз, когда я думаю о том, что Уиллоу продают, как скотину или типа того, мне становится только хуже.

В конце концов, я вздыхаю, понимая, что, лежа здесь, не смогу заснуть. Я выпускаю Уиллоу из объятий и выскальзываю из постели, направляясь вниз по лестнице в гостиную.

Мэлис уже там. Я не очень-то удивлен, увидев его. На столе стоит бутылка виски, а в руке у него стакан, почти пустой. Он без рубашки, и я вижу, что на его огромной татуировке, над которой он работает уже какое-то время, появились новые штришки. Похоже, его эта ситуация бесит не меньше. А может, и больше, учитывая, что это Мэлис. Кажется, он всегда воспринимает вещи экстремально серьезно.

Судя по задумчивому лицу и взгляду, устремленному вдаль, он думает о том же, о чем и я.

– Отличная мысль, учитывая сегодняшние известия, – говорю я ему, хватая бутылку виски, прежде чем опуститься в одно из кресел напротив дивана. Затем подношу ее к губам и делаю большой глоток.

– Вик терпеть не может, когда мы пьем из бутылки, – напоминает мне Мэлис, но я пожимаю плечами.

– Да, но его здесь нет.

Он протягивает руку за бутылкой, я встаю и передаю ее ему обратно, наблюдая, как он наливает еще темно-янтарной жидкости в свой стакан.

– Ты продал запчасти? – спрашиваю я. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как Мэлис совершил эту сделку. Все это дерьмо с бандой Донована и нашей разрушившейся карьерой, кажется, осталось где-то очень далеко.

Он кивает, проводя рукой по щетине на подбородке.

– Да. Никаких проблем.

– Ну, уже кое-что.

Я беру бутылку обратно и делаю еще один большой глоток, чувствуя, как виски обжигает желудок.

Мы снова погружаемся в молчание и пьем вместе, не произнося ни слова. Когда я замечаю Виктора краем глаза, то подпрыгиваю, потому что не слышал, как он спускался по лестнице.

Он бросает на меня взгляд, когда я делаю глоток из бутылки, и Мэлис сухо фыркает.

– Я ж говорил, – комментирует Мэл.

– Да все норм. – Я показываю Вику на бутылку. – Это алкоголь. Все микробы, которые я оставляю после себя, погибают от бухлишка.

– Все равно это отвратительно, – говорит он, присаживаясь на диван рядом с Мэлом.

Это ничем не отличается от многих вечеров, которые мы проводили втроем. Мы – единое целое, семья. Всякий раз, когда происходит что-то важное или нам нужно поговорить, мы придерживаемся этого правила. Садимся вместе и обсуждаем разные вопросы.

Когда Мэлис сидел в тюрьме, это казалось неправильным. Мы словно упускали что-то важное, нечто, необходимое нам для полноценного функционирования. Всегда были мы трое. Всегда вместе встречали любые невзгоды лицом к лицу.

Но сейчас мы здесь, чтобы обсудить гребаного слона в комнате. Вот почему никто из нас не спит.

– Как тебе последствия того, что ты разозлил Донована? – спрашивает Вик.

Это, конечно, близко к теме, которую мы все умело обходим стороной, поскольку Уиллоу замешана в обеих ситуациях, но все же не оно.

Похоже, сейчас она замешана во всем, что с нами происходит.

Мэлис пожимает плечами.

– Да насрать. Я все равно не хотел с ними работать. Сборище гребаных придурков.

– Ага, но нам придется что-то предпринять, – вставляю я. – У нас должна быть хорошая репутация, если мы хотим, чтобы мастерская преуспевала. Пока что еще не все в Детройте слышали или поверили в то дерьмо, которое Итан о нас болтает. Но если это изменится, мы окажемся в полной заднице.

– Разберемся, – ворчит Мэлис.

Кажется, в последнее время мы постоянно повторяем эту фразу, больше, чем обычно. Разберемся. В прошлом нам всегда удавалось это делать, но сейчас столько всего навалилось. Эта неразбериха с бандой Донована, чувак, задающий вопросы о Николае, сообщение от Икса…

Такое чувство, будто проблемы нарастают как снежный ком, одно перерастает в другое, и за этим просто невозможно уследить.

Я знаю, Вику, наверное, нелегко приходится. Он умеет решать проблемы, но у него только определенный набор навыков. Когда эти навыки не могут решить проблему, он становится нервным и раздражительным. Сейчас он сосредоточен на том, чтобы выяснить, кому принадлежит лицо с записи камер наблюдения, но остальные проблемы он вроде как игнорировать не может.

– Я знаю парочку парней, могу им позвонить, – предлагаю я. – Обычно они перевозят целые машины, потому что они идиоты, но, может, я смогу убедить их, что на разделке можно поднять больше бабла.

– Ага, – соглашается Виктор. – Давай. По крайней мере, это поможет нам продержаться, пока не уляжется вся эта история с бандой Донована.

Мы снова замолкаем, и когда Мэлис протягивает бутылку Виктору, наш брат, похоже, на секунду задумывается, прежде чем покачать головой. На самом деле он никогда не пьет, поэтому тот факт, что он выглядел слегка соблазненным, является довольно явным признаком того, что он так же взвинчен, как и все мы.

Наконец, я не выдерживаю. Нам хорошо известно, почему мы здесь собрались и о чем избегали говорить все это время. Поэтому я решаю это озвучить:

– Ну и что мы будем делать?

Оба брата смотрят на меня, а затем Мэлис возвращается к созерцанию ковра, который заполняет пространство между диваном и креслами. Вик вздыхает, постукивая пальцами по колену.

– У нас есть немного времени, прежде чем Икс начнет ожидать доставку Уиллоу.

– Но он не будет ждать вечно, – ворчит Мэлис.

Мы с Виком киваем, потому что и так знаем. Никто из нас никогда не встречался с Иксом. Мы без понятия, кто он вообще такой, но он однозначно не производит впечатления человека с безграничным терпением. С властью, да. Может, даже чем-то покруче, раз смог вытащить Мэлиса из тюряги, когда тот был обвинен за убийство. Наверное, у этого Икса куча ресурсов. Но одно я знаю точно – он любит, чтобы все делалось в определенные сроки, и чем дольше мы тянем с доставкой, тем выше будут ставки.

– Так что же нам делать? – спрашивает Виктор. Обычно у него всегда есть план или идея, как все провернуть, но сейчас он выглядит таким же растерянным, как и мы с Мэлисом.

– Я не хочу ее отдавать, – говорю я, снова заговаривая первым. – Не зная, что он собирается с ней сделать. Кто, вашу мать, знает, что случится, если ее продадут какому-нибудь уроду? В этом городе куча гребаных больных извращенцев, и я бы по ночам спать не смог, зная, что мы просто… отдали ее на растерзание. – Я скрещиваю руки на груди, откидываясь на спинку стула. – Такая вот моя позиция.

Виктор задумчиво постукивает пальцами по столу.

– Согласен. Она не виновата в том, что попала в такую переделку. И до сих пор она делала то, о чем мы ее просили. Ее передача облегчила бы нам жизнь, но… – Он качает головой.

Мы оба смотрим на Мэла, ведь он потеряет больше нас, если мы не исполним волю Икса. К тому же братишка громче всех заявлял, будто не хочет видеть Уиллоу рядом. Мэл сжимает челюсти и стискивает стакан в руке так сильно, что я боюсь, как бы он его не лопнул. Серые глаза вспыхивают, и на секунду в них появляется затравленное выражение, словно он заново переживает все, что случилось с ним в тюрьме, или что-то в этом роде.

Затем он делает глубокий вдох и выдыхает, снова хватая бутылку.

– Она останется у нас, – заявляет он. – Мы ее не отдадим.

Он делает глоток из бутылки, и на этот раз Виктор даже не делает никаких замечаний по этому поводу.

– Мы никогда раньше не ослушивались Икса, – замечаю я, не уверенный, радоваться ли нам, что мы все в одной лодке, или беспокоиться, что вот-вот совершим чудовищную глупость.

Мэлис морщится, его резкие черты искажаются.

– Не говори так. А то мы как будто его гребаные комнатные собачки, а он наш хозяин.

Я морщусь.

– Но ты же понимаешь, что я имею в виду, Мэл. Мы всегда делали то, что он хотел. Не думаю, что он легко воспримет, если мы проигнорируем его просьбу.

– Да, знаю. – Он проводит рукой по волосам. – Но у нас есть два варианта: либо мы отдаем ему Уиллоу, либо нет. Либо он проигрывает, либо она. Нам придется кого-то из них предать, и я бы предпочел, чтобы это был Икс.

Брови Вика лезут на лоб, ведь это довольно громкое заявление со стороны Мэлиса. Особенно учитывая, как отчаянно он старается не попасть в тюрьму теперь, когда знает, каково там находиться.

– Он станет могущественным врагом, если мы его разозлим, – отмечает Вик. Затем морщится. – Похоже, мы собираем целую коллекцию из врагов.

– Донован и его банда не настолько могущественны, – возражает Мэлис.

Вик кивает в знак согласия.

– Допустим. Но Икс – да. Мы правда хотим, чтобы кто-то еще выступал против нас? Особенно учитывая, сколько у него рычагов влияния?

Мэлис со стуком ставит ви́ски на край стола и хрустит костяшками пальцев. Он злится, и я не виню его за это. Обычно он старается не говорить о том, что с ним случилось, пока он был в тюрьме. Наверное, старается не думать об этом слишком часто. Но эти воспоминания, эти чувства, скорее всего, где-то на поверхности, всегда рядом.

Мы не можем позволить ему вернуться в тюрьму. Что бы ни случилось, мы его больше не отдадим. Когда копы выяснили о смерти нашего папаши, Мэл настоял на том, чтобы взять вину на себя в попытке защитить меня и Виктора. Чтобы уберечь нас от наказания за то, что мы сделали вместе. Было бы слишком просить его повторить этот трюк.

Но даже несмотря на угрозу, нависшую над его головой, старший брат все равно решительно кивает.

– Она остается, – повторяет он. – Просто… разберемся с этим. Ситуация похожа на ту, когда мы решили убрать Николая. Мы знали, что риск будет. Знали, что нас станут за это преследовать, но все равно решили, что оно того стоило. Думаю, здесь все так же. Она того стоит.

– Ладно, – бормочу я, кивая. – Значит, таков план.

– Это не план, – возражает Виктор. – А в лучшем случае грубо сформированная идея.

На мгновение в гостиной воцаряется тишина, мы все погружаемся в раздумья. Я потираю виски́, пока шестеренки в мозгу крутятся снова и снова.

Мы оказались в безвыходной ситуации, и не важно, что решим сделать, – кто-то, скорее всего, пострадает. Нет ни отличных вариантов, ни простого выхода.

Даже при всех навыках Вика во взломе и ресурсах, мы понятия не имеем, кто такой Икс. Не знаем, чего от него ожидать, поэтому лучше всего ждать худшего и попытаться найти какой-нибудь способ минимизировать ущерб – что определенно легче сказать, чем сделать.

Мы остаемся в гостиной еще на пару часов, обсуждая различные варианты действий и взвешивая варианты выбора, и к тому времени, как я возвращаюсь наверх, у нас уже есть наметки плана.

Чертовски рискованного плана, который никому из нас не нравится.

Но это все, что у нас есть.

37

Уиллоу

Мягкий утренний солнечный свет льется в окно. Я просыпаюсь в объятиях Рэнсома. Это уже почти стало ритуалом. Так странно, я почти не могу вспомнить, каково это – просыпаться в одиночестве. Я так долго делала это – открывала глаза рано утром, смотрела в окно и разглядывала предстоящий день, а после быстро вставала, не имея никаких причин просто валяться в постели. Просто быть.

Но сейчас все иначе.

Сейчас меня обнимают теплые руки. Я чувствую ровное дыхание Рэнсома на своей шее. Это заставляет меня ощущать себя в безопасности. Защищенной. И более того… желанной.

– Доброе утро, ангел, – бормочет он, наклоняясь и сонно утыкаясь носом мне в затылок.

– Доброе, – отвечаю я, поднимая руку, чтобы подавить зевок.

– Что-нибудь интересное снилось?

Щеки краснеют. Он дразнит меня из-за того эротического сна. Рэнсом делает так время от времени, давая мне понять, что он не забыл.

И я тоже не забыла. Не тот сон и не то, как он отреагировал потом, заставив меня мощно кончить прямо здесь, в его постели.

Я качаю головой.

– Нет, сегодня нет. Если мне и снился сон, то я не помню, о чем он был.

– Жаль, – бормочет он, слегка посмеиваясь. – Я надеялся, что ты снова проснешься и кончишь в моих объятиях.

– Рэнсом, – стону я, краснея еще сильнее.

– Что? Это случилось, и мне кажется, нам обоим понравилось.

Я хочу спросить, как ему могло понравиться, если он даже не кончил. Он ведь не трахал меня, даже не дрочил. Хотя, может, он сделал это позже. Может, мастурбировал в душе или в спальне, пока я занималась чем-то другим.

А может, он только подумал о том, что сделал со мной, и этого оказалось достаточно.

От одной мысли об этом мое лицо вспыхивает еще сильнее, и я корчу гримасу. Несправедливо, с какой легкостью Рэнсом делает это со мной. Он даже не прикоснулся ко мне. Всего лишь поддразнил, а я уже с ума схожу. Тело реагирует на его слова так, словно каждый слог – это искра, падающая на сухую траву.

Но, несмотря на смущение, я не могу отрицать, что это становится одним из моих любимых способов пробуждения.

Устраиваясь поудобнее в его объятиях, я зеваю и потягиваюсь, размышляя о том, что лучше – попытаться поспать подольше или встать и начать новый день. Если не считать ежедневного подъема и похода в колледж, мне не так уж сложно придерживаться какого-то определенного графика.

Я подумываю о том, чтобы спросить Рэнсома, есть ли у него сегодня какие-нибудь машины, с которыми я могла бы помочь, но, прежде чем успеваю открыть рот, его хватка усиливается, и он переворачивает меня на спину.

Когда я, моргая, смотрю на него, он прижимается ко мне своим большим мускулистым телом. Его бедра располагаются между моих ног. В выражении лица какая-то напряженность. Я резко втягиваю воздух, когда чувствую, как через оба слоя нашей одежды к моей киске жмется твердая линия его члена.

Тонкая преграда не мешает мне чувствовать, какой он твердый. Сердце начинает бешено колотиться, внутри все трепещет.

Он смотрит на меня, пригвоздив к постели не только телом, но и взглядом. На его лице написано желание, горячее и настойчивое, но это не все, что я вижу.

Что-то еще горит в глубине его глаз, смешиваясь с жаром, и я с удивлением осознаю, что не могу понять, что именно. Обычно Рэнсома легче всего понять из трех братьев, и, кроме того, совместные утра дали мне хорошую практику в понимании выражения его лица и настроения. Но что бы он ни чувствовал сейчас, этого я понять не могу.

Я протягиваю руку, как будто собираюсь дотронуться до его челюсти, но останавливаюсь, не дойдя до нее, и сжимаю пальцы, внезапно застеснявшись.

– Что такое? – бормочу я, вглядываясь в его лицо в поисках подсказки. – Что не так?

Напряжение немного спадает с его лица. Рэнсом улыбается, качая головой.

– Все в порядке, ангел, – отвечает он мягким, теплым голосом. – Я просто задумался.

– О чем?

– О тебе, конечно. – Он усмехается. – О чем я вообще могу думать, когда ты здесь, в моей постели, лежишь подо мной? – Рэнсом прижимается ко мне бедрами чуть плотнее, отрывает одну руку от матраса и проводит ею по моей руке. – Знаешь… Никто из нас не ожидал тебя встретить. Мы так долго были втроем. Только я и мои братья.

Я киваю.

– Знаю.

– Мы никак не ожидали, что в нашу жизнь ворвется такая красавица, – продолжает Рэнсом, поднимая руку и проводя кончиками пальцев по линии моего горла. – В ту ночь, когда мы убили Николая, я не понимал, насколько важна ты станешь для нас. Но, наверное, стоило. В тебе было столько огня. Столько силы. Ты не похожа ни на кого из тех, кого я когда-либо знал.

Сердце пропускает удар, а затем начинает бешено колотиться в груди.

Я не могу отрицать, что между мной и всеми тремя братьями что-то изменилось. Они были монстрами, что преследовали меня, нарушали неприкосновенность моей частной жизни и игнорировали мое личное пространство снова и снова. Они вошли в мою жизнь, пропитанные кровью, и постарались убедиться, что я сохраню их тайну во что бы то ни стало. Потом они превратились в монстров, которые стали защищать меня. Они противостояли всем, кто пытался причинить мне боль или использовать меня. Моей матери, парню с автобусной остановки, Колину. Даже когда они потеряли работу из-за меня, как в случае с Донованом.

После всего этого они теперь стали мне близки.

Сейчас, если быть честной с самой собой, речь идет не только о выживании. Дело не только в этом, есть еще одна причина, по которой я осталась здесь, с ними. Думаю, они все тоже это чувствуют, этот сдвиг, который вдруг произошел в какой-то момент. Но никто из нас никогда не признавал этого вслух.

– Рэнсом, я…

Мой голос затихает. Я понятия не имею, что хочу сказать, а даже если бы и хотела, слова застряли у меня в горле. Что бы вы сказали мужчине, который вошел в вашу жизнь подобно смертоносной тени, но относится к вам лучше, чем большинство людей, которые уже были в ней?

Но он просто улыбается, и его взгляд становится теплым и ласковым.

– Я знаю, красавица.

Когда Рэнсом наклоняет голову, чтобы поцеловать меня, я уже готова к этому и слегка приподнимаюсь с подушки, двигаясь ему навстречу. Рот у него горячий, губы мягкие и нежные, но в то же время настойчивые. Этот поцелуй не похож на тот жесткий, дикий, обжигающий, что я разделила с Мэлисом в вечер встречи с бандой Донована, но от него меня все равно пробирает дрожь до самых кончиков пальцев на ногах.

Рэнсом опирается на одну руку, а другую запускает в мои волосы, запрокидывая мою голову назад, чтобы углубить поцелуй. Пирсинг в его языке скользит по моему языку.

Меня насквозь прошибает волна наслаждения, потребности, не давая возможности сделать что-то еще, кроме как погрузиться в этот сладкий поцелуй и в мужчину, который его дарит. Я растворяюсь в нем – во всех них, – забывая о своей прежней жизни. До того, как я оказалась здесь, в клетке с монстрами.

Это пугает.

Нет, это ужасает.

Сердце идет на рекорд по скорости, и это не только потому, что я наслаждаюсь поцелуем и предвкушаю, что может случиться дальше. Какая-то часть меня по-прежнему настроена бороться с тем, чтобы не потерять себя полностью.

Но это лишь малая часть.

Рэнсом рассеивает страхи своим языком у меня во рту. Скользит, дразнит.

Когда он целует меня вот так, трудно сосредоточиться на страхе. Трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме него.

Его рот отрывается от моего, губы находят мой подбородок, а затем опускаются ниже. Он целует меня в шею, и кожа нагревается, вспыхивая мольбой везде, где он касается ее губами.

– Ты на вкус… – Его зубы царапают кожу. – Такая… – Он проводит языком по пульсирующей жилке. – Чертовски вкусная.

Я задыхаюсь, извиваясь под ним, и когда мои бедра немного приподнимаются, я снова чувствую его твердый, пульсирующий член.

Рэнсом прижимается своими бедрами к моим, очень близко. Я вынуждена закрыть глаза от прилива удовольствия, разливающегося по венам. Моя киска жаждет большего. Я такая влажная, что трусики насквозь промокли. Я горю, желая, чтобы он прикоснулся ко мне там. Чтобы заставил меня кончить.

– Боже, – хнычу я. – Это…

Каждый поцелуй, каждое прикосновение заводят меня еще больше, и я слышу, как томно выдыхаю имя Рэнсома, извиваюсь и пытаюсь как-то приблизиться к нему.

– Ты даже не представляешь, – хрипло шепчет он, немного отстраняясь, чтобы посмотреть на меня. Его глаза горят, эти синие глубины темны, будто штормовое море. – Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, красавица.

– Ты делаешь со мной то же самое, – выдыхаю я.

– О да.

Он снова опускается, на этот раз его руки принимаются блуждать по моему телу. Он задирает мою рубашку настолько, что его взгляду открывается живот. Я чувствую, как его глаза жадно пожирают меня. Он оставляет поцелуй на животе, от которого я вздрагиваю, а затем спускает мои брюки и нижнее белье достаточно низко, чтобы полностью стянуть их.

Я с трудом сглатываю от своей беззащитности перед ним. Шрамы на боку, что тянутся до самой ноги, выставлены напоказ, но Рэнсом, как всегда, не отступает. Он не отшатывается в отвращении и не выбрасывает меня из постели, как, я всегда думала, поступил бы любой, застав меня обнаженной и увидев, в каком состоянии моя истерзанная кожа.

Вместо этого он покрывает поцелуями линию шрамов от ожогов, и хотя это ощущение несколько приглушено рубцовой тканью, меня все равно пробирает дрожь.

– Ты прекрасна, – шепчет он. – Я в восторге.

Я тихо стону, последние остатки страха исчезают, когда желание наполняет все мое тело. Сердце колотится в груди в такт пульсации между ног.

Теперь Рэнсому хорошо видна моя киска, влажная и набухшая, и когда он опускает руку в трусы, чтобы вытащить член, я тихо ахаю. Он толстый и твердый, в головке торчит пирсинг. Из-за него член выглядит красивым и чудовищным одновременно, и внезапно я чертовски сильно хочу, чтобы он оказался внутри меня.

Мне плевать, если это причинит боль.

Плевать, если он разорвет меня на части.

Я просто хочу почувствовать его.

Но вместо того, чтобы войти в меня, как в том сне, он нежно прижимает головку члена между моих ног, позволяя округлому кончику чуть коснуться моей киски. Даже это кажется восхитительным, возбуждает мои нервы и посылает волны удовольствия по позвоночнику.

– Рэнсом, – хнычу я, и голос больше не похож на мой.

Я прижимаюсь к нему, раздвигая ноги шире в приглашающем жесте. Его член слегка вдавливается внутрь, проскальзывая менее чем на дюйм вглубь. Я чувствую, как напрягается его головка, утыкаясь в мое влагалище, и задерживаю дыхание, ожидая продолжения.

Но он не входит. Не продвигается дальше. Лишь слегка двигает бедрами, удерживая головку во мне, но не давая мне больше. Я издаю стон – наполовину от желания, наполовину от разочарования. В этот момент я чувствую отчаяние, будто хватаюсь за что-то недосягаемое.

– Пожалуйста, – выдыхаю я, выгибая спину и хватаясь за его плечи. – Рэнсом, пожалуйста. Мне нужно…

Слова прерывает еще один сдавленный стон, когда он погружается чуть глубже, ровно настолько, чтобы по мне прокатилась волна ощущений, от которых перехватывает дыхание.

– Проклятье, какая ты тугая. Как сжимаешь меня, пытаясь втянуть в себя… Спорим, ты бы досуха выдоила мой член, – стонет он.

Кажется, ему с трудом удается сдерживаться. Его руки дрожат, пока он нависает надо мной, а на лице застыло выражение крайней сосредоточенности. Словно, если он позволит себе расслабиться хоть на секунду, то войдет в меня полностью, достигнув внутренней стенки одним толчком.

Но он не дает себе волю, не поддается. Не трахает меня.

Вместо этого он двигает бедрами крошечными толчками, не входя глубже, чем уже вошел. Время от времени он полностью выходит из меня и просовывает член между моих складок, так что пирсинг на головке касается моей влажной плоти.

– Ох, что бы я с тобой сделал, – выдыхает он, и мы оба опускаем глаза, видя, как головка его члена снова слегка проникает во влагалище. – Я столько раз воображал, как буду трахать тебя. Я хочу довести тебя до оргазма всеми способами. Хочу заставить тебя кричать.

– Я… я…

Я всхлипываю, и он прижимается своим лбом к моему. Его сине-зеленые глаза прожигают меня насквозь. Затем он прерывисто вздыхает и отстраняется.

Я тихонько постанываю от разочарования, чувствуя, как головка его члена выскальзывает из меня, ни разу не проникнув внутрь полностью. Это худшая разновидность пустоты. Рэнсом издает глубокий звук, исходящий из недр его естества, затем наклоняется и прикусывает мою нижнюю губу.

– Ты недостаточно долго меня умоляла, – говорит он, и в его глазах появляется дразнящий огонек. – Может, в следующий раз.

Секунду я смотрю на него с отвисшей челюстью, а затем он скатывается с меня и встает с кровати.

– Ты хуже всех, – бормочу я, чувствуя себя так, словно на меня только что вылили ведро холодной воды. Я наполовину возбуждена, наполовину ошеломлена.

Он снова смеется, его смех звучит легко и проникновенно.

– Прости, красавица, но нам нужно кое-что сделать. Пора спускаться вниз. – Он приподнимает бровь с пирсингом. – Если только ты не хочешь, чтобы мои братья начали нас искать?

Он говорит это в шутку, но в моем сознании мгновенно возникает образ Мэлиса и Виктора, которые входят в комнату и видят меня распростертой на кровати Рэнсома, с задранной рубашкой и штанами на полу, с раздвинутыми ногами, насквозь мокрую, желающую быть оттраханной. Я замираю, крепко прикусив нижнюю губу. Грудь вздымается, и Рэнсом бросает на меня взгляд.

– Святые угодники. – Он со стоном откидывает голову назад. – Кто теперь кого дразнит?

Он протягивает руку и поднимает меня с кровати, заключая в объятия, как только мои ноги касаются пола. Потом целует меня с таким энтузиазмом, что я отклоняюсь назад от силы поцелуя, и каким-то образом мои руки оказываются в его волосах, крепко сжимая пряди.

Когда мы на этот раз отрываемся друг от друга, я чувствую, что тело словно парит в воздухе, а Рэнсом выглядит еще более взъерошенным и раскрасневшимся, чем раньше. Он усмехается, печально качая головой, и отпускает меня из своих объятий.

– Ты мой любимый вид отвлечения, знаешь?

Он подмигивает, затем легонько шлепает меня по заднице, подталкивая к одежде. Я натягиваю ее, ощущая на себе его пристальный взгляд, пока одеваюсь, и удивляюсь, насколько комфортно себя чувствую. Я пробыла здесь не так уж долго, но теперь все совсем отличается от того первого утра, когда я проснулась в его постели, а потом одевалась украдкой.

Как только я полностью одеваюсь, мы выходим из комнаты. Рэнсом направляется вниз, чтобы начать готовить кофе, а я иду в ванную, пописать и почистить зубы, но когда добираюсь туда, то понимаю, что она уже занята.

Дверь открыта, и у раковины, промывая новые участки своей татуировки, стоит Мэлис. Мне интересно наблюдать за тем, как он чистит ее, растирая удивительно мягкими движениями пальцев. Я на мгновение замираю, слишком поглощенная этим зрелищем, чтобы осознать, что вообще-то пялюсь.

– Чего? – спрашивает он грубовато, но в кои-то веки не сердито.

– О, ничего, – отвечаю я, переводя взгляд обратно на его лицо. – Я просто… Мне нужно было в туалет, вот я и жду.

Ни слова о нашем вчерашнем разговоре, или о том, как он обнял меня, словно я была его спасательным кругом, прежде чем он, наконец, снял меня с колен и, не сказав больше ни слова, вышел из коморки. И когда я наблюдаю за ним сейчас, мне кажется, словно это был какой-то сон. Или что мне просто почудилось.

Но он не посылает меня к черту и не захлопывает дверь у меня перед носом. Вместо этого мне кажется, будто он приглашает меня посмотреть, как он вытирает татуировку, а затем достает из-под раковины флакон лосьона и втирает его в новые линии.

– Все еще болит? – с любопытством спрашиваю я.

Мэлис бросает на меня взгляд, а затем отводит глаза.

– Нет. Боль не остается надолго. В отличие от чернил.

Он вытирает руки и убирает лосьон, после чего протискивается мимо меня и выходит из ванной. Я смотрю ему вслед. Взгляд прикован к мощным мышцам его спины, которые видны даже под тканью футболки.

Когда я прихожу на кухню, Мэлиса нигде не видно, Виктор устанавливает свой ноутбук на столе, а Рэнсом роется в шкафчиках в поисках чего-нибудь съестного.

– Как ты относишься к сэндвичам с арахисовым маслом и бананами? – спрашивает Рэнсом, адресуя вопрос мне.

Сначала это звучит неплохо, но потом я вспоминаю, что Рэнсом предпочитает арахисовое масло с крошеными орехами, и качаю головой.

– Нет, спасибо. Я буду обычный тост.

Вик поднимает на меня глаза, и наши взгляды встречаются. Уголки его губ приподнимаются, как будто он собирается улыбнуться. Затем он отодвигается от стола, встает, пересекает кухню и роется в своем специальном шкафу, чтобы достать банку арахисового масла.

– Я приготовлю тебе сэндвич, – говорит он мне.

Я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по лицу – и от неожиданного предложения Виктора, и от того, каким насупленным выглядит Рэнсом из-за того, что Вик только что лишил его работы. Я прикусываю нижнюю губу, пытаясь скрыть улыбку, ловлю взгляд Виктора и бормочу:

– Спасибо.

Виктор не смотрит на меня, но кивает и принимается за работу, очищая банан и нарезая его такими ломтиками, что я даже удивляюсь, как он не воспользовался линейкой, чтобы отмерить их.

– Когда закончишь, вычисти тостер, – комментирует он, поглядывая на Рэнсома, пока тот берет хлеб.

– Никто не чистит тостер после каждого использования, – заявляет Мэлис, входя в кухню и присоединяясь к разговору.

– Мы чистим, – отвечает Вик, беря нож для арахисового масла. – Ты знаешь, сколько тостеров в год загорается из-за того, что люди не утруждают себя уборкой крошек?

– Нет, и мне плевать, – парирует Мэлис. – Это бесит.

– Да, но знаешь, что еще больше бесит? – усмехаясь, спрашивает Рэнсом. – Пожар в доме. У нас нет времени искать новое жилье. Так что я согласен с Виком. Прости, Мэл.

Мэлис закатывает глаза так сильно, что я почти слышу это, хотя разозленным он не выглядит.

Я и раньше слышала, как братья подшучивают друг над другом, и всегда завидовала их непринужденному общению. Но сегодня подтрунивания выглядят немного натянутыми. Не уверена, может, мне кажется, но атмосфера между братьями как-то изменилась. Что-то их напрягает. Они вроде немного на взводе, но не думаю, что их волнение направлено на меня. Во всяком случае, со мной они кажутся более расслабленными, чем когда-либо прежде.

Пока я наблюдаю, как Виктор сооружает мой сэндвич с арахисовым маслом и бананом, настаивая на том, что он сам приготовит к нему тосты после того, как Рэнсом закончит с тостером, мне приходит в голову, что этот странный склад/гараж/апартаменты гораздо больше похож на дом, чем когда-либо был дом моей матери.

И что еще более странно? Я начинаю чувствовать себя здесь как дома.

Рэнсом прав. Сейчас все ощущается совсем не так, как должно было изначально. Но такого страха, как раньше, уже нет.

Через какое-то время мы все усаживаемся за стол с разными вариантами завтрака и едим в тишине под звуки клавиатуры Виктора вместо фонового шума. Рэнсом делает глоток кофе, издавая горловой звук удовольствия, и это так напоминает мне звуки, которые он издавал наверху, что я краснею.

Он ловит мой взгляд и подмигивает, отчего у меня в груди разливается жар, а щеки горят еще жарче. Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, чтобы попытаться отвлечься от неудовлетворенного возбуждения, все еще тлеющего в моих венах, Виктор вдруг выпрямляется. Движение настолько резкое, что привлекает наше внимание, и все тут же смотрят в его сторону.

– Что? – спрашивает Мэлис.

– Есть совпадение. – Взгляд Вика скользит по экрану. – По лицу парня, который навещал Карла.

– Черт. – Рэнсом перегибается через стол, в его глазах светится воодушевление. – Имя есть?

– Кажется, да. Дай мне секунду.

Виктор печатает быстрее, чем кто-либо на моей памяти. Он хмурится, и я не могу не наблюдать за его работой. Когда он, сидя за компьютером, погружается в работу целиком и полностью, что-то в выражении его лица меняется.

Никто не прерывает его во время этого процесса. И пока я с тревожным напряжением ожидаю его ответа, вторая половина моего сэндвича с арахисовым маслом покоится на тарелке нетронутой. Я так же, как и братья заинтересована в том, чтобы выяснить, кто этот таинственный человек.

– Так, – говорит Виктор спустя еще несколько мгновений. Он моргает, словно выходя из состояния информационной фуги, и встряхивает пальцами. – Вот черт.

– Что? – Мэлис делает нетерпеливый жест. – Что ты выяснил?

– Это не какой-то случайный парень, – тихо говорит Виктор, затем поворачивает свой ноутбук так, чтобы мы могли видеть фотографию мужчины на экране.

Я вздрагиваю при виде него. Он выглядит суровым и брутальным, как Мэлис, но почему-то страшнее. В нем есть что-то мрачное и жутковатое, даже в слегка размытой фотке на экране.

– Это Илья Петров, – сообщает нам Вик. – Брат Николая.

– Проклятье, – произносят одновременно Рэнсом и Мэлис.

Я смотрю на всех троих по очереди, но на самом деле мне и не требуются объяснения, почему этот вариант хуже, чем тот, другой, в котором этот мужчина просто вынюхивал что-то по поводу смерти Николая. Доказательство того, что братья готовы сделать друг для друга прямо передо мной. Они лгали, шантажировали и даже убивали друг для друга.

– Логично, что он хотел докопаться до сути, – говорит Рэнсом. – Наверное, взбесился из-за смерти Николая. Может, они были близки.

Мэлис пожимает плечами.

– Даже если нет, он не может просто так забыть о том, что кто-то убил его брата. Хочет отомстить, скорее всего. Или убедиться, что он не следующий.

– Теперь, когда мы знаем, кто он, я могу поработать над его поиском, – говорит Вик. – Если будем действовать быстро, то, надеюсь, сможем разобраться с ним до того, как он выяснит, кто убил его брата.

– Что еще мы о нем знаем? – спрашивает Мэлис. – Хоть что-то?

Виктор поднимает палец и снова разворачивает ноутбук. Он еще немного печатает, его глаза бегают туда-сюда, пока он просматривает сайт или базу данных.

– Он связан с русской мафией, – говорит он после нескольких секунд молчания. – Значит, либо бывший, либо действующий ее член. Больше о нем ничего не известно. Он почти такой же призрак, каким был Николай.

– Думаю, такой же опытный, – бормочет Мэлис. – Или близок к этому.

– Надо быть осторожными, – вставляет Рэнсом. – Если он по-прежнему пытается найти убийцу брата, у нас сейчас есть время, чтобы начать действовать. Он еще не знает, кто мы такие, и нам нужно этим воспользоваться. Действовать быстро.

У меня внутри все трепещет, когда я перевариваю его слова.

Действовать быстро.

Если они быстро отреагируют на эту новую информацию, то это значит, что все может скоро закончиться. Мне больше не нужно будет оставаться здесь с ними. Если они уберут брата Николая, я смогу спокойно вернуться домой.

Я хотела этого с той самой ночи, когда меня впервые привезли сюда. Перестать быть псевдопленницей, вернуться к своей обычной жизни и всему, что с ней связано. Эйприл перестала присылать мне сообщения о групповом проекте для занятий у профессора Уолша несколько дней назад, но я могла бы попытаться удвоить усилия и наверстать упущенное. Это будет сложно, но, поскольку мне больше не нужно работать допоздна, я справлюсь. Я сумею продержаться до конца этого семестра, а затем с головой уйду в следующий.

Все то, над чем я так усердно работала, по-прежнему на месте, и я могла бы снова сосредоточиться на этом, а не на всех тех нервирующих вещах, которые происходят вокруг братьев Ворониных.

Я должна быть этому рада. Этого ведь я и хотела с той ночи, как они вломились в ту дверь и застрелили Николая: просто вернуться к нормальной жизни.

Какая-то часть меня взволнована. Я уже думаю о будущем, о том, как скорректирую свой жизненный курс. Но другая часть менее счастлива. Эта часть чувствует себя странно… у нее, кажется, разбивается сердце оттого, что дни в этом доме скоро будут сочтены.

И мне совсем не хочется задумываться о том, почему я себя так чувствую.

38

Уиллоу

Вооружившись новой информацией, которую обнаружил Виктор, братья Воронины приступают к активным действиям.

Завтрак официально окончен. Виктор берет компьютер наверх и практически баррикадируется в своей комнате, чтобы заняться исследованиями, пытаясь узнать как можно больше об Илье Петрове.

У Мэлиса и Рэнсома нет таких ресурсов, как у него, или невротической склонности их использовать, поэтому они проводят разведку более традиционными способами, проверяя слухи и прибегая к нескольким услугам, чтобы узнать, смогут ли они раздобыть информацию об этом парне на улице, не привлекая к себе внимания.

Они тратят на это остаток дня, а я стараюсь держаться подальше, не желая вмешиваться в это дело и рисковать прервать кого-нибудь из них.

Как бы я ни переживала из-за того, что покидаю их и все это, возможно, скоро закончится, я знаю, что для ребят важно сделать это, и сделать правильно. Ведь если Илья придет за ними раньше, чем они смогут до него добраться, это может обернуться неприятностями. Их трое, и я уверена, они хорошо сражаются вместе… но все же.

Не хочу, чтобы кто-нибудь из них пострадал.

Я, со своей стороны, стараюсь не думать слишком много. Какое-то время я провожу в комнате Рэнсома, зависая в телефоне, затем разыскиваю свою одежду и другие вещи, которые раскиданы по всему помещению склада.

Позже днем я принимаю душ в их ванной, пробегаюсь пальцами по их вещам на полках, отмечая мелочи, которые выделяют каждого из них, будто пытаюсь сохранить воспоминания в памяти. Время с ними было хаотичным и странным, и я не могу отрицать – какая-то часть меня беспокоится, что когда я вернусь к своей обычной жизни, то вдруг осознаю, что все это был сон или типа того.

Раньше мне показалось бы благословением обнаружить, что это был какой-то ночной кошмар, от которого я смогла проснуться. Словно этих событий никогда и не было. Но теперь…

Теперь я думаю, что буду скучать по ним. Скучать по этому времени.

Я одета и, обсыхая после душа, сижу, скрестив ноги, на кровати Рэнсома, когда он просовывает голову в комнату. Сейчас уже ранний вечер, и мой желудок урчит, напоминая, что после сэндвича с бананом и арахисовым маслом я съела на обед только яблоко, так как не хотела беспокоить Мэлиса и Рэнсома, которые большую часть дня трудились на кухне.

Рэнсом улыбается, услышав урчание, и, приподняв бровь, бросает взгляд на мой живот.

– Эй, ты только глянь. Как раз вовремя, – говорит он. – Мы заказали кучу еды, чтобы отпраздновать.

– Что празднуем? – спрашиваю я, поднимаясь, чтобы последовать за ним вниз.

– Мы добыли имя и теперь разрабатываем план, как убрать Илью, – отвечает он. – Это достаточная причина.

Мы заходим на кухню, и от запаха еды живот урчит еще громче. На столешницах разложено огромное количество блюд, и по их разнообразным ароматам я догадываюсь, что они из моего любимого индийского ресторана: большое блюдо с самосой [2], контейнеры с тикка масалой [3], кормой [4] и курицей в масле, а также целая тарелка с чесночным нааном [5]. От одного взгляда на все это у меня слюнки текут, и я бросаю взгляд на Виктора, понимая, что, скорее всего, выбирал он.

Он единственный, кто знает обо мне все. Думаю, он видел, как я заказывала еду в этом заведении, когда наблюдал за мной по камерам. В последний раз я делала это в тот вечер, когда наконец решила начать тратить их деньги. Помню, как убеждала себя, что заслужила удовольствие после всего, через что эти люди заставили меня пройти.

Каким-то странным образом кажется уместным, что именно эта еда сейчас стоит на столе.

По какой-то причине меня даже не пугает и не злит мысль о том, что Виктор шпионил за мной, чтобы узнать, какую еду я люблю. Это почти… мило, в каком-то чудаковатом смысле.

Очень по-викторовски, если можно так сказать.

– Хватит пялиться, – ворчит Мэлис, отодвигая для меня стул. – Садись и ешь. А то остынет.

– Хорошо, – говорю я, улыбаясь и занимая свое место.

Виктор раздает тарелки, и мы накладываем на них еду – зачерпываем рис из большого контейнера в центре стола, затем добавляем разные виды карри и берем наан.

Все пахнет изумительно, и я с удовольствием набрасываюсь на еду, издавая тихие звуки наслаждения от пряного, пикантного вкуса.

Пока мы едим, я ловлю себя на том, что оглядываю стол, наблюдая за каждым из парней, непринужденно болтающих между собой. Я отчетливо представляю, как они втроем ели так раньше. Может, не эти блюда, конечно, а заказывали пиццу или что-то в этом роде, передавали коробку по кругу и наполняли тарелки.

Как единое целое.

Как семья.

Вик сказал, что лучше быть одному, чем с кем-то, кто может причинить тебе боль, и, услышав историю Мэлиса об их отце, я поняла почему. Но, по правде говоря, я не думаю, что ему когда-нибудь придется остаться одному – по крайней мере, до тех пор, пока двое парней, сидящих напротив него за столом, все еще живы. Они прикроют его спину, несмотря ни на что. Увы, немногим так везет.

Братья очень разные, но эти различия, кажется, только сближают их, а не отдаляют друг от друга.

Я наблюдаю, как Виктор аккуратно выкладывает на тарелку маленькие кучки карри, раскладывая их отдельно друг от друга и используя наан, чтобы не испачкать пальцы. Рэнсом просто наваливает еду, не обращая внимания, соприкасается ли корма с тикка масалой. У Мэлиса в руке самоса, и он макает ее в соус, который, как я знаю, безумно острый, затем откусывает кусочек и даже не морщится.

Рэнсом тянется за добавкой курицы в масле, и немного соуса попадает между его тарелкой и контейнером на столе.

– Обязательно так делать? – морщится Вик, прожевывая и проглатывая свой аккуратный кусочек.

– Ага. Еще как, – отвечает Рэнсом, но сам с улыбкой наводит порядок. – Ты же знаешь, я из нас самый неряшливый.

– Нет, это не так, – возражает Вик. – Мэлис – самый неряшливый.

– Отвали, – ворчит Мэлис, но в его голосе нет злобы.

– А ты знаешь, так и есть. Он тот еще неряха, – говорит Рэнсом, глядя на меня, и в его голубых, как океан, глазах пляшет веселье. – Когда мы росли, у нас дома висела его фотография. Это была любимая фотография мамы.

– Заткнись на хрен, Рэнсом.

Но, конечно, Рэнсом ни хрена не затыкается. Он просто невинно улыбается своему брату.

– На той фотографии он весь в пудинге. Как будто он просто сунул руки в миску и решил размазать его по щекам.

Рэнсом визуализирует это движение, опуская руки в невидимую миску с пудингом, а затем вытирает ими лицо.

Я не могу сдержать смех, вырывающийся из груди. Трудно соотнести это с нынешним образом Мэлиса, и я могу только представить, каким милым он, должно быть, был тогда.

Даже Вик слегка улыбается, чуть-чуть приподнимая уголки рта.

– Тогда ему очень нравился пудинг, – тихо говорит он, глядя на меня.

– И что? Эта хрень вкусной была, вот и все, – пожимает плечами Мэлис. – Но раз уж мы тут всякое постыдное дерьмо перебираем, то спроси Рэнсома о его первом свидании.

Радостное выражение на лице Рэнсома немного увядает, и он качает головой.

– Не-а. Об этом нам говорить не обязательно.

– А я вот думаю, что обязательно, – возражает Мэлис, резко ухмыляясь. – Ты же хотел покопаться в прошлом. Вик, окажи мне честь.

Я почти ожидаю, что Виктор откажется, но вместо этого он сразу вступает в разговор.

– Рэнсому было двенадцать, – начинает он.

– Тринадцать! – перебивает Рэнсом.

Виктор бросает на него быстрый взгляд.

– Рэнсому было двенадцать, – повторяет он, и я определенно верю, что из них двоих Виктор лучше помнит точный возраст. – И он влюбился. Ее звали Никкола, и «волосы ее были как атласная наволочка».

– Иисусе, – стонет Рэнсом. – Стоит провести одно сравнение, и оно преследует тебя всю твою гребаную жизнь. – Он вскидывает руки, словно защищаясь. – Это была самая мягкая вещь в нашем доме, понимаешь? Я понятия не имел, с чем еще сравнить.

Я смеюсь и протягиваю руку, похлопывая его по плечу.

– Очень поэтично.

Вик рассказывает остальную часть истории, как Рэнсом пригласил эту девочку пойти с ним в кино, но не подумал о транспорте, поэтому в итоге они прошли четыре мили под дождем и полностью пропустили фильм.

– Ее отец забрал ее из кинотеатра, а Рэнсома оставил там, – заканчивает он.

После еще нескольких историй с едой почти покончено, все сыты и довольны.

Рэнсом достает виски, и мы передаем его по кругу, продолжая болтать. Напиток обжигает, и от нескольких глотков у меня слегка кружится голова, но в то же время это приятно.

Я никогда раньше не делала ничего подобного – не сидела просто так, не рассказывала байки и не пила. Самым близким к этому событию была вечеринка братства, и мне даже не хочется думать о том, чем она для меня закончилась.

После полноценной уборки – к большому удовольствию Вика, – мы покидаем кухню и устраиваемся в гостиной. Виски у нас с собой, и мы продолжаем передавать его по кругу, пьем прямо из бутылки. Даже Виктор делает пару глотков, хотя перед каждым нервно протирает горлышко и морщится.

С каждым глотком мне становится немного теплее, я ощущаю себя более расслабленной. Чувствую, что захмелела, хотя это не только из-за алкоголя. Это из-за атмосферы в комнате. Из-за того, как Рэнсом наклоняется чуть ближе, чем нужно, когда протягивает мне бутылку, – его пальцы касаются моих, и по моей руке пробегают искры. Из-за того, как низко звучит голос Мэлиса, когда он говорит и когда смеется. Из-за того, как Виктор наблюдает за мной, поглядывая в мою сторону всякий раз, когда я подношу бутылку к губам, упиваясь этим зрелищем точно так же, как я упиваюсь виски.

Когда парни, наконец, перестают рассказывать друг о друге постыдные истории, разговор заходит о татуировках.

– Помнишь первую татушку Мэлиса? – спрашивает Рэнсом.

– Те отвратительные потыкушки, который он делал у себя в спальне? – фыркает Вик. – Как такое забыть? Мы были уверены, что у него будет инфекция. Тату была красной и уродливой несколько дней подряд, и только потом, наконец, начала заживать.

Мэлис хмыкает.

– Все было не так уж плохо. Я тогда просто криворукий был в этом плане. Но все в итоге вышло как надо.

– И ты стал лучше, – говорю я прежде, чем успеваю одуматься.

Они все поворачиваются, смотрят на меня, и я слегка краснею, но не знаю, от смущения это или от выпивки. В любом случае, я права. Помню, как Мэлис работал на днях над своей татуировкой, какой твердой была его рука и как он даже ни разу не вздрогнул от боли.

– Да, – наконец соглашается он. – Стал.

– Теперь он, твою мать, весь в них, – говорит Рэнсом. – Я имею в виду, у нас у всех они есть, но не как у Мэла.

Я уже видела Мэлиса обнаженным раньше и помню татуировки, покрывавшие его руки и спину, грудь и ноги. С тех пор я видела также кое-какие из татушек Рэнсома, но у Виктора – ничего.

– Сколько татуировок у каждого из вас? – спрашиваю я, выпрямляясь на стуле.

Рэнсом встает и снимает рубашку, улыбаясь мне при этом. Я и раньше видела его топлесс, так как мы живем в одной комнате, но я в полной мере наслаждаюсь тем фактом, что теперь мне позволено открыто изучать его. Я наклоняюсь вперед, чтобы лучше рассмотреть.

Все его татуировки черные, за исключением одной на внутренней стороне руки, выполненной в зеленых и белых тонах. Это цветок, и когда я приглядываюсь, то понимаю, что это какая-то разновидность лилии. Стебель цветка обвивается вокруг его руки, спускается к запястью, опоясывая его. Я замечаю шипы, которые не касаются самого цветка, отчего он кажется нетронутым, почти девственно чистым.

– Любимый цветок нашей мамы, – объясняет он мягким голосом.

Сердце сжимается от любви и боли в его голосе, и я встаю со стула, чтобы подойти к нему поближе.

Остальные его татуировки не такие значимые и не такие большие. Как и у Мэлиса, у Рэнсома есть и такие, которые представляют собой просто линии и узоры, выполненные черными чернилами, – они опутывают другой его бицепс и предплечье. Более крупный фрагмент покрывает спину и выглядит как изогнутые ветви дерева, в которые вплетены цветы. Красивые, похожие на резкие черные линии. Я протягиваю руку, нежно проводя по ним пальцами. Рэнсом вздрагивает, и когда смотрит на меня, его сине-зеленые глаза будто бы горят.

– Что ты об этом думаешь, ангел?

– Они прекрасны, – шепчу я.

Его губы искривляет улыбка, придавая ему мальчишеский и даже немного застенчивый вид.

– Спасибо. Я рад, что они тебе нравятся.

– Твоя очередь, Мэлис, – говорит Виктор.

Мэлис встает следующим и снимает с себя футболку. Я втягиваю воздух, и, хотя мне уже довелось видеть его обнаженным, этот раз кажется… другим. Тогда мы оба были другими, и ситуация была другой. Тогда он обнажился для какой-то другой женщины, а теперь для меня.

Глупо, ведь он снимает футболку только для того, чтобы показать мне свои татуировки, но я все равно не могу отделаться от этой мысли.

Вся верхняя часть тела Мэлиса испещрена чернилами. Я уже знаю, что одну из татуировок он сделал в честь их матери – ее имя и дату смерти на руке, – но остальные еще более загадочны.

Я смотрю на ту, над которой он работал, когда я нашла его в той коморке на днях, и замечаю, что на самом деле это не какой-то случайный рисунок. Эти изображения и формы, завитки и линии, представляют собой какой-то почти организованный хаос, который, похоже, весьма соответствует тому, каким Мэлис является большую часть времени. Линии четкие и острые, но в них есть и несколько нежных изгибов, – крошечные исключения, рассеивающие тьму.

Интересно наблюдать за ростом его способностей как художника: от более старых и грубых работ, немного или даже сильно поблекших с возрастом, в зависимости от их качества, до более новых, которые выглядят четче. Некоторые из татуировок спускаются вниз, скользят по его бедрам и передней части живота, исчезая за поясом брюк, и мое лицо слегка краснеет, когда я вспоминаю, что его член тоже покрыт татуировками, если не ошибаюсь.

– Их так много, – наконец выдыхаю я, но не протягиваю руку, чтобы дотронуться до Мэлиса, как было с Рэнсомом.

– Мне нравятся татуировки, – просто говорит он, пожимая мускулистым плечом.

Это вызывает у меня улыбку.

– Я понимаю почему. Они тебе вроде как идут.

Не знаю, как описать, но что-то в этих рисунках просто гармонирует со всей его… ну, в общем, с ним.

Мэлис ловит мой взгляд, и в этот момент он совсем не выглядит по-мальчишески, как Рэнсом. В его серых глазах мелькает нечто горячее и собственническое, словно мое одобрение что-то для него значит. Затем он отводит взгляд от меня и, подняв подбородок, смотрит на Виктора.

– Теперь ты.

Я почти ожидаю, что Виктор откажется, хотя именно он предложил Мэлису показать татуировки. Но, к моему удивлению, он встает и снимает футболку. В отличие Мэлиса и Рэнсома, которые просто сняли свои и бросили на диван, он делает это с гораздо большей аккуратностью: одной рукой стаскивает свою темную «Хенли [6]», а затем складывает ее и кладет на диван.

Когда он выпрямляется, я ловлю себя на том, что смотрю на него с изумлением.

Я всегда видела его только полностью одетым, и теперь, когда, наконец, смотрю на него без рубашки, меня поражает, какой он накачанный. Конечно, это и близко не похоже на гору устрашающих мышц Мэлиса, но Вик гораздо более мускулистый, чем я ожидала. Пусть он все время торчит за компьютером, он явно не слабак. Становится очевидно, что, когда дело доходит до рукопашной, Виктор определенно может за себя постоять.

В голове вспыхивает воспоминание о том, как он расправился с Карлом в моей квартире. Я своими глазами видела, какой смертоносной может быть его безжалостная, почти роботизированная точность в сочетании с физической силой.

Почти неосознанно подхожу ближе к Виктору, любопытство сжигает меня изнутри. Замечаю несколько новых татуировок, но многие из них выглядят старыми и очень грубыми. Они совершенно другого стиля, чем те, новые, и я склоняю голову набок, переводя взгляд с него на Мэлиса и сравнивая их.

– Это ведь не Мэлис сделал? – наконец говорю я. – Верно?

– Нет, – признается Вик. – Не он.

Я протягиваю руку, словно собираюсь дотронуться до одной из старых татуировок, но затем останавливаюсь, так и не дотянувшись до его плеча. Вик никогда не прикасался ко мне, а я никогда не прикасалась к нему. Не знаю даже, целенаправленно он так поступал или это чистое совпадение, но отчетливо осознаю, что эту черту мы пока не переходили. Поэтому, вместо того чтобы дотронуться до выцветших чернил пальцами, я просто смотрю.

Тату выглядит как почти исчезнувший синяк, темный, пятнистый, хотя раньше, наверное, была крестом или каким-то другим символом. Это определенно сделал любитель, а не профессиональный татуировщик.

– Ты сам их сделал? – тихо спрашиваю я, поднимая голову, чтобы посмотреть на Вика.

Он секунду смотрит на меня, затем качает головой.

– Отец, – говорит он. – Давным-давно.

В его голосе нет эмоций, но я все равно чувствую тяжесть в его словах. Все, что связано с их отцом, пропитано болью и насилием.

Мэлис рассказал мне, что их отец пытался сделать из Виктора идеального воина – своего заместителя – и что он, по сути, пытал его, чтобы сделать достаточно сильным для этой роли. В этой истории наверняка есть нечто большее, о чем мне, скорее всего, мог бы поведать сам Виктор. Только он смог бы рассказать, что пережил в руках своего отца.

Хотя я не уверена, что он когда-нибудь сможет это сделать.

Единственное, что я получила от него, – это смутное ощущение, что кто-то, кого он любил, причинил ему боль. И теперь мне интересно, что символизируют эти татуировки. Их нанесли, чтобы нанести еще больше вреда? В качестве клейма, чтобы Вик не мог забыть, кому принадлежит и на кого должен работать?

Не знаю, но я вдруг осознаю, что ненавижу их отца, человека, которого никогда не встречала, а еще безумно рада, что братья прикончили его. Мэлис был прав. Он действительно это заслужил.

– Мне очень жаль, – шепчу я, не сводя с Виктора пристального взгляда.

Я не уверена, известно ли ему о том, что рассказал мне Мэлис, и мне почти стыдно, что я знаю о нем то, о чем он сам мне не рассказывал, но потом вдруг вспоминаю, что Вик знает обо мне почти все, а я с ним тоже ничем не делилась. Так что, возможно, это все не важно.

Он кивает и отводит от меня взгляд, выражение его лица непроницаемо.

– Отец оставил на нас свой след во многих отношениях, – говорит Рэнсом, нарушая тяжелое молчание. – Может, именно поэтому мы все сделали татуировки в честь мамы. Чтобы убедиться, что она тоже оставила свой след.

Он опускает взгляд на цветок у себя на руке, и я улыбаюсь. Очевидно, что она оставила след в их жизни: они так яростно хотели отомстить за ее смерть, а Мэлис был готов сесть в тюрьму за убийство их отца, лишь бы быть уверенным, что ей больше не придется иметь с ним дело.

– Когда ты начал делать татуировки? – спрашиваю я, откидываясь на спинку дивана и поглядывая на Мэлиса.

– Когда попал в тюрьму, если по-серьезке, – отвечает он. – В детстве я страдал фигней, как и многие другие ровесники, но тогда все было иначе. Большинство из этих, – он поднимает ту руку, на которой нет постоянно дорабатываемой татуировки, – я набил, когда сидел. Какие-то от сокамерников, какие-то сам.

– Как насчет тебя? – Рэнсом выгибает бровь, глядя на меня. – У тебя есть какие-нибудь татушки, которые ты нам не показываешь?

Я бросаю взгляд на Виктора, поскольку знаю, что он уже видел меня обнаженной по своим камерам, расставленным у меня в квартире. Черт, да и Рэнсом тоже уже достаточно насмотрелся на меня, чтобы понимать – мне скрывать нечего. И Мэлис тоже. У меня есть только шрамы, но они не то же самое, что татуировки этих парней.

– Нет. – Я качаю головой. – Ты же знаешь, что нет. Я никогда раньше не задумывалась о том, чтобы ими обзавестись. И даже если бы решила, что они мне нужны, то вряд ли бы осмелилась их набить.

Мэлис издает глубокое ворчание, и когда я перевожу на него взгляд, то вижу, как в его грозных глазах что-то сверкает. Не говоря ни слова, он выходит из комнаты, направляясь к гаражу. Когда он возвращается, у него в руках тату-пистолет и все необходимое оборудование.

Мои глаза расширяются, сердце начинает бешено колотиться.

– Для чего это?

Мэлис пересекает гостиную и останавливается перед диваном, на котором я сижу. Он берет меня грубыми пальцами за подбородок, приподнимая лицо так, чтобы я смотрела прямо на него. В его глазах появляется мрачный взгляд, собственнический, властный и голодный.

– Я хочу отметить тебя, – говорит он тихим голосом. – Сделать тебе татуировку.

Желудок делает сальто.

Я не шутила, когда говорила, что не считаю себя достаточно храброй для подобных вещей. Хорошая девочка, которой я так долго пыталась быть, сказала бы «нет». У нее не хватило бы смелости сделать татуировку, не говоря уже о том, чтобы попросить об этом кого-то вроде Мэлиса.

Но… Я не хочу отказываться.

Я хочу согласиться на предложение. Хочу, чтобы он отметил меня, хочу почувствовать боль и силу этого момента.

Та же мысль, что весь день крутилась у меня в голове, проносится в ней и сейчас. Скоро все это закончится. Я вернусь к своей жизни, а они – к своей. Так что пока, только сегодня, я могу побыть более смелой, чем обычно. Могу позволить себе это маленькое напоминание о них.

Я делаю вдох, выдох, затем киваю.

– Ладно.

Голод в глазах Мэлиса разгорается еще ярче, а голос становится почти рычащим, когда он произносит:

– Снимай рубашку.

Я чувствую, как Рэнсом и Виктор наблюдают за тем, как я стягиваю через голову свою рубашку с длинными рукавами. Во взглядах чувствуется голод, от их пристального внимания у меня мурашки бегут по коже.

Шрамы выставлены напоказ – все это безобразие, – но по какой-то причине желание скрыть их не так сильно, как обычно. Никто из парней, кажется, не обращает на них внимания, и когда Мэлис пробегает взглядом по моему телу, он не отворачивается от их вида и не морщится.

Опустившись передо мной на колени, он расстегивает бретельки моего лифчика. По коже несутся мурашки, когда кончики его пальцев касаются моих плеч, а затем он протягивает руку и умело расстегивает крючки на спине.

У меня перехватывает дыхание, соски твердеют. Мэлис спускает бретельки вниз по моим рукам и отбрасывает лифчик в сторону. Я полностью обнажена до пояса, мне больше нечем прикрыться. Теперь они видят меня. Я остро осознаю этот факт, когда взгляд Мэлиса скользит по моему телу. В его глазах – огонь, но еще и какая-то задумчивость, словно он художник, рассматривающий свое полотно.

– Где ты хочешь ее набить? – спрашиваю я, чувствуя, как во мне нарастает предвкушение.

Я ожидаю, что он скажет «на руке» или что-то в этом роде. Может, на той, что не так сильно покрыта шрамами, как другая. Но вместо этого он поднимает тату-пистолет и подносит его прямо к моей груди. Когда Мэлис включает его, с губ срывается тихий вздох. Монотонное жужжание наполняет уши и заставляет пульс учащаться.

Тяжелый стук моего сердца будто бы служит для него маяком, поскольку он направляет тату-пистолет на мою левую грудь, прямо над сердцем, и начинает работать.

– О…

Слово слетает с губ тихим шипением, мышцы напрягаются.

Это больно, но не так, как я ожидала. Ощущения одновременно и лучше, и хуже, чем я себе представляла. Мне казалось, это будет острая, режущая боль, ведь в мою плоть снова и снова втыкают иглу. Но это больше похоже на долгий, ноющий ожог, как от миллиона маленьких пчелиных укусов.

Я вцепляюсь в диванные подушки, напоминая себе, что нужно дышать, пытаясь переждать боль, пока та пронзает меня насквозь.

Мэлис ненадолго отводит пистолет в сторону, вытирая тряпкой излишки чернил, а я тяжело дышу через нос, сильно прикусывая губу. Но это лишь небольшая передышка, и когда он возвращается к работе, боль вспыхивает снова.

Соседняя подушка сдвигается, и я оглядываюсь, видя, как Рэнсом устраивается рядом со мной.

– Первый раз всегда самый трудный, – говорит он, мягко улыбаясь. – Я помогу тебе пройти через это.

Я почти ожидаю, что он возьмет меня за руку или типа того, но вместо этого он тянется к моим штанам, расстегивает ширинку и запускает в них руку. Когда его рука проникает в трусики, я задыхаюсь совсем по другой причине, а первое же прикосновение его пальцев к клитору заставляет меня подпрыгнуть.

Мэлис недовольно хмыкает, не отрывая взгляда от работы, и я изо всех сил стараюсь не ерзать.

– Извини, – выдыхаю я, и это уже звучит как мольба.

Рэнсом медленно водит кругами по клитору, и чем больше он прикасается ко мне, тем влажнее я становлюсь. Удовольствие нарастает одновременно с болью – очень любопытное сочетание. Оба по-своему жгучие, и слишком сильные, чтобы их игнорировать. Пальцы Рэнсома играют на мне, словно на скрипке, или будто я – деталь машины, в которой он так хорошо разбирается. Он продолжает поглаживать меня, надавливая на клитор и чередуя быстрые движения с медленными, которые сводят меня с ума.

Боль и удовольствие смешиваются, размывая границы до тех пор, пока я больше не могу их различать. То, что делает Рэнсом, и боль, которую причиняет Мэлис своим татуировочным пистолетом, гонгом отдаются у меня в голове, и я ловлю себя на том, что тихо постанываю, раздвигая ноги шире.

Мне это нравится.

Нравится ощущение.

Кажется, будто каждая частичка меня в этот момент жива. Прошло так много времени с тех пор, как я чувствовала себя подобным образом. Я даже не уверена, что вообще когда-либо такое испытывала.

Виктор смотрит на меня. Я понимаю, что он наблюдает с присущей ему тщательностью. Он видит все, документирует для последующего использования, и мне интересно, сохранит ли он в памяти это мгновение? Воспроизведет ли позже в своей голове?

Наверное, зрелище захватывающее. Я обнажена до пояса, сиськи выставлены на всеобщее обозрение. Мэлис стоит на коленях между моих раздвинутых ног и делает мне татуировку, а рука Рэнсома непристойно засунута мне в штаны.

Ловкие пальцы Рэнсома продолжают ласкать меня, и я едва подавляю дрожь, когда острая волна удовольствия пронзает меня насквозь. Я прерывисто дышу и тихо всхлипываю, по мере того как приближаюсь к пику.

Я пытаюсь оставаться неподвижной, пытаюсь не дергаться и не вздрагивать от того, что делает со мной Рэнсом, но это оказывается слишком сложно. Бедра приподнимаются, и Мэлис на секунду отводит пистолет от моей кожи, чтобы посмотреть на нас обоих.

– Ты заставляешь ее слишком много ерзать, – говорит он. – Я почти закончил.

– Мне так жаль, – отвечает Рэнсом, но нет, ему не жаль.

– Я помогу. – Вик поднимается со своего места, подходит к нам и садится на диван с другой стороны от меня.

У меня перехватывает дыхание, когда он кладет на меня руки. Одной неожиданно сильно сжимает мое бедро, а другой стискивает плечо, прижимая мою спину к спинке дивана.

Он не прикасается ко мне так, как Рэнсом, но это первый раз, когда он вообще прикасается ко мне, и этого достаточно, чтобы мой пульс взлетел до небес.

Пока Рэнсом ублажает меня рукой, а Виктор удерживает на месте, мне есть на чем сосредоточиться, помимо болезненных уколов тату-пистолета. Нервные окончания, о существовании которых я даже не подозревала, оживают, и я чувствую, словно вот-вот выскочу из кожи от переполняющего меня чувства. Как будто мое тело недостаточно велико, чтобы вместить все то, что я чувствую.

Это продолжается несколько минут. Острая боль смешивается с медленным нарастанием удовольствия, и я чувствую, что могла бы просто улететь, если бы не руки Виктора, удерживающие меня на месте.

Я понимаю, что сейчас кончу. Собираюсь сделать это прямо здесь, на диване, в окружении всех трех братьев. Ощущения внутри меня нарастают до крещендо, подталкивая все ближе и ближе к головокружительной вершине.

– Почти готово.

Глаза Мэлиса сужаются, когда он наносит несколько завершающих штрихов на татуировку, пробегаясь по линиям и убеждаясь, что они идеальны. Боль от того, что пистолет проходится по и без того чувствительным участкам, заставляет меня тихо поскуливать, а клитор пульсировать в ответ.

– Ты такая молодец, – шепчет Рэнсом мне на ухо, согревая своим дыханием. – Уже близко.

– Да, – выдыхаю я. – Я так…

Мэлис убирает пистолет и выключает его, закончив с татуировкой, и именно в этот момент мой оргазм наконец достигает пика. Отсутствие боли делает удовольствие внутри меня еще сильнее, и я сильно кончаю, извиваясь в объятиях Вика, когда наслаждение обрушивается на меня, словно товарный поезд.

Кажется, это продолжается целую вечность, волна кайфа одна за другой захлестывают меня с головой, удерживая в своих тисках, пока не выжимают все до последней капли.

Когда оргазм наконец заканчивается, я, тяжело дыша, немного обмякаю на диване. Виктор отпускает меня и возвращается к своему креслу, а Мэлис поднимается на ноги и отступает назад.

Они все смотрят на меня, оценивая мое выражение лица, а Рэнсом улыбается.

– Срань господня. Это было охрененно, – говорит он. Его пальцы все еще у меня в штанах, и он несколько раз дразняще поглаживает клитор, заставляя меня снова задрожать.

Я такая чувствительная, каждая клеточка моего тела все еще гудит и полна ощущений.

Все еще пытаясь отдышаться, я опускаю взгляд на грудь, стараясь разглядеть татуировку, которую сделал мне Мэлис. Она маленькая, стильная, с цифрами 2 и 4, переплетенными между собой. Выполнена в фирменном стиле Мэлиса – красивая, но хаотичная. Не знаю, что заставило его выбрать этот дизайн, но мне нравится.

Когда я поднимаю взгляд, то замечаю, что он смотрит прямо на меня.

– Что это значит? – спрашиваю.

Он просто продолжает смотреть на меня сверху вниз с непроницаемой улыбкой на лице.

– Это значит, что теперь у тебя есть татуировка, – говорит он. – Совсем как у нас.

Прежде чем я успеваю закатить глаза и потребовать от него более четкого ответа, Рэнсом вытаскивает руку из моих штанов, скользя пальцами по клитору в попытке подразнить меня напоследок.

Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Его пальцы влажные от моих соков, а глаза искрятся теплом и весельем, когда он протягивает их мне.

– Мы поужинали, но без десерта, – бормочет он. – Ты такая сладкая, прелестная девочка. Попробуй себя на вкус и убедись, насколько ты охрененно вкусная.

Сердце замирает, когда он подносит их к моему рту, и я приоткрываю губы, позволяя ему провести двумя пальцами по моему языку. Сладкий привкус моего собственного возбуждения разливается во рту, и я тихонько всхлипываю, облизывая его пальцы так, как делал это он недавно. Делая это, я не отвожу от него взгляда, и, пока он наблюдает за мной, его сине-зеленые глаза сверкают, точно залитый солнцем океан. Вынув в итоге пальцы из моего рта, Рэнсом целует меня, переплетая свой язык с моим, словно пытаясь ощутить вкус всего, что я только что проглотила.

От этого у меня перехватывает дыхание. Я чувствую себя ошалевшей в лучшем смысле этого слова, поэтому хватаюсь за его футболку одной рукой, чтобы не рухнуть с дивана. Рэнсом разрывает поцелуй и поднимает мой подбородок, чтобы я на него взглянула. Он смотрит пристально, серьезно.

– Эй, ангел. Помнишь тот сон, который ты о нас видела? – бормочет он.

Внутри все трепещет. Он говорит тихо, но, кажется, заполняет своим шепотом все пространство комнаты, заставляя меня еще острее осознавать, что Мэлис и Виктор здесь, наблюдают за мной. Наблюдают за нами. Но я все равно киваю.

– Да.

Ответная улыбка Рэнсома – словно грех во плоти.

– Расскажи нам, что тебе снилось.

39

Уиллоу

Желудок от волнения сжимается, удивление захлестывает с головой. Слова Рэнсома эхом отдаются в голове.

Расскажи нам, что тебе снилось.

Воспоминание о том эротическом сне, в котором я видела всю троицу, все еще свежо в памяти, и меня поражает, насколько эта ситуация с ним схожа. Рэнсом трогал меня, заставляя кончить, а Мэлис и Виктор наблюдали голодными, немигающими взглядами.

Клитор пульсирует, когда я думаю об этом – и о сне, и о том, что Рэнсом сделал со мной утром, когда я только проснулась. Произносить подобное вслух неловко и неправильно, но когда этот великолепный мужчина встает передо мной и выжидающе смотрит, я ловлю себя на мысли, что хочу дать ему то, о чем он просит. Тело и разум гудят от выпитого спиртного, эндорфинов от получения татуировки и оргазма, и это заставляет меня почувствовать себя храбрее, чем когда-либо в жизни.

Я уже сделала столько всего, о чем старая Уиллоу никогда бы и не подумала. Что мне мешает сделать и это тоже?

Только однажды.

Возможно, скоро все это закончится.

Я облизываю губы и киваю. Во рту внезапно пересыхает. Все трое братьев пристально смотрят на меня, ожидая. Мне требуется несколько попыток, чтобы обрести дар речи, и когда получается, голос звучит мягко и робко.

– Я… спала. Не только в реальной жизни, но и во сне тоже, – начинаю я. – В постели Рэнсома. И он был… там, со мной. Целовал меня. Я чувствовала на себе его губы, он покрывал поцелуями мою шею сзади, спускался к плечам. Как будто его рот был повсюду.

Мэлис издает горловой звук, и это крошечное напоминание о том, что они с Виктором здесь, сидят в креслах, придвинутых к дивану, на котором устроились мы с Рэнсомом, заставляет бабочек у меня в животе порхать.

– Потом он… перевернул меня на живот, – продолжаю я. – И я помню, как подумала о том, что он намного крупнее меня. О том, как он прижимает меня к матрасу.

– Тебе понравилось? – спрашивает Рэнсом.

Кожа, кажется, вот-вот вспыхнет от жара румянца, но я киваю. По какой-то причине мне действительно понравилось. Я чувствовала себя беспомощной и крошечной, но от того, что он полностью завладел мною, я стала еще более влажной.

– Потом он – то есть, ты – начал прикасаться ко мне. Я раздвинула ноги, и ты дотронулся до… – Я замолкаю, лицо пылает. – Дотронулся до меня.

– Где он тебя трогал? – спрашивает Мэлис хриплым голосом.

– Между ног, – отвечаю я едва слышным шепотом, потому что смущение и нервы берут верх.

– Через одежду?

Я качаю головой.

Рэнсом, сидящий рядом со мной на диване, улыбается, проводя пальцами по линии моего подбородка.

– Нам нужны подробности, ангел. Все до единой. Где я тебя трогал?

Язык немеет при мысли о том, чтобы использовать слова, которые, я знаю, они хотят услышать. Описать детали, о которых они просят. Конечно, я и раньше слышала эти слова. Черт, да я выросла, слушая, как клиенты непристойно разговаривали с мамой о таких вещах, а также слышала множество грязных выкриков в «Сапфире», пока клиенты наблюдали за танцовщицами. Но я никогда просто так… не произносила подобных слов сама.

– Ты трогал мой… мой клитор, – говорю я Рэнсому, встречаясь с ним глазами. – А потом, эм, ты засунул в меня свои пальцы.

– Засунул куда? – подсказывает Мэлис.

Я бросаю на него изумленный взгляд, но он не отступает. Он удобно устроился в мягком кресле, слегка раздвинув ноги, и на его брюках отчетливо проступает выпуклость. Я свирепо смотрю на него, но он просто складывает руки на груди и смотрит прямо на меня с вызывающим выражением на лице.

– Он запихивал их тебе в рот? – спрашивает Вик, удивляя меня тем, что вообще заговорил вслух. Вопрос звучит нейтрально и буднично, хотя я знаю, что он делает.

– Нет, – отвечаю я. – Ты знаешь, что я имею в виду.

– Откуда нам знать, если ты не говоришь? – усмехается Рэнсом, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в шею. – Давай, малышка. Все в порядке. Ты можешь это сказать.

Я делаю глубокий вдох и снова выдыхаю, позволяя прикосновению его губ успокоить мои нервы и разогнать жар в животе, который побуждает меня двигаться вперед.

– Он просунул пальцы в мою…

Я едва успеваю произнести только первый слог, как мое лицо снова вспыхивает.

Губы Мэлиса изгибаются в львиной улыбке, и он наклоняется вперед.

– В твою киску? Это ты так боишься произнести?

– Я не боюсь! – выпаливаю я, защищаясь.

– Тогда скажи, – возражает он. – Скажи это слово, солнышко. Киска.

Я с трудом сглатываю, но что-то в его взгляде заставляет меня принять вызов. Заставляет захотеть доказать, что он ошибается, если считает меня слишком хрупкой, слишком целомудренной. Поэтому я выдерживаю его взгляд, расправляю плечи и твердо произношу:

– Киска. – Я немного растягиваю слово, делая ударение на каждом слоге. – Он засунул пальцы в мою киску.

Мэлис ухмыляется, и его суровые черты лица преображает выражение, похожее на гордость. Он откидывается на спинку кресла и кивает.

– Так-то лучше.

Как будто преодоление этого барьера сделало ситуацию легче. Я делаю еще один глубокий вдох и возвращаюсь ко сну, представляя его в своем воображении. Жар разливается по венам, а веки слегка опускаются. Я плаваю в воспоминаниях.

– Рэнсом трахал меня пальцами. Не нежно, но и не жестко. Он доводил меня до оргазма, и к тому моменту, как он закончил, я так… Я так сильно хотела его.

– Он заставил тебя кончить? – спрашивает Вик, и его низкий голос вторгается в мои мысли.

– Нет. Хотя я была близка к этому. Но потом он остановился и отстранился, и я помню, что хотела, чтобы он вернулся. Чтобы закончил начатое. Он сорвал с меня оставшуюся одежду и перевернул на спину. Его руки были такими грубыми, он раздвинул мне ноги, подготавливая для себя. А потом…

Мое лицо просто полыхает, но этот подробный рассказ вызывает во мне возбуждение.

– А потом я поняла, что мы не одни. Я подняла глаза и увидела вас двоих. – Я перевожу взгляд с Мэлиса на Виктора. – Вы просто наблюдали, ничего не говоря. Не прикасаясь ко мне.

– А ты бы хотела, чтобы это случилось? – спрашивает Мэлис с блестящими от похоти глазами.

Бедра сжимаются, и все, что я могу сделать, это кивнуть.

Чем больше я говорю, тем больше возбуждаюсь. Я чувствую, как тело пульсирует, киска жаждет чего-то, чему я даже не могу дать названия, и не важно, что я уже кончила сегодня так сильно, что это было больше похоже на выход из тела.

Но, по крайней мере, я в этом не одна. На всех братьев эта история, похоже, произвела такое же впечатление. У них у всех стояк, это совершенно очевидно, и подобное знание заставляет меня возбуждаться еще сильнее.

Это из-за меня.

Их члены затвердели из-за моего рассказа.

От мыслей обо мне.

– Рэнсом трахал меня, – говорю я, и голос становится тверже по мере того, как я продолжаю. Чем больше я возбуждаюсь, тем меньше испытываю смущения, словно оно сгорает от жара моего желания. – Это было так приятно. Он продолжал, а вы двое смотрели, и это только усугубляло ситуацию. Я чувствовала на себе ваши взгляды, чувствовала, как вы наблюдаете за мной, совсем как сейчас. Мне казалось неправильным, что вы нас видите, но от этого почему-то становилось еще лучше. Я будто хотела, чтобы вы это увидели, хотя и не должны были. Мне было так хорошо, и как раз когда я была готова кончить, меня выдернуло из сна.

Когда я заканчиваю говорить, в гостиной воцаряется такая тишина, что я слышу гудок машины в нескольких кварталах отсюда. Мэлис и Рэнсом трогают себя через штаны, и, хотя Виктор лучше собой владеет, я вижу в выражении его лица что-то очень похожее на желание.

Тишина затягивается на несколько долгих мгновений, и напряжение в воздухе становится почти непереносимым. Кажется, будто мои слова все еще висят между нами. Я не двигаюсь, едва дышу, ожидая, что же произойдет.

Наконец, Мэлис снимает напряжение, нарушая тишину.

Он сидит в большом кресле напротив дивана, выглядит почти как король на троне, и вздергивает подбородок.

– Иди сюда.

Тон не такой резкий, как обычно, но все равно это приказ, и мое тело начинает двигаться еще до того, как я осознаю, что велю своим конечностям подчиниться ему.

Я встаю с дивана и делаю шаг к нему, но Мэлис качает головой. Его глаза, похожие на грозовые тучи, сверкают.

– Нет, – говорит он тихим голосом. – Ползи ко мне.

Желудок сжимается, а сердце замирает. Все мое тело инстинктивно реагирует на его слова. Я замираю на месте, не зная, как ответить. Я смущена этим приказом, и, наверное, мне следовало бы разозлиться. Я не собака, чтобы он приказывал мне ползать перед ним на четвереньках.

Но в то же время я не могу отрицать, что меня это заводит. Киска сжимается, влага просачивается в мои и без того влажные трусики, клитор сильно пульсирует, а по конечностям пробегает волна жара.

Чем грязнее ведут себя эти парни, тем больше мне это нравится, и я не понимаю, почему.

Мэлис просто ждет, проявляя больше терпения, чем я от него ожидала. Воздух в пространстве между всеми нами потрескивает от энергии, похожей на ту, что я однажды почувствовала, когда подошла слишком близко к оборванной линии электропередачи. Однако у меня возникает ощущение, что, если я скажу «нет», он не станет меня принуждать. Но еще мое «нет» заставит все это прекратиться. Мой отказ положит конец этому странному напряженному моменту между нами.

А этого мне не хочется.

Поэтому я медленно выполняю его команду, опускаюсь на четвереньки и ползу к тому месту, где он сидит. Мои штаны все еще расстегнуты, и я чувствую, как ткань скользит по чувствительной коже при каждом движении, а мои маленькие сиськи слегка покачиваются, пока я двигаю руками.

Когда я подползаю к нему, Мэлис наклоняется и хватает меня за волосы почти у самых корней, запуская в них пальцы. Держит так туго, что кожу головы покалывает. Затем он приподнимает мою голову, заставляя посмотреть на него. Его серые глаза горят, пока он изучает мое лицо, а затем Мэлис улыбается – и на его резких, диких чертах это выражение становится одновременно успокаивающим и пугающим.

– Твой сон был слишком скованным, учитывая все обстоятельства, – бормочет он. – Ничто, по сравнению с тем, что мы могли бы сделать с тобой в реальной жизни.

Я с трудом сглатываю, пальцы впиваются в прохладный пол.

– Да. Я просто… не знала, на что это будет похоже на самом деле.

Мэлис сильнее дергает меня за волосы, притягивая еще ближе.

– Ты хочешь этого, солнышко? – Его голос обжигает. – Ты хочешь знать, на что это было бы похоже в реальности?

Одна только эта твердая хватка на волосах и то, как он использует ее, чтобы контролировать движение моей головы, заставляет меня трепетать от возбуждения. Он такой сильный, такой спокойно доминирующий, и все это разжигает во мне дикое желание. Киска пульсирует в такт биению сердца, и, учитывая это и боль в груди от татуировки, я никогда еще так остро не ощущала свое тело.

Он внимательно наблюдает за мной, его серые глаза изучают малейшую мимику моего лица. И хотя мой кивок – всего лишь легкое движение головы, я знаю, он его видит.

В глазах Мэлиса светится что-то темное и манящее.

– Хорошая девочка.

Он отпускает мои волосы, и я немного отступаю назад, присаживаясь на корточки и глядя на него снизу вверх. Мэлис расстегивает брюки, стягивая их вниз настолько, чтобы они не мешали, и произносит одну-единственную команду.

– Тогда отсоси у меня.

40

Уиллоу

Я пялюсь на Мэлиса, вся потрясенная и заведенная до предела.

Он смотрит на меня сверху вниз с тем суровым, властным выражением лица, к которому я уже начинаю привыкать. Одна бровь слегка приподнимается, будто он бросает мне вызов, чтобы я отступила. Чтобы сказала «нет».

Я снова с трудом сглатываю, у меня кружится голова. Старая Уиллоу сказала бы «нет». Она покачала бы головой и выбежала из комнаты. Но, с другой стороны, старая Уиллоу изначально не оказалась бы в таком положении. Она бы не подползла к нему, и уж точно не была бы такой влажной, с насквозь промокшими трусиками.

Можно с уверенностью сказать, что старой Уиллоу здесь вообще не место.

Поэтому я не говорю «нет».

Не отступаю.

Стоя на коленях на полу перед Мэлисом, я вожусь с застежкой на его штанах, распахиваю их еще шире и стаскиваю боксеры вниз, вынимая его член.

О. Боже. Мой.

Я уже видела его мельком, когда Мэлис трахал ту женщину, но это совсем не то, что держать его в руке. Я едва могу обхватить его всеми пальцами, он твердый и толстый, пульсирующий под моей ладонью.

У меня внутри все трепещет от того, как он чувствуется на ощупь, я не могу оторвать взгляда. Он темнее, чем остальная часть кожи Мэлиса, темные чернила татуировок обволакивают его почти полностью. Я распахиваю глаза, впервые хорошенько рассматривая их, и понимаю, что была права насчет того, что увидела в ту ночь, когда застала его с женщиной. Я почти подумала, будто мне показалось.

Я поднимаю взгляд на Мэлиса, который все это время не сводил с меня пристального взгляда. Его лицо – резкие углы, глаза полыхают яростным огнем. Их обычный темно-серый цвет стал почти черным. Я сглатываю, а затем открываю рот и провожу языком по головке его члена. Вкус ощущается на языке, чистый и теплый. Он наполняет мой рот, оседая на вкусовых рецепторах, и я для пробы облизываю еще и нижнюю его часть.

Я чувствую, как дрожит Мэлис, а мышцы его бедер напрягаются.

– Ты когда-нибудь делала это раньше? – хрипло бормочет он.

Да, но никогда по своей воле.

Мне не хочется вдаваться в подробности в эту минуту, кроме того, я едва ли смогу говорить, раз уж у меня во рту его член, поэтому просто качаю головой. Нет, не делала. По крайней мере, не так, чтобы это считалось. Если не учитывать того ужасного случая с Николем, я делала минет лишь однажды, клиенту моей матери. Воспоминание не из приятных, поэтому я отгоняю подальше мысль о том, как он пытался изнасиловать меня до того, как увидел мои шрамы.

Я хочу, чтобы этот момент вытеснил все воспоминания. Хочу, чтобы он запомнился мне надолго.

Потому что я сама это выбрала. Я просила об этом.

Ползала на четвереньках ради этого.

И я хочу, чтобы у меня все получилось, хотя и не совсем понимаю, что делать.

Внимательно следя за реакцией Мэлиса, я медленно поднимаю и опускаю голову, скользя губами по первым нескольким дюймам его толстого ствола. Я ни за что не смогу засунуть его в рот целиком, поэтому не тороплюсь, уделяя внимание в первую очередь головке. Рука все еще обхватывает основание.

Солоноватая жидкость его предэякулята меняет вкус, и это заставляет меня вспомнить то, о чем я однажды слышала от одной из танцовщиц в «Сапфире». Когда слюна начинает стекать по его стволу, я провожу языком по гладкой головке, погружая кончик языка в маленькую щелочку наверху, где собираются капельки предэякулята.

– Проклятье, – шипит он.

Тихий, напряженный звук проникает прямо в голову, вдохновляя меня работать усерднее. Я пытаюсь заглотить больше, скользя губами вниз по стволу, позволяя слюне немного стекать с уголков рта, чтобы сделать проникновение более гладким, не причиняющим дискомфорта. Те места, до которых не могу дотянуться ртом, я ласкаю рукой, медленно скользя вверх и вниз.

Немного неловко пытаться найти правильный ритм между ртом и рукой, но я продолжаю работать над этим, и, как ни странно, это меня даже заводит. Никогда не думала, что получу такое удовольствие – стоя на коленях перед мужчиной с его членом во рту, – но в этом есть нечто особенное, от чего у меня ноет грудь и пульсирует клитор.

– Больше используй язык, – инструктирует Мэлис через мгновение.

Я поднимаю глаза, смотрю ему в лицо. Его брови плотно сдвинуты, а зрачки слегка затуманены от удовольствия, что заставляет меня вспыхнуть гордостью. По крайней мере, я хоть что-то делаю правильно.

Я отодвигаюсь достаточно, чтобы продолжить облизывать нижнюю часть его члена, следуя по линии крупной вены, проходящей вдоль его толстого ствола.

Мэлис кивает, его бедра приподнимаются к моему лицу, а руки сжимаются в кулаки на подлокотниках.

– Хорошо, – хвалит он. – Вот так. У тебя охрененно получается.

Каждое слово, слетающее с его губ, отдается в голове, заставляя меня заглатывать его еще сильнее. Я беру глубже, пока головка члена не упирается мне в горло, заставляя слегка поперхнуться.

Я давлюсь его членом, но не отрываюсь, дышу носом, пока не оказываюсь в состоянии вернуться к процессу. Наклоняю голову, осторожничая с зубами.

– Сука, – снова ругается Мэлис. – Надо было догадаться, что ротик у тебя будет славный. И ты быстро учишься. Давай поглубже. Возьми столько, сколько сможешь.

Это непростая задача, учитывая, какой он большой, и я боюсь, что снова подавлюсь, но делаю, как он говорит.

Я начинаю медленно отодвигаться, пока во рту не остается только головка. Затем снова продвигаюсь вперед, позволяя его твердости все больше и больше заполнять мой рот и скользить по языку.

Я помню, что он говорил о том, что нужно чаще использовать язык, поэтому делаю это – провожу им по пульсирующей вене, облизываю его, заглатывая так глубоко, как только могу.

Тело слегка вздрагивает, когда член касается задней стенки моего горла, но на этот раз я не задыхаюсь. Ноздри раздуваются от желания вдохнуть, но я борюсь с собой, беря член Мэлиса так глубоко, как только могу, а после медленно начинаю отодвигаться.

– Господи, как же естественно она двигается, – доносится из-за моей спины голос Рэнсома. – Ты сводишь его с ума, ангел. Черт, ты сводишь меня с ума.

Веки опускаются, челюсть начинает болеть, пока я двигаюсь вверх и вниз по члену Мэлиса, с каждым разом заставляя себя запихивать его глубже. А когда вытаскиваю, касаясь языком кончика, слышу тихие стоны, глубокое ворчание и приглушенные звуки одобрения.

Мэлис позволяет мне на некоторое время делать то, что я хочу, экспериментировать с ритмом и темпом. Когда он снова заговаривает, его голос звучит хрипло и напряженно.

– Снимай штаны, – рычит он. – Пусть Рэнсом и Вик увидят твою прелестную розовую киску. Пусть они посмотрят, какая ты, мать твою, мокрая.

Я хнычу вокруг его члена, и, судя по шипению, которое он издает в ответ, ему нравится, как вибрирует звук.

– Продолжай, – мычит он. – Пусть они увидят, какая ты грязная шлюха и как сильно тебя это заводит.

Киска сжимается в ответ, клитор пульсирует так сильно, что я начинаю дрожать. Соски твердеют, когда его развратные слова обволакивают меня, погружая в море возбуждения.

На секунду мне становится тяжело вспомнить, что есть еще какие-то части моего тела, кроме рта и руки, сжимающей член Мэлиса. Я была настолько сосредоточена на этой задаче, что добавить что-то еще к этой смеси действий кажется трудным. Но мне удается заставить мозг включиться, и я стягиваю с себя брюки и нижнее белье, сбрасывая их вместе с ботинками.

Все, что мне нужно, – это почувствовать дуновение воздуха на интимной части моего тела, чтобы понять, что Мэлис прав. Я действительно вся мокрая. Чувствую, как влага сочится из меня, стекая по внутренней стороне бедер, и, судя по стону, который издает Рэнсом позади меня, они с Виктором это видят.

– Прикоснись к себе, – приказывает Мэлис, глядя на меня сверху вниз полуприкрытыми глазами. – Я хочу посмотреть, как ты кончишь.

Когда я не делаю немедленного движения, чтобы последовать приказу, его рука снова дергает меня за волосы. Он оттаскивает меня от своего члена – раздается влажный хлопок, когда мои губы отрываются от его ствола. Я задыхаюсь от острой боли и внезапного избытка кислорода в легких и встречаюсь с ним взглядом, когда он слегка наклоняется ко мне.

– Я сказал, прикоснись к себе, – бормочет он. – Заставь себя кончить, пока твой сладкий ротик обхватывает мой член. Пока мои братья смотрят. Пока ты стоишь передо мной на коленях и сосешь мой член так, будто это лучшее, что ты когда-либо пробовала.

Все тело словно в огне. Прямо как в том сне. Это кажется неправильным, но чертовски приятным. Чувство стыда и смущения, охватывающее меня, пока он говорит со мной в таком тоне, только усиливает возбуждение, заставляя голову кружиться.

Грудь вздымается, и я набираю полные легкие воздуха, а затем просовываю руку между ног, скользя пальцами по влажным складочкам. Я нахожу клитор, поддаваясь желанию потереть его, и громко стону от того, насколько это приятно.

Мэлис секунду наблюдает за мной, затем удовлетворенно кивает.

– Отлично. Продолжай в том же духе, – говорит он. – А теперь снова поработай ротиком.

Он отпускает мои волосы, и мне даже не нужна команда. Как только я снова могу двигаться свободно, набрасываюсь на его член и обхватываю его ртом. Новое наслаждение, разливающееся по телу, бьет прямо в голову, и я начинаю сосать по-настоящему. Одна рука у меня между ног, гладит клитор быстрыми, плотными круговыми движениями, а другая снова обхватывает член Мэлиса, удерживая его неподвижно, пока я лижу и посасываю его. Мне труднее сохранять равновесие, опираясь на пол только коленями, в то время как обе мои руки заняты другими делами, но я справляюсь.

Я провожу языком по всей его длине, оставляя за собой слюнявый след. Член становится скользким, и я начинаю двигать рукой. Ртом смачиваю и посасываю головку и те несколько дюймов за ней, которые могу принять без дискомфорта. Действо становится все более грязным, влага стекает по члену и покрывает мою руку. Я быстрее двигаю головой, в такт тому, как отсасываю у него.

В голове нет ничего, кроме желания кончить, и я тру себя сильнее, пальцы скользят по клитору и погружаются в киску ровно настолько, чтобы по позвоночнику пробежали искрящиеся волны удовольствия.

Я погружена в процесс, сильно возбуждена, так, что едва могу дышать, и ощущение того, что его братья наблюдают за нами, усиливает каждый момент. С того места, где сидят Виктор и Рэнсом, им явно все это видно – и то, как я трогаю себя, и то, как мои губы обхватывают член Мэлиса.

Все совсем как в моем сне, хотя я сама довожу себя до оргазма, а не Рэнсом. Когда наслаждение начинает полностью мною завладевать, я издаю тихий, приглушенный стон с членом Мэлиса во рту.

– Кончишь для нас? – хрипит он, слегка приподнимая бедра навстречу моему рту. – Ты близко?

Да.

Я не отстраняюсь настолько, чтобы ответить словами, но издаю что-то вроде «угу», кивая, насколько это возможно. Пальцы липкие и влажные, но я не останавливаюсь. Я тру клитор сильно и быстро, преследуя растущее возбуждение, которое разгорается во мне, будто искра, превращающаяся в пламя.

– Держи мой член у себя во рту, когда будешь кончать, – приказывает Мэлис, снова запуская руку в мои волосы. – Не останавливайся.

Оргазм уже здесь – он обрушивается на меня, точно сокрушительный удар. Я дрожу как осиновый лист, стоя на коленях на полу, бьюсь о волны острого удовольствия и хнычу, обхватив губами толстую длину Мэлиса. Он с шипением выдыхает сквозь зубы, а я извиваюсь на месте, тело напрягается, когда оргазм проходит через меня волнами.

– Сука, черт, – мычит Мэлис.

Его член пульсирует у меня во рту, становясь невероятно твердым, как будто он сам на грани, и нечто во мне жаждет этого. Хочу чувствовать и видеть, как он теряет самообладание, ощущать, как он кончает мне на язык и наполняет мой рот доказательствами своего удовольствия.

Но как только я начинаю сосать сильнее, он снова отрывает меня от себя, заставляя задыхаться. Я издаю тихий звук разочарования, и Мэлис улыбается мне сверху вниз, выражение его лица почти нежное, смягчающее резкие черты.

– Посмотри на себя. Мы превращаем тебя в маленькую шлюшку, – бормочет он низким и грубым голосом. Затем проводит большим пальцем по моей нижней губе, стирая немного моей слюны и своего предэякулята. – Не волнуйся, солнышко. Ты получишь то, что тебе нужно.

Схватив меня за руки, он поднимает меня и разворачивает так, что я оказываюсь лицом к остальной части комнаты. Затем он сажает меня к себе на колени, и я прижимаюсь спиной к его груди. Чувствую себя крошечной, прижимаясь к его массивному телу. Несмотря на то, что я только что кончила, сердце все еще бешено колотится, и этот низкий гул возбуждения в моих венах еще не утих. Если уж на то пошло, сейчас он разгорается еще сильнее.

Я чувствую член Мэлиса между своих ягодиц, твердый и пульсирующий, и от этого из меня сочится свежая струя влаги. Мэлис раздвигает свои ноги, и, поскольку мои лежат поверх его, это приводит к тому, что мне тоже приходится развести бедра и показать киску его братьям.

Как будто они еще не насмотрелись на нее.

Но теперь я своими глазами вижу, что Рэнсом и Виктор наблюдают за мной, и это заставляет мои щеки пылать.

У Рэнсома расстегнуты штаны, член торчит наружу, и он медленно поглаживает себя, словно старается не кончить раньше времени. Металлические шарики пирсинга, торчащие из его члена, отражают свет, и я на мгновение замираю, наблюдая, как он трогает себя.

Виктор, напротив, даже не расстегнул штаны. Он вцепился в подлокотники кресла, в котором сидит, его взгляд был прикован ко мне, а челюсть так сильно сжата, что на лице проступали желваки.

Мэлис обнимает меня одной рукой за талию, притягивая ближе. Его тело, как печь, излучает невероятный жар, который проникает под кожу и заводит меня еще больше. Он наклоняет голову, покусывая мочку моего уха, а когда заговаривает, глубокий рокот его голоса заставляет меня тихо застонать.

– Знаешь, они все это время наблюдали за тобой. Теперь ты можешь наблюдать за ними. Расскажи Рэнсому, что ты видишь, – бормочет он. – Расскажи ему, на что ты так пристально смотришь.

– Я… – Я сглатываю, чувствуя, как трепещет желудок. – Я вижу его член. – Слово слетает с губ гораздо легче, чем раньше, когда я описывала свой сон. – У него пирсинг. Много пирсинга. Он трогает себя. Дрочит.

– Держу пари, он мечтает о тебе, чтобы ты его потрогала, – ворчит Мэлис. – Тебе бы этого хотелось, м-м-м?

Я киваю, ведь сейчас нет смысла отрицать. Я перестала отрицать свои желания в ту минуту, когда опустилась на колени и поползла по полу к Мэлису.

– Скажи ему, – приказывает мужчина подо мной. – Скажи Рэнсому, как сильно ты его хочешь.

– Да, – выдыхаю я. – Я очень сильно хочу тебя. Каждый раз, когда ты прикасаешься ко мне, каждый раз, когда целуешь, я хочу большего.

И это правда. Я вовсе не повторяю слова Мэлиса. Мое тело пульсирует от осознания правды, а киска сжимается вокруг пустоты, невероятно сильно желая, чтобы ее наполнили.

Мне все равно, больно ли это, неважно, что это мой первый раз. Моя девственность никогда не приносила мне ничего, кроме душевной боли. Меня желали лишь из-за нее. Я никогда не пыталась сохранить ее намеренно, ради какой-то устаревшей идеи о «чистоте». Я просто не находила, кому бы хотела ее подарить.

Но теперь?

Теперь нашла.

– Черт возьми, ангел, – стонет Рэнсом, сжимая член чуть сильнее, у самого основания, словно пытается избежать преждевременного оргазма. – Ты меня убиваешь.

Мэлис фыркает, но не предпринимает ни малейшей попытки поднять меня со своих колен. Его большие руки поднимаются, чтобы поиграть с моими сиськами, поглаживая и сжимая их, теребя соски.

– Сильнее.

Голос слева от меня приводит в шок, и я резко поворачиваю голову, встречаясь взглядом с Виктором. Он все еще сжимает подлокотники кресла, его взгляд прикован ко мне. Мэлис мурлычет у меня за спиной, пощипывая соски, грубо оттягивая их, и моя спина выгибается дугой, когда меня пронзают волны удовольствия. Голова откидывается на плечо Мэлиса, и я извиваюсь у него на коленях, прижимаясь к его бедрам в попытке свести ноги вместе, в то время как клитор снова начинает просить трения.

Виктор резко выдыхает, и когда сглатывает, его кадык двигается вверх-вниз.

Он знает.

Уж не знаю, что конкретно он увидел на всех тех камерах, что установил в моей квартире, но это явно убедило его в том, что мне понравится подобное. Сердце бьется дико, пока я пытаюсь переварить данный факт, хотя и не могу сосредоточиться на нем, как следует. Мэлис, явно довольный результатом следования совету Вика, перекатывает, щиплет и дергает мои соски, мучая их так, что я превращаюсь в задыхающуюся, хнычущую массу.

– Ты так сильно хочешь Рэнсома, солнышко? – спрашивает он, обдавая своим дыханием мое ухо. – Тогда попроси его. Попроси его позволить тебе взять его член.

– Прошу. – Без колебаний. Слова вылетают из меня мгновенно, перемежаясь с придыханием и нечленораздельными звуками. – Пожалуйста, я хочу твой член, Рэнсом. Умоляю, дай его мне.

– Умница, – говорит Мэлис по-русски, и, хотя я не понимаю, что это значит, от того, как он это произносит, у меня поджимаются пальцы на ногах. – Ты так хорошо попросила. Думаю, теперь он тебя трахнет.

41

Уиллоу

Я замираю, удивленно моргая от уверенности в голосе Мэлиса. Я говорила с Рэнсомом, но ведь именно Мэлис усадил меня к себе на колени, полностью обнаженную, и прижал к себе, и все же он говорит, что меня собирается трахнуть его брат.

Я поворачиваю голову, немного вытягиваю шею и смотрю на него. Он еще не кончил, но я чувствую, какой он по-прежнему твердый, его массивный член упирается мне в задницу.

– Я подумала…

Я прикусываю губу, замолкая, но он понимает, что я имею в виду. Он мрачно усмехается, посылая по мне еще одну вибрацию.

– В своем сне ты выбрала Рэнсома, – говорит он, и в его голосе слышится нотка собственнической ревности. – Значит, так оно и будет в реальной жизни.

Его рука крепко сжимает мое бедро, а затем прокладывает себе путь к моей промежности. Он вводит в меня два пальца, совсем не нежничая, и, несмотря на то что я ужасно влажная, его вторжение настолько ошеломляющее и неожиданное, что у меня перехватывает дыхание.

– Кроме того, – бормочет он, – если бы я поимел тебя первым, то наверняка сломал бы. Я люблю пожестче.

Сердце колотится о ребра, словно пытается вырваться на свободу. Я помню, как он трахал ту женщину, как жестко и быстро вбивался в нее прямо здесь, в этой комнате. В этом определенно не было ничего нежного.

Мэлис проникает в меня чуть глубже, и когда добавляет третий палец, я всем телом выгибаюсь ему навстречу. Ощущения немного болезненные, как тогда, когда он делал мне тату. Боль смешивается с удовольствием – пьянящий коктейль, от которого у меня кружится голова. От которого я чувствую себя еще более желанной, чем раньше.

Я извиваюсь у него на коленях, задыхаясь, и Мэлис высвобождает пальцы. Затем поднимает меня и ставит на ноги, и мне удается не упасть, хотя ноги подкашиваются, а колени словно сделаны из желе.

– Пошла, – говорит он, кивнув подбородком в сторону брата.

Я медленно прохожу через комнату к тому месту, где на диване сидит Рэнсом. Он улыбается мне, и это так контрастирует с мрачной манерой Мэлиса дразнить меня. Рэнсом протягивает руку, и я беру ее, позволяя ему усадить меня к себе на колени, а затем оседлываю его.

Мы стягиваем с него штаны до конца, и его член оказывается на свободе, твердый и толстый. Он скользит по моей киске, когда мы двигаем бедрами, и я тихо всхлипываю. Тело пульсирует от желания.

Все еще нервничаю по поводу первого раза, и хотя Рэнсом не такой большой, как Мэлис, его член все равно чертовски огромен… и ему придется как-то поместиться во мне.

– Эй. – Рэнсом кладет руку мне на затылок, от него исходит тепло и уверенность. – Посмотри на меня.

Я нахожу его глаза и вглядываюсь в их океанскую синеву. Его губы изгибаются в улыбке, и он притягивает меня для мягкого поцелуя.

Я поддаюсь ему, тая в его объятиях, ведь это так знакомо. Если он пытался заставить меня расслабиться, то это сработало, и какая-то часть тревоги по поводу потери девственности отошла на второй план, заглушенная подсознательным ощущением того, как сильно я этого хочу.

Поцелуй прерывается, и я снова тяжело дышу, а глаза Рэнсома темнеют. Он кладет руку мне на затылок, проводя пальцами по тонким волосам.

– Ты что-нибудь принимаешь? – спрашивает он.

Я понимаю, что он имеет в виду, и киваю.

– У меня гормональный имплантат.

Я вставила его, как только у меня начались первые месячные, еще когда жила с мамой, и с тех пор меняю каждые три года. После того, как меня чуть не изнасиловали в ее доме, я не хотела рисковать.

На губах Рэнсома появляется обворожительная улыбка.

– Хорошо. Потому что я хочу трахнуть тебя по-настоящему. Без защиты. Я чист.

Сердце замирает, и я киваю. Упираясь коленями в диван, я немного приподнимаюсь, и Рэнсом находит головкой члена мое скользкое отверстие.

– Сделай глубокий вдох, – шепчет он, и я делаю. Он удовлетворенно кивает, его большой палец нежно поглаживает мою шею сзади. – Хорошо. Еще разок.

Я вдыхаю, а потом тихо выдыхаю, когда чувствую, как он начинает входить в меня. Это как тогда, когда мы лежали в его постели, и он дразнил меня лишь головкой члена. Тогда я отчаянно хотела, чтобы он вошел в меня полностью, но теперь, когда он это делает, мне интересно, как у него вообще получится.

Я чувствую, что член намного больше, чем выглядел. То, как он растягивает меня, вызывает обжигающее чувство и причиняет боль. Дюйм за дюймом Рэнсом прокладывает себе путь внутрь, пока не встречает решительное сопротивление, которое останавливает его. Лицо Рэнсома напряжено, он выдыхает приглушенное проклятие. Но он по-прежнему нежен, дает мне возможность перевести дыхание и привыкнуть к ощущению его частично пронзающего меня члена.

Затем он ловит мой взгляд, и я ясно вижу голод на его лице.

– Ты готова? – бормочет он таким тихим голосом, что я знаю, он предназначен только мне.

Я киваю, даже не успев хорошенько подумать, и бедра Рэнсома поднимаются вверх. Он входит в меня до конца, преодолевая сопротивление плевы и полностью погружаясь внутрь.

Я вскрикиваю, поскольку это и правда немного больно, но на самом деле я чувствую себя… потрясающе. Его член – горячая, пульсирующая линия внутри меня, и я ощущаю, как металл пирсинга упирается в мои внутренние стенки, настойчиво потираясь, когда он двигается.

Поначалу темп ровный, но после Рэнсом не сдерживается. Похоже, он компенсирует все то ожидание, которое ему пришлось пережить, врываясь в меня снова и снова, заставляя мое тело привыкнуть к ощущению. Одна его рука все еще на моем затылке, а другая сжимает бедро, помогая направлять мои движения, когда наши тела синхронизируются.

У меня уже кружится голова, и я держусь за Рэнсома, чтобы не упасть. Я не была готова к тому, что почувствую. Никогда и не помышляла, что потеря девственности будет для меня таким потрясающим событием.

Но это так.

Трение невероятное, горячее, и его невозможно игнорировать, и каждый раз, когда Рэнсом двигается внутри меня, по моему телу прокатывается каскад наслаждения, посылая искры по венам и заставляя меня стонать.

– Проклятье, – ругается он. Его пальцы впиваются в мои бедра, он снова и снова прижимает меня к себе. – Черт, я знал, что так и будет. Ты такая чертовски тугая. Так хорошо принимаешь меня, ангел.

– Как она ощущается? – спрашивает Виктор.

– Невероятно, – задыхаясь, стонет Рэнсом. – Охрененно. Горячая, скользкая и такая влажная, что вся течет. Стискивает член так, как будто отпускать не хочет.

Я издаю томный стон, слушая, как он описывает меня своим братьям. Хотя у меня не сложилось впечатления, что Рэнсом поимел столько же женщин, сколько Мэлис, я уверена, что у него было множество подружек на ночь. И все же, когда он трахает меня, это звучит как какое-то откровение. Словно я – нечто особенное, нечто новое для него.

– Что чувствуешь ты, солнышко? – спрашивает Мэлис, снова привлекая мое внимание к себе.

Когда я оглядываюсь через плечо, он наклоняется вперед на стуле, рассматривая нас. Его член все еще твердый, но он даже не трогает себя, просто пристально наблюдает за нами.

Мне требуется долгое время, чтобы обрести дар речи, и я использую это время, чтобы разобраться в своих чувствах и ответить на его вопрос. Боль от первого сильного толчка Рэнсома проходит, и на ее место приходит что-то другое. Его член упирается в мои чувствительные внутренние стенки, а пирсинг усиливает трение. Каждый раз, когда он снова погружается в меня по самые яйца, я испытываю такой сильный прилив ощущений, что у меня почти перехватывает дыхание.

Я много раз мастурбировала, прежде чем заснуть, или когда лежала в ванной, и мне всегда удавалось достаточно легко кончить, когда я этого хотела, но это было просто ничто по сравнению с тем, что происходит сейчас. Ничто не сравнится с ощущением, когда Рэнсом насаживает меня на свой член, с тем, как растягивается мое влагалище, когда он скользит внутрь.

Мэлис смеется, когда я долго не отвечаю.

– Похоже, ты вытрахал все слова из ее головы, – отмечает он. – Я знал, что в глубине души она маленькая шлюшка. Вся эта притворная хрень с хорошей девочкой была просто уловкой.

Я качаю головой, потому что это не было уловкой, но Мэлис просто ухмыляется.

– Так будет, когда мы с тобой закончим, – обещает он.

Мрачная клятва вызывает дрожь по всему телу.

Мне следовало бы испугаться. Нельзя так сильно желать всего, что он обещает. Но я желаю.

Сердце бьется так, словно сейчас прорвет грудную клетку, и я чувствую себя почти на седьмом небе от эндорфинов и адреналина, переполняющих организм. Чувствую, что вот-вот рассыплюсь на части. Каждый толчок Рэнсома подначивает меня погрузиться в чистое наслаждение. Я подпрыгиваю у него на коленях, тяжело дыша, пытаясь прижаться к нему, чтобы не улететь в небытие или типа того.

Руки Рэнсома на моих бедрах сжимаются почти до синяков, и я сосредотачиваюсь на них и на месте, где мы соединяемся. Я опускаю взгляд вниз и вижу, как его член исчезает во мне – скользкий, покрытый моими соками.

– Черт! – Я задыхаюсь, и вокруг меня разносятся три глубоких стона. – Черт, Рэнсом, пожалуйста, я…

– Давай, ангел, – выпаливает Рэнсом. – Ну же. Я хочу увидеть, как охрененно ты кончаешь на моем члене. Дай мне это увидеть. Дай нам всем это увидеть.

Я нетерпеливо киваю, и ровный, размеренный темп его толчков исчезает. Он начинает двигаться быстрее, вгоняя член жесткими, глубокими толчками. Каждый раз, когда он задевает нужную точку внутри меня, я еще ближе к тому, чтобы кончить, и когда, наконец, становится невыносимо терпеть, я издаю сдавленный крик и кончаю сильнее, чем когда-либо в жизни.

Тело содрогается от удовольствия, а перед глазами все белеет и расплывается по краям. Мне требуется две или три попытки, чтобы сделать достаточно глубокий вдох, и пока я пытаюсь прийти в себя, Рэнсом продолжает врезаться в меня.

Наконец он с тихим стоном, уткнувшись лицом мне в грудь, кончает в меня горячими струями спермы.

Я чувствую, будто плыву по течению, пока мое тело медленно начинает расслабляться. В голове гудит, все как в тумане, а кожа становится слишком чувствительной. Столько всего произошло одновременно. Столько чувств, столько удовольствия.

Рэнсом протягивает руки и обхватывает ладонями мое лицо, и я на мгновение моргаю, точно сова, а потом наконец-то сосредотачиваюсь на нем.

– Ты еще с нами? – спрашивает он, улыбаясь мне.

Я киваю.

– Д-да. Просто это так… невероятно.

Его улыбка становится шире, и он притягивает меня для поцелуя. Поцелуй горячий, почти непостижимый, но в нем есть какая-то нежность. Сладость, которая отличается от всего, что было до этого.

Когда мы отрываемся друг от друга, Рэнсом отстраняется настолько, что теперь может посмотреть на меня, и его взгляд скользит по моему лицу.

– Это и правда было невероятно, – говорит он мне. – Ты справилась на ура. Черт, малышка, я так давно хотел это сделать.

Признание заставляет мое сердце биться быстрее, и я сглатываю, прежде чем прошептать:

– Я тоже.

После еще одного поцелуя он поднимает меня со своих колен, и я плюхаюсь на диван. Конечности отяжелели и подкашиваются, а голова все еще немного кружится.

– Знаешь, в чем разница между твоим сном и реальной жизнью? – спрашивает Рэнсом, протягивая руку и проводя пальцами по моему бедру.

– В чем?

– В реальной жизни Мэлис не любит просто наблюдать. – Его ладонь ложится мне на бедро. – Что думаешь? Сможешь еще разок выдержать?

Желудок делает сальто, во мне борются страх и желание. Я точно знаю, что секс с Мэлисом не будет таким же, как с Рэнсомом. Он не собирается быть нежным и возьмет все, что хочет. Мое тело уже через многое прошло, и у меня все еще болит между ног от первого секса.

Но я уже киваю.

Слово «да» уже срывается с моих губ.

Мэлис будто только и ждал этого единственного слова. Он встает с кресла и направляется ко мне. Виктор все еще сидит в соседнем кресле, так что между мной и Мэлисом нет ничего и никого. Когда он подходит, его штаны свисают с бедер, а из них торчит татуированный монстр. Он не останавливается, просто хватает меня за лодыжки и тащит к краю дивана.

Я вскрикиваю, когда меня тащат по подушкам, но не оказываю никакого сопротивления, когда он укладывает мою задницу на подлокотник дивана, широко раздвигая мне ноги.

Щеки дико пылают, и застенчивость, которую я испытывала ранее, возвращается достаточно надолго, чтобы заставить меня попытаться поджать ноги. Внутренний голос шепчет мне, что это уже слишком, слишком неправильно, что я не должна получать от этого такого удовольствия, как сейчас, и я ерзаю на месте, тяжело дыша.

Я не вижу, как Мэлис убирает руку, но чувствую боль, когда он легонько шлепает меня по внутренней стороне бедра, и звук разносится по гостиной.

– Не прячься от меня, – говорит он. – Я хочу тебя видеть. Всю тебя.

Я с трудом сглатываю, внизу живота разливается тепло. Медленно раздвигаю ноги, все это время удерживая его взгляд.

Он одобрительно кивает, проводя рукой по моему животу.

– Я видел, как ты смотрела на меня в ту ночь, – бормочет он. – Когда я трахал ту девушку на этом диване. Ты стояла в тени коридора и выглядела потрясенной, но я видел и огонь в твоих глазах. Насколько ты была возбуждена. Ты хотела быть на ее месте, не так ли?

– Я… – Слова застревают в горле, а голова внезапно наполняется воспоминаниями. Мэлис трахал ее так, словно ему принадлежала каждая частичка ее тела, и мое тело гудело от желания, в существовании которого я боялась признаться.

– Скажи это, – требует Мэлис. – Скажи мне правду, солнышко. Ты хотела быть на ее месте? Ты намочила трусики, наблюдая, как она берет мой член?

Произнося это, он сжимает мою задницу в своих сильных пальцах, и я вскрикиваю, дрожа в его объятиях.

Меня словно огнем прожигает, когда я думаю о том, как отреагировало мое тело, почти против моей воли. Кажется, это было давным-давно, хотя это не так. Но тогда я была другим человеком, будто жизнь с этими парнями коренным образом изменила мою ДНК.

– Я… я хотела этого, – наконец удается выдавить мне, едва слышно. Я сглатываю и пытаюсь повторить, глядя на него снизу вверх и тяжело дыша. – Хотела. Я мечтала быть ею.

Мэлис улыбается, хищно и собственнически.

– Я трахну тебя лучше, чем ее, – обещает он. – Я доставлю тебе такое удовольствие, что ты станешь зависимой от моего члена. Я дам тебе все, что ты, твою мать, захочешь.

На секунду я столбенею от его слов, но затем он вонзает в меня свой член, и все остальное напрочь вылетает у меня из головы.

Как только его головка прижимается к моему входу, он врезается в меня жестко и быстро, и я чувствую, как перехватывает дыхание. Он невероятно большой, и раньше я бы даже не подумала, что моя вагина сможет растянуться настолько, чтобы принять его.

Но это возможно. Я поддаюсь, впуская его внутрь, – мне одинаково больно и хорошо. Боль и удовольствие сливаются воедино, пронзая меня насквозь и затрудняя дыхание.

Я открываю рот, но не издаю ни звука. Все, что я могу делать, это пялиться на Мэлиса, пытаясь вспомнить, как набирать кислород в легкие, пока он двигает бедрами, грубо и напряженно, не унимаясь ни на секунду. Толкается жестко и глубоко, как только может.

Его лицо – маска дикой силы, челюсти стиснуты, губы сжаты так сильно, что почти побелели.

Этого я от него и хотела. Об этом мечтала, думала, но не могла признаться себе, что желаю подобных вещей. С того самого момента, как он впервые коснулся меня. Особенно после того, что мы разделили в темной коморке гаража, когда он сказал мне, что непременно уничтожит меня, если я ему позволю.

Он не лгал. Если бы я уже не лишилась девственности с Рэнсомом, если бы не была такой влажной после этого, то Мэлис, скорее всего, действительно сломал бы меня.

Даже сейчас я почти ломаюсь. Не знаю, смогу ли вынести это.

Тело Мэлиса прижимается к моему, и я чувствую, как его яйца ударяются о мою чувствительную плоть каждый раз, когда он входит в меня. Пальцы обхватывают мои бедра, оставляя следы на тех местах, где Рэнсом уже оставил свои. Завтра у меня все будет чертовски болеть, но меня это не волнует. Я лежу и схожу с ума от удовольствия, разрываемая на части карающими толчками Мэлиса.

– Какая ты, – хрипло рычит он, глядя на меня сверху вниз. Зрачки его серых глаз огромные и темные. – Только посмотри, как ты принимаешь мой член. Идеально. Этого ты хотела, м-м? Тебе было это нужно.

Я киваю, открывая рот, чтобы что-то сказать в ответ, но у меня не выходит ни одного связного слова. Не сейчас, когда я едва могу дышать.

Такое чувство, будто его член заполняет каждую частичку меня. Словно, если бы он вошел в меня достаточно сильно, достаточно глубоко, я бы почувствовала его везде. Я медленно схожу с ума, и любая мысль, касающаяся чего-то, кроме него, проносится мимо меня.

Я даже не могу сосредоточиться на том, что чувствуют Рэнсом и Виктор, наблюдающие за нами, поскольку моя голова слишком переполнена. Или пуста. Черт его знает.

Я чувствую себя измотанной, но под всем этим скрывается жгучее наслаждение. И, похоже, Мэлис тоже близок к завершению, потому что его толчки замедляются, становясь еще глубже.

– Я хочу, чтобы ты кончила, – рычит он. – Кончила на мой член.

Я качаю головой – не думаю, что смогу. Удовольствие есть, но я чувствую себя такой измученной. Глаза Мэлиса опасно сверкают, он слегка наклоняется вперед, пригвождая меня тяжелым взглядом.

– Ты, черт возьми, меня слышала, – бормочет он. – Ты кончишь. Давай. Я знаю, ты сможешь.

Пальцы одной руки проникают мне между ног, и он начинает массировать мой клитор настойчивыми, целенаправленными прикосновениями. Мэлис поглаживает меня и одновременно вонзает член. Я чувствую, что вот-вот разорвусь на куски. Задыхаюсь, извиваясь на диване, цепляясь за подушки, чтобы хоть за что-то ухватиться.

Когда удовольствие от нарастающего оргазма наконец достигает меня, оно граничит с болью. Но это так приятно, совсем как член Мэлиса.

Он не останавливается до тех пор, пока я не начинаю извиваться на диване, и четвертый оргазм за ночь вырывается из меня, исходя будто бы из самых глубин моей души. Я издаю прерывистый стон, и кончаю, тело дергается и напрягается.

Мэлис не унимается ни на секунду. Он продолжает долбить меня, пока мое влагалище стискивает его член, проталкиваясь внутрь, даже когда я сжимаюсь вокруг него, сокращая его движения. Он обнажает зубы. Затем снова погружается в меня, и с его губ срывается хриплый крик. Член пульсирует, несколько раз дернувшись, Мэлис прижимается своими бедрами к моим, а после, наконец, замирает.

Когда он выходит из меня, я чувствую себя такой опустошенной. Следы его спермы и спермы Рэнсома стекают по бедрам. Я кое-как опускаюсь обратно на диван, измученная и разбитая.

– Ты только глянь на себя, – бормочет Рэнсом. Он проводит рукой по моим волосам, сидя на подушках рядом с моей головой, наклоняясь надо мной так, что его лицо оказывается в поле моего зрения. – Ты выглядишь потрясающе. Мы тебя утомили?

Я киваю, глядя на него снизу вверх и пытаясь вспомнить, как пользоваться конечностями.

– Вик не трахается, – продолжает Рэнсом. – Он никогда не был с женщиной. Но ты можешь понаблюдать за ним. Хочешь понаблюдать за ним, как он наблюдал за тобой?

Я снова киваю, на этот раз более решительно. Я все еще слишком вымотана, чтобы сидеть, но поворачиваю голову и смотрю на Виктора, который сидит в кресле неподалеку.

Он по-прежнему не вынул свой член, но, пока я смотрю, он расстегивает пуговицу и тянет молнию вниз, отодвигая боксеры в сторону. Затем облизывает ладонь и обхватывает рукой член, прерывисто выдыхая и начиная дрочить его теми же точными движениями, которые он использует для всего остального.

Я смотрю, как зачарованная. Впервые вижу, чтобы он делал нечто подобное. Впервые наблюдаю, как он на что-то физически реагирует. Он двигается с отработанной легкостью, явно привыкший делать это самостоятельно, и мне интересно, касалась ли его когда-нибудь женщина губами или руками.

Я высовываю язык, облизываю губы, и ни на секунду не отвожу взгляда, желая от него большего. Мэлис и Рэнсом довольно громко кончали, но единственный признак того, что Вик близок к оргазму, – это едва уловимый, резкий вдох и то, как его глаза слегка расфокусировались от удовольствия.

Его пальцы сжимаются вокруг члена, и часть сдержанного контроля теряется. Его движения становятся более беспорядочными, менее точными, и он немного наклоняется вперед, выпячивая бедра, двигая рукой быстрее и сильнее, и наконец, достигает своего пика. Его дыхание становится прерывистым, и я наслаждаюсь этими звуками и тем фактом, что он вот так слетает с катушек передо мной.

Из-за меня.

Когда он кончает, то делает это с тихим, прерывистым вздохом, и горячие, липкие струи его спермы выплескиваются наружу, покрывая его руку.

В комнате воцаряется тишина, наполненная только звуком нашего дыхания, и только сейчас я понимаю, насколько громко здесь было до этого. Какой громкой была я, когда Рэнсом и Мэлис трахали меня. Рука Виктора все еще обхватывает его член, и он продолжает сжимать себя, поднимаясь с кресла и подходя ближе ко мне. Его пристальный взгляд скользит по мне, будто он пытается запомнить каждую деталь.

– Может, попробуешь его? – шепчет Рэнсом, когда Виктор приближается к нам. – Покажи ему, что он теряет.

Сердце замирает в груди, и я каким-то образом нахожу в себе силы сесть. Вик уже стоит достаточно близко. Я наклоняюсь вперед, высовываю язык и облизываю головку его члена, ощущая вкус его спермы у себя во рту.

Вик с шипением выдыхает, хватает меня за волосы и отрывает от своего члена. Когда я поднимаю на него взгляд, его глаза широко раскрыты, челюсть сжата, ноздри раздуваются от резких вдохов.

Мгновение мы смотрим друг на друга, затем он отпускает меня и отступает на шаг.

– Посмотри на себя, солнышко.

Мэлис все еще стоит у края дивана, и приказ в его голосе привлекает мое внимание.

Я смотрю на свое тело: взгляд опускается вниз, откуда я вижу, как моя недавно татуированная грудь сотрясается в такт ударам моего сердца. На бедрах отпечатки пальцев, а между ног размазана белая сперма, чуть окрашенная в розовый из-за небольшого количества крови, которая, должно быть, появилась из-за того, что Рэнсом лишил меня девственности.

Я – в раздрае. Грязная, неправильная. Я никогда раньше не была такой липкой, на мне никогда не было ничьей спермы. Или во мне.

Но я чувствую себя… хорошо.

Как будто что-то внутри меня раскололось, и я стала другим человеком.

Рэнсом наклоняется ближе, пока его братья нависают над нами, и нежно проводит пальцами по моим волосам. Он поднимает мое лицо, хочет встретиться со мной своими теплыми, ясными глазами. Когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, я встречаю его на полпути, наслаждаясь мягкостью этого жеста после всего, что произошло сегодня вечером.

– Ты молодец, красавица, – шепчет он мне в губы. – Все получилось как нельзя круче.

42

Уиллоу

На следующее утро я просыпаюсь, чувствуя обнимающую меня руку Рэнсома на талии, его тело прижимается ко мне. Ощущения теплые, но слегка туманные, и я, глубоко дыша, погружаюсь в комфортное состояние между сном и явью, позволяя глазам оставаться закрытыми.

Мозг включается только спустя несколько минут, и я моргаю. События прошлой ночи всплывают в памяти и воспроизводятся яркими кадрами со всеми прилагающимися звуками. Щеки тут же вспыхивают от воспоминаний.

Еда, поддразнивания, разговоры о татуировках. А затем… все остальное.

Это кажется сном. Чем-то, что случилось не со мной. Но все это делала я. Голова жутко гудит от выпитого алкоголя и недостатка воды, грудь побаливает в том месте, где Мэлис сделал мне татуировку. Но болит не только это место.

Я потягиваюсь в постели, и киска слегка ноет, припухшая и чувствительная от вчерашних ласк. Я чуть ерзаю и шиплю от боли, тело протестует. Звук тихий, но его достаточно, чтобы побеспокоить моего вчерашнего партнера. Он зевает и потягивается, и когда его рука убирается с моей талии, я чувствую легкий укол разочарования. Мне уже не хватает его прикосновений.

Рэнсом переворачивает меня на спину, приподнимается на локте и смотрит на меня. Он всегда такой красивый, с растрепанными после сна волосами и отметинами на щеке от подушки. В уголках его губ уже притаилась улыбка.

– Ты в порядке? – спрашивает он, оглядывая меня с ног до головы.

Я киваю.

– Да. Просто немного побаливает от… ну, ты понимаешь.

Его улыбка становится шире, и он опускает руку, просовывая ее под мою безразмерную футболку, а после обхватывая ладонью лобок. Рэнсом нежно массирует его, поглаживая с внешней стороны, в то время как его средний палец скользит между моими складочками и с легкостью находит клитор.

Он не пытается меня возбудить, но ощущение его руки, скользящей по мне, заставляет тело немедленно отреагировать, влагалище становится влажным, а соски твердеют.

Я делаю глубокий вдох, позволяя ощущениям захлестнуть меня, и это действительно немного облегчает боль, пусть она все еще там.

– Так лучше? – спрашивает он.

– Немного. Наверное, это займет какое-то время. Это было… – Я краснею и отвожу от него взгляд. – Это был первый раз, когда я делала что-то подобное.

Рэнсом усмехается, слегка наклоняя голову и касаясь носом моего виска.

– Хочешь честно? Я бы никогда даже не догадался, если бы не знал заранее. Ты как будто рождена для этого, и когда позволяешь себе расслабиться, творишь просто гребаные чудеса.

От похвалы у меня кружится голова, как и прошлой ночью, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь Рэнсому в ответ, а в груди разливается головокружительное чувство.

Он отводит руку от лобка и убирает волосы с моего лица. Пряди все еще немного растрепаны со вчерашнего вечера, так как я не принимала душ. Просто вытерлась полотенцем, но чтобы делать что-то еще была слишком вымотанной.

– Знаешь, когда ты переехала к нам, мы все договорились, что не будем тебя трахать, – говорит он, проводя пальцами по моим спутанным волосам.

– Почему? – спрашиваю я, прикусывая нижнюю губу.

– Мы не хотели все усложнять. Надо было сосредоточиться на том мужике, который задавал вопросы о смерти Николая, и держать тебя подальше от его загребущих ручонок. А если бы мы тебя трахнули, то ты бы непременно забралась нам под кожу, так скажем.

– Я бы стала отвлечением, – бормочу я.

Рэнсом кивает.

– Да. А ты знаешь, какие мы, – поддразнивает он, нежно теребя прядь моих волос. – Очень деловые люди.

Я фыркаю, но потом мне кое-что приходит в голову.

– Но… тогда почему вы с Мэлисом трахнули меня прошлой ночью? Что изменилось?

Глаза Рэнсома блестят в лучах утреннего солнца, проникающего в комнату.

– Думаю, мы поняли, что уже слишком поздно. Ты запала нам в душу. Этого больше не скроешь. И отрицать не получится.

Сердце замирает. Его слова вызывают у меня отклик. Не знаю, что произойдет дальше, но мне приятно осознавать, что я не единственная, кто чувствует… изменения. И не единственная, ощущающая себя так, будто заразилась привязанностью к ним. Я тоже на них повлияла, и это весьма неожиданно.

Когда я впервые встретила эту троицу, они показались мне кем-то невероятным. Точно разгневанные боги, которые вышли из тьмы, чтобы посеять хаос, а затем вернулись в тень. Неуязвимые. Неприкасаемые. Словно ничто не могло пробить их броню.

Но я это сделала.

Эти трое парней, возможно, и перевернули весь мой мир с ног на голову, но я тоже оставила свой след.

– Я рада, что вы нарушили свое правило, – шепчу я.

Рэнсом тепло усмехается.

– Я тоже.

Он наклоняет голову, целует меня в лоб, а затем встает с кровати. Потягивается, а я бесстыдно наблюдаю, наслаждаясь тем, как утренний свет играет на его коже. Если он встает, мне, наверное, тоже пора подняться, поэтому я вытаскиваю себя из постели, слегка морщась, когда тело начинает жаловаться на движение. Я ступаю осторожно, и Рэнсом это замечает.

Он мгновение рассматривает меня, затем подходит и подхватывает на руки.

Я вскрикиваю от неожиданности, обвиваю руками его шею и автоматически держусь за нее.

– Что ты делаешь?

– У меня есть идея.

Рэнсом несет меня по коридору в ванную, пинком открывает дверь и усаживает на столешницу. Затем отворачивает краны и начинает наполнять ванну, готовя ее для меня.

– О, – выдыхаю я, когда от горячей воды в воздухе поднимается пар.

– Это должно помочь, – говорит мне Рэнсом, оглядываясь через плечо и опускаясь на колени, чтобы измерить температуру.

Как только ванна полна, я соскальзываю со столешницы и раздеваюсь. Прошлой ночью я была так измучена, что даже не надела свою обычную пижаму. Рэнсом дал мне одну из своих рубашек, и я легла спать в ней.

Теперь я снимаю ее, оставляя на полу неаккуратной кучкой.

Рэнсом наблюдает за мной, его сине-зеленые глаза прикованы к моему телу. Когда его взгляд скользит по моим шрамам, во мне вспыхивает прежняя застенчивость, но уже не такая сильная, как раньше. Я не чувствую необходимости прикрываться и прятать шрамы подальше, и когда Рэнсом протягивает руку, чтобы помочь мне залезть в ванну, я не вздрагиваю от его прикосновения.

Я опускаюсь в воду, и на секунду мне кажется, что она слишком горячая. Но потом тело привыкает к температуре, и я издаю тихий, довольный вздох. Тепло приятно согревает мои ноющие мышцы, впитывается в кожу и снимает боль, которая причиняла мне дискомфорт.

– Это так приятно, – бормочу я, и Рэнсом улыбается.

– Можно мне присоединиться?

Я оглядываю ванну.

– Да, если хватит места.

– Всегда можно найти местечко рядом с красивой девчонкой.

Он подмигивает, затем снимает боксеры и залезает ко мне в ванну. Тут тесно, но это ничего. Я пододвигаюсь немного вперед, и Рэнсом садится сзади, зажимая меня между своих ног и притягивая спиной к своей груди.

Я прислоняюсь к нему, на мгновение закрывая глаза. Вокруг нас поднимается пар, и я чувствую себя более умиротворенной, чем могла себе представить.

Какое-то время мы просто отмокаем в тишине. Иногда раздается плеск воды, когда кто-то из нас немного меняет позу. Рэнсом начинает водить мокрыми пальцами вверх и вниз по моей руке. На ней больше всего рубцов, поэтому ощущения слегка приглушены, но даже несмотря на это, я вздрагиваю от его прикосновения.

Он хватает мочалку, наносит пару капель геля для душа с полки позади нас и намыливает ткань, проводя ею по моей коже.

После всего, что произошло прошлой ночью, я должна бы чувствовать себя ужасно грязной, но острой необходимости мыться все же нет. Рэнсом смывает засохший пот, сперму и все остальное с моей кожи, но я не хочу стирать это из своих воспоминаний. Реальность произошедших вчера событий останется в памяти даже после того, как я приму ванну.

И я рада этому.

– Я знаю, что уже спрашивал об этом, – говорит Рэнсом спустя некоторое время, нарушая молчание, и проводит пальцем по краю одного из моих шрамов. – И если не хочешь говорить о них, то и не нужно. Но, может, расскажешь мне, что произошло? Я хочу знать.

Я колеблюсь, как всегда, когда заходит речь о шрамах, но не пытаюсь защищаться в своей обычной манере. В голосе Рэнсома нет отвращения или ужаса, только любопытство, и я расслабляюсь в его объятиях, кивая.

– Они от ожогов, – говорю я тихим голосом. – Я получила их, когда была совсем ребенком. Во время пожара.

Он тихо присвистывает, проводя мочалкой по моей руке и по самым сильным рубцам.

– Ты помнишь что-нибудь?

Я качаю головой.

– Нет. – Затем на мгновение задумываюсь и добавляю: – Возможно. Иногда мне снится пожар. Я представляю, как оказываюсь в ловушке в месте, наполненном жаром и дымом. Перед глазами – ничего, я даже не могу нормально дышать или позвать на помощь. Но я не знаю, настоящее ли это воспоминание из того времени, или просто проделки моего мозга, ведь я очень много думала об этом, гадала, что же произошло.

– Возможно, и то, и другое, – предполагает Рэнсом.

– Угу, – отвечаю я, пожимая плечами. – Но я никогда этого не узнаю. Мне вообще мало что известно о моей жизни до того, как произошел тот несчастный случай. Хотела бы я знать. Мне было бы интересно понять, кем были мои родители. Думаю, они умерли, и именно так я оказалась в приюте. Но я понятия не имею, что на самом деле произошло.

Я провожу пальцами по шраму на бедре, смачивая их в мыльной воде.

– Это так странно, – тихо продолжаю я. – Скучать по людям, которых никогда не знала. Но иногда у меня щемит в груди. – Я поднимаю влажную руку и касаюсь груди, как раз над тем местом, где Мэлис сделал мне татуировку. Прямо там, где я чувствую биение своего сердца. – Иногда я чувствую такую… грусть. Такую тоску. И я знаю – это значит, что я скучаю по ним, хотя на самом деле понятия не имею, кем они были.

Рэнсом на мгновение замолкает, затем обнимает меня.

– Понимаю.

Я слегка поворачиваюсь в его объятиях, с любопытством глядя на него.

– Но разве ты не знал своих родителей?

Он кивает.

– Да, конечно, знал. Просто хочу сказать, что знаю, каково это – скучать по кому-то, кого больше нет рядом. Я скучаю по маме.

Судя по тому, как братья отзываются о Диане, вполне логично, что они скучают по ней и по сей день. Но мне кажется, есть что-то еще, о чем Рэнсом мне не говорит. В глубине его глаз что-то вспыхивает, но тут же гаснет, однако я не хочу допытываться. Скорее всего, у этой троицы полно секретов, и даже если бы по какой-то причине они вдруг начали делиться ими со мной, вряд ли я узнала бы их все.

Кроме того, у нашего совместного времяпрепровождения по-прежнему есть конечная дата – момент в недалеком будущем, когда они вернутся к своей жизни, а я – к своей, после того как силы, которые изначально свели нас вместе, исчезнут. И хотя я знаю, что это будет к лучшему, мне хочется как следует насладиться последним мгновением с ними.

Так что я снова с легкостью устраиваюсь в объятиях Рэнсома и позволяю теплой воде успокоить мою боль. Наверное, это не должно быть легко, учитывая, кто он такой, но понятие «не должно» давно потеряло для меня всякий смысл.

Мне вообще ничего из этого не стоило делать.

И все же я чувствую себя такой расслабленной и счастливой в его объятиях. Впервые за долгое время, а может, и за всю свою жизнь, я чувствую, что обо мне заботятся.

И просто хочу понежиться в этом ощущении. Хотя бы еще чуть-чуть.

43

Рэнсом

Я тихонько подпеваю песне, которая играет у меня в мастерской, закручиваю гайку, а затем отхожу, чтобы еще раз все осмотреть.

– Выглядит неплохо, – бормочу я себе под нос, после чего достаю тряпку, заткнутую за пояс, и вытираю с рук масло.

Приятно снова работать.

Бизнес немного сдал с тех пор, как мы разозлили Итана Донована и его банду. Ну… с тех пор, как Мэлис разозлил их. Но такова уж семья. Единое целое. Мы вместе в этом дерьме. Вик и я, мы прикроем его, несмотря ни на что. К тому же Мэл сделал именно то, что мы все хотели сделать в тот момент, когда увидели, как прихвостень Донована лапает Уиллоу.

Тем не менее нам придется придумать, что, мать его, делать с Донованом, который теперь отпугивает от нас потенциальных клиентов, и как можно скорее. Скорее всего, уже слишком поздно и ситуацию со сделкой с Донованом не исправить, и я даже представить себе не могу, чтобы Мэлис на это согласился. Не похоже, что он собирается извиняться, и, по правде говоря, он и не должен.

Они первыми облажались.

А значит, нам придется заняться другими делами.

А если Итан решит и дальше наезжать на нас, нам придется действовать с ним более агрессивно. Мэлис был прав, когда сказал, что мы не можем позволить себе проявить слабость. Если будем выглядеть слабыми, то нам крышка.

Так что список того дерьма, с которым стоит разобраться, только что пополнился. Иногда мне кажется, что, едва вычеркнув один пункт, мы тут же добавляем новый. Но что есть, то есть. Мы справляемся с проблемами по мере их поступления, а когда можем, стараемся опередить их.

Я бросаю тряпку в кучу в углу, делая мысленную заметку постирать ее до того, как спустится Вик и устроит гребаный скандал из-за беспорядка. Затем выхожу из гаража и направляюсь в ту часть склада, где мы живем, слегка улыбаясь, думая о том, как начался мой день.

Уиллоу была такой теплой и податливой сегодня утром в постели, а потом такой открытой и мягкой, когда мы принимали ванну. Она ощущалась совершенной в моих объятиях, и если бы ей не было так больно, я бы отымел ее прямо там, в ванне.

Теперь, когда я побывал внутри нее, я хочу трахать ее бесконечно. Похоже, что уже напоминает зависимость, хотя не думаю, что меня можно в этом обвинить. Даже Мэлис и Вик не смогли бы, учитывая, что они так же глубоко увязли в ней, как и я. Я сказал ей правду – она уже погубила меня и моих братьев.

Когда я захожу на кухню, Уиллоу сидит за столом и чистит апельсин. Я только что провел большую часть утра, отмокая с ней в ванне, но улыбаюсь ей так, словно не видел эту девчонку несколько недель, затем наклоняюсь и целую ее в макушку, ненадолго задерживаясь на ее волосах.

Крайне собственнический жест – целовать ее вот так, просто потому что могу.

Потому что хочу и знаю, что ей это нравится.

– Привет. – Она поднимает на меня свои сияющие карие глаза, когда я отстраняюсь.

– И тебе привет.

Она предлагает мне дольку апельсина, и я беру ее, с улыбкой кусая сладкий цитрус. Затем я наклоняюсь и целую Уиллоу в губы, ощущая вкус апельсина на ее губах.

– М-м, вкуснятина, – поддразниваю я. – Апельсины, конечно, ничего так, но мой любимый вкус – это ты.

Ее щеки заливаются приятным розовым румянцем, и она берет следующую дольку апельсина, отправляя ее в рот и отворачиваясь от меня.

Я усмехаюсь, находя ее застенчивость чертовски очаровательной – особенно после всего, что мы делали прошлой ночью. Тогда она тоже стеснялась, хотя дело зашло намного дальше обычного поцелуя и поддразнивания. Но это одна из привлекательных черт Уиллоу. Даже после того, что мы с ней сотворили, и после всех жизненных передряг, она не утратила своей милой невинности. Может, никогда не утратит.

Тяжелые шаги возвещают о прибытии Мэлиса еще до того, как он заходит на кухню. Он резко останавливается, увидев Уиллоу. Она поднимает на него глаза, их взгляды встречаются, и, клянусь, я почти ожидаю, что кухню пронзит молния. Очевидно, что, трахнув ее прошлой ночью, он не смог выбросить ее из головы, и мне кажется, то же самое относится и к Уиллоу.

Черт, это мне знакомо.

– Как ты себя чувствуешь? – хрипло спрашивает он.

– Я в порядке, – бормочет она, и румянец на ее щеках, который уже начал исчезать, становится ярче. – Побаливает немного.

Он кивает, глаза слегка сужаются, когда он окидывает ее пристальным взглядом, словно ища какие-либо признаки лжи. Я наблюдаю за ними в тишине, немного удивленный тем, что вижу намек на беспокойство в его взгляде. Сомневаюсь, что Мэл вообще задавал подобный вопрос хотя бы одной из десятков девушек, которых приводил домой за эти годы. Думаю, он и пары слов им не сказал после того, как заканчивал их долбить.

Но ни одна из них не была Уиллоу.

– Пройдет, – говорит он ей все тем же грубоватым тоном. Затем, явно довольный тем, что с ней все в порядке, пересекает кухню, открывает холодильник и достает продукты, чтобы начать делать сэндвич.

– Ты, наверное, привык к боли. – Уиллоу прикусывает свою пухлую нижнюю губу, медленно скользя по нему взглядом. – Ну, учитывая все эти татуировки и прочее.

Он пожимает плечами.

– Да. Если всю жизнь бояться боли, то ни хрена не сможешь достичь.

Уиллоу колеблется, и, похоже, хочет спросить его о чем-то еще. Когда она снова заговаривает, следующие слова вырываются у нее довольно спешно:

– Когда ты делал татуировку на члене, тебе было больно?

Я ухмыляюсь, как из-за вопроса, так и из-за того, что она так смело произнесла слово «член». Вчера она произносила его иначе, умоляла дать его ей, но то было совсем другое дело, не тот вайб, что здесь, на кухне.

– Да, – отвечает Мэлис. – Одна из самых болезненных вещей, через которые я когда-либо проходил. И это кое о чем говорит.

– Тогда зачем ты сделал это? – Уиллоу хмурит брови. – Если было так больно?

Он поворачивается и смотрит на нее, в руке нож для масла, которым он намазывал горчицу на хлеб.

– Чтобы доказать, что могу.

Она моргает.

– И все? Ты просто… хотел что-то доказать?

– Я хотел знать, с каким количеством боли могу справиться, – ворчит он. – К тому же это послание.

– Какое послание?

– Которое показывает всем, кто хочет меня ранить, насколько я силен. Это важно. Люди должны знать, что ты не какой-нибудь гребаный слабак, иначе они вычислят, что причиняет тебе наибольшую боль, и попытаются воспользоваться этим.

Уиллоу задумывается. Затем в ее темно-шоколадных глазах мелькает что-то порочное, и она склоняет голову набок.

– То есть… ты просто вытаскиваешь свой член всякий раз, когда ведешь переговоры с врагом? Чтобы они увидели твою татуировку и поняли, какой ты крутой? – Она поджимает губы. – Хм. Интересная тактика запугивания.

Выражение лица Мэлиса мрачнеет, а я давлюсь смехом.

Надо отдать ей должное – она та еще наглючка. Не у многих хватило бы смелости дразнить Мэла даже за его спиной, не говоря уже о том, чтобы говорить ему что-то подобное в лицо. Но эта прелестная, умная девчушка, похоже, совсем его не боится. По крайней мере, сейчас. Было время, когда она почти не разговаривала в его присутствии, когда он хлопал дверьми и был таким… злобным, что она вздрагивала и пыталась найти место, где спрятаться от его настроения. Но теперь все иначе.

Сколько же всего изменилось с той ночи, как она впервые здесь появилась.

– Да-а, Мэл, – растягиваю я слова, скрещивая руки на груди. – Может, надо было вытащить его, когда Итан и его парни приезжали на переговоры. Глядишь, это сыграло бы нам на руку.

Он, нахмурившись, тычет в мою сторону ножом для масла.

– На хрен иди.

Уиллоу издает тихий звук, будто сдерживает смех, и я ухмыляюсь ей, когда Мэлис возвращается к приготовлению своего сэндвича. Мгновение спустя она встает со стула, подходит к столу и кладет половинку апельсина на тарелку, которую достал Мэлис. Он смотрит на кусочек, а затем снова на нее, приподнимая бровь.

– Предлагаю перемирие, – говорит она, прикусывая нижнюю губу и на самом деле умудряясь выглядеть виноватой.

– Не нужен мне твой гребаный апельсин.

Ее лицо слегка вытягивается.

– Оу.

Быстрым движением Мэлис притягивает ее ближе к себе. Его большая ладонь обхватывает ее подбородок, он наклоняет ее голову и впивается в нее губами. Она всхлипывает, выгибаясь навстречу ему, пока он целую вечность пожирает ее рот. Когда они отрываются друг от друга, Уиллоу слегка пошатывается, и кажется, будто вот-вот упадет.

– Вот это предложение перемирия, – говорит ей Мэл, понизив голос. – И я принимаю его.

Оставив ее ошеломленно моргать посреди кухни, Мэлис несет свою тарелку к столу, пододвигает стул и, усевшись на него, набрасывается на еду.

Мгновение спустя входит Вик. Он оглядывает всех нас, и, хотя выражение его лица остается непроницаемым, атмосфера в комнате снова меняется. Когда он на мгновение встречается глазами с Уиллоу, я понимаю, что он, наверное, думает о прошлой ночи, как и все мы.

Для него это было то еще событие. Даже не знаю, стоило ли мне так на него давить тогда, хотя это и должно было случиться. Насколько мне известно, Вик никогда раньше ничего подобного с женщинами не делал, но я рад, что он был с нами вчера.

Мы должны были сделать это вместе.

Старший братишка на мгновение отводит взгляд от Уиллоу, и я практически вижу, как он возвращается в деловой режим.

– У меня есть зацепка, – говорит он. – Я знаю, где находится Илья. Возможное место его пребывания.

– Насколько возможное? – спрашивает Мэлис, наклоняясь вперед.

– Очень. Его видели там несколько раз, он приходил и уходил. Вероятно, он использует это место как базу или укрытие, пока собирает информацию.

– Меня устраивает, – говорю я. – Я могу пойти и попытаться вытащить его оттуда.

– Я пойду с тобой, – коротко говорит мне Мэлис, затем задирает подбородок, указывая на Вика. – Мы с этим разберемся. А ты займешься другим делом, да?

Вик кивает.

– Да. Я начну работать над ним после обеда.

Глаза Уиллоу расширяются.

– Вы пойдете за Ильей сегодня?

– Мы должны. – Мэлис отодвигается от стола и берет тарелку. – Нельзя терять время.

– Он… опасен, верно?

– Если он хоть немного похож на своего брата, а все говорит о том, что это так, то да, – сухо отвечает Виктор.

Она переводит взгляд с нас троих на меня, на ее лице ясно читается беспокойство.

Приятно осознавать, что мы ей небезразличны, что она беспокоится о том, что мы с Мэлисом может попасть в опасную ситуацию. Нечто во мне согревается от этого осознания, и я притягиваю ее к себе, утыкаясь носом в ее шею.

– Эй, не волнуйся, – говорю я ей. – Все с нами будет нормально. Я знаю, для тебя это в новинку, но это не первое наше родео.

– Я знаю, просто… – Уиллоу замолкает, качая головой. Кажется, у нее нет слов, чтобы выразить свои чувства, и я не заставляю ее искать их.

Вместо этого я притягиваю ее к себе для поцелуя, немного задерживаюсь, углубляя его, а затем еще чуть-чуть.

Когда я отстраняюсь, то замечаю, что Мэлис наблюдает за нами.

Их отношения улучшились, и притяжение между этими двумя явно зашкаливает, однако ему не так легко с ней, как мне. Блин, да ему вообще ни с кем не легко, кроме нас с Виком, и то только потому, что он знает нас всю жизнь.

Мэл запихивает в рот последний кусочек своего сэндвича и переходит в режим работы, как он это умеет.

– Вик, пришли нам подробности, – говорит он. – Рэнсом, пошли. Нам нужно действовать сейчас, пока есть шанс.

Я киваю, отпускаю Уиллоу и выпрямляюсь.

– Будьте осторожны, – говорит она, глядя на меня, а затем на Мэлиса. Он на секунду задерживает на ней взгляд, затем слегка кивает в знак признательности и выходит из комнаты, чтобы вооружиться.

– Это так он говорит, что мы будем осторожны, – говорю я ей и выхожу вслед за ним.

Мы берем машину Мэлиса, он вводит в GPS координаты, которые прислал нам Вик. Похоже, укрытие Ильи – простой отель на окраине города, случайный и незаметный.

– В таком месте люди останавливаются, когда им есть что скрывать, – замечаю я, когда мы подъезжаем.

Мэлис кивает в знак согласия.

– Ага. Жаль, что он не так хорошо умеет прятаться, как Вик – искать.

Он притормаживает машину, подъезжая ближе, и мы паркуемся в нескольких кварталах от отеля, а затем идем пешком, не желая привлекать к себе внимание, осматривая здание с противоположной стороны улицы. Отель небольшой, два этажа, и на каждом всего с полдюжины номеров или около того. Снаружи здание обшарпанное, с облупившейся краской и потрескавшимся кирпичом. Время от времени кто-нибудь выходит из парадной двери, чтобы выкурить сигарету или направиться к своей машине и уехать.

По большей части, место тихое, достаточно удаленное от большинства важных городских объектов, так что на дороге не так много машин, и, судя по количеству тачек на парковке, народу здесь сегодня тоже мало.

– Нам повезло, – шепчу я Мэлису.

Брат хмыкает и, прищурившись, смотрит на здание.

– Если он здесь.

Невозможно определить, какая машина или комната принадлежит Илье, а поиск Вика не выявил номера. Все, что он смог нам сообщить, – это то, что он зафиксировал на соседних с этим зданием камерах наблюдения: Илья обычно приходит и уходит примерно в одно и то же время, сваливает утром и возвращается вечером.

Мы немного опередили время его возможного возвращения, но готовы ждать столько, сколько потребуется.

– Нам нужно найти подходящее место, – говорю я, оглядывая территорию вокруг отеля. – Лучше всего устроить ему засаду, когда он вернется.

Мэлис хмыкает в знак согласия, и мы переходим улицу, не спуская с нее глаз. В конце концов, находим небольшую кирпичную нишу за зданием, где спрятан мусорный контейнер. Здесь воняет, как в заднице, но зато отсюда открывается прекрасный вид как на переднюю, так и на заднюю часть отеля, и если пригнемся за стенкой, отгораживающим мусорный контейнер, нас не будет видно ни с той, ни с другой стороны.

– Думаешь, достаточно близко? – шепчу я Мэлису.

Он высовывается, оценивая расстояние. Мы находимся немного дальше от некоторых комнат в дальнем конце, чем хотелось бы, но гораздо важнее, чтобы нас не увидели.

– Справлюсь, – говорит он, кивая. – К тому же этот урод гигантский. Вряд ли мы его пропустим.

Я фыркаю.

– Будем надеяться, что ты прав. Не хочу все просрать.

Он кивает, нахмурив брови и сжав челюсти.

Следующие пару часов мы проводим, пытаясь не дышать слишком глубоко, ожидая возвращения Ильи. Я изо всех сил стараюсь не позволять своим мыслям возвращаться к Уиллоу, зная, что если сделаю это, то буду слишком сильно отвлечен, однако это сложно. Все, чего хочет мой разум, – это прокручивать прошлую ночь в бесконечном гребаном цикле.

Наконец, толчок локтем в бок вырывает меня из страны фантазий, и я бросаю взгляд на Мэлиса, который кивает мне через дорогу. Я прослеживаю направление его взгляда и замечаю брата Николая, идущего через парковку.

Пора.

Не говоря ни слова, мы оба достаем оружие. Мэлис кивает и немного продвигается вперед, все еще хорошо скрытый, но с лучшим обзором для прицеливания.

Он переводит дыхание, наводит пистолет и стреляет.

Выстрел чистый, должен попасть в цель. Но за долю секунды до того, как он нажимает на спусковой крючок, на соседней улице срабатывает сигналка какой-то тачки. Илья напрягается, оглядываясь через плечо – и этого движения оказывается достаточно, чтобы убрать его голову с траектории полета пули. Она задевает его висок, и он стонет, запрокидывая голову назад.

Со скоростью, выработанной годами тренировок, Илья мгновенно оправляется от шока, выхватывает из-за пазухи пистолет и шмаляет в том направлении, откуда прилетела пуля.

– Проклятье! – орет Мэлис, стреляя вслепую из-за угла здания, когда еще один выстрел Ильи попадает в мусорный контейнер с металлическим звоном. – Сука, надо валить. Пошли, пошли!

Мэл стреляет снова, а затем толкает меня назад. Мы выскакиваем из своего укрытия и бросаемся бежать по переулку за отелем, двигаясь так быстро, как только можем, чтобы увеличить дистанцию. Позади нас я слышу яростный топот ног по тротуару и русские ругательства Ильи. Он гонится за нами. Мы не можем позволить ему увидеть наши лица. Если он узнает, кто за ним охотится, нам крышка.

Мэлис и я мчимся по переулку, а затем сворачиваем в другой, перепрыгиваем через небольшое ограждение из сетки, перегораживающее часть переулка для грузовиков доставки или чего-то подобного. Мэлис сигает через него, я следую за ним, и мы несемся по боковой улице, возвращаясь к тому месту, где оставили машину.

Пуля свистит у меня над головой, и я стискиваю зубы, прибавляя скорость. Снова прыжок через ограждение, и я шиплю проклятия, когда острый кусок металла вонзается мне в бедро. Я приземляюсь с другой стороны. Порез горит, но нет времени останавливаться и убеждаться, что все в порядке. Мы выскакиваем на улицу, где оставили машину, мчимся к ней и запрыгиваем внутрь. Мэлис заводит двигатель и выезжает, а я оглядываюсь назад. Как только мы сворачиваем за угол на смежную улицу, я замечаю Илью, выбегающего на дорогу, по которой мы только что бежали.

– Черт! – рычит Мэлис, сжимая руку в кулак и ударяя по рулю. – Твою ж мать.

Я стискиваю зубы, поскольку чувствую то же самое. Мы были так близки. Если бы выстрел попал в цель, мы бы покончили с этим дерьмом. Убрали бы Илью, и единственный человек, заинтересованный в преследовании нас за убийство Николая, был бы мертв. Но вместо этого у нас появилась другая проблема.

– Он нас видел? – Мэлис бросает взгляд в зеркало заднего вида. – Он хорошо рассмотрел машину?

– Не думаю. – Я прокручиваю в голове произошедшие события, пытаясь убедиться. – И лица тоже не видел, как мне кажется. Так что не должен догадаться, кто мы такие.

Мэлис бормочет ругательство по-русски, мускул на его челюсти дергается.

– Да, но теперь он знает, что за ним кто-то охотится. Он настороже, и мы просрали элемент неожиданности.

Я киваю, меня переполняет разочарование. Он прав. У нас был прекрасный момент, отличный шанс, а теперь все пропало. Отныне добраться до Ильи будет сложнее. Он и так тщательно скрывался, а теперь будет еще осторожнее. В конце концов, такие люди, как он, долго не живут, если только они не параноики и не обладают властью.

– У него, скорее всего, до хрена врагов, – говорю я, пытаясь найти хоть какой-то плюс в этой куче дерьма. – Может, он не поймет, что это нападение связано с Николаем.

Мэлис, похоже, не разделяет моего вынужденного оптимизма. Он хмуро смотрит на дорогу перед нами, качая головой.

– Возможно, но скорее всего, он все поймет. Его брат умирает, а потом, несколько недель спустя кто-то и его пытается вальнуть? Слишком уж охренительное совпадение.

В этом он прав, и я вздыхаю, ерзая на сиденье. У меня болит бедро в том месте, где в него впился металл, а на штанах прореха, кровь уже просачивается сквозь ткань.

– Мы все равно его достанем, – произносит Мэлис, и именно таким голосом он обычно говорит, когда все серьезно. – Найдем способ его завалить. Мне плевать, даже если нам придется следить за каждым чертовым отелем в Детройте, мы найдем способ покончить с этим. Закроем эту чертову главу раз и навсегда.

Я киваю, сдерживая свои опасения, поскольку нет причин высказывать их вслух. Как бы ни было здорово поставить точку в этом деле и закрыть главу о мести за смерть нашей матери, такое чувство, будто ситуация выходит из-под контроля.

Каждое наше действие так или иначе заканчивается провалом. Появляется все больше врагов. И, в конце концов, этого может оказаться слишком.

44

Уиллоу

Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как ушли Мэлис и Рэнсом.

Виктор забаррикадировался в своей комнате, и не похоже, что он был бы рад, если бы я постучала в его дверь и попросила составить мне компанию, пока его братья не вернутся домой. Поэтому я просто расхаживаю по гостиной, подпрыгивая всякий раз, когда слышу, как мимо склада проезжает машина. И, вновь и вновь обнаруживая, что это не они, у меня все больше портится настроение, и я закусываю губу.

Странно, что меня так сильно волнует, что с ними может случиться.

Когда все это началось, мне было плевать, что в итоге случилось бы с братьями Ворониными, даже если бы кто-то посерьезнее решил их убрать. Тогда это означало бы, что они перестали бы меня донимать. И если бы это избавило их от меня, я бы не возражала.

Но теперь я ужасно беспокоюсь о них.

Они звучали так буднично, словно эта работенка – не бей лежачего. Мол, у них есть элемент неожиданности, Илья будет не готов к такому. Они хотели отправиться прямо к нему в отель, убрать его, и проблема решена.

Легко. Просто. Верно?

Но по мере того, как проходит время, в эти слова становится все труднее поверить.

Когда дверь наконец открывается, на улице уже почти темно. В коридоре раздаются тяжелые шаги, и Мэлис первым входит в гостиную, а за ним, слегка прихрамывая, Рэнсом. Достаточно одного взгляда на их лица, чтобы понять – что-то пошло не так.

– Что случилось? – вопрошаю я, переводя взгляд с одного на другого.

– Он улизнул, – выпаливает Мэлис, вытаскивая пистолет из-за пояса брюк и швыряя его на столик у дивана.

– Мэл отлично прицелился, – добавляет Рэнсом. – Это должно было сработать. Но ублюдок дернулся в последнюю гребаную секунду, и мы ввязались в перестрелку. Дело приняло опасный оборот, и нам пришлось убираться оттуда, пока он нас как следует не разглядел.

С этими словами он, все еще прихрамывая, делает шаг вперед, и я замечаю, что его джинсы пропитаны кровью.

– О боже. Рэнсом! – У меня отвисает челюсть, и я бросаюсь к нему. – Что с тобой?

Он качает головой, опускаясь на диван.

– Все в порядке. Пока убегали, поранился о забор.

– Но надо бы с этим разобраться, – говорит ему Мэлис. – Дай-ка я посмотрю.

Рэнсом закатывает глаза, но все же расстегивает молнию на брюках и приспускает их настолько, что становится видна неприятного вида рана сбоку на ноге, всего в нескольких дюймах от колена. Края рваные и темные от крови, и я втягиваю воздух, от этого зрелища у меня внутри все переворачивается.

Мэлис бросает на него быстрый взгляд, пытливо оценивает масштаб катастрофы. Затем уходит и через мгновение возвращается с аптечкой первой помощи и бутылкой виски. Он кладет все это на диван, потом присаживается на корточки перед Рэнсомом, трогает его рану. Рэнсом берет бутылку и делает большой глоток, морщась то ли от выпивки, то ли от того, что Мэлис делает с порезом.

– Нужно наложить пару швов, – говорит Мэлис. – Рана слишком глубокая.

Рэнсом морщится. Затем он тянется ко мне, обхватывает меня за талию одной рукой и тянет на диван рядом с собой. Его рука скользит под мою рубашку, проводя по коже живота, и я вздрагиваю от этого прикосновения, прежде чем пригвоздить его суровым взглядом.

– Что? – спрашивает он, глядя на меня широко раскрытыми невинными глазами, хотя это никого не обманывают даже на полсекунды. – Мне это нужно, чтобы облегчить боль. Разве секунду назад ты не беспокоилась обо мне?

Я закатываю глаза, но не протестую. Вместо этого обосновываюсь рядышком и позволяю ему прикоснуться ко мне, наблюдая за тем, как Мэлис пропитывает марлю и начинает стирать кровь с раны Рэнсома.

Он шипит от боли, и я смотрю вниз, на то, как под всей этой кровью обнажается глубокий порез. Я уже видела два трупа, и оба раза это было ужасно. Но в том, чтобы наблюдать за страданиями одного из братьев, есть нечто, заставляющее меня осознать, насколько опасна их жизнь.

Они не боги.

Их можно сломать.

Их можно убить.

Несмотря на то, что они вышли из схватки с Николаем и Карлом невредимыми, неизвестно, будет ли так всегда. Они хорошо работают в команде, быстро соображают и достаточно искусно владеют оружием, ведь как-то выживали до сих пор, но…

Видя, как страдает Рэнсом, я начинаю беспокоиться.

Странно осознавать, насколько сильно мне не все равно, но я не могу отрицать, что это так. Я волновалась перед тем, как они ушли убивать Илью, предчувствуя близость шанса провала этого мероприятия. И я оказалась права.

Конечно, в этом нет ничего ужасного, и порез, на который нужно наложить несколько швов, вероятно, для них в порядке вещей. Но все же. Возможно, в следующий раз, когда они направятся за Ильей, будет хуже. Возможно, они еще больше пострадают. Возможно…

Виктор заходит в комнату, и я подпрыгиваю, потому что была так занята своими мыслями, что даже не услышала его шагов на лестнице. Он смотрит на сцену в комнате, и ему даже не нужно спрашивать. Если бы им удалось убрать Илью, атмосфера была бы совсем другой.

– Вы его не достали.

– Нет, – соглашается Рэнсом, качая головой. – Он сбежал, но и мы тоже. И он до сих пор не знает, кто мы такие.

Вик тихо чертыхается, но кивает.

– Это уже кое-что, полагаю. Могло быть намного хуже. Что у тебя с ногой?

Они рассказывают историю о том, как убегали от Ильи, держась впереди него настолько, что он не мог их разглядеть, и как Рэнсом порезался об ограждение. Все не так ужасно, как могло бы быть, но это не сильно меня успокаивает.

Мэлис заканчивает зашивать Рэнсома, собирает окровавленную марлю и запихивает ее в пакет, чтобы выбросить.

– Нам нужен новый план, – говорит он. – И быстро.

– Теперь, когда он напуган, то, скорее всего, сменит место дислокации, – отмечает Рэнсом. – Я бы не остался там, где в меня стреляли, даже если это хорошее место, чтобы спрятаться.

Мэлис раздраженно хрустит костяшками пальцев.

– Он вроде из тех, кто работает в одиночку, что, по крайней мере, играет нам на руку. Не придется иметь дело ни с какими телохранителями или наемными головорезами, и не важно, как он пересрал.

– Но это всего лишь предположение, – возражает Вик. – И для этого у нас недостаточно информации. У него может быть целая армия. Или какая-нибудь часть русской мафии, к которой он теперь обратится, раз уж понял, что стал мишенью. Мы знаем недостаточно. По-прежнему.

Похоже, он так же раздражен отсутствием у них информации, как и Мэлис – сегодняшним провалом.

Я слушаю, как они ходят туда-сюда, выдвигают идеи, отвергают их или соглашаются друг с другом. Похоже, это то, что они делают на постоянной основе, и я на мгновение задаюсь вопросом, не забыли ли они, что я здесь, учитывая, насколько открыто они говорят и строят планы у меня на глазах. Но потом я понимаю, что Рэнсом все еще лениво прикасается ко мне, а я по-прежнему прижата к нему.

Не может быть, чтобы он делал это не намеренно.

Значит, они понимают, что я слушаю, и их это просто… устраивает.

Еще одно напоминание о том, как много изменилось между нами. Не так давно Мэлис строго-настрого запретил мне присутствовать на их собраниях, а теперь я сижу здесь, пока они разбираются с ситуацией.

– Мы можем отслеживать его передвижения, – говорит Вик. – И, думаю, справедливо предположить, что теперь, когда он знает, что за ним кто-то охотится, он станет вести себя еще более сдержанно. Я попытаюсь выяснить, куда он направляется, и мы сможем двигаться дальше по плану. Если будем действовать достаточно быстро, то у него не хватит времени укрепить свою оборону, и тогда у нас получится воспользоваться тем, что он будет застигнут врасплох. Надеюсь.

– И в следующий раз он от ответа не уйдет. В следующий раз он сдохнет, – твердо говорит Мэлис.

Рэнсом кивает.

– Нам нужно разобраться с этой хренью, пока она нас за зад не цапнула. У нас и так достаточно проблем. – Он тянется к бутылке виски, которая все еще стоит на кофейном столике, делает пару глотков, затем со стоном разминает шею и плечи. – Мне пора в постель. Денек меня совсем доконал.

Он встает, обнимает меня одной рукой, прижимая к себе. Я подчиняюсь, не сопротивляясь его хватке. Мы вдвоем поднимаемся по лестнице на второй этаж, и хотя я чувствую, что Мэлис и Виктор наблюдают за нами, ни один из них не предпринимает попытки остановить нас.

Как только мы доходим до его спальни, Рэнсом закрывает дверь, а затем делает шаг вперед, пока не оказывается прямо передо мной. Он протягивает руку и убирает мои волосы за ухо, а после обхватывает лицо обеими руками.

Когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, мягко и нежно, я таю в его объятиях. По телу разливается привычное тепло. Сначала это происходит медленно, будто льющаяся патока. Я обнимаю его за сильную талию и подставляю губы для поцелуя, мурлыча ему в рот. Глаза закрываются. Его руки двигаются, и одна из них скользит вниз по моей спине, останавливаясь как раз возле округлости моей попки, и остается там.

Это заставляет мое сердце биться быстрее, и когда мы отрываемся друг от друга, чтобы перевести дух, я чувствую его вкус на своих губах.

Я снова думаю о том, как Мэлис и Вик смотрели на нас, когда мы уходили, и мне интересно, как они относятся к тому, что мы здесь вдвоем. Теперь, когда запрет на секс со мной снят, они должны были догадаться, что у Рэнсома на уме, когда он повел меня сюда. Я точно знала.

Мне неловко спрашивать, но я правда хочу знать. Поэтому набираюсь храбрости и шепчу:

– Вы трое… вы когда-нибудь делили женщин раньше? Как прошлой ночью?

Рэнсом улыбается, его, кажется, совсем не тревожит этот вопрос.

– Да. Мы с Мэлисом трахали одну девушку на двоих. Но Вик не участвовал.

Я киваю, слегка прикусив губу. Даже не знаю, что этот ответ заставляет меня чувствовать. Приятно осознавать, что они не будут ревновать друг к другу, но в то же время…

Рэнсом, кажется, читает мысли, которые крутятся у меня в голове, и приподнимает мое лицо пальцами за подбородок.

– Никто из них не был похож на тебя, ангел, – говорит он. – Мы делили женщин раньше, но никто еще не западал нам в душу, как ты.

То, как он это говорит – так искренне и проникновенно, – бьет в самое сердце. С моих губ срывается тихий, жадный стон, и Рэнсом улыбается, притягивая меня для еще одного поцелуя. На этот раз никакой нежности. Поцелуй глубокий и обжигающий, и когда Рэнсом погружает свой язык мне в рот, я чувствую, как его пирсинг трется о мой язык, возбуждая меня.

Я постанываю ему в губы, крепко обхватывая его руками, и когда он прижимается бедром к моим ногам, я не могу удержаться и жмусь к нему в ответ.

Все мысли о том, что произошло этим вечером, вылетают из головы. Конечно, беспокоиться есть о чем, но в эту секунду я сосредоточена на ощущении губ Рэнсома на своих губах, и не могу думать ни о чем другом.

Его руки начинают блуждать по моему телу, и я выгибаюсь ему навстречу, практически умоляя прикасаться ко мне еще. Я по-прежнему чувствую боль в некоторых местах, но меня это не волнует. Тело пылает жаром и желанием, и мне кажется, что теперь, когда я распробовала, каково это – быть оттраханной этими парнями, я никак не могу этим насытиться.

Возможно, Рэнсом чувствует то же самое, потому что, когда он снова отстраняется, его глаза становятся темными, бездонными и вожделеющими. Он подхватывает меня на руки и относит на кровать, осторожно укладывая, прежде чем забраться сверху и нависнуть надо мной.

– Ты такая красивая, – бормочет он, и я вспыхиваю от жара, когда он начинает целовать мою шею.

Рэнсом оставляет обжигающую дорожку из поцелуев, не отрывая губ от места, где бьется мой пульс, до самых ключиц, и я понимаю, что дико извиваюсь и тяжело дышу под ним.

– Прошу, – выдыхаю я, проводя рукой по его футболке. – Пожалуйста, Рэнсом.

– Чего ты хочешь, красавица? – бормочет он. – Скажи мне, что тебе нужно.

– Ты, – выдыхаю я. – Прошу. Прикоснись ко мне. Я хочу, чтобы ты трогал меня.

Он ухмыляется и немного отстраняется, хватая меня за край рубашки и стягивая ее через голову. Его взгляд скользит по моей коже, и обычное чувство неловкости из-за шрамов почти не ощущается, когда он заводит руку мне за спину, чтобы расстегнуть лифчик.

– Обалденно красивая, – повторяет он, опуская голову и продолжая покрывать поцелуями все, до чего может дотянуться, одновременно снимая с меня лифчик и бросая его на пол.

Когда он берет в рот один из сосков, я выгибаюсь с резким вскриком, вцепившись пальцами одной руки в простыни. Рэнсом что-то мурлычет, поочередно проводя языком по чувствительной горошинке и посасывая ее губами. Покручивает и дразнит другой сосок пальцами, и я чувствую, что становлюсь все более влажной.

Я издаю громкий, томный стон, и этот звук заполняет тихое пространство его спальни. В ответ Рэнсом покусывает мою грудь, стараясь не задеть свежую татуировку. Он прокладывает дорожку поцелуев вниз по животу, а затем быстро снимает с меня брюки и трусики, оставляя меня полностью обнаженной.

– Как же тебе идет быть голой. Просто праздник для меня, – говорит он, сверкая улыбкой.

– Рэнсом, – хнычу я. – Пожалуйста…

Он раздвигает мои ноги руками, достаточно широко, чтобы устроиться между ними. Потом проводит двумя пальцами по влажным складочкам, и я вздрагиваю от этого ощущения. Моя плоть по-прежнему болезненно чувствительна, немного припухла после всего, что произошло прошлой ночью, и когда кровь приливает между ног, это только усиливает ощущения.

– Бедняжка, – бормочет он. – У тебя все еще болит там, внизу, м-м?

Да, но мне все равно. Я хочу его.

Рэнсом не ждет от меня ответа, просто продолжает двигаться, скользя пальцами вверх, дразнит клитор.

– Мы и правда растянули твою узкую щелочку, да?

– Д-да, – выдыхаю я. – Ох, черт.

Последнее слово превращается в резкий вскрик, когда Рэнсом опускает голову и начинает облизывать ту же дорожку, которую только что прокладывали его пальцы. Я извиваюсь под ним, чувствуя, как нарастает удовольствие, пока он пожирает меня.

Он и раньше ласкал меня таким образом, но на этот раз ощущения другие. Не знаю, то ли это из-за затянувшейся боли после секса, то ли еще из-за чего, но сейчас все кажется более чувствительным.

Рэнсом водит языком по клитору, а затем опускается обратно к влагалищу. Он немного облизывает вход, а затем напрягает язык и вводит его внутрь. Я чувствую, как его пирсинг проникает в меня совершенно по-новому, и извиваюсь, со стоном произнося его имя и опуская руку, запутывая пальцы в его густых волосах.

– Боже, – выдыхаю я. – Рэнсом, твой рот. Ах.

Рэнсом усмехается, и звук почти не слышен из-за моей набухшей плоти. Когда он слегка приподнимает голову, я вижу, что его губы скользкие от моих соков, и он демонстративно облизывает их, медленно проводя языком по нижней, а затем по верхней губе, привлекая тем самым мое внимание.

– Тебе нравится, м-м? – дразнит он. – Быть плохой девочкой. Поддаваться своим чувствам и не сдерживаться.

Я тихо скулю, все мое естество оплакивает потерю тепла его губ. Мгновение спустя его пальцы сменяют губы и язык, и я выгибаю спину, чувствуя, как по телу разливается жар.

– Ты так хороша, – продолжает он, – когда позволяешь себе расслабиться. Берешь то, что хочешь. Ты просто чертова сирена, знаешь?

Его рот воссоединяется с пальцами, он продолжает вылизывать мою киску, лаская меня языком, медленно вводя и выводя из меня один палец. Когда он добавляет второй, я вскрикиваю, затаив дыхание. Я растягиваюсь, совсем как вчера ночью, но жжет уже не так сильно. Может, начинаю привыкать.

Болезненность проходит, и я не знаю, то ли это потому, что Рэнсом старается усерднее, то ли потому, что эндорфины, бушующие во мне, наполняют все тело теплом и влагой, так что я вообще не ощущаю никакой боли.

В любом случае, я начинаю близиться к оргазму, дышу все тяжелее и содрогаюсь под ласками Рэнсома. Выдыхаю тихую мольбу, готовая вот-вот кончить, и он наклоняется еще сильнее, погружая язык в меня так глубоко, как только может. Его лицо полностью скрывается у меня между ног.

– Давай же, красавица, – бормочет он приглушенным голосом. – Кончи мне на лицо.

Перед глазами вспыхивают звезды. Я приподнимаю бедра, и Рэнсом двигается вместе со мной, не отрывая языка от моей вагины, продолжая лизать, пока я кончаю, а после оставляя меня на кровати, тяжело дышащую, раскрасневшуюся, в полном беспорядке.

– Боже, мне охренеть как нравятся звуки, которые ты издаешь.

Рэнсом еще раз целует клитор, затем снова ползет вверх, так что мы оказываемся лицом к лицу. Когда его рот находит мой, я чувствую сладкий привкус собственного оргазма на его губах и языке. Это вызывает зависимость – получать эти маленькие намеки на то, какова я для него на вкус. Я ловлю себя на том, что целую его глубже, стремясь к большему.

Когда Рэнсом, наконец, отстраняется, дышит он прерывисто. Я вижу толстую выпуклость его члена. Он отстраняется настолько, чтобы раздеться, а затем почти сразу же снова оказывается на мне, будто его тянет ко мне как магнитом.

– А как же твои швы? – осторожно спрашиваю я, бросая взгляд на его ногу.

Он усмехается, головка его члена касается моего влагалища.

– С ними все будет в порядке. Если разойдутся, то попрошу Мэлиса снова зашить меня завтра. Ничто не сможет удержать меня от желания оказаться внутри тебя.

Во мне все еще тлеет беспокойство, но когда Рэнсом начинает потихоньку проникать в меня, становится все труднее сосредоточиться на чем-то другом. Принять его – по-прежнему нелегко, и моему телу приходиться потрудиться, чтобы приспособиться к его толщине, но теперь все кажется более естественным, чем прошлой ночью. Его пирсинг трется о мои стенки, и я тихо вздыхаю от этого ощущения.

Каким-то образом, без алкогольного опьянения, эндорфинов от получения татуировки и напряженного взгляда двух других братьев, я как будто могу чувствовать больше.

Я могу сосредоточиться на Рэнсоме и на том, как он входит в меня, сначала медленно, но затем быстро набирая темп.

– Проклятье, – стонет он, опуская голову в ложбинку между моей шеей и плечом. – Какая же ты тугая, ангел. Я чувствую, как твоя прелестная маленькая дырочка сжимает мой член, словно не хочет его отпускать. Черт, с тобой так хорошо.

Шеки тут же вспыхивают еще ярче, и я не знаю, как реагировать. Поэтому просто начинаю слегка двигать бедрами, приподнимаясь, чтобы встретить Рэнсома на полпути к толчкам. Комната наполняется звуками секса – нашим хриплым, прерывистым дыханием, стонами удовольствия Рэнсома, тихими звуками, которые вырываются из меня, когда он начинает входить глубже, – и я теряюсь во всем этом.

Я слышу шлепки кожи о кожу, и, хотя Рэнсом трахает меня не с такой жестокой одержимостью, как Мэлис, получается все равно жестко. Я чувствую, как он пронзает меня своим членом, раскрывая меня и насаживая на себя.

И я просто обожаю это.

Обожаю его толчки, жар, исходящий от наших тел, и то, как он время от времени целует меня, будто пытается успокоить. Я цепляюсь за него, как за спасательный круг, руки сжимают его плечи, когда калейдоскоп чувств, бушующих в груди, грозит захлестнуть меня с головой.

Так будет всегда? Или мне так кажется, потому что я все еще новичок в сексе? Не знаю и, увы, не могу сосредоточиться на этом вопросе. Все, что мне сейчас подвластно, это попытаться справиться с ощущениями, удержаться на плаву волн удовольствия и потоках эмоций, что проносятся сквозь меня.

Теплые остатки моего первого оргазма начинают нарастать, приближая второй, и я со стоном выдыхаю имя Рэнсома, впиваясь ногтями в его плечи и держась изо всех сил.

– Я так… – удается мне выдавить из себя.

– Я с тобой. Черт, я тоже близко. Можешь подождать меня, детка? Я хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, пока я буду кончать.

Честно говоря, не знаю, смогу ли. Я не была уверена, что мое перевозбужденное тело сможет достичь еще одного оргазма, но теперь, когда он близок, кажется, будто он обрушивается на меня, словно поезд, мчащийся на всех парах. Рэнсом продолжает двигаться во мне, основание его члена трется о клитор каждый раз, когда он достигает дна, подталкивая меня все ближе и ближе к надвигающейся пропасти наслаждения.

– Рэнсом! Ах!

Киска плотно сжимается вокруг него, и я кончаю, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы вспомнить, как дышать.

Он не отстает от меня, толкается еще несколько раз, тихо выругиваясь, утыкаясь своим лбом в мой.

– Че-е-е-рт, – стонет он, наконец, почти падая на меня, когда пульсация его члена начинает замедляться.

Мы долго лежим так, прижавшись друг к другу, потные и довольные. Проходит несколько минут, прежде чем мое сердцебиение замедляется, а тело перестает покалывать, и, в конце концов, наступает сонное тепло. Я подавляю зевок.

Рэнсом замечает это и смеется, прижимаясь ко мне.

– Нам бы помыться или типа того, но я даже встать не могу, – бормочет он. – Слишком устал. – Он покусывает меня за шею. – К тому же мне нравится мысль, что моя сперма будет в тебе всю ночь.

Не думаю, что это гигиенично – если я правильно помню болтовню, подслушанную в «Сапфире», – но сейчас я даже не могу заставить себя об этом беспокоиться. Мне слишком комфортно, слишком хорошо, и какая-то часть меня хочет остаться лежать здесь, будучи липкой и довольной. Поэтому, когда Рэнсом скатывается с меня, я просто прижимаюсь к нему, позволяя его сперме стекать по моему бедру.

– Как твои швы? – сонно бормочу я.

– Я их совсем не чувствую. Ты просто волшебница, малышка. Самое лучшее лекарство.

Он запечатлевает поцелуй на моих волосах, моя макушка оказывается у него под подбородком. Рэнсом притягивает меня ближе, и меньше чем через десять минут я проваливаюсь в сон.

45

Уиллоу

Я просыпаюсь посреди ночи, чувствуя себя немного разбито, но все же уютно. Рэнсом устроился у меня за спиной, и мне совсем не хочется шевелиться. Но вроде как хочется в туалет, и я не очень-то желаю заработать себе инфекцию мочеполовых путей, поэтому после недолгих раздумий все же выворачиваюсь из его объятий.

Он спит крепко – сочетание произошедших событий и выпивки, которую он в себя залил, пока Мэлис накладывал швы, похоже, вырубило его до самого утра.

Я смотрю, как он спит, и на губах расцветает улыбка. Надеваю рубашку и как можно тише выскальзываю из комнаты, направляясь дальше по коридору в ванную. Я облегченно вздыхаю, освобождая свой бедный мочевой пузырь, затем быстро мою руки и выхожу из ванной, готовясь забраться обратно в постель и снова заснуть. Но когда я иду по коридору, то замечаю мерцающий свет в комнате Виктора.

Сейчас, наверное, так поздно, что уже скорее рано – где-то около трех утра, – к тому же обычно дверь Виктора закрыта, так что я удивлена, что он все еще не спит.

Вместо того, чтобы вернуться в спальню Рэнсома, я иду по коридору к комнате Вика и заглядываю в нее. Честно говоря, я даже рада, что он еще не спит. Я давно хотела поговорить с ним после всего, что произошло прошлой ночью. Он не принимал непосредственного участия, как его братья, но все равно был там. Это изменило наши отношения, и я хочу прояснить ситуацию.

Невозможно игнорировать то, как сильно меня к нему тянет, и я думаю, что он тоже что-то чувствует ко мне, несмотря на то что иногда бывает очень замкнутым. За те короткие мгновения, что мы провели вместе, я узнала о нем гораздо больше информации и, если быть честной с самой собой, я хочу еще.

Чем больше я собираю воедино его историю, тем больше начинаю понимать его.

Он сломлен из-за того, что сделал с ним отец. Ведь большую часть своего детства Вик провел, готовясь стать кем-то вроде жестокого солдата, вместо того чтобы просто быть маленьким мальчиком, и теперь ему иногда трудно вернуться к своей человечности. Это осознание взывает к чему-то во мне – возможно, к той части, которая чувствует, что меня никогда не любили и не заботились обо мне так, как подобает, а лишь использовали и относились как к обузе.

Я заглядываю в его комнату, собираясь прошептать его имя, но тут понимаю, что была неправа.

Он все-таки спит. Крепко, вытянувшись на кровати. Его лицо больше не хмурое, а расслабленное, не такое, как обычно.

Я перевожу взгляд с него на один из компьютерных экранов на большом Г-образном столе, стоящем у стены, и понимаю, что мерцающий свет исходил от того, что воспроизводится на экране. Это какое-то видео, и я хмурюсь, проходя дальше в комнату.

На экране мелькают изображения.

Я на цыпочках пересекаю пространство, слегка щурясь в темноте, чтобы лучше видеть. А после прикрываю рот рукой, чтобы заглушить вздох шока.

Это не просто какое-то случайное видео.

На нем я.

Кадры, на которых я запечатлена в своей квартире, не подозревающая о том, что за мной наблюдают. Вот я в ванне, с закрытыми глазами, трогаю себя. Звук приглушен, но, когда мои губы двигаются, я понимаю, что издаю стон, и лицо тут же вспыхивает при воспоминании об этом, хотя кровь в жилах стынет от шока.

А вот я лежу на кровати, раскрасневшаяся, голова Мэлиса у меня между ног, пока он вылизывает меня. Я наблюдаю, как извиваюсь, выгибаюсь ему навстречу, явно теряя самообладание от удовольствия.

Есть даже нечеткие кадры с поля для гольфа, где Колин напал на меня и пытался изнасиловать. В ролике я вижу, как он целует меня и лапает. Как я пытаюсь с ним бороться не видно, а ракурс и изображение настолько неудачные, что кажется, будто я прижимаюсь к нему. Будто хочу этого. В итоге мы оба оказываемся на земле, он на мне, а затем декорации снова меняются.

На этот раз это гостиная с диваном и двумя креслами. И четыре человека.

Я сразу узнаю это место, и по венам пробегает холодок.

Это кадры с той ночи.

Снимок сделан крупным планом, камера, вероятно, спрятана где-то у подножия лестницы. Я стою на коленях перед одним из кресел и сосу член Мэлиса, стараясь взять в рот как можно больше. В какой-то момент я поднимаю взгляд. Мои глаза остекленели и широко раскрыты, и даже без звука очевидно, что я умоляю его о чем-то.

Еще через несколько секунд, уже на другом кадре, я оказываюсь верхом на члене Рэнсома, его руки сжимают мои бедра, моя голова запрокидывается назад, пока я принимаю его в себя. Затем кадр переключается на Мэлиса, который, склонившись надо мной, жестко и злобно трахает меня. Используя меня как тряпичную куклу. И вот я лежу, растянувшись на диване, вся в их сперме, и выгляжу оттраханной, выжатой. Ко мне подходит Виктор, его забрызганная спермой рука сжимает член, и я наклоняюсь, облизывая головку, будто голодала годами.

Желудок противно сжимается, на меня накатывает волна тошноты. Я чувствую, что меня сейчас вырвет.

Какого дьявола? Что это за хрень такая?

Тот факт, что у него есть запись со мной в моей ванной, означает, что у Виктора там все-таки была камера. Когда мы вместе убирали их из моей квартиры, он ни словом не обмолвился об этой. И не потому, что забыл. Ведь Виктор никогда ничего не забывает. Он наблюдал за мной. Смотрел, как я мастурбирую. И молчал об этом.

Он солгал мне.

Должно быть, именно он разыскал видеозапись с поля для гольфа после того, как узнал, что со мной случилось. Для чего? Я уже сказала Мэлису, кто в этом виноват, и они избили Колина, так зачем же ему понадобилось видео?

Вдобавок ко всему, они записали на пленку все, что произошло той ночью. Это поражает меня, как удар под дых.

Они это записали. Сняли гребаное секс-видео.

Внутри все переворачивается, и я прикусываю губу, тупо уставившись на экран, в то время как видеозапись начинает воспроизводиться заново, будто зацикленная. Я оглядываюсь через плечо, дабы убедиться, что Виктор все еще спит, – он не пошевелился с тех пор, как я посмотрела на него в первый раз.

Наклоняясь, я перемещаю мышь, щелкая по экрану.

Появляется сообщение, и, похоже, оно прикреплено к видеороликам.

Это явно написал Виктор, судя по отстраненному и почти официальному тону письма. Я быстро пробегаю глазами по тексту, а затем возвращаюсь к началу и перечитываю его еще раз, чувствуя тошноту.

Слова резкие и жестокие, и, как и видео, – они обо мне. Я никогда не думала, что Виктор может быть таким беспощадным, даже в те моменты, когда мне казалось, что я ему не нравилась.

«Она шлюха, как и ее мать, – говорится в сообщении. – Она просто мусор и, как вы можете видеть, с радостью раздвигает ноги для любого. Ее уже хорошенько попользовали, и вдобавок ко всему, она испорчена. Уверяю вас, она ничего не стоит».

Слезы застилают глаза, но я продолжаю перечитывать последнюю строчку снова и снова.

Она ничего не стоит.

К горлу подкатывает желчь, и я делаю шаг назад, словно это может отдалить меня от слов на экране.

Я понятия не имею, кому они собираются отправить это сообщение, или разместили ли они его в интернете. Но, думаю, в итоге, это даже не имеет значения.

Для чего бы это ни было сделано, это ужасно и противозаконно. Эти слова – подтверждение всего ужасного, что я когда-либо думала о себе, вот оно, прямо на экране, во всей красе. И видео – еще одно доказательство.

Она ничего не стоит.

Испорчена.

Мусор.

Вдобавок ко всему, это еще и подтверждение того, что все вещи, которые меня заводили, те, что я пыталась отрицать и от которых пряталась, на самом деле делают меня реально ненормальной. Фриком. Вот кем я была для этих мужчин.

Дыркой, которую они могли трахнуть.

Девственницей, которую они раскупорили.

Доступной шлюхой.

Я думала, они другие. Думала, что, по крайней мере, они не собираются использовать меня и причинять мне боль. Они совершили много плохих поступков, но никогда не пытались принудить меня. Они заступались за меня. Мэлис защищал меня.

И ради чего? Чтобы я ослабила бдительность, и он мог отвернуться от меня, попросить Вика сделать эту мерзость? Это была идея Мэлиса?

А какая вообще сейчас разница?

Я вдруг вспоминаю, что сказал Рэнсом ранее вечером. О том, что они с Мэлисом и раньше делили девушек, но я другая. Помню, как это заставило меня почувствовать себя особенной, но теперь мне хочется пнуть себя за то, что я поверила в это дерьмо.

Боже, как я могла быть такой слепой?

Бьюсь об заклад, он говорит это каждой чертовой девчонке, которая приходит сюда. Наверняка он смотрит на них своими великолепными глазами цвета океана и убирает им волосы назад, используя все свое обаяние, чтобы вызвать у них ложное чувство безопасности.

И как же глупа я была, раз купилась на это. Или, может, отчаянна. Достаточно, чтобы поверить, будто я что-то для них значу, хотя на самом деле мне нужно было все время держаться от них на расстоянии вытянутой руки.

Я была просто еще одной девкой в длинной очереди. Грязной шлюхой, которую они решили пустить по кругу. А когда я надоела бы им, что тогда? Они планировали снова вышвырнуть меня на улицу? Убить, потому что я слишком много знаю?

У меня сжимается грудь, и на секунду становится трудно дышать. Я чувствую себя чертовски глупо.

Все, чего я хотела – стабильность, лучшую жизнь, высшее образование и настоящую работу – все то, от чего я отказалась, когда стала жить с этими мужчинами, было напрасно. Я отказалась от всего, чтобы они могли развлечься со мной, прежде чем унизить и выгнать вон. Все это просто часть какой-то мерзкой, безумной игры.

На какое-то время мне показалось, что я наконец-то нашла свое место. Будто я оказалась с людьми, которые понимали, каково это – быть сломленным и потерянным. Я сидела там, слушала об их встречах и планах, ела с ними свои любимые блюда и думала, будто это что-то значит.

Но иллюзия была хрупка, как карточный домик, и теперь карты уносит в сумасшедшем порыве ветер.

Как бы я ни была зла на них, мне остается винить только себя. Я проглотила эту чушь с удовольствием, так отчаянно желая поверить, будто это правда, что, вероятно, проигнорировала все красные флаги, мельтешившие перед глазами. Я поверила их красивым словам, их лжи и позволила всему этому увлечь себя, думая, что мне будет их не хватать, когда все закончится.

Внезапно я чувствую, словно вокруг меня сжимаются стены. На экран слишком тяжело смотреть, и когда взгляд снова падает на спящего Виктора, меня накрывает. Желудок скручивает, а глаза наполняются слезами.

Я выхожу из комнаты на цыпочках, стараясь ступать как можно тише.

Минуту стою в коридоре, чувствуя себя потерянной и сбитой с толку. Это похоже на эмоциональный удар хлыстом, и кажется невероятным, что менее двадцати минут назад я лежала, свернувшись калачиком, в постели с Рэнсомом, в тепле, уюте и довольстве.

Сейчас мне просто холодно и больно, но когда слезы снова наворачиваются, я смаргиваю их.

Слезами ничего не решишь. Как и тем, что я стою в коридоре и жалею себя. Я уже дала этим людям шанс причинить мне боль, а они воспользовались им и вонзили нож мне прямо в сердце. Я не могу сделать это снова.

Решимость наполняет грудь, начинаясь с дрожи, но становясь все более твердой, когда я вспоминаю образы на экране и то, что они со мной сделали.

Больше такого не будет.

Мне нужно убраться отсюда.

Я не хочу быть пешкой в их играх.

Я слишком долго терпела все это дерьмо от мамы, позволяла ей использовать меня, манипулировать мной, поскольку слишком боялась остаться одна, чтобы противостоять ей и сепарироваться. Я продолжала давать ей шансы, хотя не должна была этого делать, когда все свидетельствовало о том, что она их не заслуживала. Она предавала каждый шанс, который я ей давала, снова и снова.

Я не могу позволить себе совершить ту же ошибку с этими парнями.

Если я останусь здесь, то буду выглядеть жалкой дурой, а вера в то, что они больше не причинят мне вреда, сделает все еще хуже.

– Тогда уходи, Уиллоу, – шепчу я себе.

Прошло много времени с тех пор, как мне приходилось успокаивать себя, с тех пор, как я заставляла себя выйти из состояния паники или стресса. Но, думаю, в конце концов, единственный человек, на которого я могу по-настоящему положиться, – это я сама.

Решение принято.

Я бесшумно пробираюсь по коридору и проскальзываю в комнату Рэнсома. Он все еще крепко спит и не сдвинулся с того места, где лежал, когда я уходила.

При мысли о том, какую нежность я испытывала к нему совсем недавно, у меня к горлу подкатывает кислота, и я отворачиваюсь от него, хватая одежду и еще кое-что из своих сумок. Я одеваюсь в коридоре, чтобы не разбудить его, и лихорадочно соображаю, одергивая подол рубашки.

Мне нужен план.

Если я вернусь в свою квартиру, к прежней жизни, они запросто отыщут меня. Кто знает, сколько еще камер припрятал Виктор в местах, о которых солгал.

Единственное, что я могу сделать, это просто… уйти. Уехать как можно дальше. Может, туда, где они не смогут меня найти, если у меня будет достаточно большая фора. Сейчас они все спят, на часах поздняя ночь, и я смогу сбежать на приличное расстояние, прежде чем они проснутся и поймут, что меня нет.

Я спускаюсь по лестнице, стараясь ступать как можно тише, а затем пробираюсь в комнатку, где застала Мэлиса, делающего себе татуировку. Тогда я заметила, что коморка похожа на многофункциональную комнату, тренажерный зал и офис в одном флаконе. Может, то, что мне нужно, находится здесь.

Я роюсь в письменном столе, стоящем у стены, открывая и закрывая ящики, пока не нахожу конверт с небольшой пачкой банкнот. Не позволяя себе колебаться, я хватаю пачку и снова задвигаю ящик.

Этого должно хватить, чтобы купить билет на автобус. Или даже на самолет. Куда-нибудь. Куда угодно.

Братья Воронины могут выступить против Ильи самостоятельно. Я покончила с этим дерьмом, покончила с ними. Вся эта история не имеет ко мне никакого отношения. И никогда не имела. С самого начала я просто оказалась там, где не должна была быть, и в итоге попала в ловушку их проблемной жизни.

Больше ни за что.

Я беру деньги, свою маленькую сумку и покидаю склад, тихо прокрадываясь к входной двери. На улице все еще кромешная тьма, когда я спешу прочь от их дома, направляясь вниз по улице. Поскольку крайне важно, чтобы они не смогли меня найти, я делаю все возможное, дабы не попасть в поле зрения камер видеонаблюдения – в таком случае Виктор не сможет использовать свои хакерские навыки и выяснить, куда я делась. Значит, нужно держаться глухих переулков и пробираться через чужие дворы.

Я перелезаю через заборы и крадусь мимо домов, двигаясь так быстро, как только могу.

Все это время я сжимаю челюсти, пытаясь сдержать эмоции. Какая-то часть меня просто хочет свернуться где-нибудь калачиком и порыдать, хочет выразить, как мне больно, и оплакать потерю того, что, как я думала, обрела.

Только вчера я беспокоилась о них. Буквально на днях почувствовала, что нашла свое место.

Я сталкивалась с вещами, которые пугали меня, делала то, на что никогда бы не пошла раньше. Я думаю о татуировке, которую Мэлис сделал у меня на груди, и пальцы сжимаются, желая содрать ее со своей кожи. Ведь тогда, когда он делал ее, он должен был понимать, что они просто используют меня. И все равно отметил меня.

– Не думай об этом, Уиллоу, – шепчу я. – Они того не стоят.

В конце концов, мне придется позволить себе почувствовать всю эту боль, но, надеюсь, к тому времени я буду уже далеко – там, где они не смогут добраться до меня и сделать еще хуже. Поэтому я делаю глубокий вдох и продолжаю двигаться. Чем быстрее я буду идти, тем меньше шансов, что им удастся меня найти.

Обычно я бы побоялась быть одна так поздно ночью в этих районах Детройта, но сейчас мой разум сосредоточен только на одной мысли.

Бежать.

Это слово звучит как мантра в моей голове, и каждый раз, когда я начинаю думать о чем-то другом или всплывают воспоминания о парнях, я встряхиваюсь и переориентируюсь на эту единственную мысль.

Бежать.

Мне требуется время, чтобы перестать вздрагивать при каждом звуке, который слышу, но к тому моменту, как я уже на несколько миль удаляюсь от склада братьев, начинаю чувствовать себя немного увереннее. Они не видели, как я выскользнула из дома, и не следили за мной. Я никогда раньше не была за пределами Детройта, но знаю, где находится автобусная остановка, поэтому иду к ней, размышляя о том, куда купить билет.

Я прохожу мимо ряда закрытых предприятий с выцветшими вывесками, когда волосы у меня на затылке внезапно встают дыбом. Я начинаю оборачиваться, чтобы посмотреть назад…

Но у меня нет и шанса.

Сильные руки обхватывают меня сзади, крепко прижимая к широкому телу. С губ срывается сдавленный стон, из легких будто выдавливают весь воздух, заставляя задыхаться.

На секунду я уверена, что это один из братьев. Что они все-таки поймали меня и собираются затащить обратно на свой склад. Но тут мне на ухо тихо говорит незнакомый голос:

– Не кричи. Я не хочу причинять тебе боль.

Глаза расширяются – это определенно не голос Мэлиса, Виктора или Рэнсома. Я не знаю, кто это, черт возьми, такой, и осознание данного факта заставляет мою грудь наполниться паникой. Я начинаю изо всех сил дергаться, пытаясь вырваться из хватки неизвестного противника и увеличить расстояние между нами, чтобы успеть убежать.

Но его руки словно железные прутья, и, прежде чем я успеваю освободиться или хотя бы ослабить его хватку, мне ко рту и носу прижимают тряпку.

Резкий запах наполняет ноздри, и мир вокруг меня расплывается. Глаза закрываются. Конечности становятся тяжелыми и неуклюжими, хотя разум продолжает кричать на меня, повторяя одну и ту же фразу снова и снова.

Бежать.

Бежать.

Бежа…

46

Виктор

Мой будильник срабатывает, как и каждый день, в шесть тридцать утра. Я резко открываю глаза и тянусь за телефоном, отключая звук, пока он не разбудил кого-нибудь еще.

Мне требуется секунда, чтобы привести в порядок голову, мысленно составляя список того, что нужно сделать.

В первую очередь, нужно разобраться с Ильей, и я не могу не задуматься о том, как быстро все вышло из-под контроля. Похоже, в последнее время все вечно идет наперекосяк. Мы, как всегда, составим план, но еще до того, как все пройдет без сучка, без задоринки, непременно случится что-то, что все испоганит.

Раньше такого никогда не было. Мы работали как хорошо отлаженная машина. Мои хакерские навыки давали нам необходимое преимущество, и мы безошибочно выполняли большинство наших планов.

Раньше все было просто, а теперь…

Теперь все усложнилось.

Я качаю головой и выскальзываю из постели ровно в шесть тридцать пять, чтобы надеть одежду, которую буду носить весь день.

Как всегда, вчера вечером я принял душ, и теперь снимаю одежду, в которой спал, бросая ее в корзину для белья в шкафу. Затем выбираю новый наряд и надеваю его, натягивая рубашку через голову. Еще достаточно рано, братья пока спят, и это одна из причин, по которой я так рано завожу будильник. Есть что-то умиротворяющее в том, чтобы проводить утро в одиночестве.

Я иду в ванную и не спеша умываюсь и чищу зубы, отсчитывая по времени те две минуты, которые трачу на то, чтобы провести зубной щеткой по каждому уголку рта с точностью до секунды. Прохожусь расческой по волосам, а затем протираю столешницы, убирая брызги зубной пасты и кусочки мыла.

Когда я спускаюсь вниз, чтобы приготовить себе кофе, кухня, к счастью, тоже пуста. Я всегда выпиваю одну чашку утром, перед тем как остальные встают, а потом еще одну, когда мы все вместе садимся завтракать.

Это что-то вроде уступки между тем, чтобы весь день прятаться в своей комнате и проводить мои маленькие странные ритуалы, которые никто не видит, и провождением времени со своей семьей, как часто любит напоминать мне Рэнсом.

Кроме того, мы иногда используем время завтрака для выработки стратегии, даже сейчас, когда Уиллоу здесь, с нами, так что все получается как нельзя лучше.

Я допиваю кофе на кухне, мою кружку и ставлю ее в сушку, а затем поднимаюсь наверх, попутно проверяя время на телефоне.

Семь пятнадцать. Неплохо.

Мой компьютер в режиме сна, и я щелкаю мышкой, чтобы разбудить его, усаживаясь за стол и проверяя прогресс оставленных прошлой ночью дел.

Сообщение для Икса наконец-то зашифровано и отправлено. Я проверяю, отправились ли видео и само сообщение. Да, отправились, и хотя теперь я испытываю чувство удовлетворения оттого, что дело сделано, вычеркивать этот пункт из списка дел не так приятно, как обычно.

Отснятый материал с участием Уиллоу, который я собрал, все еще на экране, и я прокручиваю его до конца, хотя видел уже много раз.

Но, как и от всего, что связано с этой девушкой, я не могу отвести взгляд. Меня так тянет к ней, ко всему, что она собой представляет. Я никогда раньше не хотел быть с кем-то настолько близок, но когда я смотрю на то, как она мастурбирует в ванной, а Мэлис делает ей куни на кровати, мои пальцы слегка покалывает от желания протянуть руку.

Когда на экране появляются кадры, на которых Мэлис и Рэнсом трахают ее в гостиной, я, затаив дыхание, смотрю их до конца. Возможно, раньше она и была девственницей, но выглядит она так, будто всегда этим занималась, стоя на коленях перед Мэлисом и беря его член в рот. Выражение ее лица и то, как она отдается этому процессу, заставляет мою кровь кипеть, и я прерывисто выдыхаю, понимая, что возбуждаюсь.

Я наблюдаю, как она скачет на Рэнсоме, а затем как ее долбит Мэлис, и сочувственно морщусь. Должно быть, после этого у нее все болело. Затем я вижу, как подхожу ближе, сжимая член в кулаке, и мое сердцебиение учащается, а желудок сжимается.

Я останавливаю видео до того, как оно доходит до той части, где она наклоняется, чтобы лизнуть меня, не уверенный, что смогу пережить это снова. Этот момент был почти невыносимым для меня. Но мы договорились с братьями провернуть все вместе.

Мы всегда все делаем вместе, как единое целое.

Поставив видео на паузу, я перехожу к сообщению, которое отправил вместе с отснятым материалом. Это жестоко даже для меня, и я хмурюсь, читая его. Мне не нравится.

Слова, которыми я называю Уиллоу, вызывают отвращение, хотя я знаю, что это неправда. Все это неправда. Я не встречался с ее приемной матерью, но слышал достаточно от Уиллоу и Мэлиса, чтобы понять, что Уиллоу совсем на нее не похожа. И от того, что я назвал ее ничего не стоящей, у меня, пока я печатал, болели пальцы, а в разум просачивались воспоминания о том, как отец выкрикивал подобные слова мне в лицо.

Но так было нужно.

Я открываю сообщение от Икса, с которого началось все это дерьмо, и перечитываю его, прищурившись. Его сообщения всегда краткие и по существу, настолько подробные, насколько это необходимо. Он хочет убедиться, что мы выполним его указания, но не более того. Последнее сообщение от него не является исключением.

«У меня для вас новая работа. Доставка. Я хочу, чтобы вы привели ко мне девушку – Уиллоу Хейз.

(фото прилагается)

Поскольку это задание более сложное, нежели другие, пришлите мне зашифрованное сообщение, когда поймаете ее и будете готовы к передаче. Тогда я определюсь с местом доставки и сообщу вам, куда ее привезти.

Примечание: Крайне важно, чтобы ее никто не осквернял. Она будет бесполезна, если не будет девственницей».

Мы играем в опасную игру, бросая вызов Иксу, но не отказываясь выполнять его приказы открыто. Он сказал, что она будет бесполезна для него, если будет осквернена, поэтому мы позаботились о том, чтобы он увидел ее именно такой. Мы надеемся, это снизит его интерес к ней, и он перейдет к другим, более прибыльным делам. И поскольку мы никогда не отказывались от работы напрямую, он не сможет предъявить, что мы не выполняем условия сделки или опрокинуть нас с уплатой долга.

Никто из нас не уверен, что это сработает, но другого варианта не было. Это единственный способ защитить Уиллоу и не дать Мэлису попасть в тюрьму. Мы ходим по лезвию бритвы, надеемся, что не сильно перегнули палку, но не узнаем, сработало ли это, пока не получим ответ от Икса.

Постукивая пальцами по столу, я проверяю, нет ли ответного сообщения, но пока все тихо.

Оно было отправлено всего несколько часов назад. Он скоро ответит. Единственное, что мы можем сейчас делать, – это ждать.

Мне нужно чем-то себя занять, и я перехожу к следующему неотложному пункту в моем мысленном списке – поиску местонахождения Ильи Петрова.

Работа меня успокаивает, и я начинаю действовать в логическом порядке. В самом отеле нет камер, но поблизости стоит несколько зданий, с которых можно надыбать разные кусочки этой мозаики и в итоге составить целое. Я уже скачал записи, сделанные примерно в то время, когда Мэлис и Рэнсом напали на Илью, после чего удалил их с серверов, и теперь просматриваю новые, желая понять, смогу ли напасть на след Ильи.

Пока я занимаюсь этим, легко забываю обо всем остальном. Мозг погружается в особый транс, включаясь в работу и отрешаясь от внешнего мира.

Пальцы порхают по клавиатуре. Я перехожу от камеры к камере, прослеживая линию от отеля до ближайшей улицы и следующего места съемки, стараясь не упускать из виду Илью, пока просматриваю отснятый материал.

– Проклятье!

Ругательство прерывает процесс сосредоточения, и я хмурюсь, отрываясь от компьютера.

Мэлис нередко просыпается в плохом настроении, но это определенно был голос Рэнсома, и он, похоже, зол.

Я собираюсь встать, чтобы посмотреть, что происходит, но тут он врывается в дверь моей комнаты. Он в штанах, быстро натягивает футболку. Волосы все еще растрепаны после сна.

– Разбуди Мэлиса, – говорит он сдавленным голосом. – Что-то не так.

– Что? – спрашиваю. – Что случилось?

Он встречается со мной взглядом, в его глазах светится беспокойство.

– Уиллоу пропала.

Примечания

1

Сексуальная девиация, характеризуемая побуждением подглядывать за людьми, занимающимися сексом или «интимными» процессами (раздевание, принятие ванны и т. д.).

2

Жареное или печеное тесто с начинкой. Размер и форма различны, но наиболее распространенная в виде треугольника. Часто подается с соусами.

3

Тикка Масала – блюдо индийской кухни. Тикка – это кусочек. Речь идет о кусочке мяса: это может быть курица, индюшатина или ягнятина; говядина в индийской кухне традиционно не используется по религиозным соображениям. Масала – это смесь пряностей.

4

Блюдо индийской кухни, распространенное также в Центральной и Западной Азии. Для приготовления кормы необходимы йогурт или какой-либо другой молочный крем, ореховая или семечковая паста, а также кокосовое молоко. Постоянной составляющей этого блюда является также приправа карри.

5

Традиционная свежеиспеченная индийская лепешка с чесноком.

6

Футболка, с коротким рядом пуговиц, идущим от шеи до груди, как у поло. В отличие от поло не имеет отложного воротника.

Content

Ева Эшвуд
Запутанная игра

1 Уиллоу

2 Мэлис

3 Уиллоу

4 Рэнсом

5 Уиллоу

6 Виктор

7 Уиллоу

8 Уиллоу

9 Уиллоу

10 Уиллоу

11 Виктор

12 Уиллоу

13 Рэнсом

14 Мэлис

15 Уиллоу

16 Уиллоу

17 Уиллоу

18 Уиллоу

19 Виктор

20 Уиллоу

21 Уиллоу

22 Мэлис

23 Уиллоу

24 Уиллоу

25 Виктор

26 Рэнсом

27 Уиллоу

28 Уиллоу

29 Мэлис

30 Уиллоу

31 Рэнсом

32 Уиллоу

33 Уиллоу

34 Виктор

35 Мэлис

36 Рэнсом

37 Уиллоу

38 Уиллоу

39 Уиллоу

40 Уиллоу

41 Уиллоу

42 Уиллоу

43 Рэнсом

44 Уиллоу

45 Уиллоу

46 Виктор

Примечания