Ева Эшвуд

Прекрасные дьяволы

Для всех читательниц, которые только и ждут, когда морально серый антигерой поставит их на колени и прошепчет:

«Хорошая девочка»

Freedom. Прекрасные дьяволы. Темные романы Евы Эшвуд

Eva Ashwood

Beautiful Devils

Copyright © 2022 by Eva Ashwood

Художественное оформление Анастасии Яковенко

© Серегина Ю., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1. Уиллоу

Голова раскалывается.

Боль пульсирует в висках, и кажется, будто каждый тупой удар вот-вот разобьет череп, и мои затуманенные мозги растекутся по полу. У меня пересохло в горле, и требуется целая секунда, чтобы отлепить язык от нёба. И пусть глаза закрыты, клянусь, я чувствую, как мир вокруг вращается, и меня охватывает тревожное чувство, что я того и гляди вытошню все содержимое желудка.

Но, в конце концов, это проходит, и я делаю глубокий вдох, пытаясь вспомнить, что со мной произошло.

Веки тяжелеют и, когда я пытаюсь их открыть, не поддаются. Я хмурюсь, сбитая с толку. Каждый раз, когда я силюсь понять, что происходит и где я нахожусь, детали почему-то ускользают. С губ, пока я пытаюсь привести мысли в порядок, невольно срывается стон.

– А-а. Проснулась.

Низкий голос доносится откуда-то поблизости, и я слегка вздрагиваю, когда разум сосредотачивается на звуке. Голос грубоватый и отрывистый, и когда за этим предложением следуют русские слова, которых я не понимаю, в голове сразу мелькает мысль – это Мэлис.

Иногда он бормочет что-то на этом языке, говоря либо совершенно ужасные вещи, которые я не должна понимать, либо какие-то сладкие нежности. Вечно с ним так.

Мысль о том, что это он, успокаивает мои нервы, ведь если Мэлис здесь, значит, я с ними. С тремя братьями Ворониными.

Это значит, что я в безопасности.

Но так ли это?

Меня внезапно посещает эта мысль, и я хмурюсь. Мозг захватывает тревога, мелькает какая-то важная деталь, и я пытаюсь заставить свой вялый разум сопоставить факты, понять… и когда это происходит, чувство безопасности тает в одно мгновение.

Все, что произошло в те ранние предрассветные часы, будто смывает меня волной.

Я вспоминаю, как жила на превращенном в дом складе парней. Я помню, как начала испытывать к ним симпатию. Как было весело с Рэнсомом, как меня поглощал Мэлис, как я установила странную, чудаковатую связь с Виком из-за банки арахисового масла.

Я помню, как они сражались за меня.

Убивали ради меня.

Они говорили, что никто другой меня не получит.

Я помню ту ночь, когда мой бывший босс Карл постучался ко мне и потребовал, чтобы я заплатила ему своим телом, лишь бы он умолчал о том факте, что я была в борделе в ночь, когда братья сожгли его после убийства Николая Петрова.

Вик прикончил Карла, но тот факт, что некий таинственный незнакомец охотился за людьми, ответственными за убийство Николая, означал, что я – потенциальная мишень. Я была свидетельницей всего, что произошло той ночью, поэтому они не могли просто так позволить мне уйти.

После того, как я переехала к братьям, между нами установился непростой мир, который сохранялся только потому, что они не могли позволить себе выгнать меня из-за рисков быть разоблаченными, а я не хотела злить их своим побегом. Но потом все начало меняться.

Мы начали понимать друг друга.

Доверять друг другу.

Желать друг друга.

В голове всплывают образы той ночи, когда я занималась сексом с Мэлисом и Рэнсомом, и, словно по сигналу, все еще заживающая татуировка на моей груди начинает слегка пульсировать. Мэлис пометил меня, а потом они с Рэнсомом меня оттрахали, пока Вик наблюдал за этим, держа себя под привычным ему контролем.

Но воспоминание о сексе с ними заставляет вспомнить и все остальное. Это так же причиняет боль, как и тот момент, когда я вживую увидела секс-видео на компьютере Вика.

Гребаное отвратительное видео, снятое ими, демонстрировало меня во всех компрометирующих позах, какие только возможны. А еще сообщение, которое сопровождало его. В нем говорилось ужасное. Что я ничего не стою. Что я грязная шлюха. Мусор.

Это причиняет боль, она пронзает меня насквозь, словно хочет вскрыть мое нутро и обнажить душу перед этой комнатой.

Вот почему я сбежала. Вот почему не смогла там остаться.

Потому что, если они видят меня такой, если такие вещи они рассказывают обо мне людям, тогда я не хочу находиться рядом с ними.

Как я вообще могла им доверять?

Слезы застилают глаза, и я снова издаю стон.

Тот, кто стоит рядом, подходит на шаг ближе, шаги громко отдаются по полу. Сильные пальцы хватают меня за подбородок, грубо впиваясь в плоть.

Я судорожно втягиваю воздух и медленно открываю глаза, заставляя тело подчиняться. Если это Мэлис, если им удалось меня найти, тогда мне снова придется бежать. Я должна послать его и велеть оставить меня в покое. Сказать, что я не хочу иметь с ними ничего общего.

Как только я открываю глаза, на секунду вокруг все плывет, и я обнаруживаю, что смотрю в лицо мужчине.

Но это не Мэлис.

Я не узнаю этого человека, хотя в нем есть что-то почти… знакомое. Нечто в его чертах. И когда я напрягаю память, силясь вспомнить, где видела его раньше, голова начинает болеть.

И тут до меня доходит. Эти темные глаза с прищуром. Этот нос и очертания скул.

Он очень похож на Николая Петрова.

Но Николай мертв, так что это явно его брат. Илья.

Сердце сжимается от осознания, и меня охватывает страх. Прилив адреналина и ужаса, разливающийся по венам, прогоняет остатки дурноты, которая все еще не покидает меня, и сердце начинает тревожно биться о грудную клетку.

Илья удовлетворенно кивает, его темные глаза скользят по моему лицу.

– Хорошо, – говорит он. – Молодец. Мне нужно, чтобы ты полностью была в сознании.

Он отходит от меня и я наконец оглядываюсь, чтобы понять, где нахожусь. В комнате темно, но, похоже, я в каком-то заброшенном здании. Оно старое, с прогнившим деревом в некоторых местах. В полу и стенах дыры, сквозь которые видны оголенные провода и остов здания.

Я дергаюсь на жестком деревянном стуле, на котором сижу, и веревки, обмотанные вокруг меня, впиваются в кожу, удерживая мои запястья за спиной и крепко прижимая торс к стулу.

Борьба приводит лишь к тому, что веревка до крови натирает кожу, и у меня скручивает желудок, когда я понимаю, насколько это хуже, чем снова проснуться на складе братьев Ворониных.

Это плохо.

Очень, очень плохо.

Во мне поднимается паника, и я извиваюсь чуть сильнее, пытаясь нащупать хоть какую-то лазейку в тугих узлах, но ее нет. Мне некуда деваться.

Илья фыркает себе под нос, словно его забавляют мои жалкие попытки освободиться. Повернувшись ко мне спиной, он подходит к шаткому столу, стоящему неподалеку. Отсюда мне видно несколько выложенных на нем предметов, и я вытягиваю шею, чтобы приглядеться получше, и тут в груди начинает щемить.

Илья берет нож и поднимает его так, чтобы он блестел в свете голой лампочки, мотающейся над головой. Затем он возвращается ко мне.

– Я выслеживал ублюдков, которые убили моего брата, – поясняет он. Когда он говорит о Николае, его русский акцент становится резче, и я не могу поверить, что сначала приняла его за Мэлиса. – Мы не были особенно близки, но за кровь нужно платить кровью. – Он смотрит на меня сверху вниз, и в его темных глазах горит нечто зловещее. – Они хорошо скрыли свои следы. Я ничего не мог найти. Но потом они совершили одну ошибку.

Илья замолкает, словно ждет, что я спрошу, в чем была ошибка, или скажу что-нибудь еще. Но у меня во рту слишком пересохло, чтобы говорить, и я застываю на месте, ненавидя то, что чувствую под этим ужасным взглядом, направленным на меня.

– Они пришли за мной, – наконец говорит он, отвечая на вопрос, который я так и не задала. – Напали на меня в моем же собственном отеле. После этого мне удалось их выследить. Это было довольно легко, хотя они и думали, что им удалось скрыться.

С этими словами он подходит на шаг ближе, поднимая лезвие ножа. Я практически не дышу, кровь заледенела в жилах, я боюсь пошевелиться или даже вздохнуть.

Когда он проводит холодным лезвием по моей руке, разрезая ткань рукава рубашки, я чувствую, какое оно холодное. Сначала едва ощущаю острие, но, когда он добирается до моего плеча и царапает кожу, я резко вздыхаю.

Его грубоватое выражение лица не меняется, и он продолжает, опуская нож между моих грудей, разрезая рубашку и снова царапая меня.

Порезы неглубокие, но из-за них у меня будут шрамы, и по мере того, как он делает их все больше и больше, маленькие ранки начинают перерастать в огромные; с каждым вздохом я ощущая невыносимую боль.

Хуже всего то, что я знаю – он делает это нарочно. Пытается обнажить меня перед собой и в то же время причинить мне боль. Он делает надрезы настолько глубоко, насколько хочет, но может зайти гораздо глубже.

Он может разрезать меня на куски прямо здесь.

Может убить меня в любой момент.

Каждый раз, когда нож вонзается в кожу, мне приходится сдерживаться, чтобы не сдвинуться с места. Я не хочу шевелиться и помогать ему резать меня глубже. Не желаю истекать кровью в этом дерьмовом здании.

Илья продолжает говорить, поддерживая со мной односторонний разговор, как будто это обычный вторник. Его взгляд прикован к ножу и тем остаткам кожи, которые он еще не обнажил.

– Я разрабатывал стратегию, план по поимке убийц Николая. Хотел заставить их заплатить за то, что они сделали. Я наблюдал за их складом, пытался оценить их слабые места, и что же я увидел? Маленький олененок, сбегающий поутру. И вот она, возможность. – Из его груди вырывается хриплый смешок. – Ведь, как известно, маленьких оленят гораздо легче загнать, чем волков.

Произнося последние слова, он проводит лезвием по моему горлу, и я даже не смею сглотнуть, буквально удерживаемая страхом на кончике ножа. Но он не режет. Вместо этого он двигается вниз по другой моей руке, и я почти падаю в обморок от облегчения, что меня еще не убили.

Затуманенный взгляд Ильи скользит по моему лицу, и мне хочется отвернуться от него, но я не делаю этого. Он хищник, да, а я его жертва, но не стану вести себя подобным образом.

– И вот, я поймал тебя, – продолжает он. – У тебя есть информация, которая мне нужна, чтобы убрать этих людей, и ты мне ее дашь.

У меня кружится голова, в животе все переворачивается от явной угрозы, прозвучавшей в его тоне. Этот человек может легко убить меня. Может пытать до тех пор, пока я не расскажу ему все, что он хочет знать, все секреты, которые когда-либо раскрывали мне братья Воронины, а затем убить за причиненное беспокойство. После чего он отправится за братьями и, вероятно, победит. Они втроем будут драться как проклятые, но…

Я хочу отогнать от себя эту мысль, поскольку мне должно быть все равно. Я не должна ничего к ним чувствовать. Они сами виноваты, сами пошли на риск, который, по их словам, был приемлемым, если это означало, что они отомстят.

И теперь я в центре этого дерьмового шоу.

Острый кончик ножа Ильи разрезает мою рубашку так, что она сползает с одной стороны. Конечно, это та сторона, где шрамов больше всего, та сторона, где нервы настолько разрушены, что порезы не приносят такой уж сильной боли.

Взгляд Ильи задерживается на грубых участках зажившей кожи, и его губы кривятся.

– Ты испорчена. Никогда бы не подумал, что эти парни станут держать у себя такую сломленную, жалкую зверушку, – усмехается он.

На секунду он становится еще больше похож на своего брата, чем раньше. Я отчетливо помню, как Николай стоял надо мной с таким же выражением отвращения на лице в ту ночь, когда чуть не лишил меня девственности.

Меня охватывает тошнота, желчь отчаянно пытается пробиться к горлу. Ноздри раздуваются, когда я втягиваю воздух, стараясь не учащать дыхание.

Илья отступает, забирая с собой нож. Затем подходит к столу, чтобы взять что-то еще, и я понимаю, что это будет очередное орудие пыток. Только хуже.

Я дергаюсь в своих путах, извиваясь изо всех сил. Я не могу просто сидеть здесь и позволять ему это делать. Не могу просто сдаться.

Стул слегка покачивается от моих резких движений, и в этот момент я замечаю, что одна из ножек немного прогибается под моим весом. Стул кажется таким же старым и скрипучим, как и все остальное в этом месте, и я хватаюсь за эту маленькую искорку надежды. Глубоко вздохнув, я двигаю бедрами из стороны в сторону, надавливая на поврежденную сторону стула, подвергая шаткую ножку все большему давлению.

Когда стул падает, я испытываю настоящий шок. Ножка отламывается от сиденья, и я падаю на пол. От удара старое дерево стула раскалывается еще сильнее, и, резко дернув запястьями, я освобождаюсь. Запястья все еще связаны за спиной, но, кроме этого, меня больше ничто не удерживает.

Я действую на чистом адреналине и инстинкте самосохранения, и мне удается достаточно крепко удержаться на ногах, чтобы, пошатываясь, подняться на ноги и броситься бежать. Старый пол скрипит и стонет под моим весом, пока я несусь через открытое пространство комнаты. В центре помещения, рядом с небольшой дырой в полу, где сгнило несколько половиц, лежит пучок проводов. Я избегаю ямы, но нога цепляется за один из них, и на какую-то ужасную секунду мне кажется, будто я сейчас упаду. Но от этого мое движение не замедляется. Я выдергиваю ногу, пробираясь сквозь путаницу проводов. Парочка из них шипит и пускает искры в мою сторону, но я не обращаю на это внимания и продолжаю бежать.

– Черт!

За моей спиной раздается низкий голос Ильи, и от этого звука у меня замирает сердце.

Все мои мысли заняты одним – я должна выбраться отсюда. Должна сбежать.

Страх и адреналин – это адский коктейль, и они заставляют меня бежать. Глаза лихорадочно шарят во мраке старого здания в поисках двери или чего-то еще, через что я могла бы протиснуться. Я не смогу взяться за ручку со связанными руками, но, может быть, дерево двери окажется достаточно испорченным годами и сыростью, что я смогу просто навалиться на нее и пробить себе дорогу.

Я замечаю что-то похожее на дверь и начинаю бежать к ней, но вскрикиваю, когда меня сзади со всей силы ударяет тяжелое тело. Я грузно падаю, ударяясь о пыльный деревянный пол с такой силой, что из легких выбивает весь воздух.

Грудь бесполезно вздымается, перед глазами пляшут звездочки, когда Илья хватает меня за ноги своими мощными ручищами. Крепко сжав мои лодыжки, он начинает тащить меня обратно к столу, на котором разложены все его инструменты.

– Не стоило убегать, – мрачно бормочет он. – Теперь тебе придется за это заплатить.

2. Рэнсом

Мы с Мэлисом стоим в комнате Виктора, в то время как сам Вик сидит за компьютером. Сцена знакомая. Мы проделывали такое сотни раз за эти годы, обычно наблюдали, как он просматривает видеозаписи или отключает систему безопасности в здании, или что-то в этом роде.

Впрочем, обычно атмосфера была не такая напряженная.

– Найди ее, мать твою, – выплевывает Мэлис, и Вик судорожно втягивает воздух.

Он не отворачивается от компьютера, но я вижу, как его рука дергается на мышке, пока он просматривает запись с камеры наблюдения, которую ему удалось раздобыть.

– Я этим и занимаюсь, – отвечает он, не отрывая глаз от экрана.

Но пока что все выглядит не очень-то радужно.

Обычно Вику не составляет труда напасть на след и найти любого человека, выследить его, чтобы мы с Мэлисом смогли за ним отправиться. Но на данный момент мы не можем отыскать даже намека на Уиллоу.

Очевидно, жизнь здесь, с нами, научила ее парочке вещей – например, как избегать камер, если она не хочет, чтобы ее нашли.

– Она должна была хоть куда-то пойти! – рычит Мэлис, давая выход своему напряжению и хлопая ладонью по столу. – Она же, твою мать, не в воздухе растворилась.

– Если ее не видно в поле зрения камеры, я не смогу ее найти, – огрызается Виктор в ответ. – Было бы проще, если бы она просто пошла по чертовому тротуару.

Но нет.

Она этого не сделала. Она ускользнула, и мы понятия не имеем, куда она пошла.

Эта мысль наверняка сейчас крутится у всех в головах, заставляя нервничать еще больше, чем за последние недели.

У меня в животе засело беспокойство, тяжелое и плотное. Рана на бедре, которую я получил, убегая от Ильи, ноет, и я сжимаю руки в кулаки, пытаясь дышать ровно.

Челюсть Мэлиса сжата так сильно, что я удивляюсь, как его зубы не крошатся от напряжения, и даже Вик, который обычно спокоен и бесстрастен в стрессовых ситуациях, кажется взвинченным. Его обычно прямая, как палка, спина сгорблена, пока он переводит взгляд с камеры на камеру в поисках каких-либо признаков присутствия Уиллоу.

– Давай поживее, – выдавливает Мэлис, и Вик делает резкий вдох.

– Я действую так быстро, как только могу, – говорит он. – Или ты хочешь, чтобы я поторопился и рискнул пропустить важную деталь?

В такие моменты они реально похожи на близнецов. Обычно они отличаются друг от друга, как день и ночь. Мэлис – это хаос и ярость, идет по жизни напролом и набрасывается на все, что ему не нравится. Виктор хладнокровен, чаще осторожен, он воплощенная убийственная аккуратность и бесстрастный интеллект. Они похожи, у них общие черты лица и темные волосы, но на этом сходство обычно заканчивается.

Но когда они нервничают, то излучают одинаковую энергию. Ту самую напряженность, которая, кажется, только растет и становится острее, пока они гавкают друг на друга.

Поскольку я знаю, что никакие мои слова не ускорят поиски Вика, я на время отключаюсь от них, думая об Уиллоу. Прокручиваю в голове последние мгновения, проведенные с ней, пытаясь все хорошенько обдумать. Мы с Мэлисом вернулись после неудачного покушения на Илью, и она поднялась со мной в спальню. У нас был секс – чертовски хороший секс – и все казалось прекрасным. Я держал ее в своих объятиях, как делал и раньше. Как начал делать каждую ночь с тех пор, как она впервые позволила мне. Уиллоу таяла в моих объятиях и казалась довольной.

А когда я проснулся, ее уже не было.

Сначала я не волновался, подумал, может, она пошла в туалет. Когда она не вернулась через пару минут, я предположил, что она спустилась вниз, так как захотела перекусить. Но еще немного подождав ее возвращения, я встал и пошел искать ее. И тут я понял, что ее нет ни на кухне. Ни в ванной. Ни в гараже.

Нигде.

Никаких признаков того, что кто-то вломился на склад, тоже не было, так что единственное, что имело смысл, это то, что Уиллоу просто… ушла.

– Вот.

Звук голоса Вика отвлекает меня от мыслей. Когда я снова поворачиваюсь к нему, он наклоняется вперед над своим столом, его взгляд сосредоточен на экране.

На его большом Г-образном столе установлено несколько мониторов, и на экране одного из них размытое изображение. Несколько нажатий на клавиатуре делают картинку более четкой, превращая ее в фигуру Уиллоу, идущую по улице в темноте. Она выглядит такой маленькой, такой уязвимой и сгорбленной, ее светлые волосы блестят в свете уличных фонарей.

В горле застревает ком, и мне хочется вернуться в прошлое и броситься туда, где она сейчас, защитить ее и убедиться, что она вернется сюда в целости и сохранности. А потом спросить ее, какого черта она вообще сбежала.

Вик отслеживает ее движения по камере, в то время как мы с Мэлисом толпимся у него за спиной, практически затаив дыхание, и смотрим отснятый материал.

Она идет по улице, пересекает чей-то двор и ненадолго исчезает, а затем снова появляется на другой стороне квартала, двигаясь все так же быстро.

– Это что? – внезапно спрашивает Мэлис, тыча пальцем в экран.

Я приглядываюсь повнимательнее и вижу темную фигуру, скрывающуюся в тени, которая следует за Уиллоу по пятам. У меня в груди зарождается нехорошее предчувствие, и чувство страха оправдывается, когда мгновение спустя мы видим, как мужчина выходит из тени и приближается к Уиллоу.

Он подходит к ней сзади и, похоже, что-то говорит ей на ухо, прежде чем грубо хватает ее и зажимает чем-то рот и нос.

Виктор снова стучит по клавиатуре, его пальцы молниеносно порхают по клавишам. Он увеличивает изображение, но из-за темноты и того, как мужчина стоит, мы не можем разглядеть его лица.

– Черт! – взрывается Мэлис. Его покрытые татуировками руки сжимаются в кулаки, и он выглядит так, будто ударил бы по чему-нибудь прямо сейчас, если бы на его пути не стояло дорогое компьютерное оборудование Вика. – Чтоб тебя, мать твою.

Вик сжимает челюсти, его голубые глаза сужаются, но он ничего не говорит. У меня внутри все переворачивается, пока мы втроем смотрим на экран. На темном, слегка зернистом кадре Уиллоу пытается вырваться из рук мужчины, а затем падает, обмякая и теряя сознание в его объятиях.

– Что за ублюдок? – спрашивает Мэлис. – Какого черта ему от нее нужно?

Даже думать об этом мерзко, но только один вариант имеет смысл. Существует лишь один человек, который мог бы охотиться за Уиллоу. Только он знает о ее связи с нами и что-то может выиграть от ее похищения.

– Илья, – произношу я, и голос мой звучит горько и искаженно. – Наверняка. Кто еще мог бы захотеть похитить ее?

Мэлис поворачивается и бросает на меня мрачный взгляд, и когда Вик поднимает глаза, я понимаю, что озвучил мысли братьев.

– Черт, – снова рычит Мэлис.

– Он, наверное, нашел нас, – бормочет Вик. – Скорее всего, отыскал способ отследить вас досюда, а затем решил прийти за Уиллоу. Она стала для него легкой мишенью, одна на пустой улице, вдали от нас.

– Найди ее, – огрызается Мэлис. – Найди, мать твою. Куда этот ублюдок ее дел?

Вик просто кивает, возвращаясь к компьютеру. Он просматривает запись, но как только Илья и лежащая без сознания Уиллоу исчезают из поля зрения камеры, найти его снова становится невозможно.

Мэлис убеждает Вика продолжать поиски, и тот подчиняется, но мне кажется, мы все знаем, что такие люди, как Илья, умеют прятаться лучше, чем Уиллоу. Скорее всего он знал, куда направиться, чтобы мы никак не смогли его отследить.

– Он ушел, – наконец говорит Вик, поворачиваясь на стуле. – Я не могу взять след.

Мэлис выглядит так, будто вот-вот слетит с катушек, каждый мускул его могучего тела напряжен – он того и гляди взорвется. Серые глаза полыхают безумием, бегают по сторонам, дыхание прерывистое.

Честно говоря, я чувствую то же самое. Если у нас не получится узнать, куда Илья увез Уиллоу, неизвестно, что может случиться.

– Нужно найти ее, – говорю я, проводя рукой по волосам. – Мы знаем, каким был Николай, и если Илья хоть немного похож на своего брата и Уиллоу у него…

Я умолкаю. Мне не стоит заканчивать это предложение. Если я скажу правду о том, что может произойти, вслух, это может так разозлить Мэлиса, что он и правда пробьет дыру в одном из мониторов Вика.

– Я еще посмотрю, – тихо говорит Вик. Он начинает с самого начала, пытаясь внимательнее просмотреть запись и найти хоть какой-то намек на Илью или Уиллоу.

– Подожди, – говорит Мэлис, на секунду освобождаясь от ярости. Или, что более вероятно, используя ее в качестве энергии, а не давая ей привести себя в оцепенение. – Где он схватил ее? Точное местоположение.

Виктор возвращается к тому месту, где Илья забрал Уиллоу, и, наблюдая за этим снова, я испытываю еще большую беспомощную ярость, чем в первый раз.

– Кажется, я смогу узнать название улицы, – говорит Вик. – Подождите…

Он увеличивает изображение, настраивая картинку в поисках нужных меток. Когда он останавливается на перекрестке, Мэлис резко кивает, затем смотрит в мою сторону и указывает подбородком на дверь.

– Мы пойдем туда и попробуем проследить за путем, которым пошел Илья, – говорю я Вику, догадываясь, о чем, должно быть, думает Мэлис. – А ты продолжай просматривать.

– Хорошо. Идите. – Братишка даже не удосуживается оторвать взгляд от своих компьютеров. – Если повезет, он оставил след, который вы сможете отследить. Позвоните, если что-нибудь найдете.

– Обязательно. Ты тоже звони, если наткнешься на что-то.

Он кивает, его пальцы продолжают порхать над клавишами. Мы с Мэлисом направляемся к выходу, но прежде, чем доходим до двери, Вик снова заговаривает.

– Мэлис… – говорит он, а затем замолкает с напряженным выражением лица.

Мэлис просто кивает.

– Знаю, – говорит он. – Позвони мне, если что-нибудь найдешь. Что угодно.

– Конечно.

Мы поворачиваемся и выходим из комнаты, и я изо всех сил стараюсь держать свои эмоции под контролем, пока мы спускаемся по лестнице на первый этаж. То, что даже Вик, который всегда был мастером скрывать свои эмоции и держать все под контролем, волнуется, говорит о многом. Уиллоу много значит для всех нас, и то, что она пропала и находится в опасности, приводит меня в гребаное бешенство.

Мы с Мэлисом собираемся и через несколько минут садимся в машину. Он поворачивает ключ в замке зажигания, двигатель урчит, и мы выезжаем из гаража. Пока едем, я позволяю тишине затянуться на мгновение. Мне не хочется задавать вопрос, который вертится на языке. Но чем дольше я его не задаю, тем сильнее он заседает у меня в голове, и, в конце концов, я все же делаю глубокий вдох и бросаю взгляд на своего старшего брата.

– Как думаешь, Уиллоу еще жива?

Его челюсть сжимается, а пальцы сжимают руль так, что костяшки пальцев белеют от напряжения.

– Да, – хмыкает он. – Пока что.

Мне не требуются объяснения, чтобы понять, что он имеет в виду. Все это время Илья искал информацию, пытаясь выследить убийц своего брата. Теперь у него в руках Уиллоу, единственная свидетельница убийства. Он использует ее именно так, как мы и боялись: как средство добраться до нас троих.

Этого мы и боялись с самого начала. По этой самой причине мы преследовали ее, а затем заставили переехать к нам, когда стало ясно, что кто-то рыщет вокруг и задает вопросы.

Когда мы согласились отправиться за Николаем и отомстить за смерть нашей матери, мы знали, что есть шанс, что кто-нибудь пронюхает об этом и решит отомстить нам. Но пришли к решению, что рискнуть стоит.

Теперь меня переполняет страх, что Илья замешан в этой заварухе. Но страх не за себя и братьев. На это мне сейчас насрать.

Все мое существо боится за Уиллоу. За прекрасную ангельскую малышку, что попалась нам в руки, а после стала для нас чем-то большим, чем просто девушкой, которую можно использовать в своих целях.

Я знаю, она сильнее, чем кажется.

Но с таким человеком, как Илья… этого может оказаться недостаточно.

3. Уиллоу

Грудь поднимается, а в нос ударяет тошнотворно-сладковатый запах гниющего дерева, плесени и пыли.

Я лежу лицом вниз на полу, куда Илья кинул меня, когда снова притащил к тому месту, где я сидела. Сердце сходит с ума – от попытки бегства и от страха перед тем, что случится дальше.

Я была так близко, но, увы, недостаточно.

Илья снова схватил меня, и теперь он зол.

Я извиваюсь на месте, пытаясь высвободить запястья из веревок, которые все еще крепко стянуты за моей спиной. Теперь, когда угол наклона моих рук изменился, и я больше не привязана к стулу, подвижности стало чуть больше.

Но не успеваю я воспользоваться этим преимуществом, как Илья хватает меня и грубо переворачивает на спину. Я вздрагиваю, когда мои руки оказываются за спиной, прижатые моим весом.

Лицо Ильи искажается маской гнева и презрения, а после он разрезает веревки, обмотанные вокруг моего торса. Затем скользит по мне руками, его грубые пальцы проникают в те места, где нож разрезал мою рубашку, и касаются кожи.

Внутри поднимается отвращение, меня тошнит, и я пытаюсь вывернуться, но бежать некуда. Илья жестко обхватывает ладонями мою грудь и проводит пальцами по соскам.

– Никуда ты не денешься, – говорит он, выплевывая слова с сильным русским акцентом. – Ты усложняешь мне работу, но я прослежу, чтобы она была выполнена.

– Иди на хрен! – шиплю я, и весь мой страх выплескивается наружу в виде беспомощного гнева.

– Ха. – Темные глаза Ильи скользят по моему телу, но в них нет жара. Только отвращение и ярость. – Может, это ты сядешь на мой хрен. Ты, конечно, та еще страшила, но киска у тебя наверняка тугая.

Он сильно сжимает один из моих сосков, покручивая его, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы не закричать от боли. Другая его рука опускается мне между ног, обхватывая лобок через брюки.

– Нет! – Я выдыхаю, борясь еще сильнее, пытаясь вырваться из его хватки. – Нет, не надо…

Он смеется, звук получается грубый и глубокий.

– Поверь, ты не в моем вкусе, – уверяет он меня. – Тощая, покрытая шрамами. Но, может, если я хорошенько отымею тебя, ты поймешь свое место.

Я почти теряю сознание от страха, но ужас, который растет внутри, вызывает головокружение и тошноту. Воспоминания о его брате снова всплывают в голове. Та ужасная ночь, произошедшая много недель назад, смешивается с этой.

На секунду я снова оказываюсь в той комнате борделя, лежу на кровати, пытаясь справиться с охватившей меня паникой. Руки Николая повсюду, срывают с меня одежду, касаются кожи. Паника и остатки наркотиков, все еще находящихся в моем организме, мешают понять, что реально, а что нет, и лицо Ильи продолжает расплываться и изменяться надо мной – в одну секунду оно его, а в следующую – Николая.

Рука Ильи скользит вверх по моему телу, по груди к шее, а затем к щеке.

– На меня смотри, – требует он, грубо хватая меня за подбородок и поворачивая мою голову так, чтобы я смотрела на него.

Все мое тело кипит от адреналина, а его пальцы так близко к моему рту, что я инстинктивно дергаюсь.

Я вырываю свой подбородок из его хватки, а затем сильно прикусываю толстый мозолистый палец. Чувствуя кровь на языке, я понимаю, что повредила кожу. Это притупляет мои чувства и вызывает рвотный позыв.

– Гребаная тварь! – рычит Илья, отступая назад и убирая руку от моего рта.

Пока он не придавливает меня своим весом, я могу сопротивляться сильнее и пытаться вырваться, но он слишком быстр. Илья вскакивает на ноги и тянет меня за собой, обхватывая одной рукой мое горло.

У него такая большая ладонь, что он может с легкостью поднять меня за шею. Мои ноги бесполезно болтаются, я борюсь с веревками на запястьях, пытаясь глотнуть воздуха, в то время как он еще сильнее сжимает мою шею.

Черт. О боже, нет.

Какими бы ни были его планы в отношении меня раньше, сейчас он определенно выглядит так, будто хочет меня убить.

От паники и нехватки воздуха у меня начинает расплываться зрение. Я борюсь с его железной хваткой изо всех сил, но он слишком силен. Без помощи рук я не могу даже схватить его за предплечья или поцарапать кожу, чтобы попытаться заставить его отпустить меня.

Я задыхаюсь, и темнота вокруг начинает сгущаться, застилая мне зрение, а голова кружится.

Затем в темноте позади Ильи мелькает что-то яркое, привлекая мое внимание.

Огонь.

Позади него возникло небольшое пламя, вероятно, из-за искр, которые вспыхнули, когда я споткнулась о провода. Старые половицы – идеальное топливо для костра, и по мере того, как мое тело содрогается от недостатка кислорода, пламя разгорается все ярче.

Старое, прогнившее дерево загорается, тлеет, как только на него попадают искры, а видавшая виды сломанная мебель, сваленная в кучу по углам, вряд ли сможет замедлить распространение огня.

Запах пепла и дыма усиливается, у меня слезятся глаза – а, может, это из-за руки Ильи на моей шее.

Внимание Ильи сосредоточено на мне, глаза прищурены. Он держит меня за горло, но мерцающий свет, наконец, привлекает и его внимание. Ублюдок поворачивает голову, чтобы посмотреть, и я вижу, как его глаза на секунду расширяются, прежде чем он роняет меня на землю.

Я тяжело приземляюсь, хватая ртом воздух. Шея превращается в кольцо страданий, глотать больно. Дышать тоже больно, но я заставляю себя поглощать воздух, в попытке остановить головокружение. Но едва я успеваю сориентироваться и встать на ноги, чтобы попытаться убежать, как Илья снова хватает меня за руки. Он с силой поднимает меня на ноги и тащит в направлении огня.

– Маленькая дикая сучка, – рычит он. – Это послужит тебе уроком.

Я будто бы пушинка в его руках. Он настолько огромен, что может тащить меня, словно тряпичную куклу. Я упираюсь всеми силами, но этого мало, чтобы остановить его.

Никогда не думала, что пожар может разгореться так быстро, но он уже начинает распространяться.

Жар невероятный, кажется, будто он обжигает мою кожу даже с такого расстояния. Я набираю полные легкие дыма, и во мне растет какой-то невероятный ужас, которого я никогда раньше не испытывала.

Еще до этого, просто будучи в руках Ильи, я боялась до ужаса, меня поглощала паника, но теперь, когда он тащит меня к огню, во мне просыпается нечто дикое. Такое чувство, будто в мозгу происходит короткое замыкание, и единственные слова, крутящиеся в моей голове, это – нет, нет, нет.

Вид оранжевых языков пламени пробуждает во мне едва заметные воспоминания о пожаре из детства – те, в существовании которых я никогда не была уверена. Может, они реальны, а может, я просто выдумала их в своей голове. Но в любом случае, мое тело словно помнит тот жар, помнит страх обжечься, и сейчас все эти чувства пробуждаются во мне, заставляя отчаянно сопротивляться, пока Илья тащит меня к пламени.

– Нет! – воплю я, дергаясь в его хватке и в веревках, которые по-прежнему связывают мои запястья. – Нет, отпусти меня! Нет!

– Заткнись на хрен, – рычит он. – Может, если я подправлю твое милое личико огоньком, чтоб оно стало похоже на все остальное твое тело, ты расскажешь то, что я хочу знать.

Я яростно качаю головой, сердце бешено колотится. Языки пламени охватывают дерево разбитого предмета мебели, и тлеющие угли взлетают в воздух неподалеку от нас. Я отшатываюсь, пытаясь сохранить дистанцию, но Илья продолжает тащить меня вперед.

Пламя застилает глаза, и все, о чем я могу думать, – пожар. Мои легкие заполнены дымом, и каждый вдох причиняет боль. У меня кружится голова, но холодный ужас не дает мне сосредоточиться. Я должна освободиться от него. Должна сбежать. Я не могу позволить ему сделать это.

Я не хочу умереть вот так.

Тяжело дыша, я дергаю за веревки, которыми связаны мои руки. Теперь они немного ослабли, и мне удается высвободить одно запястье из пут. Место, где веревка содрала кожу, жжется, но я почти не замечаю боли. Толстый трос падает, и я вырываюсь из хватки Ильи.

Он чертыхается и притягивает меня ближе, прижимая к своему телу. Я хнычу, вырываясь из его объятий, но затем чувствую что-то гладкое под своей рукой.

Из его кармана торчит складной нож. Вероятно, тот самый нож, которым он резал меня и мою одежду, и я могу только догадываться, что еще этот урод собирался сделать с его помощью. Но я не позволяю себе думать об этом. Я просто сжимаю пальцы на рукояти и выдергиваю его.

Лезвие бесшумно выскальзывает, и я не колеблюсь.

Я набрасываюсь на него, отчаянно пытаясь заставить его отпустить меня. Кончик ножа вонзается ему в бок, и Илья резко останавливается. Он смотрит на рану, затем снова на мое лицо. В его глазах смешиваются удивление и гнев.

На долю секунды я тоже застываю, как вкопанная.

Я не целилась в конкретное место и теперь почти в шоке, что мне удалось ударить его ножом. Кровь струится вокруг раны, растекаясь по его рубашке.

– Мразь! – рычит он.

Илья внезапно отпускает меня и наклоняется, чтобы выдернуть лезвие из бока. Как только я освобождаюсь от его хватки, тут же бросаюсь бежать в противоположном направлении, спасаясь и от него, и от огня.

Мое сердце бьется так быстро, что, кажется, вот-вот выскочит из груди, и с каждым отчаянным вдохом боль в груди становится только сильнее. Я чувствую прилив сил и одновременно тяжесть ужаса, но знаю, что не могу остановиться. Я должна продолжать бежать.

У меня кружится голова, и пока я бегу, перед глазами все расплывается. Не могу сказать, от паники это или от дыма. Дышать становится все труднее и труднее, и в этом тоже непонятно, кого винить.

Все, что я знаю, – мне нужно уходить.

Илья кричит у меня за спиной, его низкий голос сливается с треском и шипением горящего дерева. Огонь распространяется, старое деревянное здание быстро разгорается, и жар становится невыносимым.

Я возвращаюсь к двери, до которой почти добралась в первый раз, и распахиваю ее, видя впереди коридор с ведущей вниз лестницей в самом конце. В коридоре есть и другие двери, но я даже не пытаюсь открыть их, а сразу бегу к лестнице, пытаясь спуститься до того, как огонь поглотит пол, на котором я стою.

Наверное, это заброшенный дом или что-то в этом роде. Очень старый и битком набитый вещами, готовящимися сгореть в яростном пламени.

Позади я слышу топот ног Ильи. Он бежит за мной. Я подавляю всхлип и понимаю, что плачу, слезы текут по щекам, а глаза щиплет от дыма.

Я неуклюже вытираю лицо, сбегая по ступенькам так быстро, что едва могу себя контролировать. Одна из ступенек прогибается под моим весом, и я сильно спотыкаюсь, подворачиваю ногу и падаю, пролетая последние четыре или пять ступенек.

По пути вниз я ударяюсь головой о перила и слышу, как дерево скрипит и стонет от силы удара. На секунду у меня кружится голова, перед глазами мелькают звездочки. Я оглядываюсь, но паника, овладевающая мной, не позволяет остановиться надолго.

Беги, Уиллоу. Нужно выбраться. Убирайся отсюда!

Я подтягиваюсь, тяжело дыша и пытаясь восстановить равновесие. Когда хватаюсь рукой за перила, чтобы не упасть, сверху доносится грохот, громкий и пугающий. Я подпрыгиваю, сердце подскакивает к горлу. Раздается еще один грохот, и на этот раз часть потолка рядом со мной обваливается. Горящие балки падают на пол.

Дерьмо!

Я снова бросаюсь бежать, пока пламя лижет стены вокруг меня.

Тусклый свет уличного фонаря проникает в пыльную переднюю, и я почти рыдаю от облегчения, когда нахожу дверь. Она наполовину снята с петель, перекошена в раме, и я рывком открываю ее, спотыкаясь на заросшем газоне.

Воздух снаружи прохладный и чистый, и я с благодарностью вдыхаю его, пытаясь сориентироваться. Перед глазами снова все расплывается, темнеет по краям.

Голова раскалывается от падения с лестницы, но я не останавливаюсь. Спотыкаясь, я направляюсь к дороге, отчаянно пытаясь убежать. Илья, должно быть, уже близко. Скорее всего, он прямо за мной.

Я делаю еще один шаг, но в этот момент земля, похоже, уходит из-под ног. Я тяжело приземляюсь, колючая трава больно колет ладони, и вот я на четвереньках. Когда поднимаю глаза, все вокруг меня кружится. Я не могу понять, вышел ли Илья из дома вслед за мной. Не могу ни на чем сосредоточиться.

Я усиленно моргаю, пытаясь оставаться в сознании, оттащить себя от темной бездны, которая так маняще взывает ко мне. Но силы покидают меня. Все кажется таким тяжелым. Веки. Руки. Ноги. Темнота окутывает все, заполняя меня целиком и полностью.

Затем мои глаза закатываются, а голова ударяется о землю.

4. Уиллоу

Кожу щекочет легкий ветерок. Я чувствую, как кто-то хватает меня за запястье. Это приводит меня в чувство, и я резко просыпаюсь, пытаясь сесть прямо. К первой паре рук присоединяются еще одни, толкающие меня обратно, и я слышу приглушенный голос, который что-то говорит.

В груди поднимается волна паники, ведь я могу думать лишь о том, что это Илья. Он поймал меня и снова пытается причинить боль. Я бьюсь в чьих-то руках, подавляя рыдания от всепоглощающего страха.

– Нет… – удается мне выдавить из себя. – Нет, слезь с меня!

– Эй. – Слышу я голос, и, когда звуки становятся четче, я понимаю, что это не грубое ворчание Ильи. Это женский голос, и он звучит нежно. – С тобой все в порядке. Ты в безопасности.

Я медленно моргаю, и через несколько секунд зрение восстанавливается.

В глаза словно песка насыпали, они все еще горят от дыма. Но я вижу достаточно хорошо, чтобы понять, что надо мной склонился не Илья. Это женщина с темными волосами и мягкой улыбкой, одетая как санитар. Совсем рядом я различаю мигающие огни машины скорой помощи, а также пожарных и еще нескольких медиков, собравшихся поблизости.

Подобно удару, меня поражает облегчение, и я снова ложусь на спину, прерывисто выдыхая.

– Что случилось? – спрашиваю я, прерываясь, чтобы откашлять сгусток темной мокроты.

– Кто-то из местных увидел пламя и позвонил в 911, – говорит женщина. – Ты можешь рассказать, что произошло?

Я киваю.

– Мужчина. Крупный. Он похитил меня и привез сюда. Я была внутри, когда здание загорелось. Но мне удалось убежать.

– Подожди секунду, – говорит она. – Не двигайся.

Если честно, теперь, когда я, кажется, в безопасности, шевелиться мне совсем не хочется, даже если бы я и могла. Тело выжато, словно лимон, все болит. Понятия не имею, сколько я пробыла без сознания, но паника, охватившая меня ранее, прошла, оставив после себя лишь усталость и неприятные ощущения в горле. Дышать сложно, все жжется, и каждый приступ кашля отдается острой болью в груди.

Я смотрю в небо, стараясь не думать о том, как близка была к смерти.

Санитар подходит к группе пожарных, и они теперь достаточно близко, чтобы я могла разобрать обрывки их разговора.

– …говорит, что ее похитил крупный мужчина.

– …тело, да. Наверху лестницы. Большой парень.

– …мертв?

– Да. Сильно обгорел… застрял… не выбрался.

Я резко втягиваю воздух, а потом прерывисто выдыхаю, пытаясь собрать воедино услышанное.

Они говорят об Илье. Наверняка.

Непохоже, что в здании с нами был кто-то еще. И пока бежала, я слышала грохот. Потолок начал рушиться, так что, возможно, на него что-то упало.

И один из пожарных сказал «мертв».

Он мертв.

Я снова и снова прокручиваю в голове эти слова, пытаясь придать им смысл. Я понимаю, что это значит – здоровенный русский испустил дух и теперь не сможет причинить мне вреда, но какая-то часть меня не совсем в это верит. Словно это очередной трюк, и он в любую секунду может выскочить из-за развалин здания и снова броситься на меня.

Я зажмуриваю глаза, пытаясь дышать нормально, но чувствую, что дрожу. Отступившая паника снова начинает овладевать мной.

– Ты в порядке, – шепчу я себе. – Все в порядке, он мертв. Ты в безопасности.

Но в голове страшная неразбериха, и слова как будто до меня не доходят. Стена страха слишком толстая, и с каждым вздохом я дрожу все сильнее. Похоже, я на грани приступа паники, эмоции бушуют в груди подобно урагану.

– Тише, успокойся, – снова говорит санитарка. Ее рука мягкая и теплая, но я все равно отстраняюсь от ее прикосновения. – Все в порядке. Ты с нами. Мы отвезем тебя в больницу, чтобы ты могла пройти обследование. Ты надышалась дымом и наверняка в шоке.

Обхватив себя руками, отрывисто киваю. Зубы слегка стучат, и я сосредотачиваюсь на том, чтобы не поддаться панике, позволяя женщине-санитару и остальным делать то, что необходимо.

Каталку, на которой я лежу, задвигают в заднюю часть машины скорой помощи, и я то прихожу в себя, то теряю сознание, пока автомобиль с визгом мчится по шоссе в больницу.

– Тебе повезло, что вовремя выбралась, – говорит другой врач. Молодой человек с горящими глазами. – Судя по тому, что рассказали нам пожарные, дом быстро сгорел.

– Он был старым, – отвечает женщина. – Вопрос времени.

Несмотря на безопасность, я не могу избавиться от ощущения жара на своей коже. И от осознания, насколько близко я оказалась к тому, чтобы заживо сгореть в разрушающемся здании, как Илья, у меня внутри все скручивается в тугой узел. Паника по-прежнему угрожает охватить меня целиком, и я снова закрываю глаза, приветствуя волну головокружения, от которой становится трудно думать.

К счастью, вскоре мы добираемся до больницы, и там все приходит в движение. Из машины выскакивают санитары, выкатывают каталку. Меня везут по стерильно-белому коридору. Голоса перекликаются между собой, когда врачи скорой помощи передают меня персоналу больницы. Меня подключают к капельнице и нескольким другим аппаратам.

Медбрат измеряет мои показатели и хмурится, когда видит, в каком состоянии моя шея, замечает порезы и синяки на теле. Он выскальзывает из палаты, и через несколько минут его заменяет высокая женщина-врач в белом халате. Она осматривает меня, а затем два санитара везут мою койку по коридору на рентген.

Трудно уследить за всеми разговорами. У меня все еще кружится голова. Доктор достает маленький фонарик и просит меня проследить за ним взглядом, что я и делаю, насколько могу.

– Вы знаете, какой сейчас год? – спрашивает она, и я киваю, давая ответ.

Она выглядит довольной, и меня отводят обратно в маленькую больничную палату.

– Переломов нет, – говорит она мне, стоя возле моей кровати. – У вас сильный ушиб шеи и несколько рваных ран, но их уже привели в порядок. Когда вы ударились головой?

– Я упала с лестницы, когда пыталась выбраться, – объясняю я. Мой голос звучит как чужой, грубый и скрипучий от дыма и удушения.

Доктор кивает.

– Что ж, к счастью, у вас нет сотрясения мозга, только шишка на голове. Вам очень повезло, травм довольно мало. Учитывая все обстоятельства, с вами все в порядке.

Забавно. Я не чувствую себя в порядке.

Хорошо, что мне не придется долго лежать в больнице и что после этого испытания у меня ничего не сломано, но когда я закрываю глаза, то все еще вижу оранжевое пламя и чувствую на себе руки Ильи. Его нож, скользящий по моей коже.

– Здесь полиция, – продолжает доктор, и я моргаю, глядя на нее, пытаясь сосредоточиться. – Если вы дадите согласие на проведение анализа ДНК, мы надеемся, что они смогут установить личность нападавшего.

– Ладно. – Я сглатываю и прочищаю горло. – Я согласна.

Она улыбается и кивает, направляясь сообщить копам мой ответ. Конечно, я уже знаю, кто это был. Илья Петров, брат Николая Петрова. Он охотился за мной только потому, что братья Воронины убили его брата, а мне не повезло оказаться там, когда это случилось.

У меня берут образец ДНК, и как только медсестры уходят, чтобы провести анализ, мое тело утопает в изнеможении. Я то погружаюсь в сон, то выныриваю из него, дремлю и тут же резко просыпаюсь. Я так устала. Каждая частичка меня чувствует себя измотанной, но в то же время во мне все еще горит искра адреналина.

Все, что произошло за последние двенадцать часов, для меня почти невыносимо. Я чувствую, как перехватывает дыхание от перепрыгивания с одной эмоции на другую. До встречи с Ильей предательство братьев занимало меня больше всего. Я и представить не могла, что может быть что-то хуже этого.

После того, как Илья накачал меня наркотиками и чуть не изнасиловал, то видео, которое я увидела в комнате Вика, кажется таким далеким. Но я по-прежнему чувствую ту боль, – она вонзается в сердце, словно кинжал. Как же много всего случилось.

Я позволяю себе отдыхать столько, сколько могу, и, хотя больничная койка не особо-то удобная, это лучше, чем быть привязанной к стулу в дряхлом здании. Кто-то приносит мне воды, оставляя ее на столике у кровати, и как только они уходят, я с благодарностью выпиваю ее одним глотком. Горло все еще болит, но прохладная вода приятно согревает его.

Некоторое время спустя в комнату входят двое полицейских. У одного из них хватает такта постучать по дверному косяку, и я моргаю, очнувшись от легкой дремоты.

– Мисс… Хейз? – говорит он. – Извините за беспокойство. Мы не отнимем у вас много времени.

– Ладно, – бормочу я, переводя взгляд с одного на другого.

– Вы можете вкратце рассказать нам, что произошло? – спрашивает первый полицейский.

– Я вышла на… прогулку, – говорю я, немного запинаясь. – И какой-то здоровенный парень схватил меня. Он чем-то усыпил меня, и когда я очнулась, то оказалась в том доме.

– Вы когда-нибудь видели его до сегодняшнего вечера?

Я качаю головой. Технически, это даже не ложь. До того, как он похитил меня, я видела Илью только на фотографии в компьютере Вика и никогда раньше с ним не встречалась. По крайней мере, лично.

– Нет. Никогда. Я его не знала.

Полицейский кивает, что-то записывая.

– У вас есть какие-нибудь предположения, зачем он вас похитил?

Я снова качаю головой.

– Нет. Он почти ничего не сказал. Только то, что я от него не отделаюсь и у него на меня планы.

– С вами в здании был кто-нибудь еще?

– Нет, – отвечаю я им. – Ну, то есть, не думаю. Я не покидала комнату, в которой он меня держал, пока не попыталась сбежать.

– Как вам это удалось? – спрашивает второй полицейский.

– Из-за оборванных проводов вспыхнул пожар. Он начал разгораться, и тот мужчина попытался… – Мой голос срывается, и я слегка кашляю. Мне трудно говорить об этом даже сейчас, когда знаю, что я в безопасности.

– Все в порядке, – тихо говорит первый полицейский. – Не торопитесь.

Я с трудом сглатываю и делаю еще глоток воды.

– Он пытался подтащить меня к очагу возгорания, – говорю я. – Я испугалась и сумела вырваться. Побежала к двери, а потом упала с лестницы, но мне удалось выбраться.

– Вам повезло, – бормочет второй полицейский.

Я киваю, глядя на больничную койку.

Дверь слегка приоткрывается, и в нее просовывается голова еще одного полицейского. Он шепчет что-то на ухо тому, кто задавал больше всего вопросов, и смотрит на меня.

– Мы провели анализ ДНК, – объясняет он. – Мужчину, который на вас напал, звали Илья Петров.

Он смотрит на меня так, словно ожидает увидеть на моем лице призраки узнавания, но я просто киваю, глядя прямо ему в глаза. Конечно же, я не говорю им, что уже знала об этом.

– Он мертв, погиб при пожаре. Ему не удалось выбраться. – Полицейский замолкает, все еще глядя на меня. Затем добавляет: – Мисс Хейз, ваша ДНК также всплыла в системе.

Я хмурюсь, поджимая губы.

– Что вы имеете в виду?

В связи с Ильей? Или с братьями Ворониными?

Вряд ли это так, но…

– Совпадение с нераскрытым делом. А если точнее, с маленькой девочкой, которая пропала много лет назад. Мы получили ДНК от одного из ее родителей, чтобы попытаться использовать в качестве совпадения, если ее когда-нибудь отыщут, но она так нигде и не всплыла. – Он делает шаг вглубь комнаты, слегка приподнимая брови. – До этого момента.

Секунду я просто пялюсь на него. Из всего, что он мог сказать, это было последнее, чего я ожидала. Один из моих родителей еще был жив? И хотел меня найти?

Полицейский продолжает говорить, и я отвлекаюсь от мыслей, чтобы послушать его, потому что отчаянно хочу узнать, что он скажет по этому поводу.

– Согласно нашим документам, ваши родители умерли, но у вас есть бабушка, которая все еще жива.

Кровный родственник. Не родители, но… бабушка? Человек, знавший их и возможно знавший меня до того, как произошел пожар?

Мысли мечутся в голове, как сумасшедшие, пытаясь воплотиться в нечто реальное. Это новое открытие, вдобавок к сегодняшним событиям, заставляет меня задуматься, – а не брежу ли я? Может, у меня галлюцинации?

Возможно ли это на самом деле?

– Вы хотите, чтобы мы с ней связались? – спрашивает меня полицейский.

Я немедленно киваю, поворачивая голову еще до того, как по-настоящему обдумываю ответ.

У меня есть бабушка. Семья.

Настоящая.

5. Уиллоу

Двое полицейских, вошедшие в комнату первыми, встают, и один из них кивает мне.

– Спасибо, что уделили время, мисс Хейз, – говорит он. – Мы позвоним вашей бабушке.

Они выходят, оставляя меня ненадолго одну. Прежде чем я успеваю разобраться в бушующих во мне клубке мыслей и эмоций, входит медсестра. Она доливает воду и спрашивает, не нужно ли мне чего-нибудь.

– Эм, нет. Спасибо. – Я качаю головой.

– Хорошо. Вас скоро выпишут, – говорит она.

Я почти не слышу ее, просто молча киваю, рассеянно теребя одеяло на кровати.

У меня есть бабушка.

Не приемная мать, – женщина, которая, казалось, никогда по-настоящему не понимала, что вообще значит слово «мать». Не просто кто-то, кто использовал меня в своих целях больше, чем заботился обо мне. Нет, настоящий родственник, связанный со мной кровными узами.

Я продолжаю возвращаться к этой мысли снова и снова. Это были чертовски ужасные двенадцать часов. Я то и дело металась от одного кошмара к другому, и этот единственный факт стал для меня якорем. Я храню его близко к сердцу, будто он в данный момент может помочь мне удержаться на плаву в хаосе моей жизни.

Я всегда чувствовала себя одинокой. Всегда была одна – работала, кое-как перебивалась, копила деньги. Мисти обманывала меня, и каждый раз, когда она совершала нечто дерьмовое, я пыталась начать все сначала. Затем, с братьями Ворониными, что-то изменилось. Правда, ненадолго. Мне казалось, будто я нашла место, к которому теперь смогу по-настоящему принадлежать… пока не поняла, что я для них никто.

Просто еще одно развлечение.

Та, кого они могли бы использовать.

Но теперь у меня появилось что-то наподобие семьи. О чем я всегда и мечтала.

Я помню момент в детстве, когда я лежала в постели после очередного эпического провала Мисти и мечтала о том, что однажды появится кто-то из членов моей настоящей семьи и заберет меня.

Когда я стала старше, начала понимать, что этого, вероятно, никогда не случится, но в глубине души надеялась, что где-то там есть кто-то еще. Дядя. Кузен. Хоть кто-то. Конечно, у моих родителей была какая-то семья, и, возможно, они все еще живы и хотели бы знать, что со мной случилось.

Но никто так и не пришел, а у меня не было достаточной информации о том, кем я была до пожара, чтобы выяснить, как связаться с предполагаемой родней. Так что я оставалась одна.

Но теперь… все изменилось в мгновение ока.

Проходит час или около того, и я слегка вздрагиваю, когда раздается еще один стук в дверь.

– Войдите, – говорю я. Дверь открывается, входит один из полицейских и пожилая женщина.

– Мисс Хейз, – говорит полицейский, слегка улыбаясь и жестом приглашая женщину войти. – Это Оливия Стэнтон. Ваша бабушка.

Я резко втягиваю воздух, уставившись на нее. Женщина на мгновение замирает в дверном проеме, изучая меня так же, как я – ее.

Волосы у нее по большей части седые, но мне интересно, были ли они когда-то светлыми, как у меня. Я вглядываюсь в ее лицо, пытаясь увидеть в нем что-нибудь от себя. Наши носы похожи, а в ее подбородке есть нечто, что напоминает мне мой собственный.

Оливия выглядит ошеломленной. Она несколько раз моргает, глядя на меня, затем заходит в палату и подходит ближе.

– Кертис, – тихо произносит она.

Я хмурюсь в замешательстве.

– Что?

– Мой сын, – поясняет она, протягивая руку, чтобы смахнуть слезинку, скатившуюся из глаз. – Я вижу в тебе так много от моего сына. Это… это правда ты.

Кертис. Мой отец.

Даже не знаю, как относиться к тому, что я наконец-то узнала имя своего отца после стольких лет. Или к тому, что эта женщина реально здесь. Я чувствую себя неловко, не знаю, что сказать или как себя вести. Когда я была ребенком, я представляла, как брошусь в объятия давно потерянного члена семьи и почувствую себя в безопасности и счастливой, но, очевидно, сейчас я этого сделать не могу.

Я просто… Мне так непривычно видеть ее здесь. Смотреть в мягкие карие глаза женщины, вырастившей моего отца. Знавшей мою семью. Она и есть моя семья.

Полицейский, который привел ее, выходит, закрывая за собой дверь, а Оливия садится рядом с моей кроватью и нежно берет меня за руку. Ее ладонь теплая и сухая, кожа немного морщинистая от возраста. На пальцах у нее пара колец, и они приятные на ощупь.

– Эм… – Я колеблюсь, заикаясь, потому что знаю, что теперь моя очередь говорить. – Я Уиллоу.

Оливия улыбается, в уголках ее блестящих от слез глаз появляются морщинки.

– Передать не могу, как я рада познакомиться с тобой, Уиллоу. Твоя мама назвала тебя Розалин, но, конечно, я буду называть тебя тем именем, к которому ты привыкла.

Ну вот, еще одна шокирующая новость. У меня было другое имя. Трудно представить себя кем-то другим, кроме Уиллоу Хейз, но вполне логично, что раньше я была кем-то другим.

– Можете… можете рассказать мне, что со мной случилось? – спрашиваю я ее. – Я не знаю правды. Только предполагала, что мои родители погибли при пожаре, но…

Я замолкаю, и Оливия кивает.

– Конечно. Ты пропала, когда была еще малышкой. Твоя мать погибла при пожаре, и во всем этом хаосе потерялась и ты. Мы не были уверены, было ли это похищение, несчастный случай или что-то еще. Твой отец умер примерно через год после этого. – Она с тихим вздохом опускает взгляд на колени. – Думаю, из-за разбитого сердца. Он слишком много потерял.

Сердце сжимается, грудь переполняют эмоции. Я совсем не помню своего отца, но думать о том, что он остался один, потеряв всю семью, так грустно. Он хотел отыскать меня, но не вышло, и это, должно быть, причинило ему еще больше страданий.

– Его отец – мой муж – умер несколько лет назад, – продолжает Оливия. – Я бы хотела, чтобы он дожил до этого момента и узнал бы, что ты жива.

Я хочу еще о многом спросить. Хочу знать все о своих родителях. Все о жизни, которая была у нас до пожара, и о том, что случилось после. Но я даже не знаю, с чего начать, или как задавать эти вопросы, или даже уместно ли их задавать.

Прежде чем я успеваю что‐либо сообразить, входит медсестра и одаривает меня деловой улыбкой.

– Вы можете быть свободны, мисс Хейз, – говорит она. – С вами все в порядке. В ближайшие несколько дней не перетруждайте себя, и если возникнут какие-либо осложнения, пожалуйста, без колебаний звоните или приходите в отделение неотложной помощи. Вам через многое пришлось пройти.

Я киваю и благодарю ее, ожидая, пока она уйдет, а после начинаю медленно выбираться из постели. Мою старую, изорванную в клочья одежду забрали, оставив меня в простых спортивных штанах и футболке с логотипом больницы.

Я захожу в ванную, чтобы переодеться из больничной одежды, а затем возвращаюсь в палату и вижу, что Оливия все еще сидит на стуле у кровати.

– Э-э, думаю… Мне пора домой, – говорю я ей, неловко переминаясь с ноги на ногу. Мне не терпится выбраться из этой больницы, но я пока не хочу с ней прощаться. Да и как это сделать не знаю. Понятия не имею, как вести себя с ней.

– А где ты живешь? – спрашивает бабушка, хмуря брови. – В полиции мне сказали, что тебя удочерили, когда ты была совсем маленькой. Ты живешь со своей семьей?

Внутренности скручиваются, когда я слышу, как бабушка называет Мисти моей семьей. Но я просто качаю головой.

– Нет, в своей квартире.

Честно говоря, странно думать об этом месте как о доме. Я не была там с тех пор, как братья Воронины ворвались ко мне и заставили переехать к ним, и я даже не вспоминала о ней, пока жила у них на складе. Но теперь эта квартира – все, что у меня есть.

Оливия говорит что-то еще, и мне требуется секунда, чтобы понять, что она спрашивает, где находится моя квартира.

– О, в комплексе «Лейквью Террас», – отвечаю я. Довольно забавное название, учитывая, что рядом с моим домом нет ни озер, ни террас.

Судя по выражению лица Оливии, она понятия не имеет, где это, поэтому я рассказываю о нескольких располагающихся рядом достопримечательностях и ближайших улицах. Ее глаза немного расширяются, и она поднимается на ноги.

– Уиллоу… – запинаясь, произносит она, переплетая пальцы. – Меньше всего мне хотелось бы указывать, как тебе жить, впервые появившись в твоей жизни, но это не самое лучшее место. Я не хочу, чтобы ты возвращалась туда одна. Особенно после того, как на тебя напали.

Часть меня хочет сказать ей, что по этому поводу можно не волноваться. После смерти Ильи не похоже, что кто-то еще станет меня преследовать. Но нужно учитывать братьев Ворониных, и если они узнают, что я вернулась в свою старую квартиру, ничто не помешает им вломиться ко мне, как они, в общем-то, делают всегда.

– Я…

– Пожалуйста, – просит Оливия. – Давай я отвезу тебя к себе, останешься у меня. Только на одну ночь, чтобы ты могла поспать в безопасном месте. – Она слегка смеется, качая головой. – Ну, вообще-то уже утро, но тебе все равно нужно отдохнуть. Я не знаю всех подробностей, но, похоже, ты прошла через тяжелое испытание, моя дорогая.

Она и половины не знает.

От ее заботы у меня кружится голова. Но она права. Это была долгая ночь, и последнее, чего я сейчас хочу, – это оставаться одной.

– Хорошо, – говорю я ей. – Спасибо.

Бабушка улыбается, и в ее улыбке сквозит облегчение, как будто она не была уверена, приму я приглашение или нет. Это так… странно, что кто-то настолько рад моей компании. Но я слишком устала, чтобы разбираться в чувствах, поэтому, когда она выводит меня из палаты, я просто следую за ней.

Мы выходим на улицу, и я с удивлением замечаю, что небо в предрассветных розовых и оранжевых полосах. Сейчас и правда утро.

В голове не укладывается, что вся эта история с Ильей произошла всего несколько часов назад, а мой побег со склада братьев Ворониных вообще будто бы случился в прошлой жизни.

В каком-то смысле мне кажется, словно все это случилось с кем-то другим, а я, выходящая из больницы со своей бабушкой, – это совсем другой человек. Но поскольку мне все еще больно думать о зловещей троице, это определенно неправда.

– Уиллоу.

Этот низкий голос. Я замираю на месте и резко поднимаю голову.

Будто бы мысль о них каким-то магическим образом призвала их сюда. Братья Воронины пересекают больничную парковку, направляясь прямо ко мне и Оливии.

Я моргаю. Кожа горит, а потом становится ледяной.

Это они.

Здесь. Уже нашли меня.

Они втроем идут плечом к плечу, такие же опасно красивые и устрашающие, как всегда. На лице Рэнсома читается облегчение, лицо Виктора словно высечено из мрамора, а челюсть Мэлиса сжата так сильно, что желваки на его щеках вздулись.

Я застываю, сердце бешено колотится о ребра. Думаю, мне следовало ожидать, что, как только я вырвусь из рук Ильи, они смогут меня отыскать. Все, что нужно Вику, – это зацепка, и он способен будет выследить почти любого.

Но все равно это шок – видеть их здесь.

Мышцы напрягаются, дыхание перехватывает, и во мне вдруг просыпается инстинкт «бей или беги». Я понятия не имею, что делать или говорить в их присутствии. Всего несколько часов назад я планировала сбежать из Детройта и никогда не возвращаться. Чтобы больше не видеть их. Но вот они здесь, приближаются ко мне, быстро сокращая расстояние.

Оливия замечает их на мгновение позже меня и слегка отстраняется, выглядя встревоженной.

Не могу ее винить. В глазах постороннего они наверняка выглядят страшно. Они все крупные, в татуировках, и хотя Виктор не такой широкоплечий, как его брат-близнец, он выглядит так, будто при необходимости мог бы переломить человека пополам. Братья кажутся такими же опасными, какими и являются на самом деле. От них волнами исходит сила и уверенность.

Странно, что в какой-то момент у меня совершенно вылетело из головы, как я боялась их раньше. Конечно, я никогда не забывала, кто они и что из себя представляют, но начала чувствовать себя комфортно рядом с ними.

Теперь все в прошлом.

Отныне все, что я чувствую, – это тошноту и нервозность.

Все трое останавливаются в нескольких шагах от меня. Судя по их пристальным взглядам, я понимаю, что они ни за что не уйдут, не поговорив со мной. И последнее, чего я хочу, так это чтобы Оливию втянули в этот кошмар.

– Уиллоу, – шепчет бабушка, придвигаясь ближе ко мне. Она не сводит глаз с братьев, как будто не доверяет им настолько, чтобы отвести от них взгляд хоть на секунду. – Ты знаешь этих мужчин?

Кажется, она вот-вот вызовет копов, и да, наверное, в этом есть смысл. Она явно богата, судя по ее одежде, а братья выглядят как люди, которые без колебаний сделали бы ей больно, лишь бы отобрать то, что у нее есть.

– Да, – отвечаю я ей, отводя взгляд от троицы. – Мне, эм… просто нужно поговорить с ними наедине, если ты не возражаешь.

– О, конечно.

Оливия слегка кивает мне. В ее глазах все еще читается настороженность, но я все же отхожу от нее и приближаюсь к братьям. Бросаю на них взгляд, и мы отходим на небольшое расстояние к крытому участку больничной лужайки. С каждым шагом мое сердцебиение учащается, и к тому времени, когда мы останавливаемся и поворачиваемся лицом друг к другу, пульс скачет, как бешеный.

Рэнсом окидывает меня взглядом, задерживаясь на шее. Я знаю, что он смотрит на синяки от рук Ильи – пятнистое кольцо красновато-фиолетового цвета, которое в лучах раннего утра выглядят еще более темным.

– Черт, ангел, – бормочет он, морщась. – Что он с тобой сделал?

Он тянется ко мне, но я инстинктивно отстраняюсь, не желая, чтобы он прикасался ко мне.

– Со мной все в порядке.

На лице Рэнсома появляется выражение боли и удивления, но он убирает руку и больше не пытается прикоснуться ко мне.

Виктор смотрит через дорогу туда, где ждет Оливия, печатая что-то на своем телефоне и поглядывая в нашу сторону каждые несколько секунд.

– Кто это? – спрашивает он.

Двое других тоже смотрят на нее, и на их лицах читается настороженность – такая же настороженность была на лице Оливии, когда она впервые увидела их. Они словно хотят защитить меня от нее.

Забавно, особенно, когда дело касается этой троицы.

– Моя бабушка, – отвечаю я прямо. Нет смысла это скрывать. – Ее зовут Оливия Стэнтон. Копы нашли ее после того, как взяли у меня анализ крови в больнице.

Брови Рэнсома взлетают вверх, и он переводит взгляд с Оливии на меня, словно ищет сходство. Наверное, он думает о тех временах, когда я считала, что у меня нет семьи, и вот, теперь у меня есть бабушка.

Если бы ситуация была иной, возможно, я бы поговорила с ним обо всех тех сложных чувствах, которые переполняют сейчас мою грудь.

Но все так, как есть.

И я больше не доверяю ему в том, что касается моих чувств.

Выражение лица Рэнсома немного смягчается, в его сине-зеленых глазах мелькает понимание, но я отворачиваюсь от него, не желая этого видеть.

Так я и попала в их ловушку – позволила этим нежным моментам заставить меня забыть, кто эти мужчины на самом деле. Я не хочу никаких напоминаний о том, как я открылась ему. Как рассказала ему о своей боли и шрамах. Как доверяла ему.

– О чем ты, мать твою, думала? – встревает Мэлис. Его голос тверд, и я ощущаю практически облегчение от того, что можно отвести взгляд от Рэнсома и посмотреть в разъяренное лицо его старшего брата. – Какого хрена ты вообще сбежала? Ты знаешь, как это опасно, особенно посреди ночи. Как, мать твою, мы сможем тебя защитить, если ты не рядом?

Он злой, как черт, и это внезапно напоминает мне о том гневе, который вырвался из него, когда он узнал о том, что Колин пытался со мной сделать. Его слова пронзают мое сердце, поскольку я знаю, что все это неправда.

Это все гребаное притворство.

Я складываю руки на груди, пытаясь унять бешеное биение своего сердца.

– А тебе разве не насрать? – огрызаюсь я в ответ. – Ты никогда особо не рвался защищать. Так что можешь прекратить этот спектакль.

– Чего? – Мэлис дергает головой, будто я дала ему пощечину. На секунду в его глазах вспыхивает замешательство, а затем гнев возвращается с новой силой. – Так ты думаешь, да? После всего, что произошло?

– Я не знаю, что еще думать! – практически кричу я, но потом вспоминаю, где мы находимся, и понижаю голос. – Ты говоришь одно, а потом делаешь другое и ждешь, что я просто смирюсь. Позволю тебе обращаться со мной так, как ты, черт возьми, хочешь, и буду благодарна за любые проявления привязанности…

Я обрываю себя, у меня перехватывает горло. Поджав губы, я качаю головой, пытаясь обуздать свои бурные эмоции. Последнее, чего я хочу, – это плакать перед ними.

Я отказываюсь показывать им, как сильно они меня ранят.

Мэлис и Виктор обмениваются взглядами, а Рэнсом делает шаг вперед.

– Уиллоу, – мягко произносит он. – Что случилось? Почему ты ушла? Я думал, у нас все было хорошо. Думал, ты счастлива.

– Я и была! – выпаливаю я. – Я была счастлива. А потом… – Я с трудом сглатываю, глаза щиплет. Выдыхаю. – Я увидела то гребаное видео.

– Что? – Рэнсом хмурится. – О чем ты говоришь?

– Видео. Которое он слепил. – Я тычу пальцем в сторону Виктора. – Я зашла в его комнату и увидела это. На его гребаном компьютере. Все его шпионские записи из моей квартиры. Кадры с того проклятого поля для гольфа, где Колин меня домогался. А еще… то, что мы делали с вами. – Эта часть ранит больше всего. Каждое слово царапает горло, словно наждачка. – Я видела слова, которые вы написали обо мне. И знаю, что вы на самом деле обо мне думаете, так что не надо заявляться сюда и пытаться притворяться, будто я хоть когда-то была вам небезразлична.

Все трое братьев надолго замолкают, удивленно уставившись на меня. Даже глаза Виктора на секунду расширяются, прежде чем выражение его лица становится более нейтральным.

– Уиллоу, – говорит Рэнсом, подходя еще ближе. – Это совсем не то, что ты подумала. Мы должны были…

– Рэнсом, – резко обрывает его Мэлис.

Он качает головой, и Рэнсом замолкает. Все трое обмениваются взглядами, безмолвно переговариваясь друг с другом, и хотя мне не понять, о чем они совещаются, это ранит и выводит меня из себя еще больше.

Еще одно напоминание о том, что я всегда была для них чужой, никогда по-настоящему не вписывалась в их компанию. У них тут целый безмолвный язык, который я никогда не пойму.

Никто из них больше не произносит ни слова, и я на секунду закрываю глаза, чувствуя, как боль в сердце становится все острее.

– С меня хватит, – говорю я им слегка дрожащим голосом. – Найдите другую игрушку, которую можно использовать, как захочется. Илья мертв, так что у вас больше нет причин следить за мной. Угроза миновала. – Я вздергиваю подбородок, глядя на каждого из них по очереди. – Убейте меня, если хотите, но я не вернусь.

– Уиллоу…

На этот раз именно я отмахиваюсь от Рэнсома, качая головой.

– Я ничего не сказала копам. Не упомянула о вас или о том, что знаю, кто такой Илья или Николай. Ваша тайна по-прежнему в безопасности. Все, чего я хочу, – это чтобы вы оставили меня в покое. Пожалуйста. Просто оставьте меня в покое.

Прежде чем они успевают сказать что-нибудь еще, я разворачиваюсь и иду через лужайку обратно к бабушке. Они не пытаются остановить меня, и по какой-то причине это тоже причиняет боль.

Я знаю, что поступила правильно. Если я вернусь к ним, позволю им снова ворваться в мою жизнь, у них будет больше шансов заморочить мне голову. Убедить меня, будто им не все равно, а потом опять использовать меня. Обращаться со мной, как со своей личной шлюхой.

И все же, это чертовски больно. Я чувствую, как мое и без того разбитое сердце разрывается на части с каждым шагом. Ощущаю, как их взгляды устремляются на меня, пока я ухожу прочь, и прожигают мне спину, но я не оборачиваюсь.

– Ты в порядке? – спрашивает Оливия, когда я возвращаюсь к ней. В ее глазах читается беспокойство. – Кто эти мужчины? Они твои друзья?

– Вроде того. Просто парни, которых я знаю. – Я пожимаю плечами, стараясь, чтобы мой ответ звучал расплывчато. – И да, я в порядке. Просто… устала.

Она цокает языком и качает головой, бросая на меня сочувственный взгляд.

– Ну, конечно, устала. Ты через многое прошла. Поехали домой, там ты сможешь отдохнуть.

Она подводит меня к своей машине, стильному и модно выглядящему седану, и открывает для меня пассажирскую дверцу. Я опускаюсь на кожаное сиденье и пристегиваюсь, пытаясь отвлечься и не думать о парнях.

– Ничего, если я порасспрашиваю тебя о всяком? – спрашивает Оливия, ведя машину. – Я знаю, ты устала, но мне просто любопытно. Ты все это время была жива, жила своей жизнью, а я и не подозревала.

– Конечно, – отвечаю я ей, ведь отказаться, наверное, невежливо. – Что ты хочешь знать?

– Ты работаешь в городе?

Я качаю головой.

– Больше нет. Раньше я работала официанткой, потому что мне нужны были деньги на учебу, но я получила… грант, так что я смогла уволиться и полностью сосредоточиться на учебе.

Ни за что на свете я не смогу сказать ей, что «грант» был от трех опасных убийц, которые платили мне за сохранение их тайны.

– О, как замечательно, – говорит она, улыбаясь. – Тебе двадцать два, верно? Ты учишься на последнем курсе?

– Нет, только на втором. Я поздно начала, из-за аттестата.

Она хмурит брови, и я уже знаю, о чем она, должно быть, думает. Прежде чем она успевает спросить, я пускаюсь в объяснения, рассказывая, что пропустила много уроков в школе, поскольку мне приходилось работать, чтобы помочь приемной матери оплачивать счета.

Не то чтобы деньги действительно шли на это, но это уже совсем другая история.

Бабушка молча слушает, и когда я, наконец, заканчиваю рассказывать ей очень краткую версию истории своей жизни и оборачиваюсь, то вижу, что она смотрит на меня. Выражение ее лица – это грусть, смешанная с чем-то похожем на гордость. Она протягивает руку, кладет ее мне на плечо, и я вздрагиваю от неожиданности.

Когда бабушка смотрит на меня, в ее глазах – теплота, а в уголках губ притаилась добрая улыбка.

– Похоже, у тебя была тяжелая жизнь, – бормочет она. – Ты явно умеешь выживать.

– Я… думаю, да. Это было нелегко, но я справилась.

– Ты еще так молода, – говорит она. – И практически сама о себе заботилась.

Я киваю, ведь это правда. Едва ли Мисти когда-либо по-настоящему заботилась обо мне. Она была моей матерью лишь на бумаге, но я делала за нее всю работу. Я следила за тем, чтобы оплачивались счета, содержала квартиру в чистоте. Я помогала ей привести себя в норму, когда она запойно пила или употребляла, или когда очередной клиент распускал руки, пытаясь ею воспользоваться.

Но такова была моя жизнь. Если бы я тратила слишком много времени на размышления о том, насколько это было тяжело или плохо, я бы никогда ничего не добилась.

– Я надеюсь, что в будущем тебе будет легче, – тихо говорит Оливия.

Она сворачивает на узкую извилистую дорогу. Я моргаю, понимая, что за то время, пока мы болтали, она проехала через весь Детройт в район, где я никогда раньше не была.

Здесь тише, чем в других частях города, которые я видела, дороги по бокам обсажены деревьями, а перед большими домами установлены вычурные железные ворота.

Оливия сворачивает на другую дорогу, по обеим сторонам которой расстилаются акры ровной зеленой лужайки. Мне требуется секунда, чтобы осознать, что это не просто другая дорога – это ее подъездная дорожка.

Мы поднимаемся на небольшой холм, и то, что встречает нас наверху, даже домом назвать нельзя.

Это чертов особняк.

Он весь из старого кирпича и камня, сотни окон блестят в утреннем свете. Сад поражает буйством красок. Этот особняк больше похоже на те места, в которых обычно проводятся свадьбы, или на историческое здание, но точно не на дом, в котором кто-то живет.

Впечатления настолько новые, что я даже не могу их переварить. У братьев Ворониных деньги тоже водятся, но они по-прежнему живут на складе, который скорее напоминает гараж, а не дом. И по сравнению с той дерьмовой квартиркой, в которой жила я, этот дом кажется настоящим замком.

С момента, как я встретила Оливию, мне стало ясно, что у нее есть деньги, но это… другой уровень.

Моя бабушка не просто состоятельна.

Она охрененно богата.

6. Виктор

Я сажусь в свою машину, пристегиваю ремень безопасности и поворачиваю ключ в замке зажигания, затем выезжаю с больничной парковки. В этот момент я благодарен судьбе за то, что как только узнал, где находится Уиллоу, поехал на эту встречу в разных машинах с Мэлисом и Рэнсомом. Неконтролируемый гнев Мэлиса и взвинченность Рэнсома слишком напрягали бы меня. Мои собственные эмоции сейчас гораздо ближе к поверхности, чем обычно, и мне нужно пару минут в одиночестве, чтобы взять себя в руки.

Взглянув в зеркало заднего вида, я вижу машину Мэлиса прямо за собой.

После того, как Уиллоу уехала с женщиной, которую назвала своей бабушкой – за чем мы пристально наблюдали, – я и братья еще долго молча смотрели друг на друга, прежде чем Мэл кивнул головой в сторону наших машин, как всегда, взяв инициативу на себя. Теперь мы втроем возвращаемся домой – без того, за чем приехали.

Без Уиллоу.

Я снова и снова прокручиваю в голове ее слова, давлю на газ и методично перестраиваюсь на другую полосу.

Она видела видео.

И записку, которую я написал для Икса. В которой назвал ее шлюхой. Ничего не стоящей.

С самого начала мне не хотелось писать о ней такие слова. Но я знал, что это было необходимо. Мы все так думали. Икс зациклился на мысли, что Уиллоу должна быть доставлена к нему девственницей, и единственным способом отбить у него интерес к ней было лишить ее того, что он находил таким ценным. Превратить ее в ненужный мусор в его глазах.

Но это была просто уловка.

Для нас она никогда не была мусором. Или ничего не стоящей.

Уиллоу никогда не должна была узнать ни о чем из этого, но узнала, и теперь все сломалось, вышло из-под контроля, и от этого у меня неприятно зудит кожа.

Через какое-то время я теряю Мэлиса и Рэнсома из виду в зеркале заднего вида, возвращаюсь домой раньше них, заезжаю в гараж и глушу двигатель.

Даже просто зайдя на склад, я чувствую себя по-другому. Совершенно очевидно, что чего-то не хватает. Что-то не так. Может, это только у меня в голове, но я чувствую себя более опустошенным, чем раньше.

Мертвым внутри.

Как будто Уиллоу забрала весь кислород с собой, когда ушла.

Она вошла в нашу жизнь подобно бабочке, расправившей крылья и посеявшей хаос. Постепенно меняя положение вещей, она переписала очень многое в нашем повседневном существовании. Пока не запечатлела себя в нашей ДНК.

А теперь бабочки больше нет.

Странное ощущение, учитывая, как сильно меня сначала раздражало ее присутствие в нашем доме, и похоже, в то время я не осознавал, насколько привык к ее присутствию.

Однако я не успеваю углубиться в свои мысли, поскольку жуткую тишину на складе нарушает хлопок автомобильной дверцы. Секундой позже в помещение врываются спорящие друг с другом Мэлис и Рэнсом.

– Какого хрена с тобой не так, а? – требует Рэнсом. Колечко в его брови поблескивает, пока он надвигается на Мэлиса. – Почему ты просто не позволил мне сказать ей правду? Теперь она думает, что мы реально все это дерьмо о ней думаем. Она никогда не вернется!

– Я сделал это, чтобы защитить ее, – огрызается в ответ мой близнец. – Для нее небезопасно знать такие вещи. Только глубже затянули бы ее во все это дерьмо. Мы ведь это видео отправили, чтобы Икса от нее отвадить. А расскажи ты ей, снова сделал бы ее потенциальной мишенью.

– То есть, лучше пусть будет там одна и думает, что мы считаем ее шлюхой? – Рэн качает головой, поджимая губы. – Нет. Так нельзя.

– Но так, мать твою, лучше. – Татуированные пальцы Мэлиса сжимаются в кулаки. – Она была права. То, что она сказала у больницы, правда. Илья мертв, и угроза миновала. Нам больше не нужно за ней присматривать, потому что никто больше не копается в смерти Николая. А это значит, что теперь она в безопасности.

Рэнсом скрежещет зубами, становясь больше похожим на Мэла, чем обычно. Челюсти сжаты, гнев накатывает волнами.

Мне близко то, что он чувствует. Я сам по-прежнему не в себе. Все кажется каким-то… неправильным.

Я поворачиваюсь, чтобы подняться наверх, и братья следуют за мной, продолжая спорить.

– А как же то, о чем мы говорили? Как мы поклялись, что не отпустим ее? – вопрошает Рэнсом. – Ты там был, поэтому я знаю, что ты все помнишь.

– Да чтоб тебя, Рэнсом, – рычит Мэлис. – Ты прекрасно знаешь, что я просто не хочу, чтобы Икс использовал ее для своих больных идей. Подумай хоть одну гребаную секунду. Ты че, реально думал, что мы сможем оставить ее у себя навсегда? Правда считал, что такая девчонка впишется в нашу жизнь при нынешнем положении вещей?

У Рэнсома нет ответа на этот вопрос, но он все равно буравит Мэлиса взглядом, в его зеленых глазах полыхает ярость. Через некоторое время он, наконец, снова заговаривает.

– Ты сам себе врешь, Мэл, – бормочет он. – Это чушь собачья, и ты это знаешь.

Я позволяю им ругаться друг с другом в коридоре, а сам захожу в свою спальню, желая покопаться в компьютерах. Всякий раз, когда реальный мир становится слишком напряженным, сидение за клавиатурой помогает мне сосредоточиться и взять себя в руки. Помогает не скатиться по спирали в хаос и тьму, которые всегда таятся на задворках моего сознания и только и ждут шанса, чтобы нахлынуть и поглотить меня.

Но когда экраны моих компьютеров оживают, пульс тут же учащается, плечи напрягаются, и я сажусь прямее.

Потому что первое, что всплывает, – это сообщение от Икса, ответ на то, что я отправил ему ранее с видео Уиллоу.

Я открываю его, быстро бросая взгляд на Рэнсома и Мэлиса, которые все еще стоят в коридоре перед моей дверью.

– Мы получили ответ, – говорю я, повышая голос настолько, чтобы перекрыть шум их спора и привлечь их внимание. – Прекратите собачиться и идите сюда.

Рэнсом замолкает на полуслове, и они с Мэлисом оба поворачивают головы в мою сторону, мгновенно насторожившись. Потом заходят и встают за моим стулом. Я вывожу сообщение, и мы читаем его в тишине.

Сообщение короткое, и я барабаню пальцами по столу, пока просматриваю текст.

Совершенно очевидно, что Икс зол на нас за то, что мы сделали, и он знает, что мы «намеренно испортили ее». Но все же он не велит нам приводить ее к нему, так что, похоже, это сработало.

Все, что его волновало, – это ее девственность. Теперь она его не интересует.

Меня переполняет облегчение, и я откидываюсь на спинку стула, неслышно выдыхая. Мне было невыносимо видеть боль в глазах Уиллоу, зная, что она чувствовала ее из-за нас и того, что мы сделали. Но лучше пусть ее сердце будет разбито, пусть она презирает нас, чем Икс наложит на нее свои лапы. Он продал бы ее тому, кто больше заплатит, а она заслуживает гораздо лучшего.

В сообщении есть кое-что еще, и я снова смотрю на экран, перефокусируясь и продолжая читать. Поскольку мы не смогли доставить Уиллоу и испортили ее в процессе, Икс считает эту работу проваленной и говорит, что у него есть еще парочка заданий, которые мы должны выполнить, чтобы компенсировать принесенный ущерб.

Когда мы заканчиваем читать, Мэлис презрительно фыркает.

– Ну, конечно, у него для нас есть парочка заданий. Этот ублюдок даже не удосужился сказать, что за работа и сколько ее. Он просто хочет подольше нас на крючке держать.

– Это, безусловно, не самая лучшая новость, – соглашаюсь я, снова постукивая пальцами по гладкой поверхности стола и отсчитывая удары. – Но мы знали, что он не обрадуется, если мы бросим ему вызов.

– Ну, по крайней мере, наш план сработал, – вставляет Рэнсом. – Он больше не хочет Уиллоу.

В его голосе я слышу удовлетворение, а еще что-то глухое и тяжелое. Похожее на боль. Ведь несмотря на то, что наш план сработал и нам удалось защитить Уиллоу…

Мы ее потеряли.

7. Уиллоу

Я просыпаюсь, уткнувшись лицом в самую мягкую подушку, какую когда-либо ощущала в жизни. Будто бы лежу на облаке, но оно достаточно плотное, чтобы обволакивать мое лицо – нежно и бережно.

Понятия не имею, который час, в голове все как в тумане. Каждая клеточка моего тела измучена, все болит – особенно шея, хотя порезы на туловище и руках тоже ноют. Я с тихим стоном переворачиваюсь на другой бок и, моргая, смотрю в потолок.

Комната вызывает у меня недоумение, но я довольно быстро вспоминаю, что нахожусь в доме бабушки.

Моей бабушки.

Это точно не сон?

Меньше суток назад я даже не подозревала, что у меня есть живые кровные родственники. А теперь я познакомилась с бабушкой.

Я все еще не оправилась от этого открытия, и радость от обретения настоящей семьи немного омрачена воспоминаниями обо всем, что привело бабушку в больницу.

Несмотря на роскошную мягкость кровати, спала я плохо. Мозг продолжал мучить меня кошмарами, в которых Илья нависал надо мной, разрезал мою кожу и ощупывал мое тело. В своих снах я пыталась убежать, как делала и в реальной жизни, но его сильные руки хватали меня и тащили к огню, пока в воздухе витал густой запах дыма и обугленного дерева.

Я делаю глубокий вдох, испытывая облегчение от того, что в этой комнате больше пахнет лавандой и мебельным лаком, чем сажей и пеплом.

Какой бы удобной ни была кровать, я заставляю себя сесть. Хотя шторы задернуты, я вижу, как сквозь них проникает свет. Понятия не имею, какое сейчас время суток и как долго я спала, но не хочу просто лежать в постели весь день. А еще определенно не желаю снова засыпать. Только не сейчас, когда меня подстерегают ужасные воспоминания, – ждут, пока я закрою глаза, чтобы снова погрузить в этот кошмар.

Поэтому я откидываю одеяло и соскальзываю с матраса, замечая, что на стуле сбоку от кровати для меня разложена кое-какая одежда. Я беру ее и направляюсь в примыкающую ванную комнату, чтобы принять душ и одеться.

Ванная очень красивая, вся выложена блестящим кафелем и украшена декоративными элементами. Душевая кабина стоит отдельно от ванны, и обе они огромные. Все пространство едва ли не больше, чем вся спальня в моей квартире, и я на секунду останавливаюсь, чтобы осмотреться, все еще пытаясь осознать тот факт, что состою в родстве с человеком, у которого так много денег.

Над зеркалом горят лампочки, и тут я замечаю свое отражение. Лицо изможденное, губы поджаты.

Я выгляжу хуже, чем обычно.

Кожа бледная, но не как обычно. Теперь я почти похожа на призрака, выгляжу болезненно. Мои мягкие светлые волосы свисают прямыми прядями – они грязные, спутанные от пота, дыма и волочения по полу. Глаза слишком большие, а мешки под ними тяжелые и заметные.

Шрамы на шее темные и уродливые, сейчас они смотрятся еще хуже, чем когда я впервые увидела их в больнице.

Когда я раздеваюсь, то замечаю синяки и порезы, которые оставил мне Илья, вдобавок к тем шрамам, что уже были у меня после пожара, случившегося много лет назад.

Первого пожара, который я пережила.

А еще вижу татуировку, которую сделал мне Мэлис, прямо над левой грудью. Я сжимаю челюсти, пока смотрю на нее.

В ту ночь, когда он набил ее, я почувствовала, что она станет постоянным напоминанием о них. Я хотела этого – свидетельства, которое напоминало бы мне о том, что я не одинока, и что даже если наше совместное времяпрепровождение закончится, часть меня всегда будет принадлежать им.

Но теперь мне кажется, что все шрамы на моем теле – это следы чего-то или кого-то, кто причинил мне боль.

Я долго смотрю на тату, прослеживая взглядом в зеркале стилизованные двойку и четверку. Я до сих пор не знаю, что означают эти цифры и почему Мэлис выбрал их для меня, но, думаю, сейчас это не имеет особого значения.

«Все это не имеет значения, – с горечью напоминаю я себе, и в груди зарождается новая боль. – Для них это ничего не значило, так что и для меня не должно».

С силой встряхнув головой, я пытаюсь отогнать эти мысли. Вообще не хочу думать о братьях Ворониных. Чем скорее я смогу выбросить их из головы, тем скорее вернусь к нормальной жизни, какой бы она сейчас ни стала.

Я встаю под душ, полная решимости насладиться спокойствием в этой роскошной ванной комнате. Насадка для душа – одна из таких, которые я частенько видела в программах по благоустройству дома, которые так люблю смотреть. Напор воды идеальный, нагревается она до нужной температуры всего за несколько секунд.

В отличие от ситуации с моей квартирой, а именно лязгом труб и вечного ожидания.

На встроенной полочке в душе стоит несколько элегантных флакончиков, и я беру их, не торопясь мою голову, желая смыть с нее все следы пепла и сажи. Затем вытираюсь, морщась, когда мыло и горячая вода попадают на более свежие порезы, и после чувствую себя немного лучше.

Настоящим человеком.

Одежда, которую мне подобрала бабушка, не совсем подходит, будто кто-то просто угадал мой размер, но стиль не очень-то похож на мой. Льняные брюки с прямыми штанинами и рубашка на пуговицах. Они дороже и консервативнее всего, что у меня когда-либо было, но одежда чистая, а это все, что мне нужно.

Одевшись, я выхожу из спальни и осторожно ступаю в холл.

Едва закрываю за собой дверь, как тут же натыкаюсь на женщину, идущую по коридору.

– Ох, черт! – Я подпрыгиваю от неожиданности, прижимая руку к сердцу, а пульс сразу подскакивает. Похоже, я по-прежнему нервничаю из-за прошлой ночи больше, чем считала.

– Мне так жаль, – говорит женщина, и на ее лице возникает выражение досады. – Я не хотела вас напугать.

Она старше меня, но моложе Оливии, вероятно, ей под сорок. В руке у нее корзина с чистящими средствами, и, когда мое сердцебиение начинает замедляться до нормального уровня, я понимаю, что она, должно быть, горничная.

– Все в порядке, – говорю я ей. – Мне следовало быть внимательнее. Эм, вы не знаете, где моя… эм, где Оливия?

Она улыбается и вежливо кивает мне.

– Да, она внизу. Хотите проведу вас?

– О, нет, все в порядке. – Я быстро качаю головой. – Я не хочу мешать вам работать или типа того. Я сама ее отыщу.

– Как вам будет угодно. Просто дайте кому-нибудь знать, если вам понадобится помощь, – говорит мне горничная, а после продолжает свой путь по коридору.

Мне требуется пройти всего пару шагов в другую сторону, и я нахожу лестницу. Она широкая, с темными деревянными перилами по обе стороны, отполированными до блеска. Лестница покрыта роскошным ковром, выдержанным в бордовых и золотых тонах, и мне почти неловко наступать на него. Но я все же спускаюсь.

«Внизу» оказывается главным этажом в доме. Одна только прихожая больше, чем вся моя квартира, и над всем этим великолепием возвышается хрустальная люстра, отбрасывающая радужное сияние на стены и пол, когда солнечные лучи проникают в окна.

Стены со вкусом украшены произведениями искусства, картинами с изображением лугов и океанов, которые явно были выполнены опытными художниками.

Я осторожно пробираюсь по дому, стараясь не чувствовать себя незваной гостьей. Когда нахожу кухню, заглядываю туда и встречаюсь взглядом с другим человеком, который, скорее всего, тоже работает на Оливию. Он раскладывает продукты по корзинам.

Мужчина поднимает бровь, и я неловко машу ему и ухожу, прежде чем он успевает спросить, не нужно ли мне чего-нибудь.

Пройдя еще несколько коридоров, я нахожу гостиную и Оливию. Она сидит в кресле с книгой на коленях. Комната светлая, с большими окнами во всю стену, а с потолка рядом с окнами свисают растения.

Увидев меня, Оливия улыбается и подзывает к себе. Она оглядывает меня, задерживая взгляд на моей шее.

– Рада видеть, что ты проснулась, – говорит она. – Я как раз собиралась послать кого-нибудь проведать тебя и убедиться, что тебе ничего не нужно. Как тебе спалось?

– Не лучшим образом, – признаю я. – Не потому, что в комнате было неуютно, вовсе нет! – спешу добавить я, поскольку не хочу, чтобы она подумала, будто ее гостеприимства было для меня недостаточно. – Кровать, наверное, самая удобная в моей жизни. Дело… дело во всем остальном.

Она кивает.

– Понимаю. Ты через многое прошла. Было бы странно, если бы ты до сих пор не чувствовала последствий произошедшего.

Я с трудом сглатываю, ведь она права. Сейчас так много всего давит на мое сердце и разум.

Оливия одаривает меня еще одной мягкой улыбкой и указывает на диван, стоящий напротив того, на котором сидит она.

– Присаживайся, Розалин… то есть, Уиллоу. Устраивайся поудобнее.

Легче сказать, чем сделать, учитывая, что за всю свою жизнь я ни разу не была в таком шикарном месте. Когда я сажусь на плюшевый диван, он не скрипит и не стонет в знак протеста, как тот, что всегда стоял в моей квартире. Снизу не торчат пружины, а посередине нет промятых подушек.

Этот чертовски удобный, и я откидываюсь назад, стараясь наслаждаться, пока есть возможность.

Оливия внимательно наблюдает за мной, но не похоже, что она ожидает моему провала или вроде того. Напротив, она выглядит довольной, словно рада тому, что я освоилась.

– У тебя очень красивый дом, – неловко говорю я ей. – Я никогда раньше не была в таком потрясающем месте.

– Спасибо. – Она оглядывает комнату, откладывая книгу в сторону. – Я вложила в него много времени и усилий. Рада, что тебе здесь нравится. Я не хотела показаться назойливой, когда приглашала тебя переночевать, ведь мы только познакомились, но мысль о том, что ты вернешься в свою квартиру одна, меня очень обеспокоила. Я бы не пережила, если бы с тобой что-то случилось, а я бы по крайней мере не предложила тебе место для ночлега.

Я киваю, опуская взгляд на колени.

– Я ценю это. Было приятно проснуться и не чувствовать себя одинокой.

Когда я поднимаю на нее взгляд, она смотрит на меня добрыми глазами, и я слегка улыбаюсь ей в ответ.

Это все еще ужасно странно – глядеть на нее и понимать, что я смотрю в глаза своей бабушки. Той, о существовании которой я еще несколько часов назад даже не подозревала. Она уже сделала для меня больше, чем большинство людей в моей жизни.

– О! – внезапно восклицает Оливия, слегка пугая меня. – Вот же голова моя садовая! Ты, должно быть, умираешь с голоду. Давай-ка я организую тебе завтрак.

– Все в порядке. Это необязательно…

Прежде чем я успеваю запротестовать, она нажимает кнопку на стеклянной панели, встроенной в кухонный столик. Через несколько минут в дверях появляется мужчина, которого я видела на кухне ранее.

– Вы звали, мэм? – спрашивает он, почтительно склонив голову.

– Да, моей внучке нужно поесть, – говорит она. – Да я бы и сама не отказалась от чего-нибудь.

– Конечно, – отвечает он. – Чего пожелаете?

Он смотрит на меня, и я сразу напрягаюсь, не зная, что сказать.

– Эм… мне бы просто кофе, – говорю я. – И, может, какой-нибудь тост?

Черт, я не привыкла к подобным вещам. Это напоминает заказ в ресторане. Что, если я попрошу что-нибудь, чего у них нет? Конечно, кухня Оливии, вероятно, оборудована так же хорошо, как и весь остальной дом, но все же.

Оливия тихонько смеется, беря инициативу в свои руки.

– Принесите нам, пожалуй, те пирожные, что доставили сегодня утром, – говорит она мужчине. – Немного свежих фруктов. Тосты и яйца. – Она бросает на меня взгляд. – Ты ешь мясо?

– Э-э… да.

– И немного бекона, пожалуйста, – заканчивает она. – Подайте все это в столовую.

– Да, мэм, – говорит мужчина, снова кивая, а затем уходит.

Я все еще в шоке смотрю ему вслед, когда Оливия встает со своего места и жестом приглашает меня следовать за ней в столовую.

Мы идем по длинным коридорам, обшитым темными деревянными панелями, и я оглядываюсь по сторонам, рассматривая свежие цветы в вазах и произведения искусства. Для подобного богатого дома не может быть много декора. Мне нравится, как тут все обставлено.

Когда мы добираемся до столовой, Оливия проводит меня внутрь.

Стол вовсе не кажется длинным и не окружен огромным количеством стульев. Нет, он круглый, сделан из темного дерева. Скатерти на нем нет, а дерево блестит и слегка пахнет тем же цитрусовым лаком для мебели, который я ощущала повсюду в доме. В центре стола красуется красивое блюдо, в большой стеклянной вазе с водой плавают яркие цветы.

Я сажусь напротив бабушки, чувствуя себя здесь не в своей тарелке.

– Пионы, – произносит Оливия.

– Что? – Я в замешательстве поднимаю глаза.

Она улыбается и кивает на украшение в центре стола, которым я восхищалась.

– Пионы. Это одни из моих любимых цветов. Я каждый день срезаю их для этой вазы. Гости у меня бывают редко, но мне нравится, как выглядят цветы.

– Они прекрасны, – отвечаю я ей. – Я никогда раньше не видела ничего подобного.

– Да уж, представляю, как трудно найти свежие цветы в центре города, – говорит она.

Я фыркаю, а затем морщусь.

Черт, наверное, это было очень грубо с моей стороны.

– Да, – отвечаю я. – В моем районе не так уж много садов. Однажды я хотела вырастить цветы на подоконнике, но у меня не было времени ухаживать за ними.

Оливия кивает.

– У меня есть преимущество в лице очень преданного своему делу садовника. Иначе я бы тоже не смогла этим заниматься.

– Здесь живешь только ты? – с любопытством спрашиваю я ее. – Я имею в виду, ты живешь одна?

– Да. За исключением домашней прислуги. Как я упоминала вчера вечером, мой муж умер несколько лет назад.

– Точно, – бормочу я. – Очень жаль это слышать.

Оливия кивает. Затем опускает взгляд на стол, и на ее лице появляется грустное выражение.

– Спасибо. Мне… очень тяжело без него. Он был моим партнером во всем. – Она поднимает на меня взгляд, и ее карие глаза смягчаются. – Мне бы так хотелось, чтобы он дожил до этого момента. Узнал бы, что ты была жива и здорова все это время. Он так сильно тебя любил.

Сердце сжимается, а в груди тлеет чувство тоски по семье, которую я бы хотела иметь.

– Жаль, что я не была с ним знакома, – шепчу я.

Нас прерывают две женщины, входящие в комнату с подносами, полными еды. Они с привычной легкостью обходят стол и ставят передо мной чашку дымящегося кофе, а также маленькие керамические баночки с молоком и сливками. В центр ставят хрустальную сахарницу и тарелки с едой.

Боже, сколько же выпечки. Я не знаю и половины названий. Еще блюдо со свежими нарезанными фруктами. Кроме того, нам подают только что приготовленную яичницу-болтунью и два вида тостов – один намазан маслом, а от другого исходит пряно-сладкий аромат корицы. Одна из служанок ставит на стол тарелку с беконом и смотрит на Оливию.

– Вам нужно что-нибудь еще, миссис Стэнтон? – спрашивает она.

– Нет, все выглядит прекрасно, Амелия. Спасибо.

Обе служанки кивают и затем исчезают из комнаты так же быстро, как и вошли.

Секунду я только и могу, что пялиться на еду, широко раскрыв глаза, и во мне вдруг просыпается аппетит. Все выглядит так аппетитно, что я даже не знаю, с чего начать.

– Угощайся, – говорит Оливия, протягивая руку за фруктами. – Ты, должно быть, умираешь с голоду.

– Думаю, до меня только сейчас дошло, насколько я проголодалась, – признаюсь я. Следуя ее примеру, я беру пустую тарелку, стоящую передо мной, и накладываю на нее всего понемногу.

Оливия ест аккуратно, на коленях у нее тканевая салфетка, которой она вытирает рот после каждой пары кусочков. На ее тарелке все разложено весьма педантично, каждому виду блюд отведена отдельная зона, ничего не перемешано.

Я смотрю на свою тарелку. Если не считать фруктов, все в основном свалено в одну большую кучу. Я кладу яйца на тост и откусываю кусочек, наслаждаясь восхитительным вкусом.

Несколько долгих минут мы едим в тишине, и, когда я опустошаю примерно треть тарелки, то снова поднимаю глаза и вижу, что Оливия наблюдает за мной.

– Ничего, если я спрошу о том, что случилось прошлой ночью? – осторожно спрашивает она. – Полиция рассказала мне самое основное, но не более того. Только то, что на тебя напали и ты спаслась при пожаре.

Я проглатываю кусочек датского пирога и запиваю его глотком кофе.

– Это, в общем-то, все, что произошло, – говорю я ей, чувствуя, как желудок скручивает от съеденной пищи. – Я вышла прогуляться… чтобы прочистить мозги, а этот парень просто схватил меня.

– И ты не узнала, кто это был?

Я качаю головой. Мне неприятно врать этой женщине, ведь она была так добра ко мне с тех пор, как мы познакомились всего несколько часов назад. Но последнее, чего я хочу, – это чтобы она оказалась втянутой в эту чертову историю с братьями Ворониными.

– Нет, я его не узнала, – говорю я ей. – Думаю, он просто… хотел причинить кому-то боль.

Она тихо выдыхает и качает головой.

– Какие же люди пошли. Я никогда не пойму, что заставляет их делать то, что они делают. Ты, должно быть, была в ужасе.

– Это правда, – признаюсь я. – Особенно когда начался пожар. Тот мужчина вроде как хотел использовать его, чтобы навредить мне, и я… мне это напомнило о том пожаре, который я пережила в детстве, хотя я и знаю, что была слишком мала, чтобы реально его запомнить.

Спазмы в животе усиливаются, и когда я подношу чашку с кофе к губам, руки дрожат. Оливия, кажется, замечает это, поскольку откашливается и одаривает меня сочувственной улыбкой.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, хорошо? – предлагает она. – Расскажи мне больше о своей жизни. Мне так интересно, чем ты занималась все это время.

Мои пальцы сжимают кофейную кружку.

Честно говоря, это едва ли лучшая тема для разговора.

В моей жизни нет ничего интересного или достойного похвалы. Ничего, что могло бы произвести впечатление на эту женщину или заставить ее гордиться тем, что она состоит со мной в родстве. По сравнению с роскошью, в которой живет Оливия, все, что я могу сказать, покажется ей абсолютно низкопробной дрянью. Учитывая, что моя приемная мать была проституткой, а я работала в стриптиз-клубе, едва сводя концы с концами, говорить особо не о чем.

Но Оливия, похоже, очень хочет познакомиться со мной поближе, и я не хочу лгать ей или разочаровывать ее.

– Конечно, – отвечаю я, пытаясь придумать, с чего начать. – Ну, я не знала, кто были мои настоящие родители. Я попала в приют, когда была совсем маленькой, и меня удочерила женщина по имени Мисти Хейз.

– Эта Мисти хорошо к тебе относилась? – спрашивает Оливия, наклоняясь ближе и совершенно позабыв о своем завтраке.

Я на секунду замираю, пытаясь сообразить, что на это ответить.

– Она старалась изо всех сил, – решаюсь сказать я, хотя на самом деле это совсем не так. А может, и так, я не знаю. Лучшие усилия Мисти, это, пожалуй, худшие усилия любой другой матери. – У нас было не так уж много денег, как я сказала вчера… э-э, то есть, сегодня утром, – поправляю я себя. – Поэтому нам приходилось сводить концы с концами, насколько это было возможно. Мисти работала, я тоже, но денег всегда казалось… ну, в общем, их никогда не хватало.

Потому что моя мать-наркоманка тратила их на все, что хотела, и не оплачивала счета.

Этого я не говорю, но, видимо, и не нужно.

Из того, что я ей только что рассказала, а также из того, что выдала по дороге сюда, Оливия явно поняла, что моя жизнь была тяжелой. В ее глазах светится сочувствие, мягкие морщинки на лице становятся глубже, когда она поджимает губы.

Я делаю еще один глоток кофе и продолжаю:

– Как только я смогла, то поступила в колледж в Уэйне. И с тех пор работала над получением диплома, чтобы улучшить свою жизнь.

Я не упоминаю, что уже давно не ходила на занятия, поскольку некие опасные братья, с которыми я жила, считали, будто для меня небезопасно находиться вне их поля зрения.

– Это замечательно, – отвечает Оливия. – Я под большим впечатлением от твоего стремления улучшить обстоятельства своей жизни, а еще от того, что ты не позволила всему этому негативу сдерживать тебя. Это требует невероятного количества сил.

– Я… да, наверное. Я просто очень хочу прожить жизнь, которой смогу гордиться.

Бабушка улыбается.

– Я не так давно тебя знаю, Уиллоу, но уже ясно вижу твою решимость.

Ее улыбка слегка увядает, и она снова опускает взгляд на свою почти пустую тарелку. Она слегка вертит в руках вилку, и впервые с тех пор, как я ее встретила, мне кажется, что ей не по себе.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Да. – Она делает глубокий вдох и поднимает глаза. – Мне просто… очень жаль, что меня не было рядом с тобой. Ты нуждалась в своей семье, а у тебя никого не было.

– Оу. Это ничего, – пытаюсь успокоить ее я, неловко ерзая на стуле. – Ты не знала, где я была. Если бы знала, то, уверена, была бы рядом.

– Я бы сделала все, чтобы вернуть тебя домой, если бы знала, – соглашается она, и в ее изысканном голосе звучат жесткие нотки.

– Я верю тебе, – шепчу я.

Почти невозможно представить, насколько другой была бы моя жизнь, если бы бабушка знала. Вероятно, я сейчас шла бы по совершенно иному пути. Даже не знаю, как начать представлять себе, каким человеком я могла бы стать, если бы я выросла в своей настоящей семье.

Но смысла зацикливаться на этом нет. Едва ли существует способ вернуться назад и изменить прошлое. Все, что я могу, – это делать то, что делаю всегда: продолжать двигаться вперед, насколько это в моих силах.

– Эм, ничего, если я спрошу тебя кое о чем? – спрашиваю я, внезапно почувствовав смущение.

– Безусловно. – Она энергично кивает. – У тебя, должно быть, так много вопросов.

– Не могла бы ты… рассказать мне о моих родителях?

Оливия складывает руки на коленях, на мгновение замявшись, прежде чем заговорить.

– Они тебя обожали. Когда ты родилась, это стало для них настоящим благословением. У твоей матери были некоторые… эмоциональные проблемы, но твой отец так сильно любил ее. Он изо всех сил старался ей помочь.

Я хмурюсь.

– Чувствую, где-то затаилось большое «но»…

Она вздыхает, на ее лице появляется страдальческое выражение.

– Да, так и есть. К сожалению, в конце концов ее проблемы взяли верх. Однажды ночью она устроила пожар в их доме. Пламя быстро распространилось, и когда пожарные прибыли на место происшествия, то обнаружили ее тело. Оно сильно обгорело.

Сердце болезненно сжимается, меня охватывает озноб.

– Она устроила пожар? – шепчу я, глядя через стол на Оливию.

– Боюсь, что так. Твоего отца тогда не было дома, и хотя мы так и не нашли твоих останков в пепелище, все же подумали, что ты тоже умерла. Теперь я спрашиваю себя: может, твоя мама все-таки на время выплыла из своей ужасной депрессии и осознала, что не хочет, чтобы ее дитя постигла ее участь? Может, она вытащила тебя до того, как дом полностью сгорел, а после вернулась туда и позволила огню поглотить ее…

Глаза горят, и я быстро моргаю, пытаясь сдержать подступающие слезы. У меня щемит сердце при мысли о маме, которая пребывала в таком бедственном положении, что хотела умереть, но любила меня достаточно сильно, чтобы вытащить и убедиться, что я не сгорю вместе с ней.

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить ее лицо, ее голос. Что-нибудь. Но ничего нет. Только смутные воспоминания о пламени и жаре. Я до сих пор не уверена, не выдумала ли я их.

– Возможно, мы никогда не узнаем правду о том, что произошло той ночью, – продолжает Оливия. – В любом случае, после трагедии мы отчаянно искали тебя. Дом был полностью уничтожен пожаром, сгорел до самого фундамента. Твоих останков так и не нашли, но мы знали, что есть вероятность, что твое тело просто где-то под обломками, но, увы, найти не смогли. Мы старались, как могли.

Она тянется через стол и накрывает мою руку своей, и я замечаю, что она слегка дрожит.

– Я очень долго надеялась, что ты по-прежнему жива, каким-то чудом. И вот она, причина, по которой мы так и не смогли найти твое тело. Ты выжила. Не могу передать, как я счастлива, что мои молитвы были услышаны. И… я бы очень хотела стать частью твоей жизни, Уиллоу. Если позволишь. Похоже, тебе пришлось через многое пройти, и я хотела бы помочь тебе всем, чем смогу, всем, что в моих силах.

Я с трудом сглатываю, меня внезапно переполняют эмоции. Столько всего случилось с того момента, как я поднялась с постели Рэнсома и увидела ту клятую видеозапись. Меня похитили, я встретилась с Оливией, услышала эту историю. Все случилось одно за другим.

Раньше все, чего я хотела, это сбежать из Детройта. Мечтала как можно дальше отдалиться от братьев Ворониных, сделать так, чтобы они никогда больше не смогли меня найти.

Но теперь?

Я не хочу уезжать.

Единственная семья, которая у меня есть в этом мире, находится здесь, и она предлагает мне помощь – то, чего никто другой никогда по-настоящему не делал раньше, по крайней мере, не ожидая чего-то взамен.

– Я… Мне бы этого хотелось, – говорю я ей после долгой паузы. – Сейчас мне бы просто хотелось продолжать ходить в колледж. В последнее время мне пришлось многое пропустить, но я правда хочу получить диплом.

На губах Оливии растягивается улыбка облегчения, и она сжимает мою руку.

– Конечно. Думаю, с этим я смогу помочь.

8. Уиллоу

Наверное, я всегда знала, что люди, обладающие деньгами, властью и привилегиями, живут совершенной иной жизнью, не той, к которой я привыкла, и пока Оливия решает мои проблемы, я понимаю, насколько это утверждение верно.

После завтрака первое, что мы делаем, это направляемся в мой кампус.

Как только приезжаем, я испытываю острую тоску. Удивительно, как сильно я соскучилась по этому месту с тех пор, как братья решили, что мне нельзя туда возвращаться.

– Ты уверена? – спрашиваю я бабушку, оборачиваясь, чтобы посмотреть на нее, пока мы идем к кабинету декана. – Я пропустила много занятий, и они это так просто не оставят.

Оливия просто улыбается мне, высоко подняв подбородок.

– Судя по тому, что ты мне рассказала, ты хорошая ученица. А колледж существует для того, чтобы обучать хороших учеников. Мы все исправим.

Желудок сжимается от волнения. Я почти уверена, что декан ничего не сможет сделать, ведь я слишком много пропустила. Но Оливия явно не намерена принимать в качестве ответа отказ.

– Декан сегодня очень занят, – говорит нам его секретарша, когда мы входим. – Он не принимает посетителей.

– У нас назначена встреча, – решительно заявляет Оливия. Она вежлива, но по ее тону ясно, что она именно там, где и должна быть.

– Ваше имя? – спрашивает женщина, набирая что-то на компьютере.

– Оливия Стэнтон.

Если женщина и узнает имя, то не подает виду, но все же кивает, когда видит имя Оливии в списке назначенных на день встреч.

– Ах. Мои извинения, миссис Стэнтон, – говорит она. – Дайте мне минутку.

Она встает и идет сказать декану, что мы здесь, и через несколько минут нас проводят в его кабинет.

Декан Кармайкл пользуется в кампусе репутацией делового человека. У него всегда все под контролем, но люди редко его видят – если только их не выгоняют из колледжа или они не получают какой-нибудь награды.

Оливия влетает в его кабинет с таким видом, будто она здесь хозяйка, усаживается в одно из обтянутых кожей кресел напротив его стола и жестом приглашает меня сесть в соседнее.

– Миссис Стэнтон, – говорит декан Кармайкл. – Чем я могу помочь вам сегодня?

Его взгляд на секунду останавливается на мне, но затем он снова смотрит на Оливию. Очевидно, кого он собирается слушать. И, думаю, он принял правильное решение.

– Я перейду сразу к делу, – говорит Оливия. – Это моя внучка, Уиллоу Хейз. Она здесь учится.

Декан оглядывается на меня, а затем печатает что-то на своем компьютере, вероятно, просматривая мое досье.

– Ясно.

– Из-за некоторых неприятных и непредвиденных обстоятельств в конце прошлого семестра моей внучке пришлось пропустить больше занятий, чем ей хотелось бы. Я здесь, чтобы посмотреть, что мы можем сделать, дабы вернуть ее в прежнее русло.

Мне приходится приложить немало усилий, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица. Неприятные и непредвиденные обстоятельства – что ж, можно и так сказать. Оливия не спрашивала о подробностях того, что помешало мне посещать колледж, а я не слишком вдавалась в объяснения. И я благодарна ей за то, что она не напирала.

Я уже поведала ей большую часть правды о своей жизни и о том, как обстояли дела с момента моего удочерения, но мне совсем не хочется рассказывать ей о братьях Ворониных. Это просто… совершенно другой уровень, и какая-то часть меня хочет все это забыть.

– Обычно, когда кто-то пропускает столько занятий, сколько пропустила мисс Хейз, ему приходится пересдавать семестр, – говорит декан, сцепив пальцы. – Она не сдавала выпускные экзамены ни по одному из своих предметов, согласно записям.

– Я это понимаю. – Оливия кивает. – Однако это неприемлемое решение.

– К сожалению, могу предложить только такое.

Бабушка улыбается, по-прежнему вежливо и изысканно, но теперь в ее улыбке появляется небольшая колючесть.

– То есть вы хотите сказать, что, если бы студенту пришлось пропустить занятия из-за болезни, смерти в семье или какой-то чрезвычайной ситуации, вы бы заставили его пересдавать зачеты за весь семестр?

Декан Кармайкл моргает, явно не привыкший к тому, что люди бросают ему вызов.

– Ну, не всегда. Конечно, нет. Но это смягчающие обстоятельства.

– А, так вы намекаете, что причины, по которым моя внучка пропустила занятия, недостаточно веские, чтобы позволить ей наверстать упущенное?

На секунду кажется, что он не находит слов. Думаю, если бы он говорил с кем-то другим, то наверняка уже сказал бы, что всех этих ее туманных рассуждений недостаточно. Но когда дело доходит до спора с моей бабушкой, он явно задумывается.

И меняет тактику.

– Что вы предлагаете, миссис Стэнтон?

Оливия складывает руки на коленях.

– У вас есть летняя школьная программа, верно?

– Да, – соглашается он.

– Тогда Уиллоу будет посещать занятия этим летом. Она наверстает упущенное и сможет начать следующий семестр без всяких штрафных санкций.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы открыто не уставиться на нее. Она излучает такую уверенность, что почти невозможно представить, чтобы декан отказал ей в просьбе.

И, в конце концов, он этого и не делает.

Бросив на меня еще один взгляд, мужчина наконец кивает.

– Что ж, хорошо. Если на этот раз она будет исправно посещать занятия, мы сможем позволить ей наверстать упущенное за лето. Но ей нужно будет записаться прямо сейчас. Летние занятия начнутся совсем скоро.

– Конечно. – Оливия одаривает его довольной улыбкой.

Мы выходим из его кабинета и направляемся прямо в здание регистрации, где бабушка следит за тем, чтобы я записалась на все нужные занятия. Она также оплачивает мое обучение, не обращая внимания на мои протесты и напоминая, что она наверстывает упущенное за все те годы, когда не могла баловать меня так, как положено бабушке.

И на колледже она не останавливается.

Пару дней спустя мы отправляемся осматривать квартиры, и она говорит мне выбрать ту, которая мне больше всего понравится, и не беспокоиться о том, сколько стоит аренда. По сравнению с этими квартирами, жилище, в котором я обитаю на данный момент, выглядит как лачуга, и как бы странно ни было иметь такую свободу выбора жилья, в кои-то веки не беспокоясь о деньгах, это даже весело.

Я использую знания, полученные во время просмотра шоу по благоустройству домов, чтобы выбрать жилье с удобствами, о которых всегда мечтала, и в тот же день мы подписываем договор аренды.

– Тут так красиво, – выдыхаю я, стоя в гостиной. Она пока еще пуста, зато потенциала полно. – Мне придется вставать пораньше, так как до кампуса еще несколько остановок, но оно того стоит.

Бабушка хмурится.

– Ты ездила в колледж на автобусе?

Я киваю, и следующее, что я помню, это как мы садимся в ее машину и едем в ближайший автосалон.

– Оливия… – говорю я, когда мы следуем за энергичным продавцом, у которого в глазах уже доллары мелькают. – Это слишком. Ты и так столько для меня сделала. Я не против ездить на автобусе, серьезно.

– Я не пытаюсь купить тебя, Уиллоу. Или завоевать твою любовь подарками.

– Конечно, я знаю. Просто хочу сказать, что тебе необязательно тратить на меня так много. Мне неудобно просить тебя об этом.

Она протягивает руку и кладет ее мне на плечо.

– Ты не просишь, так что тебе не о чем беспокоиться. Меня это вряд ли ударит по карману. Помнишь, что я сказала? Подумай о том, что за двадцать два года ты не получала от меня подарков на день рождения и Рождество. Я просто хочу наверстать упущенное.

В ее тоне слышится какая-то тоска, и я понимаю, что она, вероятно, чувствует себя виноватой за то, что ее не было рядом раньше. Она не смогла помочь мне, когда я находилась в бедственном положении, и это, наверное, давит на нее.

Странно, когда кто-то так сильно заботится о тебе, особенно после многих лет заботы о самой себе. В основном. Поэтому я благодарна за это. За нее.

Мы все еще не знакомы во многих отношениях, но с каждым днем начинаем узнавать друг друга все больше и больше, и мне это нравится.

В итоге у меня появляется шикарная серебристая машина и куча новой мебели для моей новой квартиры. Так странно парковаться на стоянке и не беспокоиться о том, что мои вещи украдут, но каждый раз, когда я вхожу в новую квартиру или ложусь спать в кровать с роскошным матрасом и простынями, у меня в груди разливается приятное тепло.

Вот что значит иметь семью? Иметь страховку?

Через несколько дней после переезда в новую квартиру я возвращаюсь в колледж, чтобы начать летние занятия.

Кампус не такой заполненный, как обычно, так как большинство студентов разъехалось: либо работают на летних подработках, либо на каникулах, либо навещают свои семьи.

Естественно, первые, кого я вижу, когда подъезжаю на парковку, – это Эйприл и ее шайку. Они стоят там, болтают и смеются.

Черт. Я не думала, что она будет посещать летние занятия.

Хотя, наверное, мне не стоит удивляться. У нее склонность к соперничеству, так что, если дополнительные занятия помогают ей опережать других студентов, неудивительно, что она здесь. К тому же ей не нужно подрабатывать летом, как пришлось бы мне, если бы обстоятельства не изменились.

Сделав глубокий вдох и решив не обращать внимания на нее и ее компашку, я выскальзываю из машины и нажимаю кнопку на замке, чтобы запереть ее. Звуковой сигнал привлекает внимание Эйприл, и она смотрит в мою сторону. На секунду ее взгляд скользит по мне, и она будто бы не узнает меня. Но затем до нее доходит, и ее глаза почти комично расширяются.

Сейчас я выгляжу намного лучше, чем в прошлый раз, когда она видела меня, учитывая все обстоятельства. Синяки на шее почти исчезли и скрыты косметикой, на мне более приятная одежда, купленная Оливией. Я выхожу из хорошей машины с высоко поднятой головой.

Эйприл сильно толкает одну из своих подруг локтем в бок, и все они оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, когда я прохожу мимо них.

– Что, черт возьми, с ней случилось? – бормочет Эйприл одной из своих прихлебательниц, а я все еще нахожусь достаточно близко, чтобы расслышать ее слова. – У меня глюки или Уиллоу Хейз в кои-то веки выглядит более-менее прилично?

– Может, нашла хорошую работу, – предполагает одна из них.

– Ну да, как же. А может, кто-то из ее родственничков сдох и отдал ей все деньги, – говорит другая, и они все смеются.

– Блин, – выдыхает первая девушка. – На самом деле, это не так уж и далеко от истины. Смотрите, что я только что нашла.

Замедляя шаг, я оглядываюсь через плечо на Эйприл и остальных, столпившихся вокруг девушки и ее телефона.

– Давнее нераскрытое дело наконец-то раскрыто. «Пропавшая малышка Стэнтон воссоединилась с бабушкой», – читает вслух Эйприл. Она бросает взгляд в мою сторону, и я быстро продолжаю идти, делая вид, будто не слышу ее.

– Это ее фотка, – указывает одна из ее подруг. – Это Уиллоу.

– Не может быть, – фыркает Эйприл, ее голос становится все тише, пока я отдаляюсь от них. – Бред какой-то. Стэнтоны – одна из самых богатых семей в этом гребаном штате. Не может быть, чтобы такое ничтожество, как Уиллоу, была одной из них.

Не слыша ее остальных слов, я иду по тропинке вокруг здания, направляясь на первое занятие. Живот сводит судорогой, и я прикусываю губу, глядя на нескольких других студентов, прогуливающихся поблизости.

Все это до сих пор кажется сном. Иметь богатую бабушку – черт, да вообще иметь бабушку. Такое чувство, будто я в любой момент могу проснуться и снова оказаться в своей дерьмовой квартире и не менее дерьмовой жизни.

Я качаю головой, подходя к зданию, где будет проходить мое первое занятие, проскальзываю в аудиторию и усаживаюсь на стул. Здесь тише, чем было бы, если бы шел обычный семестр, и я благодарна за это.

Когда я прохожусь глазами по одному из рядов, у меня краснеют щеки. Я вдруг вспоминаю, как сидела в этом же зале, когда вошел Мэлис с таким видом, будто он здесь хозяин, на общем фоне он выделялся, словно гигант среди карликов.

Я сидела сзади, и он…

Нет, нет.

Не думай об этом, Уиллоу.

Я отказываюсь думать о Мэлисе и о том, что он делал со мной, когда сидел рядом в этой аудитории. Я не стану думать о его руке, скользящей у меня между ног, или о том, как его пальцы…

Черт.

Лицо снова заливает краской, и я встряхиваю головой, чтобы прочистить ее, а после прерывисто выдыхаю. Хорошо, что на единственном студенте, присутствующем сейчас в аудитории, надеты наушники. Не хватало еще, чтобы кто-то увидел, как я краснею из-за того, что случилось в прошлом и что никогда не повторится.

Я не хочу думать о Мэлисе. Или о ком-либо из них.

Мне нужно сосредоточиться.

Так приятно снова ходить в колледж. Этого мне больше всего и не хватало, когда я жила с парнями. Я так благодарна Оливии за то, что она дала мне возможность посещать занятия. Учеба всегда много значила для меня – я мечтала окончить университет с хорошим дипломом и изменить свою жизнь к лучшему. Это станет моим билетом к свободе от того дерьма, в котором я выросла, способом оставить все это позади и стать кем-то лучшим.

Мне довольно легко удается снова погрузиться в учебу, начать делать заметки, слушать лекции, и впервые за несколько недель я чувствую себя нормальной.

Как только занятия заканчиваются, я возвращаюсь к своей машине и с хорошим настроением еду в новую квартиру. Подпевая песне, звучащей по радио, я радуясь, что мне не нужно тащиться на автобусе или беспокоиться о том, что, когда я вернусь домой, в моем доме будет проводиться сделка с дилером.

Поднявшись на лифте, я подхожу к квартире и отпираю входную дверь, а после вхожу внутрь. Я собираюсь уже направиться на кухню, чтобы разогреть остатки еды на ужин, но тут краем глаза замечаю какое-то движение.

Я смотрю в ту сторону, и сердце замирает.

Посреди моей гостиной стоит Мэлис.

9. Уиллоу

Сердце внезапно набирает обороты и начинает биться о ребра в бешеном темпе.

Мэлис.

Какого хрена он здесь делает?

Он стоит в гостиной, словно внушительная статуя. Из больших окон в комнату льется солнечный свет, окутывая его ореолом теплого золота. Его мускулистая, покрытая татуировками фигура выглядит неуместно в этой элегантной квартире, особенно учитывая, что он, скорее всего, вломился в нее. Из-за контраста между ним самим и окружением он выглядит еще более грубым, опасным и диким.

Долгое время мы просто смотрим друг на друга.

Я не нахожу слов, отчасти от шока, что он вообще здесь, а отчасти от бури эмоций, захлестнувших меня в одну секунду. Даже после всего, что произошло, какая-то часть меня все еще рада его видеть – и я ненавижу это чувство.

Затем взгляд Мэлиса опускается на мою шею. Он высовывает язык, облизывая губы, и я тихо перевожу дыхание, стараясь не следить за его движением глазами.

– Твои синяки почти сошли, – говорит он. Голос грубый, но звучит почти… с облегчением. Будто ему на самом деле было небезразлично, что меня ранили.

Его голос разрывает напряженную тишину, и я с трудом сглатываю, выпрямляя спину. Я не могу позволить себе снова оказаться втянутой в эту историю с ним. Не могу позволить себе потерять бдительность. Когда я сказала им, что все кончено, я не шутила, и буду стоять на своем.

Я собираю весь свой гнев с того вечера, когда увидела то видео, и позволяю ему разгореться в груди.

– Да, сошли. Мне повезло, что я отделалась всего лишь царапинами и ушибами, – холодно говорю я ему. – Увы, не благодаря тебе и твоим братьям.

Мэлис сжимает челюсти, его серые глаза темнеют от гнева. Он медленно приближается ко мне, не отводя взгляда. Словно хищник, преследующий свою жертву.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, солнышко, – бормочет он. – Мы сделали все, что могли, чтобы найти тебя. Как только мы поняли, что ты пропала, то чуть не спятили. Вик просматривал записи камер, а мы с Рэнсомом пытались разыскать тебя, бродили по улицам. Ты прекрасно знаешь, что мы бы защитили тебя, если бы могли. Мы места себе не находили, пытаясь добраться до тебя раньше, чем Илья причинит тебе вред.

Я хочу отступить на шаг, увеличить дистанцию между нами, когда он подходит ближе, но заставляю себя оставаться на месте. Это моя гребаная квартира, и я не позволю ему меня запугивать. Я делаю глубокий вдох и твердо гну свою линию, вздергивая подбородок и свирепо глядя на Мэлиса.

– Ну, по итогу оказалось, что вы мне были не нужны, – выдавливаю я из себя. – Так что, думаю, это уже не имеет значения.

– Какого хрена ты вообще сбежала? – требовательно спрашивает он, повышая голос. – Зачем пошла туда, где мы не могли тебя защитить? Зачем ты это сделала?

Он выглядит злым, что, в целом, похоже на него. Но в голосе Мэлиса есть что-то почти… отчаянное. Словно ему необходимо знать, что произошло; словно это разрывает его изнутри.

У меня перехватывает горло, становится трудно дышать. Трудно глотать. Мэлис теперь достаточно близко, чтобы я могла разглядеть крошечные темно-синие искорки в его радужках. Он ближе, чем когда-либо с той ночи, когда я сбежала, и мое сердце бешено колотится в груди.

– Я уже сказала, почему, – заставляю я себя произнести хриплым голосом. – Какого хрена я должна оставаться с людьми, которые считают меня никчемной? Которые трахали меня как шлюху и обращались со мной так же? Хуже, чем со шлюхой, на самом деле, потому что тем хотя бы платят. Ты и твои братья просто видели во мне дырку, в которую можно засунуть свои члены. Вы использовали меня. Вы лгали мне. Конечно, я не могла там оставаться. С какой стати, черт тебя дери, я должна была остаться, а?

В груди щемит – будто, обвиняя его в том, что он и его братья сделали, я возвращаюсь к той ночи, когда поняла, что они предали меня. На глаза наворачиваются слезы, они грозят пролиться, но мне меньше всего на свете хочется плакать перед ним. Я не доставлю ему удовольствия узнать, как сильно он меня обидел.

Опустив голову, я смотрю на блестящий деревянный пол гостиной. Делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями и взять себя в руки.

Мозолистые пальцы скользят по моему подбородку, и я удивленно моргаю, когда Мэлис поднимает мою голову, заставляя посмотреть на него.

В его глазах есть что-то почти нежное, смешанное с напряженностью, и это заставляет меня замереть на секунду – достаточно долго, чтобы он смог заговорить снова.

– Это неправда. – Его голос низкий и грубый. – Мы видим тебя совсем иначе.

Я с трудом сглатываю, а затем еще раз, почти дрожа от переполняющих меня эмоций. Как он все еще может вызывать во мне такие сильные чувства? Столько боли и тоски, смешанных вместе? Почему раны на моем сердце не зажили так же быстро, как синяки на шее?

– Тогда зачем Виктор сделал это видео? – шепчу я дрожащими губами. – Кому он его отправил? Какой в этом был смысл?

Челюсть Мэлиса сжимается. Эмоции, которые, я могла бы поклясться, были на его лице всего секунду назад, исчезают, и выражение его лица становится суровым. Он отводит взгляд, не отвечая на мои вопросы.

Я прерывисто выдыхаю, чувствуя, как в груди, там, где должно быть сердце, появляется твердый комок. Я отступаю от Мэлиса на два шага, а затем и вовсе обхожу его, увеличивая дистанцию между нами.

– Зачем ты пришел? – снова спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом. – Между нами все кончено, неужели ты не понимаешь? Илья мертв. У тебя нет причин здесь находиться. У тебя больше нет никаких гребаных причин появляться в моей жизни!

– Ты права. – Мэлис кивает, не отрывая взгляда от моего лица. – У меня или моих братьев больше нет причин появляться в твоей жизни. Нас не должно быть в твоей жизни.

Простая искренность в его голосе пронзает меня, точно удар кинжала, хотя я только что сказала то же самое. Я скрещиваю руки на груди, по коже бегут мурашки, и я крепко обхватываю себя руками, сжимая челюсти, как будто это может заглушить боль.

– Так уходи, – говорю я ему, указывая подбородком на дверь.

Но он не двигается с места. Он стоит, как вкопанный, и все еще смотрит на меня.

– У нас нет причин появляться в твоей жизни, – повторяет он. – Но я просто не могу держаться от тебя подальше.

У меня перехватывает дыхание, рот слегка приоткрывается.

– Что ты…

– Я наблюдал за тобой всю неделю, – продолжает он, подходя ко мне. – Я знаю, что не должен, но не могу остановиться.

Ненавижу его за эти слова. А еще ненавижу то, что какая-то часть меня рада осознавать, что я для него как зависимость, ведь он и его братья для меня значат то же самое. Но больше всего я ненавижу то, что он по-прежнему может пробиться сквозь все стены, которые я воздвигла вокруг своего сердца.

– Перестань так говорить. Перестань издеваться надо мной! – выпаливаю я. Получается отрывисто, почти умоляюще. Я пытаюсь снова воззвать к своему гневу, чтобы дать Мэлису понять, что с меня хватит, но это не так просто, как должно быть.

Мэлис подходит ближе, нависая надо мной, и останавливается менее чем в футе от меня. Он смотрит на меня сверху вниз, на его лице столько эмоций. Я не могу удержаться и смотрю на него в ответ, пытаясь понять, что он чувствует, найти в этом смысл. Пытаюсь разглядеть за маской, которую он носит, всю ложь и коварство, которые, я знаю, под ней скрываются.

– Уиллоу…

Вместо прозвища, которое он дал мне несколько недель назад, он шепчет мое имя, и у меня внутри что-то щелкает.

– Нет! – кричу я. – Нет! Не смей так делать!

Все мои эмоции разом выплескиваются наружу, я больше не могу их сдерживать. Я сжимаю руки в кулаки и бью Мэлиса в грудь со всей силы. Но это все равно что биться о гребаную каменную стену, однако это меня не останавливает.

– Не произноси мое имя так, будто я тебе не безразлична! – Я толкаю его, желая, чтобы он сдвинулся с мертвой точки. Желая, чтобы он рассыпался в прах. Желая, чтобы он… Черт, даже не знаю, что. – Кем, мать твою, ты себя возомнил? Я сказала тебе, что между нами все кончено. Повторяю: я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни! Оставь. Меня. В покое!

Пока я ору на него, из меня выплескивается вся обида, весь гнев. Я наношу ему удар каждой фразой, каждым осуждением, пока по моим щекам не растекаются слезы, а дыхание не становится прерывистым.

Мэлис хватает меня за запястья своими большими руками, его пальцы сжимаются в железные кольца, не давая мне ударить его. Он смотрит на меня сверху вниз горящими глазами, но ничего не говорит.

– Зачем? – снова спрашиваю я, вырываясь из его хватки. Я ненавижу себя за то, что мой голос дрожит и срывается в конце. Ненавижу, как слабо он звучит. – Зачем вам понадобилось снимать это видео со мной? Зачем, мать твою?!

Пальцы Мэлиса сжимаются на моих запястьях почти до боли. Похоже, он борется с собой. Его ноздри раздуваются, а челюсть сжимается.

А затем у него вдруг вырывается ответ.

– Мы сделали это, чтобы защитить тебя, ясно? – рычит он. – Потому что у нас, черт подери, не было другого выбора!

Это меня останавливает, и я удивленно моргаю.

– Что? Что ты имеешь в виду?

Он прерывисто выдыхает.

– Я не хотел тебе говорить. Черт, наверное, и не стоило. Но мы использовали эту запись, чтобы попытаться обезопасить тебя.

Я качаю головой, вырываясь из его объятий.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Мэлис.

– Знаю. Просто… черт.

Он отпускает мои запястья, но на этот раз я не убегаю от него. Я просто продолжаю смотреть ему в лицо, ожидая, пока его слова обретут смысл.

– Мы работаем на одного человека, – наконец произносит Мэлис, медленно выговаривая слова, будто все еще борется с самим собой, не зная, стоит ли рассказывать мне больше. – Мы торчим ему жесть сколько бабок, поэтому он иногда требует от нас выполнять всякую работу. Наверное, в какой-то момент он прознал, что ты живешь с нами, и решил, что ты ему нужна.

– Я? – Мои брови сходятся на переносице, а по спине пробегает дрожь. – Зачем я ему понадобилась?

– Он хотел девственницу, – отвечает Мэлис, бросая на меня взгляд. – Поэтому нам пришлось сделать так, чтобы ты ею больше не была. Тогда он отвязался бы от тебя.

Когда Мэлис это произносит, мне кажется, будто мое сердце сжимает невидимый кулак, и я вздрагиваю, прижимая ладонь к груди.

Я все еще пытаюсь осознать тот факт, что за этим кроется нечто большее, чем я думала. Какой-то парень, на которого они работают, хотел заполучить меня, и Мэлис с братьями сняли секс-видео, чтобы защитить меня. Чтобы я не попала в руки другого мужчины.

Но… они все же солгали мне. Хранили от меня этот секрет. Если бы я случайно не проснулась посреди ночи и не увидела то видео на компьютере Вика, я бы никогда не узнала, что они сделали.

А что еще хуже – та ночь, которая так много для меня значила, ночь, когда я почувствовала себя свободной, дикой… они спланировали ее. Организовали по совершенно другой причине. Не только потому, что хотели меня так же, как я хотела их. И не из-за связи, которая, как мне казалось, между нами существовала.

Даже если они не думают обо мне так, как было написано в том письме, все равно это причиняет боль. Меня использовали. Мне лгали, заставляя думать одно, хотя на деле все было совершенно иначе.

Может, они и не считают меня мусором, но обращались они со мной как с вещью.

Я снова отстраняюсь от Мэлиса, убирая руку от груди. Мне приходится заставлять себя дышать ровно, и кажется, будто комната вокруг меня слегка вращается.

– Убирайся, – говорю я ему.

Мэлис резко втягивает воздух. Я вижу, что он не хочет уходить – это читается в каждой линии его тела. Он снова делает шаг ко мне, но я качаю головой, плечи напрягаются.

– Нет, – повторяю я тихим голосом. – Просто уходи.

На какое-то бесконечно долгое мгновение он задерживает на мне взгляд, и мы оба застываем на месте. Затем он, наконец, поворачивается и уходит.

Как только дверь за ним закрывается, я опускаюсь на диван, чувствуя слабость в ногах. Зарывшись лицом в подушку, я позволяю рыданиям, которые сдерживала, вырваться наружу.

10. Уиллоу

Все трое братьев Ворониных заняли свои места в гостиной. Рэнсом развалился на диване с томным видом божества, в то время как Вик и Мэлис сидят в креслах, используя их как троны. Мэлис жестом подзывает меня ближе, и я опускаюсь на колени, и пока ползу к нему, мое сердце бешено колотится, а клитор пульсирует.

Он наклоняется и хватает меня за волосы. Я издаю стон, боль пронзает кожу головы. Покалывание распространяется по всему телу, заставляет мою киску сжаться, а тело – требовать прикосновений.

Я хочу его. Хочу их всех, и сейчас это невозможно скрыть.

Не тогда, когда я буквально схожу с ума от похоти. Они видят всю меня целиком, и смысла прятаться нет.

– Хорошая девочка, – рычит Мэлис, и властные нотки в его голосе заставляют меня вздрогнуть. – Теперь отсоси у меня.

С бешеным ритмом пульса я расстегиваю его штаны и вытаскиваю член. Он твердый и горячий, бархатистая, покрытая татуировками кожа скользит по моей ладони. Я наклоняю голову и беру кончик в рот, а затем поднимаю взгляд, желая увидеть выражение лица Мэлиса, пока обхватываю его губами.

Я ожидаю напряжение, жар и желание, плавающие в этих грозовых серых глубинах. Может, даже легкое торжество.

Но там ничего нет. Ни жара. Ни эмоций.

Я никогда раньше не видела, чтобы Мэлис – из всех людей – смотрел на меня с такой пустотой во взгляде. Он реагирует на то, что я сосу его член, так, как мог бы отреагировать человек, наблюдающий за погодой.

Я моргаю, желудок сжимается, и вот я уже на диване с Рэнсомом. Его руки снуют вверх и вниз по моему телу, пощипывая соски, вызывая у меня трепет. Он насаживает меня на свой проколотый член, и я громко стону, запрокидывая голову, когда чувствую, как он пробивается сквозь остатки моей девственности.

Мне так приятно с ним, мы раскачиваемся вместе, между нами нарастает жар и трение. Я чувствую, как взгляд Вика сверлит мне макушку, пока Рэнсом меня трахает, но когда перевожу взгляд, то вижу то же выражение и у Мэлиса.

Пустота.

У него отсутствующий взгляд, он, как всегда, спокоен, но почему-то еще более отстранен, чем обычно.

Когда я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Рэнсома, то понимаю, что он такой же. Его руки крепко сжимают мои бедра, и он продолжает опускать меня вниз, заставляя принимать все больше и больше его члена, но выражение его лица абсолютно пустое. С тем же успехом его могло и не быть рядом.

В этих сине-зеленых глазах нет блеска, нет дразнящей улыбки.

Ничего.

Как только Рэнсом кончает, наполняя меня спермой, то передает меня Мэлису. Я задыхаюсь, тело напряжено и болит, и в следующую секунду я оказываюсь на подлокотнике дивана.

Мэлис заполняет пространство между моими ногами своим телом, глядя на меня сверху вниз.

– Этого ты хотела, да? – спрашивает он холодным голосом. – Я знал, что в глубине души ты маленькая шлюшка.

В этих словах нет эмоций, а пустота в его глазах окончательно меня добивает. По щекам начинают стекать слезы, рыдание застревает в груди. Сердце сжимается. Мэлис врывается в меня своим толстым членом, заполняя меня и трахая жестко и быстро.

Тело реагирует – киска становится влажной и сжимается вокруг его члена снова и снова, пока он заставляет меня принимать его. Мозолистые пальцы впиваются в мою кожу и удерживают на месте. Вздохи и стоны, срывающиеся с моих губ, звучат так же, как если бы все было нормально.

Но это не так.

В происходящем нет ничего нормального. Ничего хорошего.

Все это ничего не значит.

Я будто бы пустая оболочка. Дырка, которую они передают по кругу и трахают. Им на меня насрать, и это осознание пронизывает меня до костей.

Внутри меня зарождается злоба, и я откидываюсь на спинку дивана. Сердце грозится выскочить из груди. Я еле дышу, пытаясь сдержать слезы, бегущие по щекам.

Вик встает и присоединяется к Мэлису и Рэнсому, и они втроем окружают меня, словно голодные акулы. Наверняка я выгляжу ужасно – вся истерзанная, грязная. Голая. Следы моего возбуждения смешиваются со спермой Рэнсома и Мэлиса, а затем вытекают из меня и струятся по внутренней стороне бедер.

Я все жду, что на их лицах отразится хоть что-нибудь. Какой-нибудь признак того, что они что-то чувствуют по этому поводу. Чувствуют ко мне. Вспышка жара или даже отвращения в этот момент была бы лучше, чем та пустота, которую я вижу на их лицах.

Такое чувство, будто они загоняют меня в угол, и давление становится слишком сильным. С трудом поднявшись на ноги, я поспешно хватаю свою одежду и проталкиваюсь мимо них, направляясь к двери.

Никто из них не останавливает меня, и где-то на задворках сознания я слышу, как слова, которые я прочитала в сообщении Вика, повторяются снова и снова.

«Ничего не стоит».

«Шлюха».

Снова, и снова, и снова.

Я бегу так быстро, как только могу, желая скрыться от них, и, спотыкаясь, вылетаю в парадную дверь. Но вместо того, чтобы оказаться на улице, я попадаю в заброшенный дом, куда привел меня Илья.

Я сильно ударяюсь о землю, и, прежде чем успеваю подняться и убежать, на меня наваливается тяжелое тело.

– Нет! – кричу я, дергаясь и пытаясь вырваться. Когда мне наконец удается поднять взгляд, я вижу холодные, жестокие глаза брата Николая, прижимающего меня к земле.

– Может, ты сядешь на мой хрен, – усмехается он, и его сильный акцент делает его слова еще более резкими. – Ты, конечно, та еще страшила, но киска у тебя наверняка тугая.

Он хватает меня и поднимает на ноги. Я пытаюсь вырваться, но он слишком силен. Его огромная рука обхватывает мое горло, а затем он поднимает меня так, словно я ничего не вешу.

Словно ничего не значу.

Его пальцы впиваются в мою кожу, перекрывая доступ воздуха, пока я пытаюсь заставить его отпустить меня.

Но это бесполезно. Он слишком силен.

Надвигающееся ощущение смерти становится все сильнее и сильнее, и тут мне в нос бьет запах дыма.

Огонь.

Хаотичный, неконтролируемый, пожирающий гнилые щепки позади Ильи. Пламя прыгает и трещит, свет мерцает, а позади него, будто какой-то темный зверь, вырастает тень Ильи.

Мое сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди, и слово «нет» повторяется в голове, словно заезженная пластинка, хотя я больше не могу говорить.

Я не хочу.

Не хочу умирать вот так. Я не…

Я резко подрываюсь в постели, вся в холодном поту. Ноги путаются в простынях.

Мне требуется секунда, чтобы осознать, где я нахожусь. Новая квартира все еще кажется незнакомой. Не помогает и то, что в последнее время все очень быстро меняется: сначала я перебралась со склада парней к бабушке, затем в свою новую квартиру.

Днем она – настоящая мечта. Красивая и просторная, сплошные чистые линии и высокие потолки. Но ночью она кажется мне слишком большой. Слишком открытой. Я чувствую себя незащищенной.

Я убираю волосы с лица, морщась, когда светлые пряди прилипают к потному лбу. Сердцебиение постепенно начинает замедляться, возвращаясь к норме. Я лежу на спине и пялюсь в сводчатый потолок.

Уже поздно. Мне нужно попытаться снова заснуть, но, хотя я больше не чувствую такой паники, как при пробуждении, даже не знаю, хочется ли снова закрыть глаза. Я боюсь, что если сделаю это, кошмар снова будет тут как тут. Мысль о том, что я увижу братьев Ворониных и их пустые лица, почти так же мучительна, как и мысль о том, что мне снова придется пережить нападение Ильи. Нет, ни за что. Не сейчас.

Я чувствую себя отвратительно, вся в поту, дрожу. Думаю, переход от насыщенного и душераздирающего сексуального сна к кошмару о том, как меня чуть не убили, вполне может оказать такой эффект.

– Черт, – выдыхаю я, проводя рукой по лицу. – Ты просто развалина, Уиллоу.

Я откидываю одеяло и выскальзываю из кровати, направляясь по коридору в ванную. Обычно я делаю воду настолько горячей, насколько могу выдержать, наслаждаясь тем фактом, что в этом здании имеются водонагреватели, которые нагревают воду не на пять жалких минут. Но на этот раз я оставляю душ холодным, надеясь, что ледяная вода избавит мой организм от всех эмоций, которые все еще бурлят во мне.

Гнев, страх, обида.

Я просто хочу смыть их все, хотя и знаю, что это не так просто.

Тем не менее после душа я чувствую себя немного лучше. Вытершись полотенцем, я возвращаюсь в свою комнату и надеваю свежую ночную рубашку и свободные брюки.

Мой телефон лежит на прикроватной тумбочке, и, когда я иду обратно к кровати, на нем высвечивается сообщение. Я хмуро смотрю на него и наклоняюсь, чтобы поднять.

Сейчас начало третьего. Кто может писать мне посреди ночи?

Я провожу пальцем по экрану, снимая блокировку, и меня охватывает легкий шок, когда я вижу, от кого это сообщение.

Виктор: Не спится?

Я крепче сжимаю телефон в руке и поджимаю губы. Виктор Воронин не задает праздных вопросов, и существует лишь один способ узнать, что я еще не сплю.

Они наблюдают за мной и здесь. Как в моей старой квартире.

Меня переполняет новый прилив гнева, и я открываю сообщение, печатая краткий ответ.

Я: У вас и тут гребаные камеры?

Виктор: Да.

Ответ приходит быстро, и, как обычно, в нем нет и намека на раскаяние. От этого моя кровь закипает еще сильнее, и я оглядываю комнату, пытаясь их отыскать. Но, конечно, ничего не выходит, поэтому я возвращаю свое внимание к телефону и набираю другое сообщение.

Я: Ты их здесь наставил?

Виктор: Нет, Мэлис. Когда приходил к тебе.

Конечно. Конечно же, он приходил не просто для того, чтобы увидеть меня. Не просто потому, что не мог держаться от меня подальше. Очередной скрытый мотив. Способ проявить контроль. Пусть я и сказала им, что больше не желаю иметь с ними ничего общего.

Я отправляю новое сообщение.

Я: Господи. А вы реально не понимаете, когда кого-то нужно оставить в покое, а? Где камеры, мать твою?

К моему удивлению, Виктор не отказывается отвечать и не пытается отговориться. Он перечисляет все места, где по его указке Мэлис установил крошечные камеры.

Расхаживая по квартире, я захожу в каждую комнату и снимаю их, затем убираю в ящик и снова беру телефон.

Я: Это все?

Виктор: Да.

Я: Ты уверен? Почему я должна тебе верить?

Виктор: Потому что я тебе не лгал. Я сказал, куда Мэлис их установил.

Это отчасти успокаивает мой гнев, но не полностью. Провернуть такое – вполне в их стиле. Даже когда я ясно дала понять, что больше не хочу видеть их в своей жизни. Мысль крутится в голове, и я не могу удержаться от вопроса.

Я: Чего вы от меня хотите? Я же сказала, что между нами все кончено.

Виктор: Хочешь правду?

Я: Конечно, хочу. Иначе зачем бы я спрашивала?

Виктор: Мы беспокоимся о тебе.

Я морщу лоб. Он застигнул меня врасплох.

Я: Со мной все в порядке. Вам не о чем беспокоиться.

Проходит около минуты, Вик молчит, и на секунду мне кажется, что он решил закончить разговор. Но, конечно, это не так, и в конце концов он отвечает.

Виктор: Правда?

Я хмурюсь и на секунду кладу телефон, хочу хорошенько все обдумать и оценить свое эмоциональное состояние на данный момент. Я правда чувствую себя очень счастливой, что нашла бабушку и что теперь она есть в моей жизни. Быть частью семьи, причем чрезвычайно богатой, – такого я никогда и вообразить не могла, и я благодарна Оливии за все, что она сделала для меня с тех пор, как мы познакомились.

Но в то же время, за все это время столько всего случилось. Я чувствую, будто у меня под ногами нет твердой почвы. События происходили одно за другим, и у меня как-то не было времени все нормально осмыслить. Может, поэтому мне каждую ночь снятся кошмары.

Объективно, мне намного лучше, чем было раньше, но правда в том, что мне еще и слегка… грустно.

Я смотрю на экран, снова перечитывая это слово из последнего сообщения Вика. Я вполне могу представить, как бы он его произнес, как бы посмотрел на меня с привычно спокойным выражением лица, а в его глазах мелькнул бы легкий намек на его истинные чувства.

Я подумываю о том, чтобы вообще не отвечать, но, неверное, это так же печально, как и реальный ответ, поэтому вместо этого я печатаю правду.

Я: Не уверена.

Виктор не заостряет на этом внимание. Он не спрашивает, может ли что-нибудь сделать или что не так. Скорее всего, он просто сохраняет эту информацию в памяти, как он делает с каждой мелочью, которую замечает.

И вместо того, чтобы спросить, что означает мой последний ответ, он пишет несколько сообщений, которые представляют собой серию вопросов, будто он пытается дополнить то, что пропустил.

Виктор: Значит, ты вернулась в колледж? Как проходят занятия?

Виктор: Твоя бабушка хорошо к тебе относится?

Виктор: Твоя новая квартира похожа на те, что показывают в твоих любимых шоу про дома?

Я отвечаю на каждое сообщение, хотя на самом деле даже не уверена, зачем. Наверное, мне вообще не стоило с ним разговаривать, учитывая, что я велела Мэлису убираться и сказала, что не хочу иметь с ними ничего общего, поскольку они мне солгали.

Но в ответах на вопросы Виктора есть что-то утешительное. Как ни странно, они меня успокаивают.

Я рассказываю ему о своих летних занятиях и о том, как Оливия ворвалась в кабинет декана и заставила его согласиться на ее условия, ни разу не повысив голоса. Рассказываю ему о ее доме, похожем на особняк, и о том, как повсюду растут свежие цветы. Я закатываю глаза, увидев комментарий о моем пристрастии к шоу по благоустройству домов, вспоминая, с каким презрением Виктор к ним относился, когда был у меня дома в прошлый раз.

То была последняя ночь, которую я там провела.

Удивительно, но Вик гораздо более общителен по переписке, нежели вживую. Словно тот факт, что между нами стоит некая воображаемая ширма, каким-то образом заставляет его меньше скрываться.

Виктор: Вчера Рэнсом украл мое арахисовое масло, немного. Потому что Мэлис сожрал то, которое едят они.

Я не могу удержаться от смеха, представляя, как, наверное, расстроился Вик, обнаружив, что его личная баночка с арахисовым маслом испорчена. Зная Рэнсома, он, скорее всего, пытался скрыть улики, но это нелегко сделать, когда у твоего брата такие потрясающие наблюдательные способности. Держу пари, Вик сразу заметил.

Закусив губу, чтобы сдержать улыбку, я забираюсь обратно в постель и устраиваюсь поудобнее с телефоном в руке.

Я: Одной из первых вещей, которые я закупила в свою новую квартиру, стало нормальное арахисовое масло. И никакой хрустящей ерунды.

Я не признаюсь, что думала о нем, когда покупала масло, или что купила точно такое же, как у него.

Виктор: Рад это слышать. И тебе не нужно беспокоиться о том, что кто-нибудь (Рэнсом) станет жрать его из банки ложкой. Похоже, я завидую тебе.

Это вызывает у меня настоящий смех, и я быстро прикрываю рот рукой, и только потом вспоминаю, что Виктор больше не может видеть меня – камер-то нет. По какой-то причине я не хочу, чтобы он знал, что этот разговор заставил меня улыбнуться.

Но, несмотря на это, я не перестаю писать ему, даже когда мои веки начинают тяжелеть. Я сворачиваюсь калачиком на боку, набирая сообщения и сжимая телефон в руке.

И когда наконец засыпаю, он все еще остается на связи.

11. Рэнсом

Мастерская пуста, как и в последние несколько дней. С тех пор, как мы разосрались с Итаном Донованом и его командой, дела идут туго, поэтому я просто вожусь со своим мотоциклом. Честно говоря, я делаю это скорее для того, чтобы занять руки, а не потому, что с ним нужно что-то делать.

Донован явно все еще держит на нас зуб, и его попытки помешать нашему бизнесу оказались настолько успешными, что в последнее время у нас вообще почти нет клиентов. Если ситуация станет хуже, нам, возможно, придется на некоторое время заняться другой работенкой.

Мэлис сказал, что недавно встретил одного из старых коллег отца, Дариуса Леджера. Вполне вероятно, чувак смог бы свести нас с людьми, которым нужны наши услуги, хотя – и так считаю не только я, – это уже последний вариант. Насколько я помню, Дариус всегда был тем еще засранцем.

Мы что-нибудь придумаем, как всегда. Просто нужно набраться терпения.

К сожалению, сделать это сложнее, чем обычно, учитывая, в какой заднице мы оказались в последнее время. Из-за спада в бизнесе мы с братьями просто слоняемся по складу, как гребаные зомбаки. Уиллоу ушла, и ее отсутствие сотворило в нашей жизни зияющую дыру.

Из-за этого все кажется неправильным.

Я знаю, что Мэлис на днях разговаривал с ней, и это меня охренеть как удивило. Ведь это он сказал, что нам лучше разорвать с ней любые отношения, поскольку ей не место в нашей жизни, и все такое. И все же именно он первым не выдержал и побежал к ней.

Ну еще бы. На самом деле, вряд ли мне стоит удивляться.

Мэл всегда пытается делать вид, что он охренеть какой крутой парень, и ему вообще на все насрать. Он и правда самый жесткий ублюдок из всех, что я знаю, это правда. Но когда он о чем-то – или о ком-то – заботится, то делает это всем своим гребаным сердцем. Я это знаю, поскольку сам являюсь одним из тех, к кому он так относится.

Если говорить о логике, то все его слова, сказанные после возвращения из больницы, остаются в силе. Да, наверное, нам лучше было бы просто позволить Уиллоу жить своей жизнью. Она была бы в безопасности, а мы снова занялись бы своими делами, вернулись к тому дерьму, что навалилось на нас до ее появления. Ей было бы проще, если бы мы не стали объяснять, почему сделали то, что сделали, и позволили бы ей ненавидеть нас вечно. Но Мэлис, очевидно, не смог сдержаться.

Мысль о том, что Уиллоу ненавидит нас и думает, будто мы считаем ее ничего не значащей шлюхой, причиняла ему такую же боль, как и мне.

И, черт, это было охрененно больно.

Я вспоминаю выражение ее лица, обвинения, стыд и боль в ее глазах. То, как она отшатнулась от меня, когда я попытался дотронуться до нее. Проклятье. От одной мысли об этом у меня внутри все переворачивается.

Особенно если учитывать, насколько близкими становились наши отношения до всего этого звездеца, как она таяла от моих прикосновений, как смотрела на меня с теплотой и доверием в своих восхитительных карих глазах.

«Она, наверное, больше никогда на тебя так не взглянет, придурок», – шепчет злобный голос в глубине моего сознания.

Пальцы сжимают гаечный ключ, и я резко дергаю его влево. Как только слышу металлический треск, понимаю, что слишком сильно затянул и согнул деталь, над которой работал.

– Черт! – срываюсь я.

Во мне неумолимо растет раздражение – на себя, на все это. Я позволяю гаечному ключу со стуком упасть на пол и разгибаюсь, разминая затекшую спину.

Возня с машиной или мотоциклом всегда меня успокаивала. Раньше это занятие отвлекало меня от любого происходящего вокруг дерьма. Но, похоже, сейчас ничто на свете не способно заставить меня чувствовать себя менее взбешенным.

Я провожу руками по волосам и делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, а когда поднимаю глаза, в гараж заходит Вик.

Он бросает взгляд на инструменты, раскиданные на полу, а после – на меня. Вик ничего не говорит, но ему и не нужно. Я достаточно хорошо знаю это выражение на его лице.

– Да-да. Уберу все попозже, – говорю я ему, закатывая глаза. – Мне сейчас вообще не до этого.

Если честно, спор с Виком о порядке или организации мастерской стал бы приятным отвлечением от надоедливых мыслей, дерьмовых ощущений связанных с Уиллоу, и, что вполне вероятно, порчи моего мотоцикла.

– Я здесь не для того, чтобы читать тебе нотации, – говорит Вик, и по его тону определенно чувствуется, что он понимает – делать этого точно не стоит. Затем выражение его лица немного меняется, и он добавляет: – Мы получили сообщение от Икса.

Черт. Вот же срань.

Я вздыхаю и киваю.

– Ага, ладно.

Он поворачивается и выходит из гаража, и я следую за ним, оставляя разбросанные инструменты на своих местах.

Мы поднимаемся наверх, в комнату Вика, и по пути становится совершенно очевидно, что старший братишка использует те техники преодоления стресса и напряжения, к которыми обычно прибегает только, когда у него выходной.

Его пальцы ритмично постукивают по бедрам, а губы беззвучно шевелятся, – он считает каждое движение. Кухню он отдраил с точностью до сантиметра, а полки в ванной, где мы с Мэлисом храним наши вещи, стали аккуратнее, чем когда-либо прежде.

Да-да, Вик возвращается к старым привычкам, позволяет своему ОКР достичь апогея, поскольку пытается справиться с чем-то. С потерей Уиллоу. Так он показывает, что скучает по ней и ее присутствию в нашем доме.

Мэлис, скорее всего, тоже это заметил, он больше общается с Виком, ведь они близнецы, но никто из нас ничего об этом не говорит.

Мы все справляемся по-своему.

Кстати, о Мэлисе. Он уже ждет в спальне Вика, сидит на краю кровати, уставившись в пол. Когда мы входим, он встает, и Вик бросает на него взгляд, а потом направляется к кровати, чтобы поправить одеяло, которое скомкалось под задницей Мэлиса.

– Давай уже поскорей покончим с этим дерьмом, – рявкает Мэл. Похоже, он тоже на пределе.

Вик садится за компьютер, затем выводит сообщение на экран, чтобы мы все могли его увидеть.

Что ж, ничего необычного. У Икса для нас очередная работа, но в конце сообщения значится примечание: если мы не выполним эту задачу, он будет считать наш контракт расторгнутым. Да уж, расшифровывать не надо. Разрыв контракта означает, что Мэлис вернется в тюрьму. После невыполнения его приказа насчет Уиллоу мы явно оказались на тонком льду.

– Членосос.

Мэлис тяжело вздыхает, руки сжимаются в кулаки, челюсть стиснута. Я знаю, он наверняка перебирает в голове кучу причин, по которым не хотел бы возвращаться за решетку. Учитывая всякую хрень, через которую ему пришлось пройти, пока он был взаперти, я не могу его за это винить. Есть вещи, о которых мы с Виком, скорее всего, даже не догадываемся, а значит, они хуже всего, чем занимаемся мы. На самом деле хватило и того, что Мэл нам все же рассказал. Та еще жопа.

Основная часть сообщения – это описание предстоящей работы, и я хмурюсь, сводя брови по мере прочтения.

Обычно наш таинственный благодетель просто просит нас что-нибудь для него добыть. Файлы, данные и тому подобное – и, похоже, людей, если считать тот случай, когда он хотел, чтобы мы доставили Уиллоу. Порой мы заметаем следы поджогами.

Этот случай кажется более… изощренным, чем обычно. Обычно мы действуем скрытно, проникаем внутрь и выходим незамеченными. Но для этого задания нам придется подобраться к цели, Ричарду Гэлвину, поближе, если хотим получить от него то, что нужно. И Гэлвин не просто какой-то преступник или мелкий головорез.

Он богатый детройтский бизнесмен, и сблизиться с ним будет непросто.

– Вот хрень, – наконец выдаю я, когда мы заканчиваем читать, и выдыхаю. – Что-то мне подсказывает, что Икс все еще чертовски зол на нас, и теперь все будет жестко.

Вик, нахмурившись, откидывается на спинку стула.

– Это будет непросто. Я смогу дистанционно добыть инфу об этом Гэлвине, но кому-то все же придется лично с ним повзаимодействовать, если мы хотим провернуть это дело.

– Ага, без проблем, – фыркает Мэлис, проводя рукой по своему татуированному предплечью. – Просто подойду к нему в каком-нибудь моднявом загородном клубе, или где там еще, и брякну что-то типа: «Эй, доброго, блин, утречка вам, сэр».

Вик бросает на Мэлиса сердитый взгляд, но Мэл слишком занят тем, что уставился в экран компьютера, поэтому не замечает этого. Учитывая, что на кону его будущее, я могу понять, почему он так нервничает.

– Ладно, – говорю я, прерывая его, пока у кого-нибудь из нас крыша не съехала. – Давайте подумаем логически. Вик мог бы узнать, где живет этот парень, и мы бы забрались к нему в дом.

– Я мог бы, – соглашается Вик. – Но у человека с такими деньгами, скорее всего, очень серьезная охрана. И мне бы пригодилось знание его системы безопасности, а еще удаленный доступ к ней, чтобы получилось ее взломать.

– И что-то мне подсказывает, что мы не сможем просто сжечь его домишко дотла, когда будем уходить, – добавляет Мэлис.

– Окей, так какие у нас еще варианты? – спрашиваю я, складывая руки на груди.

Мэл хмурится.

– У него же должен быть офис? Мы могли бы попробовать сунуться туда. Здание общественное, так что охрана наверняка менее строгая, и Вику было бы легче туда пролезть.

– Да, но в таком случае нам будет охренеть как сложно замести следы, – замечаю я. – Слишком много потенциальных свидетелей, и Вик вряд ли сможет стереть нас из чьей-либо памяти так же, как он это проворачивает с камерами.

– Ладно, согласен. – Мэлис проводит рукой по подбородку. Обычно он чисто выбрит, но нынешняя щетина говорит о том, что голова у него не на месте. – Нам придется поймать его в другом месте. Нейтральном. Людном. Чтобы было легче смешаться с толпой.

– Давайте я попробую что-нибудь выяснить о его расписании, – предлагает Вик. – Думаю, у человека с подобным количеством связей приличный список встреч. Может, у нас получится разузнать его рутину и словить его.

Мы с Мэлом замолкаем, позволяя Вику делать свою работу. Его пальцы порхают по клавиатуре, комнату наполняет тихое пощелкивание, пока он просматривает страницы с информацией.

Через пару минут он кивает.

– Кое-что есть. Скоро в Музее современного искусства откроется новое крыло, и имя Гэлвина в списке приглашенных на торжественное открытие.

Мы с Мэлисом обмениваемся взглядами. Отличная возможность проскользнуть.

– А это разве не эксклюзивное мероприятие? – спрашиваю я. – Уверен, туда пускают только по приглашениям и при параде. Людям с улицы вряд ли дадут проскочить. Нужен способ проникнуть внутрь.

– Можем вырубить пару поставщиков провизии, – предлагает Мэлис. – Войти таким образом.

Я корчу гримасу. Мне такое не очень по душе, слишком грязно, к тому же существует вероятность нежелательного сопутствующего ущерба, если поставщики успеют оказать сопротивление до того, как мы их вырубим. А еще есть риск, что кто-нибудь наткнется на их бессознательные тела до того, как мы закончим работу.

– Слишком небрежно, – возражает Вик, прежде чем я успеваю произнести свои мысли вслух. – Так действовать можно только в крайних случаях.

Мэлис, разжимая пальцы, рычит себе под нос.

– Что еще есть? Вряд ли мы сами попадем в список приглашенных.

– Дай мне секунду. – Вик снова начинает что-то выстукивать, нахмурив брови и углубившись в свои исследования.

Пока мы ждем, Мэлис принимается расхаживать по комнате, от него исходит нервозная, раздраженная энергия. Но ему не удается сделать и одного оборота, когда Вик откидывается на спинку стула, барабаня пальцами по краю стола.

– Что? – требует Мэлис. – Что ты нашел?

– Я обнаружил связь между нами и Музеем современного искусства. Или, по крайней мере, возможную связь.

– В каком таком смысле? – спрашиваю я, наклоняясь вперед, чтобы заглянуть ему через плечо.

– Оливия Стэнтон в прошлом жертвовала музею, – тихо говорит Вик. – И немалые суммы, тут отмечено несколько весьма значительных пожертвований. В этот раз ее нет в списке приглашенных, но готов поспорить, что приглашение ей прислали. Это могло бы стать нашим преимуществом, если бы…

Он замолкает, уставившись на экран.

– Если бы Уиллоу помогла нам, – заканчиваю я за него.

– Да.

– Нет, – тут же возражает Мэлис. – Мы не можем втягивать ее. Она и так уже слишком глубоко увязла в наших делах, просто зная об Иксе и его «заданиях». Если мы станем просить ее о помощи, то она может снова оказаться в опасности.

– Ты прав. – Вик по-прежнему смотрит прямо перед собой, но у меня такое чувство, будто на самом деле он смотрит сквозь экран. – Но если мы этого не сделаем, то нам придется придумать другой план, как попасть на это мероприятие. Или каким-то другим способом добраться до Гэлвина. И не похоже, что у нас много времени.

– Да, Икс и так чертовски зол на нас, – бормочу я. – Если мы начнем тянуть время, он может принять это за знак, что мы увиливаем от этой работы. И тогда…

– Да, я знаю, – огрызается Мэлис. – Ясно? Знаю я. Просто не думаю, что это хорошая идея.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, затем качаю головой.

– Ну, других у нас нет, поэтому, если никто не припрятал в рукаве какой-нибудь козырь, я поеду к Уиллоу.

Вик просто кивает, не отрывая взгляда от монитора компьютера, а челюсть Мэлиса снова сжимается. В его глазах что-то мелькает, и я успеваю понять, что это ревность, прежде чем оно исчезает. Не знаю уж, почему он ревнует, ведь это он виделся с Уиллоу после того, как она всех нас послала далеко и надолго, но, может, братишка знает, что у меня больше шансов убедить ее помочь нам, чем у него.

Что бы ни происходило у него в голове, Мэл ничего не говорит, поэтому я поворачиваюсь и выхожу из комнаты. Теперь, когда у меня имеется план действий, я не теряю времени даром, возвращаюсь в гараж и сажусь на мотоцикл.

В это время дня Уиллоу находится в колледже, поэтому я еду к ней, радуясь, что Виктор все еще присматривает за ней, хотя она недвусмысленно велела нам этого не делать. Знание ее расписания очень помогает.

Я паркую мотоцикл у обочины и направляюсь к зданию, из которого, как я знаю, она скоро выйдет. Мне не приходится долго ждать. Как только я подхожу, двери открываются, и студенты выходят по двое и по трое, болтая между собой.

Так как сейчас лето, их стало меньше, поэтому когда Уиллоу выходит на улицу, я ее легко замечаю.

Она засовывает книгу в сумку, но, дойдя до нижней ступеньки лестницы, ведущей в здание, останавливается в нерешительности. И тут – будто какой-то глубоко укоренившийся инстинкт предупреждает ее о моем присутствии – она поднимает голову и смотрит на меня. И застывает. В сердце будто иглу вгоняют.

Ненавижу это. Ненавижу видеть, как она отступает. Не так давно она становилась мягкой, податливой, когда видела меня, на ее личике появлялась улыбка, а в теплых карих глазах светился огонек. Даже когда это противоречило здравому смыслу, она, казалось, все равно была рада меня видеть.

Теперь между нами словно образовалась пропасть, и от этого у меня неприятно сжимается желудок. Но я не позволяю этому ощущению помешать мне сделать то, ради чего я сюда пришел.

Я делаю шаг вперед и догоняю Уиллоу, когда она снова начинает двигаться, удаляясь от здания.

– Как занятия? – спрашиваю я, искоса поглядывая на нее. – Ты, наверное, рада вернуться в колледж.

Уиллоу с трудом сглатывает, не глядя на меня.

– Что ты здесь делаешь? – тихо бормочет она.

Совершенно очевидно, что она не в восторге от встречи со мной.

– Можем мы просто… сначала поговорить? – спрашиваю я, и мне внезапно не так уж хочется поднимать тему, ради которой я сюда пришел. Я не видел Уиллоу чертовски давно, и теперь, будучи рядом с ней, просто хочу насладиться ее присутствием еще хотя бы пару минут.

Она не отвечает, но и не посылает меня на хрен, так что я воспринимаю это как победу. Я смотрю на нее, замечая, как ветер треплет ее нежные светлые волосы, как пряди, отражая свет, сияют золотом.

Черт, она и правда похожа на ангела.

– Как у тебя дела? – тихо спрашиваю я. – Я слышал, твоя бабушка заботится о тебе. Я правда рад за тебя, понимаешь? Ты нашла свою семью, человека, с которым можешь быть близка.

Уиллоу высовывает язык, облизывая губы. Наконец она смотрит на меня и кивает.

– Это было…

Но она обрывает себя, не успев закончить фразу, и качает головой. Будто вспоминает, что вообще-то не должна со мной разговаривать. Будто ей не нравится, что приходится так отгораживаться. Но я не могу ее винить.

Ее лицо застывает, она делает глубокий вдох и выдыхает.

– Какого хрена вы все еще гоняетесь за мной? – спрашивает она. – Почему так настойчиво стремитесь быть в моей жизни? Я же сказала, что покончила со всем этим.

– Ты реально не знаешь ответа на этот вопрос? – спрашиваю я, затем поворачиваюсь к ней лицом, не в силах удержаться от того, чтобы протянуть руку и коснуться ее щеки.

На ее глаза наворачиваются слезы, но она снова замирает.

– Ох, вот только не надо. – Она отдергивает голову. – Вы сделали мне больно. Я увидела… увидела себя такой, и те слова будто бы подтвердили все мои мысли о себе. А потом вы еще и отправили это кому-то. Вик назвал меня ничего не стоящей. Как, по-твоему, я почувствовала себя при этом?

Она качает головой, и по ее щекам текут слезы.

– Знаю, – тихо говорю я ей, после чего смахиваю слезы и подхожу еще ближе. – И мне жаль, ангел. Мне очень жаль. Мы просто не могли придумать другого выхода. Возможно, то, что мы сделали, было неправильно, но я не жалею о том, что пытался защитить тебя. Если бы Икс добрался до тебя… неизвестно, что бы тебе пришлось пережить. Меньше всего на свете мы хотели, чтобы тебе пришлось пройти через очередной кошмар.

Когда Уиллоу не отстраняется от меня, я продолжаю.

– Ты должна знать, что никто из нас не считает, что ты ничего не стоишь, – говорю я, обхватывая ладонями ее подбородок и удерживая ее взгляд, надеясь, что она прочтет правду в моих глазах. – Никогда так не считали. Ты была так прекрасна в ту ночь со всеми нами. Такая дикая и свободная. Ты никогда не должна чувствовать себя виноватой из-за этого. Не должна чувствовать себя грязной или ущербной из-за того, что тебе нравится.

Уиллоу с трудом сглатывает, но все равно не отстраняется. Ее глаза блестят от непролитых слез, и я чувствую, как между нами что-то зарождается.

Конечно, это совсем не то, что было раньше, но и не та открытая злость и враждебность, которая исходила от нее у больницы. Наша связь все еще существует. И когда я облизываю губы, взгляд Уиллоу опускается на них. Она слегка покачивается, приближаясь на долю дюйма ближе ко мне, и мне чертовски хочется поцеловать ее.

Но я этого не делаю.

Мало-помалу Уиллоу смягчается от моих прикосновений. Из нее уходит часть той ужасной скованности, и она выглядит не такой злой и обиженной, а скорее усталой. Наконец она вздыхает и слегка льнет к моему телу, хотя я уверен, что она бы это отрицала.

– Зачем ты пришел, Рэнсом? Скажи, чего ты хочешь. Пожалуйста.

– Нам нужна твоя помощь кое в чем, – честно признаюсь я.

Эти слова почти мгновенно разрушают чары. По ее спине опять пробегает холодок, и она отстраняется от меня, снова увеличивая дистанцию между нами.

Ненавижу это, но не настаиваю. Мне ясно, почему она сейчас так настороженно относится ко мне и моим братьям. Но сделанного не воротишь. Так что придется просто смириться с последствиями, даже если это означает, что Уиллоу возненавидит меня навсегда.

По крайней мере, она будет жива и невредима.

– Помощь в чем? – спрашивает Уиллоу, и я удивлен, что она не бежит прочь. В ее тоне слышится холодок. Понятно, что она мне совсем не доверяет, но, по крайней мере, по-прежнему слушает.

– Скоро откроется новое крыло Музея современного искусства, и нам нужно приглашение на церемонию открытия. Мы подумали, что ты могла бы помочь нам попасть туда.

– Открытие музея? – Она растерянно моргает. – Чем я могу помочь? Я не знаю никого, кто… – Она замолкает, когда понимает, к чему я клоню. – Оу. Ты хочешь, чтобы я попросила Оливию.

– Она раньше жертвовала музею деньги, – говорю я, кивая. – А значит, она скорее всего есть в списке приглашенных или может получить приглашение, если захочет.

– Не знаю, в списке ли она. Мы как-то не говорили о музеях. Зачем вам вообще туда надо? – Уиллоу прищуривается, глядя на меня с еще большим подозрением. – Не сказала бы, что вы поклонники искусства.

– Это… сложно, но все, что тебе нужно знать, – это часть работы для Икса.

Уиллоу кивает, принимая это к сведению. На мгновение она прикусывает нижнюю губу, и мне становится еще труднее сохранять дистанцию и не попытаться хорошенько ее засосать.

– Кто-нибудь пострадает? – спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой.

– Нет. Это не такая работа. В общем, никто не должен даже подозревать о том, что происходит что-то странное. Мы бы не стали просить, если бы у нас был другой выбор, поверь. Меньше всего на свете мы хотим, чтобы ты оказалась втянута в это дерьмо с Иксом. Но… – Я перевожу дыхание. – Если мы не выполним задание, наш контракт с Иксом будет аннулирован. И Мэлис вернется в тюрьму.

Я не вдаюсь в подробности, да и не похоже, что это нужно. В глазах Уиллоу что-то мелькает, проблеск прежней решимости, которая время от времени в них появлялась. Я готовлюсь сказать что-то еще, попытаться убедить ее, изложить доводы в пользу того, что нам очень нужна ее помощь, но не успеваю. Уиллоу кивает.

– Хорошо, – говорит она. – Я посмотрю, что можно сделать.

12. Уиллоу

Рэнсом улыбается, и улыбка озаряет его совершенно прекрасное лицо. Не думаю, что я осознавала, насколько сильно скучала по его океаническим сине-зеленым глазам, поэтому позволяю себе немного посмотреть на них, восхищаясь переменой цветов.

– Спасибо, – говорит он. – Серьезно. Ты спасаешь наши задницы.

Он протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо. Его пальцы на секунду задерживаются, а после он убирает их. Лишь краткий миг, мимолетное соприкосновение, но мне приятно. Трудно не поддаться ему, не желать большего.

Как будто прочитав мои мысли, Рэнсом улыбается и, наклонив голову, нежно целует меня в щеку. Он не стремится ни к чему еще, и мне требуется каждая клеточка моего существа, чтобы оставаться спокойной и не растечься лужицей в его прикосновениях.

Я не могу поощрять подобное. Только не тогда, когда пытаюсь держаться на расстоянии от него и его братьев.

Наконец, Рэнсом отстраняется. Его колечко в брови поблескивает на свету, когда он слегка наклоняет голову и, бросив на меня последний долгий взгляд, направляется к своему мотоциклу.

Я смотрю ему вслед, чувствуя, будто приросла к месту. Эмоции похожи на запутанный, сложный клубок, в котором даже при желании разобраться было бы непросто. Сплошные противоречия. Логически я понимаю, что они поступили так для того, чтобы меня защитить. Мэлис сказал, что тот мужик, некий Икс, хотел заполучить девственницу, а Рэнсом ясно дал понять – для чего бы тот не планировал меня использовать, ничего хорошего ждать точно не стоило. Так что парни совершили то, что совершили, чтобы этого не произошло.

И все же данный факт не избавляет от боли увиденного той ночью в комнате Вика.

Больше всего сейчас ранит то, что они мне ничего не сказали. Не ввели в курс дела и не позволили мне самой принять решение. Вместо этого они обманули меня. Заставили думать, будто и правда хотели переспать со мной, будто мы достигли той точки в наших отношениях, за неимением лучшего слова, когда мы все одинаково жаждем друг друга.

Но это была ложь.

И она пронзает мое сердце каждый раз, когда я размышляю об этом.

Думаю, мне не стоило соглашаться помогать им, раз уж я твердо решила выбросить их из своей жизни. Но, увы, я не могу смириться с мыслью, что Мэлис снова вернется в тюрьму.

Без понятия, что ему пришлось там пережить, но помню, как он говорил, что сидел в то время, когда убили их маму, и что он чувствовал вину по этому поводу. Я помню выражение его глаз и напряжение в теле, когда он рассказывал об этом. От мысли о том, что ему придется вернуться в это ужасное место и рядом с ним не будет братьев, мое сердце сжимается еще сильнее.

Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на двух последних занятиях, после чего направляюсь к машине и выезжаю со студенческой стоянки. Но вместо того, чтобы поехать домой, я набираю адрес дома бабушки в GPS-навигаторе.

Мы узнаем друг друга все больше и больше, и Оливия сказала, что я могу в любой день приехать к ней на ужин или даже на выходные с ночевкой.

Я нечасто знакомлюсь с новыми людьми и всегда была немного неловкой и застенчивой, но энтузиазм Оливии по поводу того, что я присутствую в ее жизни, действительно помогает. С ней я не чувствую, будто навязываюсь, и когда она говорит, что хочет видеть меня в любое время, я правда чувствую, что она так и думает.

Я паркуюсь у дома, звоню в звонок и мне открывает женщина из персонала бабушки.

– Добро пожаловать обратно, мисс Хейз, – говорит она, вежливо наклоняя голову.

– Оу. Эм, спасибо, – отвечаю я, кивая в ответ. Я понятия не имею, как Оливия с таким изяществом и уравновешенностью справляется с тем, что люди весь день слушаются ее. – Бабушка дома?

Женщина кивает.

– Хотите, я схожу за ней?

– Да, пожалуйста.

Она снова кивает и проводит меня в гостиную, прежде чем отправиться за своим боссом.

Я сажусь на плюшевый диван, стараясь не ерзать в ожидании. К счастью, вскоре входит Оливия и тепло улыбается, когда видит меня.

– Уиллоу, – произносит она довольным голосом. – Какой приятный сюрприз.

– Я ведь тебя ни от чего не отрываю, правда? – спрашиваю я, внезапно испытывая неуверенность.

– Нет, конечно, нет. И даже если бы это было так, увидеть тебя гораздо важнее.

Мои щеки вспыхивают, но Оливия, даже если и замечает мою неловкость, не подает виду. Она садится рядом со мной, заправляя за ухо маленькую прядь седых волос.

– Итак, – начинает она, – как дела? Что с колледжем?

– Все очень хорошо, – говорю я ей, не в силах сдержать радостную улыбку на лице. – Я наверстываю упущенное быстрее, чем думала. Так приятно вернуться в прежнее русло. Еще раз спасибо за разговор с деканом.

– Не за что. – Она заговорщицки приподнимает бровь. – Между нами говоря, время от времени я с удовольствием ставлю на место богатеньких стариканов.

Это вызывает у меня смешок, улыбка становится шире. Я уверена, в ее жизни было много мужчин, которые говорили с ней свысока, но она явно знает, как с ними обращаться. У декана Кармайкла не было ни единого шанса.

– А с квартирой все в порядке? – продолжает Оливия, и выражение ее лица становится более серьезным. – Тебе еще что-нибудь нужно?

Я качаю головой.

– Нет, ты и так уже столько сделала. Квартира замечательная. Так много свободного места. Тебе не о чем беспокоиться.

– Ну, это право бабушки – беспокоиться о своей внучке, – отмечает она, снова приподнимая изящную бровь. Ее тон бодрый, но улыбка на лице делает его слегка дразнящим. – К тому же мне нужно наверстать упущенное за столько лет.

– Знаю. Но я обещаю, что скажу тебе, если мне что-нибудь понадобится. Сейчас я чувствую себя лучше, чем когда-либо.

– Отлично.

– На самом деле… – Я облизываю губы, пытаясь плавно перейти к настоящей причине, по которой пришла. – Я хотела попросить тебя об одной вещи.

– Проси все что угодно. Что ты задумала?

– Эм, я слышала, что в Музее современного искусства скоро откроется новое крыло. На днях в колледже об этом говорили. Я бы с удовольствием сходила на что-нибудь подобное. Думаю, это было бы реально интересно.

Я затаиваю дыхание, ожидая, что Оливия уличит меня во лжи или рассмеется при мысли о том, что кто-то вроде меня может интересоваться искусством. Но вместо этого она, кажется, загорается. Ее глаза сверкают радостью, и бабушка складывает руки на коленях, лучезарно улыбаясь мне.

– О, я и не знала, что ты интересуешься искусством. Это замечательно. Я уже делала пожертвования музею в прошлом – на самом деле, несколько раз. Они выставляют потрясающие работы.

Я внутренне выдыхаю с облегчением, слегка наклоняясь вперед.

– Как думаешь, не слишком ли поздно заполучить от них приглашение?

Бабушка смеется.

– Учитывая сумму, которую я им отстегнула, я могла бы попросить приглашение на текущий вечер, и никаких проблем не возникло бы. Я все устрою.

– Большущее спасибо. – Я колеблюсь, затем добавляю: – А можно, если это, конечно, не сложно, попросить включить в список еще нескольких человек? У меня есть друзья, которые тоже хотели бы там побывать.

– Конечно. – Она изящно машет рукой. – Просто скажи мне, сколько их, и я позабочусь об этом.

Почему-то я не ожидала, что все будет так просто, но Оливия, похоже, правда рада моей просьбе, и это заставляет меня немного расслабиться. Теперь, когда с этим покончено, я могу наслаждаться просто проведением времени с ней, и когда Оливия приглашает меня остаться на ужин, я соглашаюсь.

Почти как по волшебству, вскоре появляется один из слуг и сообщает нам, что ужин подан, и Оливия ведет меня в столовую.

– Как они это делают? – спрашиваю я, с благоговением глядя, как на стол выкладывают жареного цыпленка с картофелем.

Позже приносят еще две тарелки, на которых лежат сдобренные маслом рулетики и тушеная зеленая фасоль, политая чесночно-масляным соусом. Оливия хихикает, когда у меня громко урчит в животе.

– У меня замечательный персонал, – говорит она. – И мне кажется, им нравится, что есть возможность немного покрасоваться, когда ты приходишь в гости. Они привыкли ко мне и к моим обедам на одного.

Я оглядываю элегантную обстановку.

– Я думала, в таких местах обычно устраивают званые обеды и тому подобное.

Ее улыбка становится немного грустной, и она откладывает вилку.

– Я так делала, когда был жив твой дедушка. Но, похоже, общение стало чересчур обременительным. У меня просто сердце к этому больше не лежит.

– О, – выдыхаю я. – Прости. Мне не следовало поднимать эту тему.

– Ерунда. И кто знает, может, теперь, когда ты появилась в моей жизни, я снова найду в себе ту искру. Я бы с удовольствием показала тебе, какой красивой может быть вечеринка в саду в конце лета.

– Я никогда раньше не бывала на таких, – говорю я ей. – Я бы даже не знала, что делать.

– Уверена, ты бы прекрасно справилась, – твердо заявляет она. – И теперь я определенно хочу устроить вечеринку.

За едой разговор протекает легко. Она спрашивает о моих занятиях, и я ловлю себя на том, что говорю о них с большей открытостью, чем когда-либо прежде.

Мисти никогда не хотела слушать о том, что я изучаю. По ее мнению, учеба была всего лишь тем, что отвлекало меня от работы. Когда я решила подать заявление в колледж, она назвала это пустой тратой времени, и мне пришлось буквально прятать деньги, которые удалось скопить на оплату вступительных взносов.

Как только убирают посуду, одна из официанток приносит чизкейк, покрытый свежей клубникой и взбитыми сливками. Она отрезает для каждой из нас щедрые ломтики, и я наслаждаюсь каждым кусочком.

– Возьми немного домой, – говорит Оливия, когда мы заканчиваем. – Иначе я просто съем все это, а в моем возрасте такое противопоказано.

– Ты вовсе не старая, – отвечаю я ей, но беру упакованную коробочку, которую мне протягивают.

Оливия провожает меня до входной двери и, прежде чем я ухожу, заключает в объятия.

– Веди осторожно, – говорит она. – Напиши мне, как доберешься домой.

– Конечно, – обещаю я.

Моя квартира находится в нескольких милях к востоку от особняка Оливии, ближе к центру города, но мне нравятся поездки на машине. Я решаю ехать по грунтовым дорогам, а не плестись по автостраде. Как только я опускаю стекло и включаю музыку погромче, то сразу же начинаю подумывать о том, чтобы наброситься на оставшийся чизкейк, когда вернусь домой.

Я напеваю песню Бейонсе, подъезжая к светофору, но, когда смотрю в окно, звуки застревают в горле.

О, господи.

Сначала я думаю, будто мне это мерещится, но даже после того, как моргаю, картина передо мной не меняется.

На скамейке на ближайшей автобусной остановке растянулась Мисти. Моя приемная мать в полуобморочном состоянии, сгорбленная, одинокая.

Кто-то позади меня сигналит, и я подпрыгиваю от неожиданности. Затем поднимаю глаза и обнаруживаю, что, пока я отвлекалась, загорелся зеленый свет.

– Это не твоя проблема, Уиллоу, – бормочу я себе под нос, снимая ногу с тормоза и проезжая перекресток. – Она больше не твоя проблема. Ты столько раз спасала ее, и ради чего? Чтобы она обкрадывала тебя, лгала и обращалась с тобой как с грязью. Тебе это больше не нужно.

Пальцы крепче сжимают руль, а тихий голосок в голове шепчет: «Но она все равно твоя мама».

Ненавижу это. Ненавижу то, что не могу проигнорировать эту ситуацию. Что не могу проигнорировать ее.

Она, скорее всего, не стала бы помогать мне, окажись я в такой ситуации, но я не могу просто оставить ее на этой драной скамейке, чтобы она пострадала или еще чего похуже.

На следующем перекрестке я разворачиваюсь и еду обратно к тому месту, где ее увидела. Она все еще сидит, ссутулившись, на скамейке, а я сворачиваю на автобусную полосу и быстро выскакиваю.

– Мама? Мам. Мисти! – Я зову ее по имени, но ответа нет, поэтому спешу к ней, кладу руку ей на плечо и пытаюсь разбудить.

– …какого черта? – наконец невнятно бормочет она, моргая и поднимая на меня глаза. – Уиллоу? Это ты?

– Да. Давай, ты не можешь здесь оставаться.

– Я могу остаться, где захочу, черт возьми. Ты не… – Она замолкает и еще немного съезжает на скамье, почти сползая на тротуар.

Я закатываю глаза и беру ее под руку, умудряясь поднять ее со скамейки и направить к своей машине. Она спотыкается, явно под кайфом, и не в состоянии идти самостоятельно, но с небольшой помощью ей удается целой и невредимой забраться на пассажирское сиденье.

Я вздыхаю с облегчением, как только двери машины закрываются и мы отправляемся в путь. Но вместо того, чтобы поехать к себе, я направляюсь в сторону дома Мисти.

Может, это прогулка до машины немного встряхнула ее, протрезвила, поскольку она кажется более внимательной, чем раньше. Мисти оглядывает машину, гладит кожаные сиденья и достает подстаканники.

– Какая шикарная тачка, – бормочет она. Затем нажимает на пару кнопок на своей двери. – Реально шикарная. Где ты ее взяла?

Я прикусываю нижнюю губу, пытаясь решить, что ей сказать. Прошло уже несколько недель с тех пор, как мы разговаривали, поэтому она понятия не имеет, что происходит в моей жизни, и, честно говоря, я не уверена, что хочу, чтобы она знала.

– Это был подарок, – уклоняюсь я от ответа.

Брови Мисти взлетают. Я замечаю, что корни ее волос заметно отросли.

– Ты че, папика себе нашла или типа того?

– Нет, – отвечаю я, и мой голос звучит резче, чем хотелось. – Я… машину подарила моя бабушка.

– У тебя нет никакой гребаной бабушки. Только я. – Она откидывает голову на подголовник, тяжело дыша.

Я качаю головой.

– Больше нет. Она нашла меня и вернулась в мою жизнь.

Когда я перевожу взгляд на Мисти, она смотрит прямо на меня, широко раскрыв глаза. Очевидно, она этого не ожидала.

– Ты правда нашла кого-то из своей семьи?

Киваю.

– Да. Это было неожиданностью для нас обеих. Но мы теперь видимся, разговариваем и узнаем друг друга лучше.

Я определенно не собираюсь упоминать, что мы познакомились, когда я оказалась в больнице после похищения. Мисти не нужно столько знать.

– И всякие вещички она тебе, похоже, покупает, – бормочет мать, снова опуская веки. Потом проводит рукой по гладкой коже сиденья. – Она, наверное, богатенькая.

– Наверное, – отвечаю я, все еще стараясь не раскрывать слишком многого. – Думаю, она просто хочет мне помочь. Ведь она упустила большую часть моей жизни.

К счастью, мы подъезжаем к дому Мисти, прежде чем она успевает задать еще парочку неудобных вопросов. Она не выбирается из машины, и мне приходится помочь ей, закинув ее руку себе на плечи. Пока мы идем, мать сутулится, покачивается и чуть не спотыкается о бордюр, когда мы подходим к подъездной дорожке.

– У тебя ключ-то есть? – спрашиваю ее, и она что-то бормочет, похлопывая себя по карманам.

Вздохнув, я достаю свой, стараясь не слишком задумываться о том, что одной из причин, по которой я храню ключ от ее дома на связке, являются как раз вот такие моменты.

Мы заходим внутрь, и, конечно же, в доме царит беспорядок. Моя приемная мать никогда особо не заботилась о домашних делах и уборке, и чаще всего именно я не выдерживала и делала это сама.

– Ты сможешь самостоятельно подняться по лестнице?

– Могу попробовать, – говорит она, направляясь в указанном направлении.

Раздается приглушенная ругань, я вздыхаю и иду на кухню, чтобы принести ей воды. Раковина переполнена посудой, и мне приходится рыться в шкафчиках в поисках чистой чашки, чтобы наполнить ее водой из-под крана. Сделав это, я поднимаюсь наверх и нахожу Мисти, сидящей на полу перед кроватью, а не на ней.

Мне с трудом удается поднять ее и снять с нее одежду, чтобы она смогла лечь спать, а после приходится побороться, чтобы заставить ее выпить воды.

– Ты хорошо выглядишь, – бормочет она, когда я ставлю пустую чашку и протягиваю руку, проводя ею по волосам. – Лучше, чем раньше.

– Ну, теперь у меня есть время на себя, – говорю я. Никто из нас не упоминает, что Мисти была одной из причин, по которой у меня раньше не было времени на себя.

– Вон какая стала. Модная вся. Повзрослела.

Я пожимаю плечами, тихо посмеиваясь.

– Наверное, да. Скоро даже собираюсь на открытие нового крыла Музея современного искусства. Представляешь?

В моих словах есть доля сарказма, но, произнося их, я понимаю, что, в общем-то, именно это я и имею в виду. Уиллоу, которая жила с Мисти и проводила все свое время, работая и пытаясь убежать от этой жизни, никогда бы не смогла сделать что-то подобное.

К моему удивлению, Мисти, укладываясь в постель, начинает плакать.

– Так у тебя должно было быть с самого начала. Красивые тачки. Художественные музеи и все такое. А не это. Я была тебе плохой матерью.

Это совсем не похоже на ее обычное поведение, когда она пыталась вести себя, как хорошая мать и устраивала целое представление из этого, или когда обдуривала меня, а потом манипулировала моими чувствами. Этот момент кажется почти… искренним.

Что для нее странно.

– Мам…

Она качает головой, обрывая меня.

– Нет, так и было. Дерьмовая мамаша. Я же просто хотела, чтобы у тебя все хорошо было, понимаешь? Ты ведь умная. Умнее меня, уж точно. Если эта женщина – твоя бабушка – способна тебе помочь, то и хорошо. Ты заслужила. Я рада, что она тебя нашла.

Сердце будто в тиски угождает. Несмотря на все, через что она заставила меня пройти за эти годы, какая-то часть меня по-прежнему любит ее. И, наверное, всегда будет любить. Долгое время она являлась для меня всем. И пусть жизнь наша порой оказывалась очень тяжелой, это было лучше, чем не иметь ничего.

– Ты старалась как могла, – говорю я ей.

– Может, так, а может, и нет. – Она снова протягивает руку и проводит по моим волосам. – Но ты всегда была рядом. Ты хорошая, и я люблю тебя за это.

Я смаргиваю подступившие слезы и сглатываю комок в горле. Не уверена, что помню, когда она в последний раз говорила мне, что любит меня. Во всяком случае, искренне.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, ее рука опускается, и она утыкается лицом в подушку. Ее дыхание становится ровным, и она засыпает.

Я немного стою, наблюдая за ней, а потом выхожу из дома и возвращаюсь к своей машине. До дома добираюсь в тишине, завариваю себе чашку чая и устраиваюсь на диване с чизкейком, который Оливия дала мне с собой.

Я не могу перестать думать о маме и о том, как она смотрела на меня. Слезы в ее глазах и то, что она сказала, все еще свежи в памяти, и эмоции бурлят.

Сколько раз я твердила себе, что с ней покончено, что я больше не смогу терпеть манипуляции и не позволю ей использовать меня. Но каждый раз, когда она нуждалась во мне, я возвращалась.

Я удивилась, узнав, что Мисти осознает себя плохой матерью, особенно после того, как она постоянно говорила мне, что кроме нее у меня в этом мире больше никого нет.

Я не могу полностью простить маму за все, но все же люблю ее.

Это делает меня дурой? Слабачкой?

От чизкейка у меня пересыхает в горле. Я пялюсь в телик, снова и снова прокручивая все это в голове. Вспоминаю наш с Виктором разговор, что нас используют люди, которые должны любить и заботиться, и, прежде чем успеваю передумать, тянусь за телефоном.

Я знаю, что не должна с ним разговаривать, и уж точно не должна писать ему о личных вещах, но… Я ничего не могу с собой поделать.

Я: Как думаешь, возможно ли любить человека, когда знаешь, что он плохо на тебя влияет?

Я отправляю сообщение, закусив губу. Может, он проигнорирует его. Может, это глупый вопрос, который только разозлит его аналитический ум. Но через несколько секунд телефон сигнализирует о сообщении, и я опускаю взгляд, чтобы увидеть, что он ответил.

Виктор: Не знаю. Но именно поэтому я доверяю логике, а не чувствам.

Ответ в стиле Вика, и я тихо вздыхаю.

Я: Хотела бы я, чтобы для меня все было так же просто.

Виктор: Я бы не сказал, что это просто.

Виктор: Когда я был юным и отец вел себя ужасно, какая-то часть меня все равно любила его. Даже когда он причинял мне боль. Даже когда я должен был ненавидеть его.

Виктор: В этом не было никакого смысла. Но на самом деле эмоции никогда не имеют смысла.

В этом он определенно прав. Кажется, будто мой разум и мое сердце всегда настроены на разные волны. Осознания того, что кто-то плохо к тебе относится, что он причинил тебе боль и может сделать это снова, должно быть достаточно, чтобы заставить тебя держаться подальше.

Но это никогда не бывает так просто.

Я колеблюсь мгновение, затем снова отправляю сообщение Вику.

Я: Я заполучила для вас приглашения на открытие галереи.

Я: Увидимся там.

13. Уиллоу

Чуть больше недели спустя я стою в своей квартире перед зеркалом в полный рост, висящим на двери спальни. Платье на мне намного красивее всего, что я когда-либо носила, и я почти боюсь пошевелиться в нем, боюсь, что порву его или что-то в этом роде.

Оливия помогла мне выбрать наряд, поскольку я сказала ей, что понятия не имею, что надевают на открытия нового крыла музея. Конечно, она точно знала, куда пойти, и сумела найти то, что мне идеально подошло, за считанные минуты.

От цены этого платья у меня чуть глаза не вылезли из орбит, но Оливия была так счастлива узнать, что я выйду вместе с ней в свет, что я без возражений позволила ей купить мне платье.

И должна признать, я и правда в нем отлично выгляжу.

Оно сшито из материала, который одновременно и тяжелый, и в то же время легкий для носки. Нефритово-зеленый цвет подчеркивает мои глаза и придает теплоту коже, и, что самое приятное, его крой скрывает шрамы – по крайней мере, те, что на плечах и ногах. Платье по-прежнему демонстрирует больше кожи, чем я привыкла, – на спине глубокий вырез – и я пытаюсь покрутиться, чтобы понять, насколько сильно выставляю себя напоказ, но по итогу просто верчусь по кругу.

Разрез сбоку обнажает мою здоровую ногу выше колена, и я слегка краснею, когда при движении замечаю в зеркале бледную кожу. В этом платье я выгляжу одновременно благородно и сексуально, и почти не могу поверить, что девушка, смотрящая на меня из зеркала, – это я.

Сделав глубокий вдох, я еще раз провожу руками по платью, разглаживая несуществующие складочки и кивая своему отражению.

– Ладно. Вперед.

Затем я отворачиваюсь от зеркала, хватаю сумочку и направляюсь вниз к машине.

Когда я подъезжаю к музею, у входа выстраивается небольшая очередь из машин, и, поскольку я не вижу места, где можно было бы припарковаться, то тоже встаю в очередь. Приближаясь к началу линии, я замечаю, как ко мне с улыбкой подходит мужчина в красном жилете. Он смотрит на меня выжидающе, и я опускаю стекло.

– Здравствуйте, я хотела узнать, где мне припарковаться, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствую.

Его брови слегка опускаются, но он не теряет профессионального вида.

– В нашем заведении работают услуги парковщика, мэм. Так что я возьму вашу машину.

О, точно. Парковщик.

– Конечно, – отвечаю я, пытаясь скрыть, насколько неуместно и неловко себя чувствую. Затем беру свою сумочку с пассажирского сиденья и выскальзываю, позволяя ему занять мое место за рулем и поехать припарковать машину.

Когда парковщик исчезает, я, нервно сжимая в руках сумку, присоединяюсь к веренице людей, поднимающихся по лестнице в музей. Я здесь никого не знаю, а все остальные, кажется, собрались по несколько человек и теперь болтают и смеются. Все эти люди выглядят такими гламурными и потрясающими, и, несмотря на соответствующий наряд, я определенно чувствую, что мне здесь не место.

У двери стоит женщина, проверяет имена в списке, и, когда я подхожу к ней, она улыбается мне.

– Добрый вечер, – говорит она. – И добро пожаловать в Музей современного искусства. Могу я узнать ваше имя?

– Уиллоу Хейз? – отвечаю я ей, и мне неприятно, что это звучит как вопрос. Оливия позаботилась о том, чтобы мое имя и имена парней попали в список, так что я знаю, что я там есть. Но какая-то часть меня все еще ждет, когда меня отвергнут и напомнят, что на самом деле я не принадлежу этому миру.

Но, конечно, женщина просто коротко кивает и ставит галочку напротив моего имени.

– Отлично, – говорит она. – Приятного вечера, мисс Хейз.

Пройдя мимо нее, я вхожу в музей, и на секунду у меня перехватывает дыхание. Место очень красивое, и не только из-за картин на стенах. Пусть я и прожила в Детройте всю свою жизнь, у меня никогда раньше не было возможности побывать в подобном месте.

Я какое-то время брожу по парадной, разглядывая картины, развешанные по стенам. Некоторые люди, собравшись небольшими группами, негромко беседуют об искусстве, упоминая такие вещи, как мазки кистью и «качество цветов». Я понятия не имею, что все это значит.

Закусив нижнюю губу, я вздергиваю подбородок и оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти бабушку. В парадные двери входит группа людей, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, нет ли среди них Оливии.

Но ее там нет.

А вот братья Воронины есть.

Думаю, Мэлис, Рэнсом и Вик выделялись бы где угодно. На самом деле они не умеют «сливаться с толпой». Но сегодня они постарались, и эффект… потрясающий.

Все трое одеты в костюмы, идеально сидящие на их мускулистых телах. Я почти уверена, что в магазинах не продают костюмов, способных вмещать ширину плеч Мэлиса, как делает сейчас тот, что на нем.

Я привыкла видеть их в джинсах и футболках, иногда заляпанных машинным маслом, но в официальной одежде они выглядят совершенно по-другому, хоть и так же привлекательно. Большинство их татуировок скрыты, а вооружены ли они, сказать невозможно.

Несмотря на это, атмосфера опасности, которая, кажется, окружает их всегда, никуда не делась. Думаю, подобное невозможно скрыть или замаскировать, и плевать, во что их вырядить. От братьев по-прежнему исходит волна жестокости и силы, и я замечаю, как несколько человек – в основном, женщины, – провожают их взглядами, когда они входят в музей.

Это не их территория, но они по-прежнему ходят здесь как хозяева, и я не могу отвести взгляд от этого впечатляющего зрелища.

Их взгляды почти одновременно устремляются на меня, словно мое внимание к ним вызвало ответный интерес. Все трое смотрят на меня, и у меня перехватывает дыхание, когда их шаги немного замедляются, а взгляды пробегают вверх и вниз по моему телу.

Рэнсом улыбается, медленно и уверенно, один уголок его рта приподнимается выше другого, что придает ему сексуальный и развязный вид. Глаза Мэлиса полыхают костром, и мне кажется, будто он видит меня насквозь, отчего у меня сводит живот. Взгляд Виктора более оценивающий. В выражении его лица нет явной горячности, как у Мэлиса и Рэнсома, но в том, как он изучает меня, будто уже нашел самое прекрасное произведение искусства во всем музее, присутствует некое одобрение.

Я не двигаюсь, но все трое меняют курс, направляясь ко мне. Они останавливаются в нескольких футах, и кажется, словно вся комната, полная хорошо одетых людей, исчезает. Гул разговоров становится приглушенным и неразборчивым, и все, что я вижу, – это троих мужчин передо мной.

Улыбка Рэнсома становится шире, он облизывает губы, прикусывая язык.

– Ты выглядишь охренительно, ангел, – произносит он, и от искренности в его голосе у меня горят щеки.

– Спасибо, – бормочу я, опуская взгляд на блестящий мраморный пол и пытаясь справиться с румянцем.

– Нет, спасибо тебе. – Голос Мэлиса – низкий рокот. – Ты правда помогла нам.

Что-то в его тоне заставляет меня посмотреть на него, но я тут же жалею об этом, ведь как только наши взгляды встречаются, я не могу перестать пялиться. Сегодня его лицо чисто выбрито, в отличие от того раза, когда он явился ко мне домой. Тогда у него на подбородке была небольшая щетина, а из-под воротника футболки выглядывали темные чернила татуировок.

– Конечно, – бормочу я. – Я знаю, как это важно.

Он не отводит взгляда, и, хотя выражение его лица остается прежним, что-то меняется в его глазах. Великолепные серые озера Мэлиса подернуты дымкой, точно грозовое небо, готовое разразиться дождем, и, клянусь, я чувствую, как мою кожу покалывает от электрического гула молнии, которая вот-вот ударит.

Мне требуется почти физическое усилие, чтобы отвести от него взгляд, и когда я это делаю, мои глаза встречаются с глазами Виктора. Они почти такие же, как у Мэлиса, только наоборот – голубые с серыми вкраплениями, однако так же, как и у его близнеца, открывают гораздо больше, чем выражение его лица.

– Тебе идет, – говорит Вик, кивая на платье. – Асимметрия тебе к лицу.

Рэнсом фыркает от смеха.

– Что это за комплимент такой, Вик? Ни одна женщина не захочет услышать, что «асимметрия ей к лицу».

Но я уже улыбаюсь, странно довольная тем, что Вику нравится мой наряд.

– Нет, это хороший комплимент, – говорю я ему. – Спасибо.

Мэлис и Рэнсом обмениваются взглядами, и я почти уверена, что они вот-вот начнут дразнить Вика. Но, прежде чем они успевают это сделать, появляется Оливия.

Она входит в музей, выглядя одновременно роскошно и сдержанно в серебристом платье, подчеркивающем седину в ее волосах. Очевидно, в подобной обстановке она чувствует себя как рыба в воде, поэтому целеустремленно пересекает большое пространство и направляется к нам.

– Уиллоу, – тепло произносит она, пожимая мне руки и целуя в щеку в знак приветствия. – А это, должно быть, твои гости.

Ее взгляд скользит по братьям. Она точно узнала их с той встречи у больницы. Бабушка бросает на меня любопытный взгляд, затем смотрит на них, словно пытаясь понять динамику наших отношений.

Меня бросает в жар, и я молюсь, чтобы щеки не покраснели.

Ни за что на свете моя бабушка не догадается, что я занималась сексом с двумя из этих парней, пока третий смотрел. И я ой как уверена, что не собираюсь ей рассказывать.

Однако мне не хотелось бы, чтобы она считала, будто с ними я не чувствую себя в безопасности или типа того, особенно учитывая, что бабушка наверняка ощутила между нами четырьмя напряжение в тот день у больницы. Оливия определенно знает, что моя жизнь до нее была крайне непростой, поэтому она наверняка думает, что братья – просто часть той старой жизни.

В каком-то смысле, так оно и есть.

Вот только, кажется, я не могу оставить их позади, как хотела. Не могу окончательно порвать с ними.

Они занимают слишком много места в моей голове и сердце.

– Миссис Стэнтон, – говорит Рэнсом, вежливо кивая головой. – Большое вам спасибо за то, что включили нас в список. Мы большие поклонники Музея, и для нас большая честь присутствовать на открытии нового крыла.

– Безусловно, – отвечает Оливия, и я с облегчением замечаю, что она, кажется, не слишком опасается братьев. – Я очень рада, что Уиллоу получает подобный опыт, и что она может поделиться им со своими друзьями.

– Мы ценим это, – вставляет Вик.

Мэлис ничего не говорит, но немного смягчает выражение лица, и, честно говоря, это само по себе чудо. Кажется, он доволен тем, что за них говорит Рэнсом, что вполне логично, поскольку именно эту роль обычно и исполняет младший из братьев. Он умеет разговаривать с людьми лучше, чем близнецы.

Вообще-то Рэнсом, скорее всего, провел небольшое исследование, прежде чем они приехали сюда – вероятно, с помощью Вика, – ведь он со знанием дела рассказывает бабушке о новом крыле и нескольких известных экспонатах музея, убедительно представляя их как произведения искусства для настоящих фанатов.

Вик и Мэлис кивают, когда это уместно, а я в основном молчу, удивляясь тому, как странно стоять здесь, между моей бабушкой и братьями Ворониными. Двумя кардинально разными сторонами моей жизни.

– Что ж, надеюсь, вы все приятно проведете вечер, – говорит Оливия Рэнсому через пару минут. – А еще надеюсь, что вы не будете сильно возражать, если я ненадолго украду Уиллоу.

– О, конечно, нет, – кивает Рэнсом, все еще улыбаясь. – Хорошего вечера, миссис Стэнтон.

Оливия кладет руку мне на поясницу и уводит подальше от парней. Я почти ожидаю, что она что-нибудь скажет о них или задаст мне еще вопросы, как только мы окажемся далеко от ребят, но она этого не делает.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит она вместо этого, и теперь, когда мы остались вдвоем, ее улыбка становится чуть теплее. – Я знала, что это платье идеально тебе подойдет.

– Спасибо. – Я нервно провожу рукой по мягкой ткани. – Я все еще чувствую себя немного странно, находясь здесь, но быть частью этого мира приятно.

– Комфорт приходит со временем. И связи. Кстати, позволь мне представить тебя гостям.

Я киваю, и бабушка подводит меня к группе людей, стоящих у большой статуи женщины в прозрачном платье. Большинство из них ровесники Оливии или чуть моложе, и все они, похоже, рады ее видеть.

– Оливия! – восклицает один из пожилых мужчин, широко улыбаясь. – Я увидел твое имя в списке приглашенных на сегодняшний вечер и был просто в восторге.

– О да, еще в каком, – подтверждает женщина рядом с ним. – Он ни о чем другом и говорить не мог.

– Разве можно меня винить? Имя Оливии Стэнтон в списке означает, что на вечеринку однозначно стоит пойти.

Оливия вежливо смеется.

– Твой энтузиазм, как всегда, лестен, Брэдли, – говорит она. – Я хотела бы представить мою внучку, Уиллоу Хейз. Уиллоу, это Брэдли Деррингтон, Хизер Йоханссон и Уильям Флек.

– Приятно познакомиться со всеми вами, – говорю я, улыбаясь и пытаясь подражать непринужденности Оливии в общении с людьми.

К счастью, мы ненадолго задерживаемся в этой компании, и она уводит меня знакомиться с другими людьми.

Удивительно, скольких гостей Оливия знает. Похоже, именно это она имела в виду, говоря о связях. Или, может, в городе есть какой-то тайный клуб, в котором состоят все богачи, и поэтому все друг друга знают.

Я испытываю некоторое облегчение, когда она наконец знакомит меня с молодыми людьми, которые ближе по возрасту ко мне, чем к ней. Некоторые девушки вызывают во мне те же чувства, что и Эйприл с ее шайкой сучек, но поскольку я с Оливией, они, похоже, думают, что я одна из них.

С ними парень, который оглядывает меня с ног до головы и даже не пытается это скрыть. Когда я меняю позу и разрез на моем платье приоткрывает ногу, его карие глаза устремляются прямо на нее, и мне не нравится ощущение, которое я испытываю. Он явно богат, одет в хороший костюм и носит часы, которые, вероятно, стоят столько же, сколько моя машина. У него классические черты лица, искусно уложенные каштановые волосы и точеная челюсть, и он держится так, будто привык получать то, что хочет.

– Трой Коупленд, – говорит он, протягивая мне руку для рукопожатия. Что ж, по крайней мере, ему удается смотреть мне в глаза, когда он это говорит.

Я не хочу пожимать ему руку. Я даже не хочу прикасаться к нему, но рядом стоит улыбающаяся Оливия, и у меня вроде как нет выбора. Поэтому я жму ему руку и собираюсь уже отстраниться, но он держит ее еще секунду или две, глядя прямо на меня.

– Приятно познакомиться, – говорю я, наконец убирая руку и едва сдерживаясь, чтобы не вытереть ее о платье.

– Взаимно. – Он подносит стакан с виски, который держит в правой руке, к губам и делает глоток, не отрывая от меня взгляда. – До меня доходили слухи о вас. Потрясающая история.

Я моргаю. Возможно, его комментарий не должен меня удивлять, учитывая, что Эйприл и ее друзья нашли статью о возвращении давно пропавшей наследницы Стэнтонов. Мое внезапное появление в жизни Оливии, безусловно, общеизвестно, но все равно меня удивляет, что кто-то упомянул об этом вслух. Я вообще не уверена, как на такое реагировать.

– Оу. – Я пожимаю плечами. – Эм, я не…

– Оливия? Неужто это ты?

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, кто-то поблизости окликает бабушку, и она берет меня за локоть, увлекая к другой группе. Я облегченно вздыхаю, изображая перед новыми людьми, с которыми мне предстоит познакомиться, дружелюбную улыбку.

Наверное, преимущество роли светской львицы в том, что можно в любой момент сменить вектор общения, не будучи вынужденным задерживаться в одной беседе.

Новая группа людей разного возраста: кто-то старше, кто-то моложе, и, опять же, все выглядят так, будто несказанно рады знакомству с внучкой Оливии Стэнтон.

– Я Джошуа, – говорит один из молодых парней, протягивая мне руку.

Я воспринимаю это действие с опаской, но, к моему облегчению, он просто пожимает руку, как обычно, и позволяет мне отстраниться. Парень кажется гораздо менее жутким, чем Трой, что заставляет меня немного расслабиться.

Кто-то еще зовет Оливию по имени, и на этот раз она отходит, чтобы поговорить с ними, оставляя меня наедине с группой.

– Наслаждаетесь вечером? – спрашивает Джошуа, обводя жестом комнату.

Он держится не так напыщенно, как тот парень, Трой, но очевидно, что Джошуа, скорее всего, так же богат. На нем дорогой наряд, и, судя по его поведению, ему крайне комфортно в подобной обстановке. У него слегка растрепанные светлые волосы с бледно-золотистыми прядями, и когда он говорит, то поднимает руку и убирает их с лица. Глаза у него светло-серые. Улыбка кажется естественной и непринужденной.

– Да, – отвечаю я, кивая в ответ. – Признаюсь, чувствую себя слегка ошеломленно. Я не привыкла встречаться со столькими людьми одновременно.

Джошуа улыбается.

– Подобные мероприятия, безусловно, могут потрясти. Но это шанс увидеть других и быть увиденным. Мои родители заставляли меня знакомиться с людьми и пожимать им руки с тех пор, как мне исполнилось пять.

– Что ж, теперь, наверное, стало легче, – замечаю я. – По крайней мере, у вас была большая практика.

– Это верно. Могу себе представить, что вы чувствуете. Мы все слышали о том, как давно потерянная внучка Оливии Стэнтон наконец нашлась. И теперь вы вынуждены с головой погрузиться в высшее общество. Это наверняка ошеломляет.

Я прислушиваюсь к его тону, пытаясь уловить хоть какой-то намек на то, что он издевается надо мной или собирается сказать, что мне здесь не место, но ничто не указывает на то, что он так думает. Джошуа, кажется, искренне интересуется мной.

– Так оно и есть, – признаю я. – Я так благодарна Оливии за все, что она для меня сделала, но большую часть времени у меня по-прежнему голова идет кругом от происходящего.

Джошуа улыбается. Один из его передних зубов слегка искривлен. В этом есть что-то почти милое. Все здесь выглядят идеально, их одежда и макияж безупречны, и я не удивлюсь, узнав, что многие из них перенесли какие-то пластические операции. Но пусть я и уверена, что Джошуа не беден, зуб он все же не подправил.

Это делает его как будто бы более человечным, и расслабляет меня еще больше.

– Со временем станет легче, – обещает он. – В большинстве случаев с этими людьми нужно действовать по сценарию. Просто говорите им то, что они хотят услышать, а после продолжайте заниматься своими делами.

– Вам легко говорить, – бормочу я, приподнимая бровь. – Вы были рождены в этом мире. Уже знаете, что они хотят услышать.

Он смеется, слегка наклоняя голову.

– Ладно, это справедливо. Я перестану делать вид, будто понимаю, через что вы проходите, и вместо этого начну пытаться узнать вас получше. Вы уже побывали в доме миссис Стэнтон?

Я киваю.

– Дом – это еще мягко сказано.

– О да. Я не был там с детства, но помню, как мне казалось, будто это настоящий замок. Мои родители очень завидуют ее успеху.

– А чем занимаются ваши родители?

– Финансами, – отвечает Джошуа. – Я тоже. В прошлом году получил степень магистра и только начал работать в семейном бизнесе. Вы учитесь?

– В университете Уэйна, – говорю я, не уверенная, как это прозвучит для такого человека, как он. Он наверняка учился в одном из лучших колледжей в стране или что-то в этом роде, и готовился пойти по стопам родителей.

– А-а. Я удивлен, что ваша бабушка не настояла на чем-то… другом, – говорит он.

– Вы хотели сказать «лучшем».

Он снова смущенно улыбается.

– Возможно. Совсем чуть-чуть.

Я пожимаю плечами.

– Она просто хотела, чтобы я была счастлива. И я правда счастлива там. В прошлом семестре мне пришлось взять… отпуск, и она помогла мне вернуться к учебе.

Джошуа с небрежной грацией засовывает руки в карманы.

– Что ж, я уверен, она рада, что вы теперь рядом.

– Думаю, так и есть. Я…

По спине бегут мурашки, и я замолкаю, оглядываясь через плечо.

Мэлис стоит в другом конце зала. Его взгляд прикован ко мне и Джошуа, и, клянусь, я чувствую его тяжесть даже отсюда. Мэлис похож на быка, готового протаранить пространство и разрушить все в комнате, и когда я отвожу от него взгляд, сердце колотится как сумасшедшее.

Снова поворачиваясь к Джошуа, я продолжаю с того места, на котором остановилась, решив не позволять Мэлису проникнуть мне под кожу. Но даже кивая и смеясь над шутками Джошуа, я интуитивно чувствую, что Мэлис наблюдает за нами.

Наблюдает за мной.

14. Мэлис

Я его на хрен прикончу.

Когда я вижу, как Уиллоу болтает с этим ублюдком с напыщенной рожей и раздражающим смехом, во мне, словно дикий зверь, бушует собственническое чувство.

Я мог бы расправиться с ним прямо сейчас. Это было бы так просто.

Он высокий, но выглядит так, что рухнул бы, как груда мокрого картона, если бы кто-нибудь его ударил. Эти богатенькие придурки, которым никогда в жизни ни за что не приходилось бороться, и дня бы не продержались, вырви их из привычной среды обитания. Мне ничего так не хочется, как подкрасться к нему сзади и свернуть на хрен его тонкую шейку.

Уиллоу смеется над его словами, и ярость во мне поднимается еще выше. Я сжимаю руки в кулаки, плечи напрягаются. Все во мне кричит: пойди туда и вырви Уиллоу у него из рук.

Верни ее туда, где ей самое место.

Я смотрю на нее, прищурившись. Она протягивает руку, заправляет прядь светлых волос за ухо, и мою руку слегка сводит судорогой, ногти впиваются в ладони. Я никогда не умел мирно выпускать пар, и теперь во мне растет потребность в насилии.

– Мэлис, – тихо бормочет Виктор, подходя ко мне. – Гэлвин здесь. Нам нужно идти.

Черт.

Я делаю глубокий вдох, и грудь так болит, что кажется, будто в легких осколки разбитого стекла. Но мой брат прав. Мы здесь, чтобы выполнить работу, и в нее не входит убийство придурка из высшего общества, который слишком близко подошел к тому, что принадлежит нам.

Хотя мне этого очень хотелось бы.

– Да, ладно, – рычу я хриплым голосом, когда Рэнсом подходит и встает рядом с Виком. – Давайте сделаем это.

Я неохотно отрываю взгляд от Уиллоу и возвращаю свое внимание к причине, по которой мы вообще здесь собрались, и сосредотачиваюсь на цели.

– Как договаривались, – говорит мне Виктор, слегка кивая. Он опускает руку в карман, где у него лежит устройство, которое мы принесли с собой.

Два дня назад я забрал его из точки, которую назначил Икс. Это небольшой «жучок», для прослушки и записи Ричарда Гэлвина, и мы должны установить его до того, как цель покинет галерею. Как только он уйдет, нам нужно будет проследить за ним и записать его, поскольку радиус действия жучка не так уж велик.

Мы много раз обсуждали этот план, каждый из нас исполнял ту роль, которая наиболее ему соответствовала. Мы с Рэнсомом будем отвлекать внимание, пока Вик займется деталями и установит устройство на Гэлвина.

Мы киваем друг другу и начинаем действовать, как единая команда. Впрочем, как всегда. Следить за исчезающим в толпе Виком нет нужды – мы знаем, что он выполнит свою часть работы.

Нам просто нужно сосредоточиться на своей.

Гэлвин – пожилой мужчина, высокий, одетый с иголочки. Он пробирается сквозь толпу, останавливаясь то тут, то там, чтобы поговорить с людьми. Мы с Рэнсомом следуем за ним, скользя мимо небольшой группки, восхищающейся долбаной вазой, пока не оказываемся перед Гэлвином.

Действовать нужно незаметно, он не должен подозревать, что его задерживают намеренно, поэтому мы плывем в потоке людей, пока не попадаем в небольшой узкий коридор-переход, ведущий в другое крыло. Мы вместе с частью толпы просачиваемся через него. Затем останавливаемся, чтобы убедиться, что Гэлвин не обгоняет нас.

– Ты пробовал шампанское? – спрашивает Рэнсом, поворачиваясь ко мне. – Я вообще-то думал, что на подобных мероприятиях подают что-то покруче, но, видимо, нет.

Я борюсь с желанием закатить глаза, ведь мой брат ни за что на свете не узнал бы хорошего шампанского, даже если бы оно ему на рожу накапало. Но вместо этого я играю свою роль, кивая в такт.

– Алкоголь ни при чем. Тут в искусстве дело, – невозмутимо отвечаю я, кивая на одну из картин на стене рядом с нами. – Только не говори, что возможность воочию увидеть эту коллекцию не стоит того, чтобы закинуться плохим шампанским.

Глаза Рэнсома весело блестят, но выражение его лица остается серьезным.

– Возможно. – Он вздыхает и морщится. – Наверное, то же самое можно сказать и о еде. Типа, знаешь, беда не приходит одна и все такое.

– Если ты хотел пожрать, надо было остановиться где-нибудь до того, как приехали сюда, – говорю я, позволяя раздражению проникнуть в мой голос. – Мы здесь не для того, чтобы рот набивать.

Гэлвин, стоящий позади нас, что-то бормочет себе под нос, но никто из нас не обращает на него внимания. Мы позволяем нашему фальшивому спору и дальше разгораться, наши голоса становятся немного настойчивее, хотя мы сохраняем громкость на нормальном уровне – нам нужно убедить Гэлвина, что не стоит нас перебивать, но привлекать внимание всех присутствующих в галерее тоже нельзя. Мы просто должны отвлечь его, пока Виктор не подаст нам сигнал о том, что он установил жучок.

К счастью, долго ждать не приходится.

Как раз в тот момент, когда раздражение Гэлвина из-за того, что мы его задерживаем, кажется, достигает точки кипения, мы слышим, как Вик тихо бормочет «извините», проходя мимо него, а затем исчезает в толпе.

Вот он, сигнал, и через секунду мы с Рэнсомом ретируемся, предоставляя Гэлвину возможность перейти в другое крыло. Я бросаю на него взгляд краем глаза, желая убедиться, что он не заметил ничего странного, но он уже вовсю любуется другим произведением искусства, понятия не имея, что его прослушивают.

Мы с Рэнсомом быстро обходим зал, затем встречаемся с Виком, который едва заметно кивает нам.

– Готово, – бормочет он. – Теперь нам просто нужно подождать, пока Гэлвин не покинет галерею, чтобы мы могли сесть ему на хвост.

Я киваю, поскольку таков был план с самого начала.

Теперь, когда первый этап работы завершен, мое внимание незамедлительно возвращается к Уиллоу. Я оглядываюсь на то место, где она раньше стояла, но ее там нет. Не вижу я и того парня, с которым она болтала. Меня снова захлестывает волна собственнической ярости, и я сощуриваюсь.

Если застану их вдвоем где-нибудь…

Этот ублюдок точно станет покойником.

– Следите за Гэлвином, – бормочу я Рэнсому и Вику. – Дайте мне знать, если он решит отчалить.

Прежде чем они успевают что-либо сказать, я ухожу в поисках Уиллоу.

Под моей кожей струится нужда. Жгучая. Настойчивая. Первобытная и собственническая. И я не смогу удовлетворить ее, пока не увижу свою девочку.

Я прохожу по залу, оглядывая толпу в поисках ее мягких светлых волос или оттенка ее нефритово-зеленого платья – платья, которое так охрененно облегает ее хрупкое тельце, что мне хочется убить каждого членососа в этой галерее только за то, что он увидел ее в нем.

Пока я не вижу ее, в моей голове начинают крутиться мысли о том, что я сделаю с тем долбанатом, с которым она болтала, если застукаю его где-нибудь наедине с ней.

Но тут мое внимание кое-что привлекает. Я поднимаю голову и вижу второй этаж нового крыла. Небольшая дорожка ведет в массивную зону, огражденную толстыми мраморными перилами. Оттуда люди могут посмотреть вниз и увидеть всех, кто находится на первом этаже, и наоборот.

Я почти сразу замечаю там Уиллоу – она забилась в маленький уголок у мраморных перил и смотрит вниз, на толпу. И она одна.

Хорошо.

То, что она больше не разговаривает с тем ублюдком, немного ослабляет давящую тяжесть у меня в груди, и я быстро поднимаюсь по лестнице.

Я придерживаюсь ковровой дорожки, которая устилает путь наверх и приглушает мои шаги, но, когда подхожу к Уиллоу сзади, то понимаю, что она давно заметила меня. Ее поза слегка меняется, плечи расслабляются. Она чувствует меня. Чувствует так же, как и моих братьев. Как мы чувствуем ее. Пусть она и хочет притворяться, будто между нами все кончено.

Я подхожу ближе и встаю за ней, моя грудь почти касается ее обнаженной спины. Когда она не отодвигается, я наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

– Кто был тот парень, с которым ты разговаривала?

Мне совсем не хотелось, чтобы это прозвучало как обвинение, но, увы. В моем голосе слышатся жесткие нотки, под кожей все еще бурлит ярость.

– Не твое дело, – шепчет Уиллоу в ответ, глядя вперед.

– Ложь. – Ее запах проникает в мои ноздри, действуя на меня как гребаный наркотик. Затем я тихо добавляю: – Все, что касается тебя, мое дело. Оно стало таковым, когда ты стала умолять меня трахнуть тебя. Когда ты позволила мне оставить на тебе метку.

Уиллоу напрягается еще больше, и я почти чувствую, как она с трудом сглатывает. Она не поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и ее пальцы сжимаются на толстых мраморных перилах, словно ей нужно за что-то ухватиться.

– Подумываю удалить эту татуировку, – бормочет она.

Ее слова бесят. Грудь болит так, словно кто-то дыру в ребрах проделал. Я помню, как испытал дикую гордость после того, как набил ей эту татуировку над левой грудью. Мысль о том, что она хочет ее удалить, вызывает у меня желание прижать ее к полу и снова оставить на ней метку, но в этот раз такую, от которой она никогда не сможет избавиться.

Я хочу заклеймить не только ее тело.

Но и душу.

Я подхожу еще ближе, так что мы почти соприкасаемся. Чувствую жар ее тела в том месте, где платье полумесяцем ниспадает по спине, обнажая кожу, и мне хочется, чтобы между нами осталось как можно меньше слоев одежды. Я хочу заявить на нее права прямо здесь и, черт возьми, сейчас.

– Лгунья, – шиплю я, касаясь губами ее уха. – И даже если ты удалишь эту татуировку, то у тебя все равно не получится так легко стереть ту отметину, что мы на тебе оставили. Мы у тебя под кожей… точно так же, как ты под нашей.

Уиллоу делает глубокий вдох, от чего только сильнее прижимается спиной к моей груди.

– Ах, точно, – говорит она, и это звучит натянуто и горько. – Ты ведь хочешь, чтобы я была твоей хорошей маленькой шлюшкой.

Эти слова звучат почти как ругательство, но моему члену плевать. Он пульсирует у меня в брюках, и пусть я знаю, что сегодня должен играть роль вежливого джентльмена, все равно чувствую себя животным, жаждущим сделать ее своей.

Я привлекаю ее к себе, опуская одну ладонь ей на живот. Она прижимается ко мне, и от этого член твердеет еще больше. К счастью, мраморные перила перед нами достаточно толстые и богато украшенные, так что любой, кто случайно посмотрит вверх, не сможет увидеть мою руку.

Отлично. Потому что я не планирую останавливаться.

– Да, очень даже хочу, – хрипло бормочу я. – Я никогда не видел ничего более потрясного, чем ты, истекающая нашей с Рэнсомом спермой. А как ты потом заглотила член Вика, м-м-м… Ты даже не представляешь, как потрясающе выглядела.

Уиллоу дрожит, но не делает ни малейшего движения, чтобы вырваться из моих объятий.

– Заткнись, – шепчет она задыхающимся голосом.

– Почему? – Я царапаю зубами ее ухо, заставляя ее вздрогнуть в моих руках. – Я думал, ты сказала, что хочешь, чтобы я сказал тебе правду. И в том, что я только что сказал, солнышко, нет ни капли лжи.

Мой член уже твердый как сталь, и я быстро теряю контроль над собой – не то чтобы он у меня вообще был. Держа одну руку на животе Уиллоу, я провожу другой по верхней части ее бедра через разрез платья, а затем скольжу ладонью между ее ног.

Пульс Уиллоу учащается. Я чувствую биение ее сердечка, оно колотится сильнее в том месте, где я ее касаюсь. Клянусь, в ее киске оно тоже трепыхается, будто рыбка на суше. Клитор пульсирует под моими пальцами. Я провожу пальцем по трусикам сквозь разрез платья и чувствую влажную ткань. Из моей груди рвется стон.

Черт. Она уже вся намокла.

– Так я и думал, – бормочу я, теребя края ее трусиков, прежде чем просунуть под них пальцы. – Похоже, ты не против, если я сейчас назову тебя шлюшкой.

– Я сказала, заткнись, – огрызается она в ответ, но, судя по тому, как ее бедра прижимаются к моей руке, ей это нужно так же сильно, как и мне.

– Ты правда хочешь, чтобы я это сделал? – Я нажимаю, замедляя движения руки, но пока не отстраняясь. – Хочешь, чтобы я остановился?

Она не отвечает. Единственный звук между нами – это ее прерывистое дыхание.

– Последний шанс, – предупреждаю я ее напряженным голосом. – Вели мне остановиться, и это закончится сейчас же. Но я не думаю, что ты это сделаешь, солнышко. Потому что, нравится тебе это или нет, я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. И ты от этого, мать твою, тащишься.

– Нет, я…

Не дожидаясь, пока она закончит говорить, я начинаю убирать руку, разоблачая ее блеф. Уиллоу всхлипывает, хватая меня за предплечье своей маленькой ручкой, чтобы остановить. Ее хватка крепка, ногти впиваются в мою кожу, но я наслаждаюсь этой болью.

– Используй слова, – говорю я ей снова. – Чего ты хочешь?

– Я… – Ее пальцы сжимаются, и голос становится едва слышен, когда она произносит: – Не останавливайся.

Зверь внутри меня издает рык, и в тот же миг моя рука снова оказывается у нее между ног, а пальцы направляются прямо к ее клитору.

– Мы сделали то, что должны были, чтобы уберечь тебя от Икса, – говорю я ей, проводя кончиками пальцев по маленькому комочку нервов. – Но это не значит, что нам это, черт подери, не понравилось. И тот факт, что ты тоже от этого кайфанула, не означает, что с тобой что-то не так. Нет ничего плохого в том, чтобы любить грязный секс. Грубый секс.

Каждое слово сопровождается дразнящим нажатием на ее клитор, и Уиллоу прижимается ко мне, будто пытается удержать себя от потери контроля.

Что ж, нас таких двое.

Я вижу, как она оглядывает толпу, пытаясь убедиться, что за нами никто не наблюдает, но даже если бы это было так, я бы вряд ли смог остановиться. Не сейчас, когда у меня наконец-то появился шанс принять наркотик, к которому я так пристрастился.

Уиллоу.

Я обхватываю рукой ее лобок, поглаживая внутренней стороной ладони клитор и проводя средним пальцем по теплым складочкам прямо через трусики. Мягкая ткань постепенно намокает все больше и больше, и запах ее возбуждения наполняет мои чувства, сводя меня с ума.

Член настойчиво пульсирует, и я ничего так не хочу, как задрать ей платье и войти в нее, трахнуть прямо у этих перил, и плевать, если это кто-то увидит.

Но я так не поступаю.

Вместо этого я продолжаю медленно возбуждать ее, решив растянуть удовольствие как можно дольше.

– Кто-нибудь тебя увидит, – бормочет Уиллоу. Слова отрывистые и бессвязные. Она делает глубокий вдох.

– Не увидит, – возражаю я, еще крепче прижимая к ней руку. – Нет, если ты будешь вести себя тихо. Ты же сможешь сделать это для меня, солнышко? Буду честен, я надеюсь, что не сможешь.

Я скорее чувствую, чем слышу сдавленный стон, который она издает в ответ, и мое дыхание становится прерывистым. Я снова просовываю пальцы под ее трусики, сдвигая их в сторону, чтобы коснуться ее обнаженной плоти. Уиллоу почти оседает от облегчения, и костяшки ее пальцев, которыми она хватается за перила, белеют.

Я позволяю одному пальцу скользнуть по ее насквозь мокрой щелке и слегка касаюсь клитора, просто чтобы подразнить.

– Помнишь, как я пришел к тебе на занятия? – спрашиваю я все тем же тихим голосом. Все так же прижимаясь губами к ее уху. – Помнишь, как я вот так же погружал в тебя свои пальцы? – Я засовываю один палец в ее влагалище, слегка проталкиваясь внутрь. – Ты так сильно кончила, прямо там, на заднем ряду…

– Я… – Она замирает, не успевая вымолвить и слова, и тогда я полностью погружаю в нее палец.

– Я знаю, риск быть пойманной тебя заводит. Тебе нравится мысль о том, что кто-то может нас увидеть? – шепчу я. – Что все узнают, какая ты порочная? Что они могут поднять глаза и увидеть, как ты сейчас трешься о мою руку, словно жадная маленькая шлюшка?

Уиллоу не отвечает, но я чувствую, как она дрожит. Ее бедра выгибаются от моего прикосновения, поэтому я на секунду вытаскиваю из нее пальцы и щипаю ее за клитор. Она ахает, но не отстраняется, как будто легкая боль – как раз то, что ей нужно.

– Я мог бы заставить тебя кричать, если бы захотел, – обещаю я ей. – Мог бы оттрахать тебя прямо здесь и заставить кончить так сильно, что все эти гребаные богачи услышали бы твои вопли.

– Мэлис, – хнычет она, прижимаясь ко мне, и одного звука моего имени из ее уст достаточно, чтобы свести меня с ума.

Член такой твердый, что это почти причиняет боль, но я забиваю на него, сосредоточившись на Уиллоу. Ласкаю ее клитор двумя пальцами, прижимая их прямо к маленькому бутону и медленно поглаживая его круговыми движениями.

– Ну же, – говорю я ей. – Я знаю, ты хочешь кончить. Ты так чертовски близко, я чувствую это. Не сопротивляйся.

Она подавляет стон, но ее бедра подаются вперед, и я понимаю, что она на грани. Было бы так легко дать ей кончить. Но я сдерживаюсь, снова замедляя темп. Притягивая ее крепче к себе, я подаюсь бедрами вперед, чтобы она почувствовала мой жесткий стояк.

– Скажи мне, – шепчу я. – Скажи, что ты моя хорошая маленькая шлюшка. Скажи, что хочешь кончить ради меня.

Уиллоу хнычет и качает головой, а я недовольно хмыкаю.

– Значит, ты не так уж сильно этого желаешь. Хочешь, чтобы я оставил тебя в таком состоянии? Взвинченную, заведенную, всем напоказ? Им будет достаточно одного взгляда на тебя, чтобы все понять.

Я начинаю ласкать ее быстрее, позволяя приблизиться к вершине, а затем снова замедляюсь. Уиллоу издает звук разочарования, и я мрачно усмехаюсь.

– Скажи. Скажи эти слова, и я позволю тебе кончить.

– Я… Мэлис, пожалуйста.

– Нет уж. Ты знаешь, что я хочу услышать.

Я снова щиплю ее за клитор и чувствую, как она сдается. Потребность кончить перевешивает все страхи и предубеждения, сдерживающие ее. Она немного расслабляется, ее тело все еще напряжено, балансирует на острие ножа наслаждения и желания.

– Я… Я твоя шлюшка, – наконец шепчет она, и голос ее звучит отчаянно и чертовски красиво. – Я твоя шлюшка, и хочу кончить для тебя.

Одобрение пронизывает меня так же, как ранее чувство собственничества.

– Хорошая девочка, – шепчу я, а затем погружаю в нее пальцы, трахая ее ими жестко и быстро.

Я чувствую, какой влажной она становится с каждым толчком, пальцы врезаются в ее тело, возбуждая ее все сильнее и сильнее, пока ее внутренние стенки не сжимаются.

Уиллоу извивается подо мной, закусывая губу и тем самым пытаясь сдержать приглушенные звуки экстаза. Я держу одну руку у нее на животе, помогая ей стоять прямо и сохранять самообладание, пока она содрогается от удовольствия.

Когда она, наконец, перестает дрожать, я вытаскиваю руку из-под ее платья, давая ей секунду собраться с силами, прежде чем отстраниться. Член пульсирует от разочарования, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы сохранить между нами дистанцию.

Уиллоу поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и как только наши взгляды встречаются, я подношу руку ко рту и облизываю пальцы. На вкус она сладкая, как всегда, а если прибавить к этому аромат ее возбуждения, получится прямой путь к моему безумию.

И если раньше я думал, что в этом платье она прекрасна, то теперь Уиллоу похожа на видение – щечки порозовели, зрачки расширились.

Я прерывисто вдыхаю через нос, и долгое мгновение никто из нас не двигается с места.

– Я еще никого так не хотел, как тебя, – говорю я ей на русском.

Знаю, она не понимает слов, и, может, это даже к лучшему.

Не уверен, готов ли я к тому, чтобы она узнала, насколько глубоки мои чувства к ней.

15. Уиллоу

Мэлис не отрывает от меня глаз. Те слова на русском, что он произнес, по-прежнему висят в воздухе. Мое тело гудит, по венам течет смесь адреналина и возбуждения, а эмоции настолько обострены, что я чувствую себя так, будто просто не смогу все это выдержать.

– Мы сделали то, ради чего сюда пришли, – говорит он, и голос его все еще немного ниже обычного, хриплый и невнятный. – Скоро свалим.

Я киваю, не решаясь заговорить. И когда поворачиваюсь лицом к перилам, пытаясь успокоить бешеный пульс, ноги начинают дрожать.

Мэлис больше ничего не говорит, но я чувствую, как он уходит, тихо ступая по ковру, так же, как и чувствовала его приход. Я провожу рукой по волосам, пытаясь пригладить растрепавшиеся пряди, и смотрю на толпу внизу, на всех гостей, разговаривающих о чем-то, смеющихся над шутками друг друга, и в целом занимающихся своими делами. Никто из них даже не заметил, что здесь случилось, и почему-то от этого я чувствую себя грязной, неправильной.

Я должна была быть там, внизу, общаться и учиться тому, как стать частью этого нового мира.

А не здесь, наверху, получать…

Щеки вспыхивают при воспоминании о том, как толстые пальцы Мэлиса входили и выходили из меня, как его ладонь ласкала мой клитор там, где нужно. Несмотря на стыд, какой-то темной, чувственной части меня это нравилось. Он был прав. Это заставило меня почувствовать себя свободной и необузданной, так же как той ночью со всеми тремя братьями.

Но все это уже чересчур.

Эти парни слишком сильно на меня влияют, выводят из равновесия. Я ведь сказала себе, что с ними покончено, что лучше разорвать все связи, и все же вот она я.

Как только я убеждаюсь, что Мэлис не вернется, то отталкиваюсь от перил и начинаю спускаться по лестнице. Ноги все еще дрожат. Добравшись до нижней ступеньки, я едва не врезаюсь в Джошуа, поднимающегося наверх. Он оглядывает меня, и я могу только догадываться, что он видит. Мое лицо еще пылает? Я выгляжу такой же возбужденной и грязной, какой себя чувствую?

Черт, может, он и запах секса чувствует?

– О, привет, Уиллоу. Я все думал, куда ты запропастилась. – Он улыбается мне, затем его брови сходятся на переносице. – Ты в порядке? Выглядишь немного…

– Да, – быстро отвечаю я, прерывая его до того, как он успевает закончить. – Да, я в порядке. Просто немного перегрелась. Пойду поищу, где бы присесть.

Прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще, я отхожу от него, вслепую проталкиваясь сквозь толпу людей. Внезапно их становится слишком много. Слишком много голосов усиливают шум в голове, слишком много резкого, фальшивого смеха, слишком много всего происходит.

Я просто хочу побыть одна. Мне нужно немного тишины и несколько минут, чтобы проветрить голову и собраться с мыслями.

Каждая маленькая комнатка, которую я нахожу, заполнена людьми. Эмоции продолжают нарастать, грудь сжимает что-то похожее на панику. Я нахожусь почти на грани слез, когда, наконец, нахожу уборную. Она рассчитана на одного человека, и я вздыхаю с облегчением, когда дверь за мной закрывается, заглушая шум.

Ванная комната небольшая, но уютная, туалет отделен от остальной части комнаты кабинкой. У стены стоит небольшая скамья с подушками и маленький столик рядом с ней.

Я с благодарностью опускаюсь на скамью, резко выдыхая. Провожу руками по своему платью и пытаюсь сосредоточиться на глубоких, ровных вдохах.

– Ты в порядке, – шепчу я себе. – Ты в порядке. Все в порядке.

Но мой клитор все еще пульсирует, а сердце бешено колотится.

Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, кроме того, насколько разбитой и растерянной я себя чувствую, но каждый раз, когда делаю вдох, мне кажется, будто я все еще чувствую Мэлиса. Будто он по-прежнему прижимается ко мне, шепчет что-то мне на ухо, доводя меня до исступления и такого отчаяния, что мне приходится умолять.

Звук открывающейся двери вызывает во мне панику, и я резко открываю глаза. Я ожидаю, что это какой-то гость галереи, раздраженный тем, что кто-то плачет в туалете, когда ему всего лишь хотелось пописать, но это вовсе не незнакомец.

Это Рэнсом.

Даже не знаю, лучше ли это или хуже того, что я ожидала.

Я внимательно наблюдаю, как он заходит, закрывая за собой дверь. Рэнсом подходит ко мне и садится рядом на скамью, достаточно близко, чтобы я могла чувствовать тепло его тела.

Я украдкой провожу пальцами по щекам, пытаясь смахнуть несколько слезинок, которые скатились ранее.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает Рэнсом, искоса поглядывая на меня.

– Да.

Ответ буквально слетает с моих губ, и я надеюсь, что его будет достаточно, чтобы он оставил меня в покое.

Но мне уже пора бы поумнеть.

Сине-зеленые глаза Рэнсома не отрываются от моего лица, и он склоняет голову набок, словно пытается прочитать меня.

– Я видел Мэлиса с тобой, – говорит он. – На втором этаже. Он?..

Рэнсом замолкает, и я напрягаюсь еще больше, понимая, к чему он клонит. Он знает, что произошло там, наверху, между мной и Мэлисом, а это значит, что он, скорее всего, видел. И если видел он, то мог увидеть и любой другой. Все могли увидеть.

Они все могут знать, что случилось, и что я говорила Мэлису, и что он делал со мной, и…

Дыхание снова становится прерывистым, и я начинаю нервничать. Сердце колотится так сильно, что я слышу, как кровь несется по телу на всех парах.

– Неужели ты… ты видел? – удается выдавить мне. – Неужели все видели?

Рэнсом быстро качает головой.

– Все в порядке, красавица. Никто не видел. Никто из гостей не смотрел на тебя. Что на самом деле делает их всех гребаными идиотами, раз они не хотят наблюдать за тобой каждую секунду, пока ты здесь. – Он одаривает меня той кривой ухмылкой, от которой у меня всегда сердце переворачивалось в груди. – Но, думаю, это больше по душе моим братьям и мне, м-м?

Я с трудом сглатываю, пытаясь утешиться его уверенностью, что наши с Мэлисом «игры» остались незамеченными. Последнее, что мне нужно, это чтобы гости галереи, а в частности, моя бабушка, знали, что произошло.

– Ты уверен? – давлю я на него. – Никто не видел?

– Никто, – обещает он. – И даже если бы они посмотрели в вашу сторону, то наверняка не поняли бы, что происходит. Все выглядело так, будто вы с Мэлисом просто разговаривали там, наверху. Может, стояли немного близко, но это все.

– Тогда как ты узнал? – возражаю я.

Он пожимает плечами.

– Просто я знаю тебя. Знаю, как ты выглядишь, когда вот-вот кончишь, даже если ты пытаешься это скрыть.

Рэнсом произносит эту фразу как ни в чем не бывало, и это заставляет меня чувствовать себя обнаженной перед ним, ведь я знаю, что он прав. Я закрываю лицо руками и чувствую жар, исходящий от моих пылающих щек.

Проклятье. Как же легко им удается смутить меня. Это так чертовски неловко.

– Я не должна была позволять этому случиться, – выпаливаю я, качая головой. – У меня наконец появился шанс начать все с чистого листа, и я должна им воспользоваться. Теперь у меня есть семья. Я могла бы стать частью целого нового мира. Такой жизни я хочу, и мне нельзя больше позволять чему-либо встать у меня на пути.

Из-за этого я себя и корила с тех пор, как Мэлис вломился в мою квартиру. С помощью Оливии я могу стать кем-то. Я могу что-то сделать со своей жизнью и оставить все плохое позади.

Но я продолжаю уступать этим парням. Уступать той части себя, что не может держаться от них подальше, той части, что жаждет их темноты.

И это сводит с ума.

Рэнсом ничего не говорит. Он просто кладет руку мне на колено, и это простое прикосновение словно открывает врата всего того, что копилось в моей голове и сердце с тех пор, как я встретила Оливию. Может, даже дольше.

– Я всегда так усердно работала, – шепчу я, потирая лицо руками и смаргивая слезы. – Так тяжело, лишь бы убедиться, что не стану похожей на свою приемную мать. Я так сильно хотела пойти в колледж, поскольку чувствовала, что мне нужно образование, чтобы стать кем-то. Не хотела закончить тем, что пришлось бы выпрашивать деньги на наркоту или член сосать, лишь бы концы с концами свести. Я видела, насколько ужасной была подобная жизнь, и возненавидела в ней все. Моей единственной мыслью было стать лучше. Делать больше. Я была готова пойти на все. Посещала столько занятий, сколько могла осилить, работала огромное количество часов, чтобы оплатить обучение. В общем, делала все.

Я глубоко вдыхаю, и Рэнсом проводит большим пальцем по моему колену, безмолвно успокаивая меня.

– И тут мне выпал беспрецедентный шанс, – продолжаю я тихим голосом. – Шанс оставить мою прежнюю жизнь позади, получить все, ради чего я так упорно трудилась. Оливия могла бы открыть для меня столько дверей, и она хочет этого! Она хочет помочь мне избавиться от прошлого и облегчить мне жизнь. И… и я как будто нарочно пытаюсь все испортить! Что, черт возьми, со мной не так?

Последние слова звучат громче, чем хотелось, и мой голос эхом отражается от кафеля маленькой уборной.

Мое лицо снова заливает краска, и я хочу отвернуться от Рэнсома, смущенная тем, что выплеснула все это наружу. Но он просто нежно сжимает мое колено.

– Ангел, посмотри на меня.

Я качаю головой, уставившись в кафельный пол.

Рука на моем колене не двигается, но двумя пальцами другой руки он обхватывает мой подбородок и поднимает мою голову так, что наши взгляды встречаются. На его лице серьезное, почти сердитое выражение, так отличающееся от его обычной томной улыбки.

– Послушай меня. Все с тобой нормально, – решительно говорит он. – Ты не обязана верить другим нашим словам, но поверь этим. Если ты хочешь быть частью этой жизни, частью этого мира, то им охренеть как повезет с тобой, – Рэнсом на секунду замолкает, качая головой, словно раздумывает, стоит ли говорить больше. Наконец, он продолжает: – Но не позволяй никому пытаться изменить тебя. Никто не должен внушать тебе, будто ты недостаточно хороша. Ведь ты чертовски хороша. Ты одна из самых сильных личностей, которых я когда-либо встречал. И самая милая, уж точно. Ты сохранила в себе доброту, когда мир поступил с тобой жестоко. Ты уже совершенна.

Я моргаю, глядя на него, и от удивления у меня слегка отвисает челюсть. Сердце по-прежнему грозится пробить грудную клетку, но теперь уже по другой причине. Эмоции снова переполняют меня, но на этот раз они не кажутся такими ошеломляющими.

– Я почти уверена, что никто из тех людей так не думает, – говорю я, издавая тихий смешок и бросая взгляд на дверь.

Рэнсом приподнимает бровь с пирсингом.

– Ну, я могу назвать двух человек, которые определенно так думают, – говорит он мне. – А что до остальных? Да пошли они на хрен. Как я уже сказал, они идиоты, если не понимают, чего ты стоишь, и что дело вообще не в деньгах. Дело в тебе самой.

Его слова оседают в душе, и когда я смотрю в его глаза цвета ясного океана, то понимаю, что он не шутит.

Он и правда так обо мне думает.

Все, что было между нами до того, как они сняли то видео, все, что я чувствовала, и все, что, как мне казалось, начинают чувствовать они… может, это и не было ложью? Не было фальшивкой.

– Спасибо, – шепчу я. Это не совсем подходящие слова, они недостаточно объемны, чтобы выразить все, что я хочу сказать, но пока что придется обойтись ими.

Рэнсом улыбается и отпускает мой подбородок, заправляя прядь волос мне за ухо. А после обхватывает мою щеку ладонью. Она такая теплая, а еще я чувствую легкую шероховатость его мозолей.

Наверное, это плохая идея, особенно с учетом того, что он застал меня здесь в панике из-за того, что я решила поддаться Мэлису, но я слегка приподнимаю голову и опускаю взгляд на его губы.

Прошло так много времени с тех пор, как он целовал меня. Я скучала по этому ощущению, – он будто бы поглощал меня, будто я дороже воздуха, которым он дышит.

Тихий голосок в голове, предупреждающий меня не делать этого, становится все тише и тише, и когда я наклоняюсь, Рэнсом встречает меня на полпути. Его губы теплые и мягкие, какими они были, пока все не пошло прахом. Сначала он целует меня нежно, словно подталкивает к действию или, может, заново изучает ощущения, которые это вызывает, ведь прошло уже несколько недель.

Но поцелуй недолго остается нежным.

Я не знаю, кто из нас придвигается ближе первым, но поцелуй быстро углубляется, становится более настойчивым и жарким, жажда в нас обоих вырывается наружу.

Я стону Рэнсому в рот, и он стонет в ответ, скользя языком по моим губам. В ту секунду, когда я их разжимаю, он проникает в мой рот, словно пытается заново запомнить мой вкус.

У меня кружится голова, но в то же время это странное ощущение… утешает.

На мгновение единственное, что имеет значение, – это ощущение его мускулистого тела рядом с моим. Он притягивает меня ближе к себе на скамье. Я теряюсь в тепле, исходящем от каждого участка тела, которым мы соприкасаемся, и во вкусе шампанского на его губах. В том, как глубоко он целует меня, а затем немного отстраняется, чтобы дать мне каплю пространства для дыхания, прежде чем снова погрузиться в процесс.

Я не думаю ни о вечеринке снаружи, ни о том, что совсем не вписываюсь в эту вселенную, ни даже о Мэлисе и его настойчивом способе показать, что он скучает по мне. В моей голове нет ничего, кроме приятного, будоражащего тепла, которое исходит от ощущения, что меня очень, очень хорошо целуют.

Вероятно, именно поэтому мне требуется минутка, чтобы осознать, что за дверью воцарился какой-то шум. Несколько громких голосов, доносящихся из главной комнаты, привлекают мое внимание, и мы с Рэнсомом наконец отрываемся друг от друга, тяжело дыша и глядя друг на друга.

Голоса становятся громче, в них отчетливо слышатся гнев и волнение, и меня переполняет беспокойство.

Черт. Для чего бы братья Воронины ни приехали сюда – неужели все пошло наперекосяк?

16. Уиллоу

Рэнсом озабоченно хмурится, а у меня внутри все переворачивается.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Он сказал, что никто не пострадает, но, возможно, что-то пошло не так. Может, добыв им приглашения на это мероприятие, я невольно подвергла всех присутствующих опасности.

– Что происходит? – спрашиваю я, бросая взгляд на дверь.

– Не знаю. – Рэнсом плавно поднимается со скамейки и берет меня за руку, помогая подняться. – Пошли. Нужно выяснить, в чем дело.

Я киваю, позволяя ему вывести меня из уборной обратно в главный зал, где по-прежнему толпятся гости. Рэнсом настойчиво проталкивается сквозь толпу, пока мы не видим источник переполоха. И как только я понимаю, что происходит, сердце совершает прыжок.

Дело не в задании братьев Ворониных.

Это моя мать.

Она стоит у входа в галерею, устраивает сцену. У меня такое чувство, будто желудок проваливается вниз.

Какого хрена?

Я смутно помню, как говорила ей, что пойду на это мероприятие, но сочла ее слишком невменяемой, чтобы она могла обратить на это внимание. И я уж точно не думала, что она решит припереться сюда.

Мисти «принарядилась», но, конечно, не так, как остальные гости этого вечера. Макияж у нее густой, ресницы слиплись, яркие тени для век и губная помада скрывают бледность ее лица. А одежда… едва ли можно назвать это одеждой. На ней короткая кожаная юбка, облегающая и блестящая, – думаю, если бы она наклонилась, то, скорее всего, показала бы всем собравшимся свою обнаженную промежность. Верх – это топ на бретельках, подчеркивающий ее сиськи и не оставляющий места для воображения.

Мисти выглядит как самая типичная версия проститутки: вульгарная, чересчур откровенная и пошлая. Она кричит на женщину с бейджиком с логотипом музея, размахивая перед ее лицом длинным накрашенным ногтем.

– Мэм, – снова говорит женщина вежливым, но твердым тоном. – Как я уже сказала, вас нет в списке. Это частное мероприятие. Новое крыло музея будет открыто для посетителей с понедельника. А до тех пор я вынуждена попросить вас уйти.

– Да пошла ты! – вскрикивает Мисти. Она слегка спотыкается в своих сапогах на каблуках, пронзая взглядом лицо женщины. – Ты не можешь меня не пустить! Я заслужила тут быть!

Она говорит невнятно, явно под кайфом. В мое сердце будто вонзают иглу.

Два охранника в форме проталкиваются сквозь толпу и останавливаются рядом с женщиной, которая стоит на пути Мисти. Крупные парни, скрещивают руки на груди, глядят на мою мать сверху вниз.

– Мэм, вам пора, – сообщает ей один из них.

Мисти сплевывает на землю перед собой.

– Не надо мне тут указывать, что делать. Никто не может мне указывать! – Она смотрит мимо охранников на людей, собравшихся вокруг и наблюдающих за происходящим. – Вы все – кучка самодовольных жополизов. Расхаживаете тут, ложки свои серебряные в жопы засунули. Вы ничем не лучше меня! Особенно ты, сучка ты безвкусная.

Последняя фраза адресована женщине с бейджиком, которая беспомощно смотрит на охранников.

Черт. С меня хватит.

Я отхожу от Рэнсома и спешу вперед, надеясь разрядить обстановку, пока не стало еще хуже. Как только Мисти замечает меня, она оживляется, и на ее лице расплывается торжествующая улыбка.

– Видали? – говорит она, тыча пальцем в мою сторону. – Это дочка моя. Я ее вырастила. Я заботилась о ней. Дала ей все, черт подери. Если она здесь, то и я тоже должна здесь быть.

Мое лицо тут же заливается краской. Теперь все пялятся на меня, и я могу только догадываться, о чем они думают. Они смотрят на нас обеих, как на мусор, как на каких-то фриков. Слезы застилают глаза, но сейчас у меня нет времени плакать. Сделаю это попозже, когда пойму размер ущерба, который мне нанесла мать.

– Прекрати, – говорю я, подходя к ней и хватая за руку. – Что ты здесь делаешь?

– Пришла пообщаться с богача-а-ами, – невнятно протягивает Мисти, слегка хихикая. – А еще выпить шампанского со своей малышкой. Ты разве не хочешь, чтобы я была тут с тобой?

Вместо ответа я тяну ее за руку, пытаясь заставить пойти со мной, но она вырывается из моей хватки, отказываясь сдвинуться с места.

– Мне очень жаль, что так получилось, – говорю я женщине из музея. – Она…

Женщина не отвечает, просто смотрит на меня, и у меня замирает сердце. До этого я была внучкой Оливии Стэнтон и гостьей, с которой люди стремились познакомиться. Теперь я просто дочь проститутки, которая не в себе и устраивает сцены.

– Если она не уйдет, мне придется вызвать полицию, – говорит женщина, и ее голос становится холодным.

Я киваю, затем переключаю свое внимание обратно на маму.

– Тебе нужно уйти, – говорю я ей, стараясь говорить тихо. – У тебя нет приглашения, поэтому они не могут тебя впустить. Просто уходи, хорошо? Не усугубляй ситуацию.

– О, не усугублять ситуацию? – Мисти хмурится, ее настроение меняется от радостного к раздраженному в мгновение ока, как это часто бывает, когда она в таком состоянии. – Ты думаешь, я только все усугубляю, да? Так вот почему ты не хочешь, чтобы я была здесь? Это ты велела им не пускать меня? Твою собственную мать?

Она пихает меня, пытаясь оттолкнуть охранников и пройти дальше внутрь, но они слишком сильные и быстро ее скручивают.

– Эй! Пустите!

Мисти сопротивляется, брыкается и извивается в их руках, пока они выводят ее на улицу и спускают по лестнице. Большинство гостей остается внутри, но несколько зевак следует за мной, когда я выхожу наружу. Женщина из музея вызывает полицию, а охранники удерживают мою мать в ожидании копов.

Вспыхивают синие и красные огоньки, и Мисти наконец перестает сопротивляться, немного успокаиваясь. Двое полицейских выходят вперед, желая поговорить с ней и охранниками.

Часть меня думает, что нужно остаться с ней и убедиться, что все будет хорошо, но другая не желает иметь с ней ничего общего, злясь и обижаясь на ее поведение. Я прислушиваюсь к этой части, возвращаясь в музей вместе с остальными гостями.

В большом зале, где проходит мероприятие, царит странная тишина, все разговаривают приглушенными голосами, собираясь в плотные группки, чтобы посплетничать. Рэнсом, Мэлис и Виктор стоят у двери, и я вижу, как Рэнсом делает движение, словно собирается подойти ко мне, но я качаю головой, натянуто улыбаясь ему.

Не знаю, смогла бы я не сломаться и не расплакаться, если бы он сейчас со мной заговорил, и я увидела бы сочувствие в его глазах.

Я осматриваю зал в поисках Оливии, но, прежде чем успеваю ее найти, кто-то откашливается в микрофон. Это привлекает внимание всех собравшихся. Симпатичная темнокожая женщина в вечернем платье улыбается с другого конца зала.

– Всем здравствуйте и добрый вечер, – говорит она с наигранной бодростью в голосе. – Извините, что прерываю, и большое спасибо всем вам за то, что пришли сегодня вечером. Музей современного искусства является столпом культурной жизни этого города на протяжении…

Я пропускаю большую часть ее речи, позволяя словам об истории музея звучать в моей голове где-то на втором плане. Ясно, что она пытается отвлечь людей от только что произошедшей сцены, замалчивает ее, чтобы вернуть вечер в прежнее русло.

– Мы особенно рады представить новое крыло и позволить вам всем взглянуть на него первыми. Благодаря пожертвованиям таких меценатов, как вы, и неустанной работе нашей команды, мы рады сообщить, что в Музее современного искусства теперь появится раздел, посвященный исключительно работам местных художников. Некоторые предметы станут постоянной частью коллекции, в то время как другие будут выставляться ежеквартально, чтобы мы смогли по-настоящему оценить таланты, которые может предложить Детройт.

Все аплодируют, и я хлопаю вместе с ними, по-прежнему пребывая в оцепенении. Новое крыло теперь доступно, и люди идут туда, обсуждают открытие и восхищаются работами местных художников.

О том, что произошло, вроде бы никто больше не говорит, но я знаю, что они не забыли.

Мероприятие длится еще около часа, однако я теряю счет времени. Все как в тумане, и порой я замечаю, что люди смотрят на меня. Они всегда отводят взгляд, когда я смотрю в ответ, но я знаю, о чем они, должно быть, думают.

Я самозванка. Мне здесь не место.

Трой смотрит на меня и ухмыляется, в выражении его лица столько презрения и издевки, что у меня скручивает желудок.

Остаток ночи я провожу на автопилоте, развивая навык, который приобрела, когда жила в доме Мисти и пыталась делать уроки в своей комнате, пока она «развлекала» клиентов в гостиной. Все, чего я желаю, – чтобы все это поскорее закончилось.

В итоге вечер подходит к концу, и люди начинают расходиться. Я отчаянно хочу выбраться отсюда, и, когда почти уже выскальзываю за дверь, кто-то подходит и трогает меня за плечо, и я подпрыгиваю от неожиданности.

Это Оливия. Она весь вечер предоставляла мне свободу, не водила по комнате знакомиться со своими друзьями, как делала это в начале, и я понятия не имею, потому ли это, что ей стыдно знакомить их со мной сейчас, или она знает, что я была не готова. В любом случае, при виде нее мне снова хочется плакать.

– Уже уходишь? – спрашивает она.

Я киваю.

– Мне так жаль, – говорю я ей. – Я не знала, что она сегодня заявится сюда. Я не… Я бы никогда не велела Мисти приходить. И поскольку все знают, что я твоя внучка, они будут думать, что ты причастна ко всему этому, и… мне просто очень жаль.

Слова вылетают быстро, словно из пулемета, и, как только я заканчиваю, тут же замолкаю. Сердце подскакивает к горлу. Я ожидаю, что Оливия рассердится или будет раздражена. После всей работы, которую она проделала, пытаясь помочь мне освоиться здесь, после знакомства со всеми этими людьми и после того, как она записала меня и братьев Ворониных в список приглашенных.

И вот как я отплатила за ее доброту? Как она может не разозлиться из-за этого?

Но вместо того, чтобы наброситься на меня с упреками или отчитать, она нежно сжимает мое плечо.

– Это не было самым ярким событием вечера, – признается она, слегка поморщившись. – Но, если ты переживаешь, скажу – это не твоя вина. Ты не в ответе за ошибки других, Уиллоу. У тебя не было права голоса в вопросе об удочерении, и, честно говоря, я очень впечатлена тем, какой ты выросла, учитывая женщину, которая тебя воспитала.

Я обхватываю себя руками, когда легкий ветерок ерошит мои волосы. Не знаю, что на это сказать. Я так привыкла к тому, что люди сравнивают меня с моей приемной матерью, предполагая, что я стану такой же, как она – или уже стала, – поэтому мне кажется странным, что бабушка видит меня такой, какая я есть, и относится ко мне как к личности.

Оливия заключает меня в объятия, крепко прижимая к себе. От нее приятно пахнет свежими цветами и духами, и я обнимаю ее, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

– Не позволяй этому событию расстроить тебя, – шепчет она. – Все в порядке. Все, кто встретился с тобой этим вечером, были очень даже впечатлены.

Мы отстраняемся, и я делаю глубокий вдох, пытаясь принять ее слова на веру.

– Люди не станут думать о твоей приемной семье, – обещает она. – Особенно, когда поймут, какая ты очаровательная. – Ее улыбка становится шире, а карие глаза слегка поблескивают. – Джошуа Пауэлл, например, очень увлекся тобой.

Я краснею. Джошуа показался мне милым, когда мы разговаривали ранее, но я не видела его с тех пор, как заявилась Мисти.

– Спасибо тебе… за все, – говорю я Оливии. – За то, что привела меня сюда.

– Конечно.

Краем глаза я замечаю какое-то движение и, оглянувшись, вижу, как братья Воронины спускаются по ступенькам, чтобы забрать свою машину у парковщика. Я смотрю им вслед, затем оборачиваюсь к Оливии.

– Надеюсь, твои друзья тоже хорошо провели время, – говорит она.

Она не делает акцента на слове «друзья», так что я до сих пор не знаю, как она относится к тому, что я их пригласила. Заметила ли она что-то между нами или считает, что они просто знакомые из моей прошлой жизни? Может, она думает, что, позволив им остаться в моей жизни, поможет мне преодолеть пропасть между тем, кем я была раньше, и тем, кто я есть сейчас.

Я переплетаю пальцы, стараясь не краснеть и не думать о том, что Мэлис делал со мной наверху или как я поцеловала Рэнсома в уборной.

– Да, я думаю, так и было, – говорю я ей.

– Значит, все это того стоило. – Оливия берет меня мягкими и сухими пальцами за руку. – Не вешай нос, дорогая. Ты была великолепна сегодня, и я очень горжусь тобой.

– Спасибо, – снова бормочу я.

Она улыбается мне в последний раз и поворачивается, направляясь обратно в музей. Я иду тем же путем, что и парни, к парковщику, чтобы попросить его подогнать мою машину.

Отъезжая, я вижу, что братья Воронины тоже ретируются, и сердце слегка сжимается. Не знаю, когда увижу их снова, ведь после сегодняшних событий у меня не будет никакого повода. Это должно принести облегчение. Я не должна хотеть находиться рядом с ними.

Но вместо этого я чувствую, как в моем сердце образуется зияющая пустота.

17. Виктор

Когда Мэлис отъезжает от музея и начинает следовать за автомобилем Гэлвина, я бросаю взгляд на руль. Брат держится на достаточном расстоянии, чтобы мы не потеряли цель из виду, но и не приближается настолько, чтобы Гэлвин или его водитель могли заметить слежку.

Мне кажется, что между нами должно быть расстояние еще в одну машину, но я прикусываю язык и ничего не говорю.

Когда мы куда-то отправляемся вместе, я предпочитаю быть за рулем. Рэнсом и Мэлис, конечно, прекрасные водители, но я просто ненавижу ездить с ними, когда кто-то из них ведет машину. Они слишком непоследовательны, и меня это бесит.

Мэлис управляет автомобилем, руководствуясь эмоциями: давит педаль в пол, когда злится, и резко тормозит, когда в настроении поиздеваться, а Рэнсом – просто любитель острых ощущений. Он постоянно выходит за рамки допустимой скорости, но без того тщательного контроля, что есть у меня.

Но на данный момент наиболее разумно, чтобы Мэлис был за рулем. Я должен использовать свои технические навыки, чтобы настроиться на жучок, который мы прикрепили на Гэлвина, и убедиться, что запишется все, что он скажет в течение следующих нескольких часов, как нам и велел Икс.

Рэнсом сидит на заднем сиденье, он снял галстук и расстегнул первые пару пуговиц на рубашке. Его каштановые волосы растрепаны, будто он ерошил их руками.

– Так какого хрена там сегодня случилось, Мэл? – cпрашивает Рэнсом, и Мэлис что-то бурчит себе под нос. – Вот только не надо, – настаивает Рэн. – Я видел тебя и Уиллоу на втором этаже. Ты че, реально думаешь, что открытие нового крыла в пафосном музее – подходящее место для таких вещей?

– Никто ничего не видел, – возражает Мэлис.

– Может и нет, но судя по твоему напрягу, ты мог бы с тем же успехом нагнуть ее и трахнуть прямо там.

– Вообще-то я об этом думал.

Рэнсом фыркает.

– Ну, само собой. Слушай, если будешь продолжать давить на нее слишком сильно, ты ее просто спугнешь. Очевидно, она не настроена на публичные развлечения, особенно когда рядом ее бабушка.

Мэлис только хмыкает.

– Уиллоу сильная, – парирует он. – Она справится.

– Я знаю, что она сильная. Но в последнее время она прошла через много дерьма. Ты не знаешь…

– Тихо, – говорю я, прерывая их спор. – Я получаю сигнал.

Я сжимаю в руке приемник. Мне не нравится тревожное чувство в животе. Это раздражение, но с примесью чего-то похожего на ревность. Мэлис сегодня хотел Уиллоу. Хотел прикоснуться к ней, трахнуть ее, чтобы убедиться, что она не забудет его и то, что он с ней делает. Поэтому он взял то, что хотел, ведь брат всегда так поступает.

А у меня так не выходит. У меня слишком много… проблем. Слишком много всякого дерьма на плечах, которое давит и удерживает меня. Поэтому, как бы сильно мне ни хотелось прикоснуться к Уиллоу или увидеть ее, кончающую из-за меня, я бы не смог.

В приемнике потрескивают помехи, и я выбрасываю эти мысли из головы.

Сосредоточься.

У нас есть работа, которую нужно сделать.

Пальцы одной руки барабанят по ноге. Я считаю промежутки между вдохами. Мы слушаем Гэлвина, держась поближе к его движущейся машине. За рулем его водитель – ну естественно, – а сам он сидит на заднем сиденье и обсуждает какую-то сделку.

– Если получится ее заключить, то все пойдет как надо, – доносится из приемника его голос. – Тогда можно будет все поменять. Только нужно получить пару-тройку подписей на бланках, и работа начнется. Их бухгалтеры по какой-то сраной причине задерживают процесс.

Для меня все это просто скучная бизнес-болтовня, ничего интересного, но это неважно. Видимо, Икса это очень даже интересует, раз он дал такое задание.

Мы выезжаем на пустую дорогу, набираем скорость, и сигнал начинает пропадать, голос Гэлвина становится хриплым из-за помех, будто плохо настроенное радио.

– Надо подъехать ближе, – говорю я Мэлису.

– Работаю над этим, – отвечает он, после чего выезжает на полосу прямо за машиной Гэлвина, по-прежнему сохраняя некоторое расстояние между автомобилями, но постепенно приближаясь.

Я слегка поворачиваю колесико настройки на приемнике, а затем киваю, когда из динамика снова звучит четкий и ясный голос Гэлвина. Похоже, сейчас он ругает бухгалтеров в целом, так что мы не так уж много упустили.

Нам нужно наладить сигнал, чтобы можно было слегка отстать и не бояться, что он заметит слежку. Я начинаю возиться с устройством, которое дал нам Икс, как вдруг внутри машины Гэлвина происходит какая-то вспышка. Такая яркая, что ее видно даже через тонированные стекла.

Салон автомобиля начинает заполняться дымом, и машина резко сворачивает.

– Что за…

– Ох, черт…

В приемнике раздаются крики, а затем запись обрывается.

Машина Гэлвина снова сворачивает влево и врезается в разделительную полосу. Затем переворачивается и приземляется прямо на нашей полосе.

– Черт!

Мэлис нажимает на тормоз, но уже поздно. Мы едем слишком быстро, и все происходит, кажется, в одно мгновение. Мы врезаемся прямо в остов машины Гэлвина. Звуки скрежещущего металла и бьющегося стекла наполняют уши.

Удар сильный, и мое тело дергается, когда ремень безопасности туго натягивается на торсе. На мгновение я чувствую шок, часто моргаю, голова идет кругом.

Я чувствую себя почти так же, как когда отец держал мою голову под водой, и его приглушенный голос твердил мне о том, как найти в себе силы переносить боль. У меня гудит в ушах, но я слышу, как кто-то говорит, однако звук такой же приглушенный, недосягаемый.

На мгновение я снова становлюсь тем испуганным мальчишкой. Легкие горят. Я борюсь с необходимостью глотать воздух, мою голову удерживает кто-то больше и сильнее меня. Просто считаю секунды и бешеный стук своего сердца, пока мне снова не разрешат дышать.

Затем чья-то рука опускается мне на плечо и настойчиво трясет.

– Вик? Вик! Виктор!

Это Рэнсом, он выкрикивает мое имя. Я моргаю, стряхивая с себя оцепенение, хотя в ушах у меня все еще звенит.

– Вылезай из чертовой тачки! – кричит Рэнсом, и я киваю, распахивая свою помятую дверцу и выскальзывая наружу.

– Мэл? – зовет Рэнсом, тоже выбираясь.

– Тут. – Голос Мэлиса напряжен. – Черт… мне вроде помощь нужна.

Рэнсом распахивает дверцу со стороны водителя и матерится.

– Капец. Мэл.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, и вижу Мэлиса, наполовину обмякшего на водительском сиденье. Вся передняя часть машины смята, а в боку Мэлиса торчит кусок металла от приборной панели. Рана не выглядит слишком глубокой, но определенно потребуется медицинская помощь, иначе он истечет кровью.

Мы вдвоем вытаскиваем Мэлиса из машины. Белая рубашка на нем вся в пятнах крови. Брат опирается на меня, пока Рэнсом быстро осматривает машину Гэлвина.

Я оглядываюсь по сторонам, поправляя хватку на Мэлисе и оценивая обстановку. На данный момент дорога, по которой мы ехали, пуста, но я не знаю, как долго так будет продолжаться. Думаю, водитель Гэлвина выбрал этот маршрут, чтобы проехать на большой скорости по пустынной улице.

– Они мертвы, – говорит Рэнсом, возвращаясь к нам. Он проводит рукой по лицу и оставляет красную полоску на щеке.

Мертвы.

Я пока не знаю, хорошо это или плохо, но по крайней мере, нам не придется иметь дело с этой проблемой.

– Мы не можем допустить, чтобы это привело к нам, – говорю я Рэнсому, и он кивает.

Двигаясь быстро, вместе с Мэлисом, шаркающим рядом, я хватаю ноутбук, который захватил с собой на случай, если он понадобится для работы, затем достаю небольшой контейнер с катализатором, который мы храним в багажнике. Нужно сжечь машину, чтобы скрыть отпечатки пальцев и все остальное, что может привести к нам. У тачки нет VIN-кода [1], а номера поддельные, так что все должно быть нормально.

Рэнсом хватает аптечку из салона, достает зажигалку и поджигает машину. Мы втроем, прихрамывая, уходим с места аварии, когда в ночное небо начинает подниматься дым.

Нам повезло, что эта дорога оказалась довольно безлюдной, но лучше скрыться из виду, пока нас никто не заметил.

Вместо того, чтобы идти по дороге, мы в темноте спускаемся по травянистому склону, обсаженному деревьями. Это нелегко, особенно учитывая, что нужно держать Мэлиса, но мы справляемся.

– Гадство, – выплевывает Рэнсом, когда мы отходим на достаточное расстояние. – До дома еще до хрена. В таком виде и такси не вызовешь. Тащиться придется долго, а нам бы показать Мэлиса врачу.

Он прав. У нас не так много вариантов, и, судя по тому, как Мэлис стискивает зубы, прогулка вниз по склону плохо сказалась на его ране.

– Мы не так уж далеко от квартиры Уиллоу, – говорю я им.

Мы все разделяем это мнение. Как бы сильно мы ни хотели оградить ее от всего этого, похоже, нам придется снова обратиться к ней за помощью.

Рэнсом на секунду прикусывает губу, затем кивает.

– Значит, к ней. Сейчас это наш лучший варик.

Пока Мэлис не в форме, стиснул зубы от боли и почти не высказывает своего мнения, Рэнсом берет инициативу в свои руки. Мы держимся боковых улиц и переулков, оставаясь в тени. Последнее, что нам нужно, – это чтобы кто-то увидел нас в таком виде и начал задавать вопросы.

Чтобы добраться до дома Уиллоу, требуется больше времени, чем обычно, поскольку мы двигаемся медленно, но нам все же удается это сделать. Рубашка Мэлиса пропиталась еще большим количеством крови. Рэнсом пытается не давить на рану. Было бы так легко позволить себе впасть в панику, позволить хаосу и непредсказуемости ситуации затащить меня в темное место моего разума, но я делаю глубокий вдох и загоняю своих демонов подальше.

Я считаю ступеньки до входной двери квартиры Уиллоу, позволяя этому простому действию немного успокоить меня.

В отличие от ее последней квартиры, это место было не из тех, где люди просто подпирают дверь камнем, чтобы любой мог войти. Здесь придется воспользоваться домофоном, чтобы тебя впустили, если только нет ключа от двери.

Я нахожу номер квартиры Уиллоу и нажимаю на кнопку.

Слегка постукивая пальцами, я считаю пролетающие секунды, и вот она, наконец, отвечает:

– Кто там? – растерянно спрашивает она.

– Уиллоу. – Я наклоняюсь ближе к интеркому, и у меня странно сжимается грудь при звуке ее голоса. – Это мы. Нам нужно подняться наверх.

– Виктор? Я… что ты…

В ее голосе слышится сомнение, но у нас нет на это времени, поэтому я перехожу к единственно важному.

– Мэлис ранен, – говорю я ей. – Нам больше некуда пойти.

– Господи. Вашу мать. Хорошо. Поднимайтесь.

Она пропускает нас в здание, и мы проскальзываем внутрь. К счастью, там есть лифт, и нам удается затащить в него Мэлиса, не забрызгав все вокруг кровью. Мне придется стереть все записи с камер наблюдения, на которых мы запечатлены, но это должно быть несложно.

– Почти добрались, – говорит Рэнсом, словно подбадривая моего близнеца.

Мэлис просто сжимает челюсти и тяжело дышит через нос. Ясно, что ему больно, хотя он переносит это гораздо лучше, чем большинство людей.

Уиллоу ждет нас у двери, и мы едва успеваем постучать, как она впускает нас внутрь.

Я уже видел ее новое жилище раньше через камеры наблюдения, которые Мэлис установил в тот день, когда зашел к ней в гости. До того, как она узнала о них и уничтожила. Но физически я тут впервые. Здесь пахнет ею. Уникальным ароматом ее любимого шампуня для волос, сочетающимся с чем-то еще, чему я не могу дать название, но что я отчетливо опознаю как «запах Уиллоу». Я привык к этому аромату, когда она жила с нами, и до сих пор ощущаю его отсутствие на складе.

– Срань господня, – выдыхает Уиллоу, ее голос слегка дрожит.

Она оглядывает нас, замечая порезы и царапины на мне и Рэнсоме, и когда ее взгляд останавливается на Мэлисе, она резко втягивает воздух.

18. Уиллоу

Я смотрю на трех братьев, и сердце подскакивает к горлу.

Ведь я совсем недавно их видела. Тогда с ними все было нормально, они вели себя как обычно. Мэлис был дерзким и приводил в бешенство, давил на меня и раздвигал границы дозволенного, как он всегда это делает.

И теперь он ранен.

Если судить по количеству крови, пропитавшей его рубашку, то рана глубокая. У Виктора и Рэнсома несколько царапин и порезов, но все это и близко не выглядит таким серьезным, как в случае с Мэлисом.

– Нам нужно уложить его куда-нибудь, – говорит Рэнсом. – Пока он сам не шлепнулся.

Я киваю, позволяя его словам подтолкнуть меня к действию. Если просто стоять и шокированно пялиться на них, это ничему не поможет, поэтому я быстрым жестом приглашаю их следовать за мной в спальню.

– Положите его на кровать, – приказываю я, и Вик с Рэнсомом помогают ему.

– Стойте, – сопротивляется Мэлис, морщась и качая головой. – Я запачкаю кровью твои простыни.

Я недоверчиво смотрю на него.

– Что ты… Меня это сейчас не волнует!

Как это может иметь значение в такой момент?

Мэлис удерживает мой взгляд своими грозными глазами, его челюсть сжимается, а по рубашке тянется полоска крови. Я не знаю, что за хрень творится у него в голове, но он наконец сдается и принимает лежачее положение, морщась от боли.

Рэнсом садится на кровать рядом с ним и разрывает его рубашку, обнажая кровавую рану на торсе Мэлиса. Она на боку, чуть выше правого бедра, и я не могу отвести от нее взгляд, поскольку из раны тихонько вытекает кровь.

– Я… – Голос срывается. Мне приходится с трудом сглотнуть, чтобы выдавить слова онемевшими губами. – У меня нет аптечки первой помощи.

Рэнсом одаривает меня улыбкой, которая далеко не так ярка, как его обычная обаятельная, и поднимает сумку на ремне.

– Не волнуйся об этом, красавица. Мы всегда готовы к такому дерьму.

Есть что-то пугающее в том факте, что эти трое парней чувствуют необходимость быть готовыми к подобной травме, но я не говорю этого вслух. Вместо этого просто стою в изножье кровати, чувствуя себя бесполезной, пока Рэнсом встает, а Вик занимает свое место на матрасе рядом с Мэлисом.

Сначала я держусь на расстоянии, но, когда Виктор приступает к работе, невольно придвигаюсь ближе, не в силах сдержаться.

Порывшись в аптечке первой помощи, он со своей обычной аккуратностью начинает промывать рану, используя марлевые тампоны, пропитанные антисептиком. Мэлис даже не шевелится, пока его брат обрабатывает рану, но в его глазах ясно читается боль. Он смотрит в потолок, сжав руки в кулаки, в то время как Вик быстро и эффективно начинает зашивать его.

Я не могу отвести взгляда от этого зрелища, поэтому подкрадываюсь к краю кровати, еще ближе. Руки Вика тверды и уверенны. Он вводит иглу, протягивает ее и шовную нить через кожу Мэлиса, соединяя разорванную плоть с обеих сторон.

Через несколько секунд я замечаю, что Мэлис смотрит на меня, пока я склоняюсь над ним, но не обращаю внимания на его тяжелый взгляд. Вместо этого я смотрю на Рэнсома, который занял место с другой стороны кровати.

– Что случилось?

– Авария, – со вздохом отвечает Рэнсом. На его щеке темная полоска, и я думаю, это может быть кровь. – Разбились на машине. Оказались слишком далеко от дома, чтобы можно было пешком дойти, особенно с Мэлисом в таком состоянии.

Я втягиваю воздух, от волнения у меня мурашки бегут по коже.

– Это как-то связано с вашей работой для этого Икса? – спрашиваю.

– Ага. Все пошло не совсем так, как планировалось. Но только представь, мы, да в таком виде, вызываем такси. Да уж. Мэлис все сиденье кровью бы заляпал, а уборка обошлась бы нам ой как дорого.

Он криво улыбается, явно пытаясь сменить тему, но его попытка пошутить меня не обманывает. Мэлис ранен, кровь пропитывает мою кровать, и, хотя руки Виктора, накладывающего на брата швы, тверды и аккуратны, я вижу царапины и порез и на нем тоже. Рэнсом выглядит усталым, пусть и пытается сохранять бодрое выражение лица.

Случилось что-то плохое. Что-то, чего они не ожидали, иначе у них был бы какой-то запасной план на такой случай. Я уверена, что появление у меня дома определенно не входило в их планы на этот вечер.

Желудок скручивается в узел, и я опускаю взгляд в пол. Я беспокоюсь об этих парнях, хотя и не уверена, что мне следует это делать. Наверное, не стоит, учитывая все обстоятельства, но, похоже, я ничего не могу с собой поделать. Они у меня под кожей, как и сказал Мэлис ранее сегодня. И, черт возьми, «ранее сегодня» звучит так, будто это был совершенно другой день.

Я снова переключаю свое внимание на Мэлиса. Он морщится от боли – я впервые вижу, чтобы он так сильно реагировал на иглу, которой Виктор протыкает его плоть. Лицо бледное, зубы крепко стиснуты. На лбу блестят капельки пота, и хотя Вик работает так аккуратно и быстро, как только может, этого явно недостаточно, чтобы унять боль.

– Тебе… – Я начинаю говорить, прежде чем успеваю одуматься, затем останавливаюсь, делаю глубокий вдох и пытаюсь снова. – Тебе нужно обезболивающее или что-то в этом роде?

Мэлис качает головой, и, когда он смотрит на меня, уголки его глаз сужаются.

– Нет. Мне это дерьмо не нужно, – выдавливает он. – Что мне нужно, так это чертова выпивка. У тебя есть что-нибудь?

Секунду я колеблюсь, но затем киваю и поворачиваюсь, чтобы пойти на кухню. Это, конечно, раскроет мой секрет, но… обстоятельства вынуждают. Или что-то типа того.

В шкафчике над холодильником у меня припрятана бутылка. Конкретно виски, а еще конкретнее, того самого, который мы пили в ту ночь, когда Рэнсом и Мэлис трахнули меня.

Пальцы крепко сжимают горлышко бутылки, когда я возвращаюсь в спальню и протягиваю ее Мэлису. Он смотрит на этикетку, затем снова на меня, и на его лице что-то мелькает. Нечто такое, что уверяет меня – он понимает важность этого предмета.

В каком-то смысле это глупо.

Я хотела оставить ту ночь позади, забыть о ней, о них и обо всем, что давило на меня. Но все равно пошла и купила эту бутылку. Я даже не большой любитель виски, но в тот вечер мне понравилось, как мы пили его все вместе. Это воспоминание мне дорого.

К счастью, Мэлис ничего не говорит. Он просто делает несколько глотков из бутылки, слегка приподнявшись, чтобы не расплескать жидкость.

Вик бросает на него раздраженный взгляд, но молчит. Секунду спустя он завязывает нитку и обрезает излишки крошечными ножницами из их аптечки первой помощи. После чего снова промывает рану, а затем обматывает ее марлей и медицинским бинтом.

– Готово, – говорит он, откидываясь на спинку стула. – Этого тебе хватит на некоторое время. Придется содержать повязку в чистоте, иначе может начаться инфекция.

Виктор бросает на Мэлиса еще один взгляд, и мне становится интересно, почему он предупреждает его об этом. Может, это уже становилось проблемой раньше? Мэлис определенно создает образ человека, который относится с беспечностью и небрежностью к таким вещам, как собственное здоровье или восстановление после травмы.

– Все будет нормально, Вик, – ворчит Мэлис. Он ставит бутылку на прикроватную тумбочку, а затем начинает отодвигаться к краю кровати, словно собирается встать.

– Подожди. Что это ты делаешь? – спрашиваю я, нахмурившись.

– Нам пора, – говорит он, не глядя на меня. – Не будем тебе больше докучать, раз я уже не истекаю кровью.

Я подхожу ближе к кровати и кладу руку ему на плечо, пытаясь уложить обратно. И учитывая то, что мне удается его сдвинуть на дюйм, он реально дерьмово себя чувствует.

– Не будь дураком, – говорю я ему прямо. – Тебе нужно отдохнуть. Ты буквально только что попал в аварию, и тебя чем-то проткнуло.

Рэнсом тихо смеется, его, похоже, забавляет наша борьба характеров.

– Думаю, это приказ, – произносит он.

Мэлис что-то бормочет себе под нос по-русски, но позволяет мне усадить его обратно.

– В ее словах есть резон, – продолжает Рэнсом, как только голова Мэлиса снова касается подушки. – Тебе лучше немного полежать. Домой все равно не торопимся, так что не имеет значения, уйдем мы сейчас или нет. Гораздо важнее, чтоб ты отдохнул.

– Да, – соглашается Вик, кивая. Затем он бросает взгляд на меня. – Уиллоу, можно мне воспользоваться твоей ванной? Я хочу вымыть руки.

– Да, конечно.

Мне даже не приходится указывать ему, где это, поскольку я почти уверена, что он и так знает, где моя ванная. Учитывая камеры, которые установил Мэлис по его приказу, когда был здесь в последний раз, и всю его… викторовость, так скажем, для меня стало бы большим шоком, если бы он не знал планировку всей моей квартиры наизусть.

Рэнсом выходит из спальни вслед за Виком, и я собираюсь пойти с ними, чтобы дать Мэлису немного покоя. Но меня что-то держит здесь, и я колеблюсь, поворачиваясь и глядя на мужчину, растянувшегося на моей кровати.

Я осторожно подхожу ближе и присаживаюсь на край матраса, занимая то место, где только что сидел Виктор.

Странно видеть Мэлиса в таком состоянии. Он, кажется, не совсем… ослаб, но теперь, после травмы, в нем определенно что-то изменилось. Может, дело просто в том, что я никогда раньше не видела его таким тихим. Я помню его кипящим от гнева, буквально вибрирующим от желания ударить кого-нибудь. Он не из тех, кто ассоциируется у меня с неподвижностью.

Но вот он, лежит в моей постели. Не совсем сломленный, но и не совсем целый.

– Тебе нужно что-нибудь еще? – тихо спрашиваю я. – Я могу принести обезболивающее, если виски не помогает. Или, может, воды?

Мэлис фыркает.

– Я в порядке, солнышко, – говорит он. – Мне не в первый раз больно. И не в последний.

– Говоришь так, будто уверен.

Он пожимает плечами.

– Уверен.

– А сейчас сильно болит?

– Бывало и похуже.

Я опускаю взгляд на его тело, отмечая свежую рану и аккуратные швы, наложенные Виктором. Она даже не выглядит неуместной на фоне остального тела. Большая часть торса Мэлиса покрыта татуировками и различными шрамами, некоторые неглубокие и аккуратно зажившие, другие сморщились и выглядят грубыми даже сейчас. Так что я знаю – ему действительно бывало и похуже.

Я с трудом сглатываю, по какой-то причине почти нервничая.

– Ты никогда не хотел жить той жизнью, где тебе не приходилось бы так страдать? – шепчу я.

Мэлис фыркает, издавая горловой звук.

– Не-а. Понятия не имею, что б я делал, если бы у меня была такая тихая жизнь. Как мне, мать твою, тогда узнать, жив ли я вообще, если время от времени не сталкиваться со смертью лицом к лицу?

В его глазах есть что-то такое, отчего кажется, будто он шутит, но в то же время трудно понять, сколько в этом шутки, а сколько правды.

От его слов у меня сжимается сердце, и даже сейчас я не хочу думать о том, что он слишком часто оказывался на волосок от смерти. Это просто не укладывается у меня в голове и вызывает панический страх в животе.

– Не умирай, ладно? – бормочу я почти неслышно. Но, конечно, он слышит.

Мэлис слегка поворачивает голову, и его взгляд прожигает меня насквозь.

– Почему? Почему ты не хочешь, чтобы я умер?

Есть, наверное, сотня разных причин, но я не могу заставить себя назвать ни одну из них. Все они кажутся мне слишком интимными, слишком близкими к признанию в том, что мне не хочется чувствовать, и тем более говорить. Я могла бы сказать ему, что не хочу, чтобы его братья скучали по нему, но тогда почему это волнует меня? Если я должна вычеркнуть их из своей жизни, почему же тогда все это меня волнует?

Безусловно, это самый главный вопрос, но у меня нет сил на поиски ответа, особенно сейчас. Поэтому я просто отвожу взгляд от Мэлиса и снова возвожу стены, отгораживаясь от него.

– Тебе нужно немного отдохнуть, – говорю я ему, поднимаясь с кровати. – Поспи, если сможешь.

– Солнышко.

Голос у него тихий, а еще в нем есть что-то такое, что заставляет меня замереть на месте. Ладонь ложится на дверную ручку.

В его голосе вовсе нет приказа. Скорее, это… уязвимость, и она проникает прямо сквозь броню, которую, как мне казалось, я только что возвела вокруг себя. Я оборачиваюсь и сглатываю. Наши взгляды встречаются.

– Да?

– Останься.

Одно слово – и я в ступоре. Оно – нечто среднее между приказом и мольбой, и я чувствую, как оно приковывает меня к месту. Я легко могла бы сказать «нет». Могла бы сказать, что ему нужен покой и сон и что я не смогу ему в этом помочь. Но я этого не делаю.

Я остаюсь на месте, прислонившись к двери, и наблюдаю за ним, как будто дистанция поможет справиться с эмоциями.

В комнате воцаряется тишина, и Мэлис снова тянется к бутылке виски, делая еще несколько глубоких глотков. Надеюсь, это поможет ему еще больше притупить боль.

Должно быть, это действительно больно, но он хорошо справляется. Его выдают только мелочи. То, как он морщится, делая глоток, как зажмуриваются его глаза, как он сжимает губы и дышит носом.

Я бы хотела избавиться от той части себя, которая покупается на речи Мэлиса, но сейчас я мало что могу с этим поделать. Я знаю его так же, как и он меня.

Теперь нам, похоже, просто нужно решить, что мы хотим с этим делать.

Он молчит, и я тоже. Обхватив себя руками, я стою, прислонившись к двери, пока спустя долгое время он наконец не засыпает. Его голова поворачивается на подушке, губы слегка приоткрываются, и напряжение на его лице немного спадает.

Я не могу удержаться и наблюдаю за ним спящим, пытаясь запомнить каждую черточку его лица. Наблюдать за ним, пока он не смотрит в ответ, приятно. Так почему-то безопаснее, чем когда его глаза открыты, и он может прочесть выражение моего лица.

Он всегда видит слишком много.

Он видит все, что я пытаюсь скрыть от мира.

Мэлис издает тихий горловой звук, его брови хмурятся, а затем снова разглаживаются, и, как только я убеждаюсь, что он крепко спит, использую свой шанс и тихо выскальзываю из комнаты.

19. Рэнсом

Когда Уиллоу выходит из спальни, я роюсь у нее на кухне в шкафчиках в поисках чего перекусить. Наверняка тут выбор получше, чем в ее прежней квартирке, раз уж все остальное здесь не похоже на крысиную нору.

В квартире открытая планировка, поэтому гостиная отделена от кухни лишь перегородкой. Со своего места я вижу Вика, который сидит в кресле и что-то печатает на ноутбуке, весь себе на уме. Он уже стер записи с камер наблюдения в этом здании, так что теперь скорее всего пытается выяснить, что, черт возьми, пошло не так с заданием Икса и почему тот мог желать смерти Гэлвину.

Нам придется обсудить это, как только Мэлис снова вернется в норму, потому что, честно говоря, это был полный капец.

Мы не брезгуем убийством, когда для этого есть причина, но выполнение грязной работы Икса, подобной этой, выводит меня на хрен из себя. Особенно когда мы даже не знаем, почему Гэлвин должен был умереть, и вообще понятия не имели, на что подписываемся.

Не может быть, чтобы та вспышка в машине не имела отношения к устройству, которое мы установили на Гэлвина. Может, это был какой-то странный микс жучка и небольшой взрывчатки, а может, детонатор для чего-то, что уже было в автомобиле. Короче, время уж слишком удачное для случайности. И все мы уж точно хотим знать, в какую чертову игру играет Икс.

Я достаю пакет с сырными шариками как раз в тот момент, когда Уиллоу заходит на кухню. Я гоню все мысли прочь и поворачиваюсь к ней лицом, а потом слегка встряхиваю пакет и улыбаюсь.

– Черт, девочка, у тебя же все тут брендовое, – поддразниваю я. – Кто-то становится важной шишкой.

Она издает негромкий смешок.

– Сырные шарики известных брендов – показатель лучшего образа жизни, серьезно?

– О, определенно. Небрендовые штуки – это нормально, когда у тебя денег нет, но заплатить лишний доллар за фальшивый сыр премиум-класса, это, знаешь ли, прямо-таки кричит о привилегиях.

– А может, ты просто чудик, – парирует она.

Я пожимаю плечами.

– О, такая вероятность есть всегда. Короче, мне нравится твоя новая берлога. Моднявая.

– Спасибо, – отвечает Уиллоу, закатывая глаза. Потом запрыгивает на кухонный островок и берет упаковку печенья, которую я там бросил, достает парочку и съедает их.

Мне очень нравится видеть ее такой. Она на своей территории, королева в собственном замке, и, несмотря на стресс от нашего внезапного кровавого появления в ее квартире, она чувствует себя комфортно в этих своих шортиках для сна и оверсайз-футболке.

– Итак, – произносит она с набитым печеньем ртом. – Ты сказал, что произошла авария, и машина разбилась.

Я киваю.

– Да. На проселочной дороге, да еще со скоростью семьдесят с чем-то миль в час.

– Но что произошло? Случайность? Или это была часть вашей работы?

– Давай просто скажем, что все пошло не по плану, и у нас не вышло вовремя сориентироваться и сохранить машину, – говорю я ей.

Вдаваться в детали – небезопасно. Даже то, что она вообще знает об Иксе, наверное, и так до хрена, но нам нужна была ее помощь. А еще, чтобы она поняла, что мы сняли то видео, которое причинило ей такую боль, не просто так.

– Это может привести к вам? – спрашивает она, и вид у нее немного встревоженный, хотя она и пытается это скрыть.

– Не. – Я качаю головой. – У нас все схвачено. Мы же управляем автомастерской, забыла? Поэтому в таких делах наша семейка профи. Машину, в которой мы ехали, с нами не связать. Никто не узнает, что мы там были.

Уиллоу прикусывает нижнюю губу, обдумывая мой ответ. Затем медленно кивает, но я вижу, что она все еще беспокоится о нас. Мне это нравится. Нравится, что даже после всего произошедшего между нами дерьма, ей по-прежнему не все равно. Но в то же время я не хочу, чтобы она чересчур волновалась или задавала слишком много вопросов.

Ведь то, что случилось сегодня, это просто дичь. Не хочу вовлекать ее в эту историю или заставлять ее волноваться еще больше.

Проще просто сменить тему, поэтому я это и делаю.

– Думаю, ты не приглашала свою мать на сегодняшнее мероприятие? – бросаю я, приподнимая бровь.

Уиллоу вздыхает и проводит пальцами по своим светлым волосам, заставляя их поблескивать на свету.

– Нет, не приглашала. Я упомянула об открытии несколько дней назад, знаешь, типа, «Смотри, что я делаю, разве не круто?», и она просто… воспользовалась этим. Ненавижу ее за то, что она устроила такую сцену, но…

Уиллоу замолкает, и когда кажется, что она уже больше ничего не скажет, я слегка подталкиваю ее локтем.

– Но что?

– Но… Ох, не знаю. Мне так сложно из-за всего этого, понимаешь? Она никогда не была хорошей матерью, но все же она взяла меня к себе. Уберегла от улицы и, наверное, сделала все, что могла. Разве после такого я не должна быть у нее в долгу? За то, что она не оставила меня сиротой до конца моих дней.

Вопрос сложный. У меня нет ответа, но есть чувство, что, просто произнеся все это дерьмо вслух, Уиллоу почувствовала себя лучше, поэтому я прислоняюсь к стойке и скрещиваю руки на груди.

– Может быть. Хотя на самом деле я не то чтобы хорошо думаю о твоей маме, исходя из того, что я о ней знаю, – признаю я. – Спрошу тебя вот о чем: если бы вы поменялись местами и у нее вдруг появилась куча денег, как думаешь, она помогла бы тебе? Или взяла бы деньги и бросила тебя на произвол судьбы?

Уиллоу хмурится. Похоже, и правда размышляет об этом. Затем она снова вздыхает, качая головой.

– Ты, наверное, считаешь меня идиоткой, раз я все еще хочу верить, что люди способны стать лучше, пусть я и видела, какой бывает жизнь, и не должна быть такой наивной.

– Нет. Ты вовсе не идиотка, – искренне говорю я. – То, что я сказал в галерее, было правдой. Мне нравится, что у тебя большое сердце. Я считаю это одной из лучших черт в тебе.

Я придвигаюсь к ней ближе и кладу руку ей на грудь, прямо над сердцем, на татуировку, которую сделал ей Мэлис.

У Уиллоу перехватывает дыхание. Я почти ожидаю, что она отдернет руку или снова напряжется, но когда она поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом, выражение ее лица не меняется. Оно не закрыто. Я вижу в ее глазах потребность, желание и что-то, похожее на надежду. Уиллоу высовывает язык и облизывает губы.

– Рэнсом…

Мое имя на ее устах – лишь шепот. Глаза сияют.

Я придвигаюсь еще ближе, и Уиллоу раздвигает ноги, позволяя мне встать между ними. Это ощущается правильно – снова быть так близко к ней. Чувствовать ее вот так.

Я провожу пальцами вверх по ее плечу, просто чтобы ощутить мягкость ее кожи. От нее пахнет так же, как и всегда, – соблазнительным цветочным ароматом, который обволакивает ее и щекочет мне нос, напоминая о том, как я лежал с ней в ванной, будучи еще ближе, чем сейчас. Я не могу удержаться, поэтому наклоняю голову и вдыхаю запах ее кожи, страстно желая большего.

– Черт, ангел, – бормочу я. – Я скучал по тебе.

– Ты же видел меня, – шепчет она в ответ. – С тех пор, как я ушла.

– Да, но этого мало. Я скучал по тебе. Скучал по этому.

Я прижимаюсь губами к ее плечу, там, где ее футболка сползает вниз, обнажая кожу. Уиллоу прижимается ко мне, становясь податливой, будто глина.

– Рэнсом. – Мое имя снова срывается с ее губ, с придыханием, совсем тихо.

– Вели мне остановиться, – хриплю я.

Только она сможет вернуть нас с границы безумия. Уж точно не я.

Но она не говорит мне остановиться. Она ничего не говорит, поэтому я продолжаю.

Я провожу языком по ее плечу, пробуя на вкус гладкую, чистую кожу. Затем обхватываю ее за талию и провожу руками вверх, нащупывая изгибы ее груди сквозь ткань оверсайз-футболки. На ней нет лифчика, и я тискаю ее мягкие сиськи, поглаживая большими пальцами соски, пока те не становятся твердыми и острыми, словно пики.

Уиллоу прижимается ко мне, тихо поскуливая.

– Это так… приятно.

Сердце мое того и гляди выскочит из груди, и оно твердит мне продолжать играть с ней, ведь мы оба этого хотим. Я поддаюсь этому порыву и опускаю руку вниз, находя пояс ее шортиков. Легко просовываю руку внутрь. Как же тепло. Затем пальцем скольжу в ее киску, и Уиллоу стонет, прижимаясь ко мне и крепко стискивая мои плечи.

– Черт, – стону я. – Ты такая влажная. По этому я тоже скучал, красавица.

Я скучал по каждой гребаной детали, связанной с ней.

И теперь собираюсь показать ей, насколько сильно.

20. Уиллоу

Черт.

Боже. Ты. Мой.

Я слегка прижимаюсь к руке Рэнсома, пытаясь протолкнуть его палец глубже. Мэлис уже доводил меня до экстаза сегодня, но кажется, будто это произошло вечность назад.

Тело ноет, болит, словно нуждается в оргазме. Хочет сильнее, глубже, сию секунду. Эти парни вызывают во мне особый вид голода, которого я раньше не испытывала. Как если бы они были зависимостью, коей просто не избежать.

Я прижимаюсь к Рэнсому бедрами, и его глаза вспыхивают жаром. Он сдвигает руку, чтобы просунуть в меня еще один палец, и к этому моменту я уже настолько влажная, что сопротивления просто не возникает.

Другой рукой он по-прежнему трогает мою грудь, и теперь становится грубее, сжимая один сосок так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Затем наклоняется и целует меня, заглушая тихий стон. Прикосновение его губ к моим подобно электрическому разряду. От этого по моему позвоночнику пробегает искра, заставляя меня дрожать и прижиматься к его телу. Я могла бы отстраниться, попытаться его остановить, пока все не вышло из-под контроля, но нет. Я целую его в ответ.

Рэнсом издает тихий, довольный звук и сжимает мою грудь чуть сильнее, прежде чем скользнуть рукой вверх, обхватить меня за шею и притянуть к себе еще сильнее. Рот у него горячий, изголодавшийся, и я действительно ощущаю правдивость ранее сказанных им слов в каждом соприкосновении наших губ.

Он и правда скучал по мне.

И очень хочет меня.

Наши языки переплетаются, скользкие и настойчивые. Сердце все время сильно бьется, отсчитывая секунды, пока мы, как подростки, обжимаемся на кухне.

Я даже осознать не успеваю, как мои руки решают присоединиться к веселью: я просовываю их под рубашку Рэнсома, касаясь его рельефной мускулатуры. Он стонет мне в рот, а затем немного отстраняется, тяжело дыша.

– Черт. Ты даже не представляешь, что творишь со мной, ангел.

– Думаю, представляю, – шепчу я.

Меня накрывает тяжелое ощущение того, что между нами происходит, и я прикусываю губу, внезапно ощущая некую неуверенность. Ошеломление.

Рэнсом это прекрасно понимает, но не отступает от того, что видит в выражении моего лица. Он снова наклоняется, прикусывает мою нижнюю губу, а затем облизывает ее и снова целует меня.

Его пальцы не прекращают двигаться в моих шортах, и, когда он засовывает второй палец в мою влажную вагину, я издаю томный стон, бедра снова подаются вперед.

Это так чертовски приятно, что моя голова начинает кружиться. Рэнсом рядом, его тело прижато к моему, он трогает меня, дразнит, возбуждает. Сама с собой я такого никогда не делала, и пусть я знаю, что не должна подобного допускать, противостоять ему мне не хочется.

– Я все время думаю об этом, – хрипло бормочет Рэнсом.

Он впивается губами в мою шею, проводит языком по пульсирующей жилке, прежде чем отстраниться и посмотреть мне в глаза. Взгляд тяжелый и обжигающий, обычный сине-зеленый цвет его глаз сейчас потемнел, будто штормовое море.

– Думаю о том, какой охрененно потрясной ты была в то утро, когда проснулась и призналась, что тебе приснился сон обо мне и моих братьях, – говорит он. – Я думаю о том, как ты позволила мне довести тебя до оргазма, как ты открыла глаза и посмотрела на меня, когда была уже на грани.

Он подчеркивает последние слова и погружает пальцы еще глубже, чтобы трахнуть меня сильнее.

– Ты не представляешь, сколько раз я дрочил, вспоминая тебя, – стонет он. – Но ничто… ничто не смогло сравниться с настоящей тобой.

– О, черт!

Меня охватывает горячее, глубокое наслаждение, и глаза закатываются от восторга. Я задыхаюсь, а Рэнсом смотрит прямо на меня, явно намереваясь не упустить ни секунды происходящего.

– Ты уже близко? – шепчет он. – Уже на грани? Я хочу это увидеть. Хочу посмотреть, как ты кончаешь из-за меня. Черт, как же я по этому скучал, ангел.

С каждым предложением он все глубже погружает свои пальцы, и когда его большой палец поднимается, чтобы потереть мой клитор, я понимаю, что ни за что не удержу надвигающийся оргазм.

Бедра дергаются, выгибаются, и я бесстыдно льну к его руке, отдаваясь удовольствию, что обжигает кожу и требует большего.

– Рэнсом! – Его имя вырывается из меня отчаянно, сбивчиво, но мне все равно. В моей голове лишь желание кончить, наконец-то ощутить всю силу приближающейся кульминации. – Пожалуйста…

В его глазах горит огонь, и он наклоняется ко мне, снова крепко целуя.

– Да-а-а, – тянет он. – Кончи для меня, Уиллоу. Я хочу это увидеть, почувствовать. Давай, кончай на мои пальцы.

Это не совсем похоже на приказ – для этого слова слишком наполнены отчаянием, – но они действуют как волшебство, доводя меня до края и погружая с головой в оргазм, который я не смогла бы остановить, даже если бы захотела.

А я вообще этого не хочу.

Не тогда, когда Рэнсом целует меня в шею и свободной рукой трогает мою грудь, пощипывая соски, в то время как его пальцы вонзаются в меня жестко и быстро.

У меня перехватывает дыхание, и наслаждение достигает апогея. Тело напрягается, и на секунду, когда по мне пробегают восхитительные мурашки, я даже не могу сделать вдох. Затем это невероятное напряжение спадает, будто кто-то отпустил натянутую резинку, и я чувствую лишь жидкий жар оргазма. Я содрогаюсь и постанываю, пока на меня волна за волной накатывает чистейший кайф.

Рэнсом продолжает ласкать меня, теперь его пальцы двигаются медленнее, словно он вытягивает из моего тела все остатки удовольствия. Все до последнего.

Я задыхаюсь, наслаждаясь процессом, до тех пор, пока не становлюсь чересчур чувствительной и не начинаю жалобно хныкать, прося пощады.

– Вот она, моя хорошая девочка.

Рэнсом, наконец, останавливается и улыбается мне.

Он высвобождает пальцы из моего тела, и с них практически капает. Рэнсом поднимает руку, слегка двигает ими с голодной ухмылкой на лице, предлагая мне, но не заставляя облизать их дочиста.

Однако внутри меня все равно что-то вспыхивает. Отчаянная потребность, пусть я сейчас и испытала лучший оргазм за последние недели. Я игнорировала эту нужду с тех пор, как сбежала от них, бросила их, поклявшись никогда больше не возвращаться. Но сейчас, в эту секунду, я поддаюсь искушению.

Я хватаю его за запястье и подношу его пальцы ко рту, даже не колеблясь, прежде чем практически проглотить их. Я жадно посасываю каждый из них, наслаждаясь собственным сладким вкусом.

– Че-е-ерт, – стонет Рэнсом, запрокидывая голову. – Я бы сказал, что ты меня убиваешь, малышка, но, думаю, я уже умер и попал на небеса.

– М-м-м, – бормочу я, обхватывая пальцы, втягивая их глубже в рот и усердно посасывая, водя по ним языком.

Его глаза снова загораются похотью, и по тому, как он сжимает челюсти, я понимаю, что это действует на него так же сильно, как и на меня. Даже его голос звучит глубже, пока он продолжает возносить мне похвалы:

– Черт, как же ты хороша. Ты такая охренительная, когда позволяешь себе все и берешь, что хочешь. Как тебе то, что я с тобой сделал? Ты вкусная, правда? Нравится тебе знать, что эти пальцы только что были глубоко в твоей киске?

От его слов мой клитор снова начинает пульсировать, но в то же время они меня немного пугают. Я все еще борюсь с чувством стыда и смущения из-за того, что мне нравится грубый, грязный секс, и даже сейчас, когда я уже в нем участвую, эти чувства не проходят.

Но даже румянец на моих щеках не может остановить меня от желания большего. С влажным хлопком я вынимаю пальцы изо рта, затем беру его за запястье и притягиваю еще ближе, впиваясь губами в его рот. Его язык снова находит мой, и кажется, он тоже хочет попробовать меня на вкус, смакуя каждую частичку моего возбуждения. Я обхватываю его ногами, и его твердый член оказывается прямо напротив моей чувствительной киски.

– Трахни меня, – выдыхаю я, когда его спрятанный в штанах член трется о мой клитор.

– Да? – Рэнсом двигает бедрами, тесно жмется ко мне, пытаясь усилить трение. – Этого ты хочешь, м-м? Чтобы я тебя трахнул?

Позади меня раздается шум, и я вздрагиваю от неожиданности, прежде чем вытянуть шею и оглянуться.

Кухня соединена с гостиной, а я сижу на островке, спиной к креслу.

Тому самому креслу, в котором все это время сидел Вик.

Каким-то образом я так увлеклась происходящим, что забыла о его присутствии. Он был занят своим ноутбуком, когда я вышла из спальни, но сейчас он отвернулся от него и смотрит на нас с Рэнсомом, пока свет от экрана освещает его лицо.

Мои щеки вспыхивают, и я поворачиваюсь к Рэнсому. Пульс просто бешеный. Я шепчу:

– Вик нас видит.

Взгляд Рэнсома скользит к брату поверх моего плеча, но это его не останавливает. Он оставляет поцелуй во впадинке между шеей и плечом, и снова просовывает руки мне под футболку, медленно, методично перекатывая один сосок между пальцами.

Я подавляю стон и не могу удержаться, чтобы не прижаться к нему, охваченная приятным ощущением.

– Пусть смотрит, – бормочет Рэнсом. – Ты знаешь, Вику не всегда нравятся прикосновения, но это не значит, что он тебя не хочет.

У меня внутри все переворачивается, а по коже бегут мурашки. С тех пор, как я познакомилась с братьями Ворониными, в некоторых ситуациях с Виком мне определенно казалось, что я ему нравлюсь, но его всегда было так трудно прочесть. Когда речь заходит о нем, я вечно теряюсь в догадках.

Но Рэнсом хорошо его знает, и он говорит, что Виктор хочет меня.

Он хочет посмотреть.

При мысли об этом из меня вытекает влага, еще больше пропитывая трусики, а мои внутренние стенки сжимаются. Грязная, порочная сторона меня побеждает, и я снова притягиваю Рэнсома к себе, целуя его еще более жадно, чем раньше.

Я устраиваю шоу для Вика.

Рэнсом смеется мне в губы, как будто точно знает, что я делаю. Он слегка прикусывает нижнюю губу, но не до боли, а затем задирает мою футболку. Но чтобы снять ее, требуется немного усилий, после чего Рэнсом отбрасывает вещицу в сторону, а затем раздевается и сам, обнажая грудь и торс.

Когда я смотрю на него, у меня отвисает челюсть, грудь вздымается. Я не в первый раз вижу его без рубашки, но прошло уже достаточно времени, чтобы это зрелище подействовало на меня как физический удар. Он чертовски великолепен. Все они по-своему уникальны, но Рэнсом всегда был наиболее привлекателен в традиционном смысле, если так можно выразиться. Вик и Мэлис оба обладают какой-то суровой, пугающей красотой, их образы созданы для того, чтобы отталкивать людей, но Рэнсом вызывает желание подойти ближе.

Он ухмыляется, в его глазах вспыхивают желание и веселье.

– Продолжай так смотреть на меня, красавица, и завтра ты не сможешь ходить.

Я всхлипываю и протягиваю руку, желая прикоснуться к нему. Я наслаждаюсь твердостью мускулов его торса и рук, пока он продолжает раздевать меня. Рэнсом похлопывает меня по бедрам, и я приподнимаю их для него, чтобы он мог стянуть с меня шорты и нижнее белье и отбросить их в сторону.

В результате я остаюсь совершенно голой, на кухне, чего, как ни странно, никогда раньше не делала. По крайней мере, не в этой квартире.

Поверхность кухонного стола холодит мне кожу, и Рэнсом на полсекунды отступает назад, пожирая меня взглядом.

– Какая же ты красивая, – бормочет он.

Затем он снова оказывается возле меня и принимается целовать мои плечи, ключицы, шею. Его руки скользят вверх по моим бедрам, разводя их шире, после чего снова скользят вверх, к груди. Он наклоняет голову и берет в рот один сосок, и я задыхаюсь от этого ощущения, выгибаю спину, чтобы предоставить ему лучший доступ.

Ощущение просто потрясающее, внутри меня разгорается пламя, словно лесной пожар, вышедший из-под контроля. Моему телу, кажется, все равно, что за этот вечер я кончила уже дважды, и что это больше раз, чем я обычно получаю. Я чувствую себя ненасытной, изголодавшейся по Рэнсому и всему, что он может мне дать.

– Пожалуйста, – стону я, впиваясь ногтями в спину Рэнсома, пока он перемещается между моими сосками и посасывает их. – Ох, черт, ну же. Я хочу тебя. Дай мне еще.

Он прикусывает маленький бутон, и я выгибаюсь с резким криком.

– Все, что пожелаешь, – обещает он, поднимая голову. – Как я вообще могу тебе отказать?

Рэнсом снова проводит руками по моим бокам, откидывая меня назад на островок. В этом положении, если немного повернуть шею, я могу видеть Виктора, сидящего в кресле. Его взгляд по-прежнему прикован к нам. Голубые глаза сосредоточены, и у меня мурашки бегают по коже, когда я осознаю, что он глядит на нас с той же внимательностью, с какой смотрит на свои экраны, когда работает. Словно ничто не может отвлечь его от этого процесса и нет ничего важнее того, что в данную секунду перед ним.

Это заставляет мое сердце биться быстрее, и в ответ я тоже не могу отвести от него взгляд.

Но тут Рэнсом отходит от меня, оставляя одну, растянувшуюся на кухонном островке.

– Что… что ты?..

Дверца холодильника открывается и закрывается, пока я пытаюсь подобрать слова, и когда я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, он держит в руках банку вишни и лукаво улыбается.

– Что получится, если смешать вместе две вкусняшки? – спрашивает он, выгибая бровь с пирсингом.

У меня слишком пересохло во рту, чтобы даже попытаться сформулировать ответ, и, к счастью, похоже, Рэнсому он и не нужен. Он просто открывает банку и делает шаг вперед, пока снова не оказывается прямо между моих раздвинутых ног.

Первая капля густого сока холодит мою разгоряченную кожу, и из-за разницы температур мои соски становятся еще тверже, чем были до этого. Рэнсом поливает сладким вишневым соком мою грудь, позволяя ему стекать на живот, а после проводит по нему ртом, слизывая и высасывая все до последней капли.

Он стонет, касаясь моей кожи.

– Вкуснятина. Я мог бы наслаждаться тобой часами. Хочу облизать каждый чертов дюйм твоего тела.

Я дрожу, когда он проворачивает тот же трюк – выливает еще сока и слизывает его. Язык у него горячий и влажный, и каждое его движение отдается в моей киске, заставляя ее ныть и пульсировать от желания. Он еще даже не приблизился к ней, но при каждом прикосновении его языка к моей чувствительной коже, клитор начинает пульсировать.

– Какая жадная девчонка, – бормочет он, касаясь губами моей кожи. – А я еще даже не приступил к основному блюду.

Я выгибаюсь навстречу ему, и Рэнсом выпрямляется, а затем достает вишню из банки, держа ее за хвостик. Сначала я думаю, что он собирается ее съесть, но вместо этого он проводит ею по моему телу. По ключицам и холмику одной из грудей, затем опускает еще ниже, огибает пупок, и я с шипением выдыхаю, когда понимаю, куда он ведет.

Мои ноги инстинктивно раздвигаются, и очень скоро прохладная, гладкая кожица вишенки скользит по моему клитору. Этого ощущения достаточно, чтобы заставить меня задыхаться от желания и извиваться на островке.

Рэнсом опускает вишенку еще ниже и позволяет ее округлому краю совсем чуть-чуть скользнуть в мое влагалище. Ровно настолько, чтобы я могла это почувствовать. Дыхание прерывается, я выгибаюсь сильнее. Боже, я так хочу его, все, что он со мной делает.

Рэнсом издает низкий горловой рык, а затем вытаскивает вишенку и опускает голову, чтобы слизать влагу у меня между ног. Я чувствую, как головка его пирсинга касается моей кожи, и дрожу.

– О боже, – стону я, запрокидывая голову. – Господи.

– Знаешь, – задумчиво произносит Рэнсом немного хрипловатым голосом, – я еще никогда так не завидовал вишне.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать в ответ, он проводит вишенкой по моему мокрому влагалищу к клитору, нежно поглаживая его круговыми движениями.

Я изнываю от желания, хнычу, потому что он сводит меня с ума. Все тело горит. Медленное, обдуманное поддразнивание Рэнсома доводит меня до такого дикого отчаяния, какого я никогда раньше не испытывала, и я всего в нескольких секундах от того, чтобы начать умолять его трахнуть меня.

Рэнсом встречается со мной взглядом и ухмыляется, как будто знает, в каком направлении движутся мои мысли. Затем он забирает вишенку от местечка между ног и подносит ее к моему рту, позволяя ей коснуться моих губ легким, как перышко, прикосновением.

– Попробуй, – приказывает он, и я подчиняюсь.

Я откусываю вишню с хвостика, и вкус взрывается у меня во рту – сладкий, терпкий вкус самой ягоды, смешанный с характерным привкусом моего возбуждения.

Рэнсом проводит языком по пирсингу между зубами, прядь его каштановых волос падает ему на лоб.

– Итак, что же слаще? Ты или вишенка?

Я с трудом сглатываю, но у меня нет ответа на этот вопрос. Даже если бы я хотела подумать об этом, моя голова слишком занята желанием почувствовать его.

Мои бедра приподнимаются, почти сами по себе, а в голосе слышится отчаяние:

– Прошу тебя, я хочу еще!

Я и правда в отчаянии, так что, думаю, голос должен звучать именно так. Все тело ноет, желание пульсирует почти болезненно, глубоко, и его невозможно игнорировать. Я так сильно хочу Рэнсома, что уже не в состоянии беспокоиться о том, разумно это или нет. На данный момент мне все равно.

Что-то меняется в выражении лица Рэнсома, как будто он перестал сдерживаться. Он стягивает штаны, и его член выпрыгивает наружу, словно его слишком долго держали взаперти. Он толстый и твердый, покрасневший у головки и влажный на кончике. Линия пирсинга поблескивает в мягком свете, и мой желудок делает сальто.

Он большой. Не такой большой, как у Мэлиса, но все равно толстый и длинный, и, вдобавок ко всему, с пирсингом. Я помню, как сильно моему телу приходилось растягиваться, чтобы вместить его.

Я хочу этого снова.

Хочу так растянуться.

Хочу этот укол боли.

Этот прилив удовольствия.

Рэнсом сжимает член у основания, устраиваясь между моих ног и прижимаясь своим стволом к моей киске. Толстая головка упирается во влагалище, а затем он начинает скользить внутрь, заполняя меня до краев.

– Черт, ты такая тугая, – выдыхает он.

– А ты большой, – выпаливаю я в ответ, стараясь не задерживать дыхание, когда мое тело реагирует на проникновение.

Несмотря на то, что он уже трахал меня, и не один раз, времени прошло много, и я снова такая же тугая, как и в первый раз. Киска настолько влажная, что он входит в меня полностью, но делает это осторожно, не торопясь, что вызывает небольшое жжение, которое лишь усиливает ощущение. Легкая боль смешивается с ошеломляющим удовольствием. И пока его пирсинг трется о мои чувствительные стенки, я задыхаюсь, извиваясь и выгибаясь ему навстречу.

– Вот так, – грубо бормочет он. – Да, малышка.

Когда Рэнсом, наконец, полностью входит в меня, то следом вынимает член, чтобы убедиться, что я чувствую его целиком, а затем снова вводит его, задавая темп, от которого у меня перед глазами уже мелькают звезды. Думаю, мы оба ждали этого больше, чем были готовы признать, и ясно, что Рэнсом не намерен больше терпеть.

– Мать твою, это просто идеально, – выдыхает он. Его пальцы сжимают мои бедра, впиваясь в них с такой силой, что я задаюсь вопросом, не оставит ли он после себя синяков. – Ты так круто ощущаешься, ангел. Я хочу быть погруженным в тебя по самые яйца все гребаное время.

Все, что я могу, это стонать и кивать, ведь сейчас я хочу только его член. Я хочу, чтобы он был глубже, тверже, быстрее, наполнял меня и заставлял забыть обо всем остальном.

– Знаешь, Вик все еще наблюдает, – выдыхает Рэнсом, возвращая мое внимание к настоящему моменту. Он выходит из меня до тех пор, пока во мне не остается только кончик его толстого ствола, а затем толкается обратно, и у меня перехватывает дыхание, когда он достигает точки, от прикосновения к которой я почти кричу. – Он не отвел взгляд. Держу пари, он просто не может. Он так увлечен твоим видом. Ты выглядишь как гребаная богиня, насаженная на мой член.

– Рэнсом… – с придыханием бормочу я, не зная, хочу ли велеть ему остановиться, или чтобы он продолжил, или что-то еще. Думаю, на самом деле это не имеет такого уж значения.

– Да, детка, – почти рычит он, и звук соприкосновения наших тел эхом разносится по кухне. – Как же классно ты меня принимаешь. Потрогай себя. Пусть Вик увидит, как тебе это нравится.

Я с трудом сглатываю, но моя рука уже движется, скользя вниз по груди и животу к тому месту, где сейчас разгорается костер. Могу лишь вообразить, какое зрелище я из себя представляю в этот момент. Растянулась на кухонном островке, Рэнсом жестко имеет меня, пока моя собственная рука между моих же ног помогает усилить ощущения.

Я чувствую то место, где мы с Рэнсомом соединяемся, и каждый раз, когда он вбивается в меня, по моему телу пробегает волна удовольствия. К этому добавляются мои пальцы, я трогаю себя так, как мне нравится, обводя клитор медленными круговыми движениями, которые очень скоро становятся быстрыми.

Это приводит к тому, что мое наслаждение становится все сильнее и сильнее, и каждый вдох превращается в стон. Я почти схожу с ума, голова будто кружится, и я вся горю. Каждая клеточка моего тела сосредоточена в одной точке, напряжение все растет. Мои пальцы скользят по клитору, к нашему шуму добавляются скользкие, влажные звуки, и на секунду мне кажется, будто я слышу затрудненное дыхание Вика, перекрывающее все остальные звуки.

Доказательство его вовлеченности.

Но оргазм настигает меня прежде, чем я успеваю прислушаться внимательнее. Я дрожу и чуть не рыдаю от удовольствия, а затем кончаю так сильно и быстро, что у меня перехватывает дыхание и на мгновение застилает глаза, пока Рэнсом продолжает трахать меня.

Я выворачиваю шею, преодолевая волны оргазма, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Вик встает. Мне кажется, что он вот-вот подойдет, поэтому я протягиваю к нему руку, пытаясь поманить к себе. Но он остается на месте, не приближаясь ни на шаг. Просто стоит посреди гостиной и наблюдает.

Рэнсом входит в меня сильнее и быстрее, отвлекая мое внимание. Он трахает меня в почти убийственном темпе. Этого достаточно, чтобы я испытала еще один оргазм. Я вовремя прикрываю рот рукой, чтобы не закричать, когда мое сверхчувствительное тело накрывает очередная гигантская волна всепоглощающего наслаждения.

Киска сжимается вокруг толстого члена Рэнсома, и он, задыхаясь, чертыхается, прежде чем последовать за мной прямо к краю.

– Сейчас кончу. Черт… черт!

Я чувствую, как он изливается в меня, как по мне проносится жар, заставляя неистово дрожать. Рэнсом несколько раз входит и выходит, бормоча неразборчивые ругательства. Затем наконец замирает, сжимая руками мои бедра. Его грудь быстро вздымается.

Я не смогла бы шевельнуться, даже если бы захотела, от того, как сильно и много кончала. Голова сама не своя, и, прежде чем мое дыхание успокаивается, проходит, кажется, целая вечность. Конечности наконец перестают дрожать.

Рэнсом, похоже, так же измотан, как и я. Он прижимается ко мне всем телом, пот на нашей коже смешивается, когда он наклоняется, чтобы лениво поцеловать меня.

В этом поцелуе нет того накала страстей, что был раньше. Это просто поцелуй ради поцелуя, но он очень приятный, особенно после того, чем мы только что занимались.

Мы не торопимся подниматься, но я чувствую, как обмякший член Рэнсома выскальзывает из меня через несколько мгновений. Затем мы разделяем последний поцелуй и отстраняемся друг от друга.

– Видишь? Что я сказал тебе тогда в музее? Ты само совершенство, – говорит Рэнсом с кривой, очаровательной улыбкой.

Мои щеки вспыхивают от комплимента, и я закатываю глаза, глядя на него.

– Льстец.

Он пожимает плечами.

– Это не лесть, а правда.

Рэнсом поднимает мою одежду с пола, затем, взяв несколько бумажных полотенец, смачивает их теплой водой и вытирает у меня между ног. Натянув одежду обратно, я сползаю с островка. Ноги по-прежнему будто ватные, и Рэнсом обнимает меня за талию, чтобы я не упала.

– Ты в порядке? – спрашивает он, наклоняя голову и заглядывая мне в лицо.

– Ага, – киваю я, слегка краснея.

Когда мои ноги становятся более твердыми, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Виктора, но он уже вернулся на свое место и сосредоточенно смотрит в ноутбук, как будто ничего и не произошло.

Рэнсом касается моего лица, привлекая мое внимание к себе. Все еще обнимая, он нежно целует меня, лаская мои губы своими.

– Тебе нужно немного отдохнуть, – шепчет он, когда мы отрываемся друг от друга.

Я и сказать ничего не успеваю, как он подхватывает меня на руки и несет по коридору, тихо открывая дверь в мою спальню. Мэлис все еще спит, и Рэнсом кладет меня на кровать рядом с ним. Я даже не спрашиваю, как он понял, что я хочу спать рядом с его братом, но я чертовски благодарна ему за то, что он принес меня сюда.

После всего случившегося я все еще беспокоюсь о Мэлисе. Я хочу быть уверена, что кто-нибудь останется с ним на всю ночь, на случай если ему что-нибудь понадобится.

– Спасибо, – шепчу я.

– Конечно, ангел. – Рэнсом улыбается. – Спасибо тебе, что открыла дверь, когда мы сегодня постучались. Ты не должна была, но то, что ты все-таки это сделала, очень много для нас значит.

Он целует меня еще раз, а после выскальзывает из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Теперь, когда я лежу в темной спальне на мягкой кровати, до меня доходит, насколько я на самом деле устала. Пребывание на открытии крыла музея и без того было достаточно утомительным, учитывая необходимость ориентироваться, разговаривать с людьми, общаться с братьями Ворониными и справляться с неожиданным появлением Мисти. Затем ночь стала еще длиннее, и все это очень сильно сказалось на мне, оставив совершенно без сил.

Мэлис, похоже, не проснулся от звуков нашего с Рэнсомом секса на кухне. Он все еще без сознания. Дыхание тихое, ритмичное и успокаивающее, отчего я быстро начинаю проваливаться в сон, свернувшись калачиком на боку, лицом к нему.

Но, прежде чем я успеваю заснуть, в кармане вибрирует телефон. Я достаю его, вижу сообщение и сонно моргаю.

Оно от Вика, всего два слова.

Виктор: Ты красивая.

21. Мэлис

Проснувшись утром, я не сразу понимаю, где, мать вашу, нахожусь. Я точно знаю, что комната не моя. Адреналин накатывает волной, а после в голове всплывает все то дерьмо, что случилось прошлой ночью.

Чувствую себя мерзко, рана в боку болит. Я один в постели – в постели Уиллоу – и уже позднее утро, судя по тому, как выглядит солнечный свет, проникающий в комнату сквозь жалюзи.

Во рту дерьмовый привкус из-за того, что я выпил виски перед тем, как уснуть, и пусть похмелье меня не накрыло, голова все равно раскалывается. Рана пульсирует болью.

Теперь, когда более-менее пришел в себя, я могу более четко осмыслить произошедшее. В ярком свете дня все, что произошло прошлой ночью, кажется еще хуже. Черт знает, что творится с Иксом, но это охренеть как плохо.

Я спускаю ноги с кровати, даже не потрудившись натянуть свою окровавленную, разорванную рубашку. Выйдя из комнаты Уиллоу, я слышу, что остальные проводят время на кухне, и иду на звук.

Уиллоу сидит на островке, а Рэнсом прислонился к столешнице. Вик расположился за столом и смотрит в свой телефон, но я знаю: он все слышит.

– Итак, позволь уточнить, – говорит Рэнсом, склонив голову набок. Глаза поблескивают озорством. – Ты предпочитаешь снеки известных брендов, но не апельсиновый сок?

– Продукты из обычного магазина ничуть не хуже! – настаивает Уиллоу. Она даже не звучит раздраженной. Ее глаза так же сияют, а на губах играет улыбка.

– И ты даже с мякотью не взяла! – продолжает Рэнсом, покачивая бутылкой сока в руке. – Просто пьешь… апельсиновую воду. Это трагедия.

Она хихикает над его драматичным выражением лица, и от этого звука у меня в груди что-то сжимается.

Когда Уиллоу оказалась у нас на пути, она относилась ко всем нам одинаково. Держала на расстоянии. Но что-то явно изменилось между ней и Рэнсомом за последние пару недель. Та же фигня творилась, когда она жила у нас. Они разделяют странную непринужденность в отношениях, которой, как мне кажется, у нас с ней никогда не будет. Уиллоу не нервничает рядом с ним. Она тянется к нему, впускает в себя. Доверяет ему как будто. Испытывает симпатию.

Я сжимаю челюсти, подавляя свои чувства, пока они не разбили мне сердце еще сильнее.

Вик поднимает взгляд от телефона и переводит его на меня, и мне интересно, видит ли он это на моем лице. Если и видит, то ничего не говорит. Вместо этого мой близнец, как всегда, просто произносит мое имя как ни в чем не бывало.

– Мэлис. Ты проснулся.

Это привлекает внимание Рэнсома и Уиллоу, и они оба поворачиваются ко мне. Уиллоу соскальзывает со стойки и подходит, окидывая меня взглядом.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она.

– Нормально, – выдавливаю я из себя. Наверное, это защитный механизм. Я закрываюсь от нее так же, как она закрывалась от меня. Чувствую себя как дерьмо и разбираться с этим сейчас не собираюсь.

Я смотрю мимо Уиллоу на Вика и Рэнсома.

– Нам пора. Надо было разбудить меня раньше, чтобы мы могли отсюда убраться.

– Да все в порядке, – говорит Рэнсом тем же тоном, что и прошлой ночью. – Тебе нужно было как следует поспать, отдохнуть, чтоб восстановиться. К тому же Уиллоу любезно позволила нам остаться. Нельзя отмахиваться от такого гостеприимства.

Я закатываю глаза, но в его словах есть резон. Уиллоу могла бы послать нас на хрен, когда мы заявились прошлой ночью. Когда я, весь в крови, вторгся в ее личное пространство. Но она этого не сделала.

– Спасибо, – говорю я ей. – За то, что впустила нас.

– Конечно. – Она кивает, но я не могу прочесть выражение ее лица.

Я кивком указываю на остальных.

– Пошли.

Не дожидаясь, пока они последуют за мной, я поворачиваюсь и направляюсь к входной двери.

Уиллоу тихо идет за мной, и мои братья следуют за ней по пятам.

– Что вы теперь будете делать? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами, скрывая дрожь. От этого движения у меня натягиваются швы.

– То, что всегда делаем. Будем разбираться.

Она втягивает воздух и хмурит брови, и я знаю, что ее бесит, когда я не даю четкого ответа. Но ей, черт ее дери, придется с этим смириться. Я больше ничего ей не скажу.

– Не волнуйся, – добавляю я прямо. – Мы больше не станем тебе мешать.

Она начинает что-то говорить, но тут же захлопывает рот. Ее глаза, которые были такими теплыми, когда она смотрела на Рэнсома, становятся жестче, когда она смотрит на меня. Я отворачиваюсь и, поджав губы, распахиваю дверь ее квартиры.

Мы втроем выходим в коридор, и Виктор еще раз оглядывается через плечо, прежде чем закрыть за нами дверь.

– Вот дерьмо. Погоди, – говорит Рэнсом, останавливаясь как вкопанный. Затем снимает пиджак и рубашку и передает последнюю мне, прежде чем застегнуть пиджак поверх майки. – Чтоб не выглядел как какой-то обдолбанный стриптизер, нам ведь на такси ехать.

Фыркнув себе под нос, я надеваю рубашку. Мы спускаемся вниз и проходим несколько кварталов от дома Уиллоу, затем вызываем такси и едем домой.

Всю обратную дорогу я как на иголках. Виктор снова вытащил комп, чтобы, скорее всего, удалить записи с камер вокруг дома Уиллоу, на которых есть мы. Носить рубашку Рэнсома как-то странно, будто это кожа, которая тебе не подходит. Водитель то и дело поглядывает на нас в зеркало заднего вида, словно ожидает каких-то неприятностей или чего-то в этом роде.

Я сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и пытаюсь дышать сквозь волны раздражения, которые продолжают подниматься у меня под кожей.

Наконец, мы возвращаемся домой и заходим внутрь. Как только за нами закрывается дверь, я чувствую, что мне становится немного легче дышать, но тут Рэнсом снова открывает свой чертов рот.

– Знаешь, нам не обязательно было сбегать из дома Уиллоу. Могли бы и еще немного там поторчать.

Кожа будто горит, и я медленно выдыхаю через нос.

– Она не хотела нас там видеть, – говорю я, и это звучит охренеть как горько. – Или, по крайней мере, меня. Уиллоу уже несколько раз ясно давала это понять. Она больше не хочет иметь со мной никаких дел.

Рэнсом усмехается, качая головой.

– Да, именно поэтому она всю ночь спала с тобой. Потому что не хотела, чтобы ты был рядом.

Это заставляет меня замереть. Черт, я, наверное, реально жестко вырубился, раз даже не заметил этого. Когда я уплывал в забытье, она стояла у дверного косяка, все еще в комнате, но так далеко от меня, как могла, и наблюдала за мной настороженным, закрытым взглядом. Я даже не почувствовал, как она вернулась. И что спала рядом.

Что-то в этой мысли тревожит меня, заседает в груди, но я пытаюсь отмахнуться от нее. Это в любом случае не имеет значения. Может, она просто хотела убедиться, что я не сдохну в ее постели, или что-то типа того.

Это ничего не значит.

– Раз уж мы не у Уиллоу, – произносит Вик, ставя ноутбук на стол, когда мы заходим на кухню, – есть более важные вещи, о которых нам нужно поговорить. А именно о вчерашней работе.

Эти слова возвращают нас в нужное русло, и даже Рэнсом сосредотачивается. Он со стоном качает головой.

– Ага. Какого хрена это было вообще?

– Давайте проследим хронологию событий, – говорит Вик. – Мы установили устройство на Гэлвина в музее. Он разговаривал с людьми, мы… тоже. Затем мы последовали за ним по проселочной дороге. В какой-то момент в его машине что-то вспыхнуло, а после все загорелось.

– Да, а потом мы врезались в них, – бормочет Рэнсом. – Так не должно было случиться. Мы должны были просто записать его и доложить Иксу.

– Что-то тут не так, – говорю я, расхаживая взад-вперед.

Мы всегда так работаем. Иногда что-то идет не по плану, такова специфика нашей работы, но после мы решаем проблемы вместе. Когда мы втроем, нам легче анализировать имеющуюся у нас информацию, подходя к ней с разных сторон, пока не получится собрать воедино всю головоломку.

И это охрененно сложная головоломка.

– Вопрос в том, – задумчиво бормочет Вик, – действительно ли Икс хотел, чтобы произошло именно это, или случился какой-то сбой. Или кто-то еще нацелился на Гэлвина в то же время, что и мы. Может, кто-то другой убрал его, пока мы следили за ним.

– Думаю, это возможно. – Рэнсом хмурится, теребя нижнюю губу. – Он был довольно богат и имел связи, у него могли быть враги. Может, те, другие, тоже ждали, когда он выйдет в свет, чтобы схватить его, прямо как мы. Но все это кажется слишком…

– Спланированным? – договаривает Вик. Он постукивает пальцами по столу и кивает. – Именно об этом я и думаю.

– Допустим, Икс хотел смерти Гэлвина, – выдавливаю я из себя, прижимая руку к боку. Швы ноют. – Почему он просто не сказал нам об этом? Мы в любом случае не могли отказаться от работы. И не то чтобы мы раньше не убивали людей. Икс об этом знает.

– Может быть, он не хотел, чтобы это привело к нему? – предполагает Рэнсом.

Вик качает головой.

– Но это не имеет смысла. Мы бы знали, если бы Икс хотел смерти Гэлвина, поскольку именно он дал нам задание. В любом случае, его исполнили мы. Я думаю, здесь все довольно очевидно. Записывающее устройство, которое мы установили на Гэлвина, предназначалось не только для записи. Это была еще и взрывчатка.

Мы с Рэнсомом переглядываемся, и атмосфера на кухне становится все тяжелее. Вик скорее всего прав. Любой другой ответ слишком случаен.

– Паскудство, – говорю я, проводя рукой по лицу. – Ладно, допустим, Икс хотел убить Гэлвина, но для этого существуют более аккуратные способы. Которые не требуют того, чтобы мы врезались в его тачку.

– Если только… – Рэнсом морщится, переводя взгляд с Вика на меня. – Если только это не было частью его плана с самого начала.

– Чего?

– Да вы просто подумайте. Икс сказал нам установить прослушку на Гэлвина, а потом ехать к нему поближе, чтобы записать то, что он скажет. Устройство было настроено на взрыв, и Икс знал, что мы окажемся в зоне его действия.

Вик кивает в знак согласия и задумывается, прищуриваясь.

– Авария убила бы Гэлвина, но и нас тоже. Мы едва избежали более серьезной аварии, и если бы все пошло чуть хуже, или мы ехали бы быстрее, или наша машина загорелась бы с самого начала… – он замолкает, но нам и не нужно слышать конец этой фразы, чтобы понять, что он имеет в виду. Мы не должны были пережить эту хрень.

Рэнсом морщится.

– Что ж, похоже, можно с уверенностью сказать, что Икс разозлился больше, чем мы думали, из-за того, что мы не доставили ему Уиллоу. Теперь он просто издевается над нами. Заставляет выполнять работу, которая либо рассчитана на то, чтобы прикончить нас, либо настолько опасна, что нам повезет, если мы вообще выберемся живыми.

Нам всем требуется минута, чтобы осознать серьезность происходящего. Мы точно не можем послать Икса на хрен. Только не с такими рычагами воздействия на нас. Нам придется продолжать работать на него, даже если это означает, что он будет и дальше пытаться убрать нас, просто потому что зол.

Мерзкий ублюдок.

Тишину кухни прорезает звуковой сигнал. Вик достает свой телефон и проверяет его.

– Мы получили сообщение, – говорит он, многозначительно глядя на нас.

– Ну, офигеть. Дай-ка угадаю, от кого оно, – криво усмехается Рэнсом, и мы поднимаемся наверх, чтобы загрузить сообщение на главный компьютер Вика.

Мышцы снова скручиваются от напряжения, пока мы ждем, когда Вик расшифрует сообщение. Ненавижу это дерьмо. Чувствую себя беспомощным. Как будто я зависим от чьей-то тупой прихоти – особенно от прихоти такого психопата, как Икс, держащего мою гребаную жизнь в своих ручонках.

Конечно, сообщение от него. И как только Вик расшифровывает его, мы наклоняемся к экрану и принимаемся читать. Икс переходит прямо к делу: сообщает, что мы хорошо поработали прошлой ночью, и запрашивает передачу файла, который мы записали с прослушивающего устройства перед аварией.

В конце сообщения есть последнее предложение, в котором говорится, что у него для нас новая работа.

– Какого хрена? – рычу я, чувствуя, как внутри поднимается горячая ярость. Я сжимаю руки в кулаки так, что костяшки пальцев начинают болеть от напряжения. Обычно Икс дает нам задания раз в несколько месяцев, а не раз в несколько дней. Не одно за другим, как сейчас.

Рэнсом хмурится.

– М-да, фигово. По сути, он просто докапывается до нас, и если мы продолжим выполнять его задания, то рано или поздно откинем коньки.

Вик кивает, выглядя немного отстраненным, как будто что-то подсчитывает в уме.

– Он хочет измотать нас, – тихо говорит он. – Выжать из нас все соки. Или продолжить втягивать во всякое дерьмо, пока мы где-нибудь не облажаемся. Он будет использовать нас до тех пор, пока какое-то из заданий не прикончит нас. Для него это беспроигрышный вариант. А мы при любом раскладе проигрываем. Этому нужно положить конец.

Когда Вик заканчивает говорить, его взгляд скользит по мне, и я сжимаю челюсти.

Мой близнец прав, но я не знаю, как, мать вашу, это сделать. Мы уже пытались выяснить личность Икса и потерпели неудачу. Он имеет над нами полное преимущество, а мы даже не знаем, кто он такой, чтоб его черти драли.

Я бросаю на Вика взгляд, выражающий все это, и тяжело вздыхаю.

– И как же с ним, твою мать, покончить? Мы ни черта о нем не знаем. Не знаем, откуда он берет информацию или даже как он следит за нами.

– Понятия не имею, – бормочет Вик с напряженным выражением лица.

Для него это серьезное признание. Обычно у него есть хоть какой-то план на случай такого рода фигни. Но Икс ускользал от хакерского радара Вика с того момента, как впервые связался с нами, так что это имеет смысл.

– Но мы чего-нибудь придумаем, – говорит Рэнсом, и в его голосе звучит немного больше оптимизма. А может, это просто решимость. – Выясним, кто он такой, и уберем его, чтобы он больше не втягивал нас в это дерьмо и не манипулировал нами.

Я делаю глубокий вдох и быстро выдыхаю, прежде чем кивнуть.

– Да, ладно. Попробуем.

Мы все мрачно переглядываемся.

Ставки высоки, это и так ясно. Нам придется избавиться от Икса, если хотим когда-нибудь выбраться из его гребаных лап.

Но это кажется маловероятным. Меня это тревожит.

Несмотря на то, что мы не знаем, кто он такой, очевидно, что Икс обладает властью и ресурсами, а также достаточным количеством связей, чтобы вытащить меня из тюрьмы за несколько лет до истечения срока моего заключения. И он может с такой же легкостью отправить меня обратно, а потом испортить жизнь моим братьям, и я ни черта не смогу с этим поделать.

Вдобавок ко всему, Уиллоу тоже оказалась в этом замешана, и я не могу не волноваться за нее.

Может, мне не стоило говорить ей о существовании Икса?

Я не смог вынести ее ненависти к нам, не смог смириться с мыслью, что, по ее мнению, мы считаем ее мусором. Но, возможно, сказать ей правду было ошибкой, эгоистичным поступком, который разрушит больше, чем исправил.

Все было иначе, когда она была здесь, под нашей крышей, и мы могли присматривать за ней и быть уверенными, что она в безопасности. Но теперь она живет своей жизнью, занимается своими делами, и мы не можем защитить ее так же, как раньше.

И я, вашу мать, это ненавижу.

22. Уиллоу

С уходом братьев Ворониных в моей квартире стало как-то слишком тихо. К счастью, сейчас выходные, так что мне пока не нужно думать о занятиях, но у меня остается слишком много свободного времени, чтобы думать о других вещах.

Я провожу весь день, пытаясь занять себя чем-нибудь, делаю небольшую домашнюю работу, а затем нахожу другие дела по квартире. Я неторопливо загружаю грязную посуду в посудомойку, а затем протираю столешницу.

Невольно краснея, я думая о том, чем мы с Рэнсомом на ней занимались. Я вытираю капельки застывшего и липкого вишневого сока и борюсь с желанием облизать губы, вспоминая тот самый вкус у себя во рту.

Затем перехожу из кухни в спальню, снимаю простыни, испачканные кровью Мэлиса, и убираю их в маленькую комнатку, где стоят стиральная машина и сушилка.

Приятно, что не нужно тащить вещи в дерьмовую прачечную самообслуживания, которой я пользовалась раньше. Там мне пришлось бы сидеть весь день, охраняя свое барахло на случай, если кто-то решит его украсть или попытается остановить мою стиральную машину на середине цикла и забрать все себе.

Гораздо легче просто загрузить вещи в собственную стиралку и слушать ее приятное жужжание, пока она делает свое дело на заднем фоне, а я продолжаю приводить квартиру в порядок. Следом я достаю свежие простыни, чтобы застелить постель, и удивляюсь, что у меня больше одного комплекта.

Оливия настояла на этом, когда помогала мне покупать мебель и хозяйственные принадлежности для новой квартиры. Не думаю, что она предполагала подобную ситуацию, когда посоветовала купить два комплекта постельного белья, но сейчас оно определенно пригодилось.

Мой телефон лежит на кухонном столе, и когда он звонит, я слегка подскакиваю, отвлекаясь от своих мыслей. Я почти ожидаю, что это кто-то из парней, и чувствую легкую дрожь беспокойства, думая, что еще что-то пошло не так.

Но когда я смотрю на экран, на нем высвечивается имя Мисти.

Я с трудом сглатываю, палец нерешительно зависает над экраном. В конце концов, я сдаюсь и сдвигаю маленькую полоску вправо, чтобы принять вызов.

– Здравствуй, мама.

– Уиллоу, детка, – тут же выпаливает Мисти, и, похоже, сейчас она трезва. Это уже что-то.

– Что случилось? – спрашиваю я, надеясь, что она быстро перейдет к делу.

– Мне так жаль. Безумно жаль, милая, – слова вырываются из нее так же легко, как прошлой ночью вырывались крики и оскорбления.

Я внутренне вздыхаю и возвращаюсь в спальню, чтобы застелить постель свежими простынями.

– Мне не следовало вчера приходить в музей, – продолжает она. – Я устроила целую сцену, хотя не хотела этого делать. Я совсем не хотела портить тебе вечер.

Я на мгновение закрываю глаза, делая паузу во время того, как подтыкаю простыню у основания матраса. У нее все как обычно. Она совершает что-то ужасное, а потом переворачивает все с ног на голову, умоляя о прощении и вываливая на меня свою любовь и ласку. Я вечно будто между молотом и наковальней – разрываться между тем, чтобы сказать «хватит» и отказаться от нее или дать ей еще один шанс.

– Мам, ты не можешь продолжать в том же духе, – говорю я ей, и в моем тоне слышится усталость. – Что, если бы они захотели выдвинуть обвинения за незаконное проникновение или что-то в этом роде?

– Ох, знаю. – Она вздыхает. – Я знаю, что мне не следовало этого делать. Но… Я просто испугалась.

Я хмурюсь, вставляя подушку в наволочку.

– Чего испугалась?

– Что потеряю тебя, малышка, – жалобно бубнит она. – Ты ж теперь вон какая модная, у тебя новая крутая жизнь. Я испугалась, что ты просто бросишь меня, забудешь напрочь. Станешь этой высокомерной особой и даже не вспомнишь, где твой родной дом.

– Мам…

– Я просто хочу по-прежнему быть частью твоей жизни, Уиллоу, – продолжает она, перебивая меня. – Не хочу, чтобы меня заменили твои кровные родственники.

Я с трудом сглатываю, даже не зная, что на это сказать. Потом вспоминаю, что вчера сказал Рэнсом. Была бы Мисти ко мне так же добра, если бы мы поменялись ролями? Я не уверена, и от этого у меня внутри все сжимается.

– Я вовсе не это пытаюсь сделать, – говорю я ей, и это правда. – Я просто… просто хочу добиться чего-то в жизни, понимаешь?

Мисти мычит.

– Знаю. Я знаю, детка. И не хочу тебя сдерживать. Ты ведь знаешь это, правда? Я не пытаюсь все испортить, серьезно. Обещаю больше не вламываться ни на какие мероприятия. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы стать лучше. Хорошо? Чтобы поправиться.

– О чем ты?

– Я пытаюсь завязать. С сегодняшнего дня я собираюсь прекратить употреблять. А еще покончить с проституцией, найти другую работу. Настоящую, со страховкой и всем прочим.

– Это было бы здорово, – бормочу я. – Тебе бы точно пошло на пользу.

Это забавно, ведь я даже представить себе не могу, чтобы Мисти занималась чем-то другим. Не потому, что я думаю, будто она не сможет, а потому, что у нее никогда не было другой работы, с тех пор как я стала ее дочерью. Это всегда были наркотики, секс за деньги и постоянный поток дерьмовых мужиков.

Если бы она могла начать все с чистого листа и наладить свою жизнь, это было бы здорово.

– Я точно это сделаю, – твердо говорит Мисти. – Я хочу стать достойной тебя, Уиллоу, хочу вписаться в твою новую жизнь.

У меня на языке вертится желание сказать ей, что она постоянно говорит подобную чушь. Что она всегда обещает стать лучше, больше не красть у меня или не впускать в дом кого попало. Это длится месяц, иногда меньше, а потом всегда заканчивается. И она вновь и вновь возвращается к своим старым привычкам.

На этот раз ее голос звучит более искренне, надо отдать ей должное, но я не хочу обнадеживать себя.

– Я надеюсь, это сработает, – говорю я ей. – Надеюсь… очень надеюсь, мам.

Это в общем-то все, что я могу сказать, но, вероятно, для нее этого достаточно. В ее голосе слышится радость, а сама она, похоже, улыбается.

– Вот увидишь, – говорит она. – В следующий раз, когда ты соберешься на какую-нибудь шикарную вечеринку, то будешь умолять взять меня с собой. Вот настолько лучше я стану.

Я не представляю себе мир, в котором такое могло бы произойти, но не хочу разрушать ее иллюзию. Я помню, как школьный психолог, с которым я работала, однажды сказала, что нельзя изменить людей – они должны захотеть измениться сами. Так что, если на этот раз Мисти действительно хочет изменить свою жизнь, возможно, она и правда это сделает.

– Ну, мне пора, – говорит Мисти все еще бодрым голосом. – Скоро еще поболтаем. Будь на связи, хорошо? В последнее время я тебя почти не вижу.

– Пока, мам.

Связь обрывается. Я бросаю телефон на аккуратно застеленную кровать и выдыхаю.

Разговор с приемной матерью – это всегда своего рода испытание. Утомительное испытание – не знать, в каком настроении она будет, или придется ли мне снова ее спасать.

Я качаю головой, покусывая губу, пока мысли носятся по кругу. Затем я снова беру телефон и сажусь на кровать, чтобы отправить быстрое сообщение Вику.

Я: Привет. Как дела у Мэлиса?

Он, как всегда, отвечает быстро, и я гадаю, видела ли его хоть когда-нибудь без телефона в руке.

Виктор: Ворчит.

Виктор: То бишь поправляется.

Второе сообщение неожиданно вызывает у меня смех. Отличный довод. Сварливый Мэлис – это Мэлис, который, учитывая все обстоятельства, наверное, не чувствует себя так уж плохо.

Я: Ты только что пошутил.

Я нажимаю кнопку отправить, ухмыляясь телефону.

Виктор: Нет, не может этого быть.

Виктор: Я никогда не шучу.

В ответ я качаю головой, все еще улыбаясь.

Я: Ну, видимо, шутишь, потому что это была шутка.

Мне очень нравится эта сторона Вика. Нравится, что он более открыт со мной в переписке. Как будто он меньше контролирует свои реакции и позволяет мне увидеть его игривую, веселую сторону, а не обычную невозмутимость. Разговаривать с ним не так страшно, когда мне не нужно пытаться угадать его реакцию по отсутствующему выражению на его лице.

Я пролистываю нашу переписку немного выше. Взгляд скользит по сообщению, которое он отправил прошлой ночью. Лишь два слова, которые так бросаются в глаза.

Ты красивая.

Я высовываю язык и облизываю губы. Пальцы зависают над экраном телефона. Было бы проще не давить, не поднимать эту тему. Первоначальная причина, по которой я отправила ему сообщение, заключалась в том, чтобы спросить о Мэлисе, и я получила ответ, так что на этом все должно закончиться.

Но что-то заставляет меня продолжать. Проследить за этой маленькой связью между мной и Виком и посмотреть, к чему это приведет. Так что я прокручиваю страницу вниз, чтобы отправить еще одно сообщение.

Я: Тебе понравилось смотреть на нас прошлой ночью?

Сердце бешено колотится, звук заполняет мою голову за те несколько секунд, что требуются Вику, чтобы ответить мне.

Виктор: Да.

Всего одно слово.

Желудок трепещет от его признания, и я на секунду прикидываю в уме варианты, покусывая нижнюю губу. Я могла бы закончить на этом, сказать, что получила ответ, который хотела, и двинуться дальше. Но нет, я хочу большего. Я хочу…

Даже не знаю, как выразить это словами, но есть кое-что, чем мне хочется поделиться с Виком, и я позволяю своим инстинктам взять верх.

Встав с кровати, я подхожу к ящику, в котором храню его камеры, которые сняла, но не уничтожила. Затем осторожно возвращаю их в спальню, убедившись, что кровать хорошо видна со всех ракурсов. А потом включаю их.

Я не говорю Виктору, что делаю это, но, похоже, когда они включаются, происходит какое-то переподключение к его компьютерной системе, и он почти наверняка сейчас сидит перед своими экранами, ведь всего через пару секунд мой телефон снова вибрирует.

Виктор: Что ты делаешь?

Я сажусь на кровать, глядя прямо в одну из камер. Прикусываю губу и начинаю набирать ответное сообщение, но затем останавливаюсь. Вместо этого я громко говорю в пустую комнату.

– Ты меня слышишь?

Я буду чувствовать себя глупо, если это не так. Но ответ приходит мгновенно.

Виктор: Да.

Сердце набирает обороты, и я облизываю губы. Во рту внезапно пересыхает.

– Ты уже дважды наблюдал за мной, пока я была с твоими братьями, – говорю я, переводя взгляд с одной камеры на другую. – На этот раз… Я хочу, чтобы шоу было только для тебя.

И снова сообщение.

Виктор: Ты не обязана.

– Знаю. – Я киваю, делая глубокий вдох. – Но я хочу.

Не получив немедленного ответа на смс, я забираюсь обратно на кровать, подложив под спину подушки. Теперь мое сердце колотится просто бешено, в венах бурлит адреналин, но я не испытываю того болезненного, нервозного чувства. Вместо этого я ощущаю себя безрассудной и немного дикой, повинуясь инстинктам и слепой отваге.

Это на меня не похоже – по крайней мере, на ту девушку, которой я пытаюсь стать. Но мое внутреннее «я» очень хочет этого в данную секунду.

Какая бы связь у меня ни была с Виком, она отличается от той, что связывает меня с его братьями. Тем не менее меня тянет к нему. Сейчас я чувствую себя ближе к нему, чем когда-либо прежде, благодаря нашим перепискам. Словно избавившись от необходимости говорить вслух или смотреть друг другу в глаза, мы стали более честными и открытыми.

Поэтому я продолжаю смотреть в камеру, прикусывая нижнюю губу и слегка раздвигая ноги.

Я знаю, он наблюдает за мной, но, может, так даже легче, поскольку я не чувствую тяжести его взгляда. Я могу просто представить все в своей голове. Как его взгляд фиксируется на мне, как его лицо остается почти бесстрастным, недвижимым.

– Ты так часто смотрел на меня, – шепчу я. – Я знаю, ты видел, как Мэлис вылизывал меня в моей старой квартире. Я знаю, ты видел, как я трогала себя. Ты смотрел как Мэлис и Рэнсом… трахали меня в вашей гостиной, и ты наблюдал за мной и Рэнсомом прошлой ночью.

Мои щеки краснеют с каждым воспоминанием, и я даже запинаюсь на некоторых словах. Этот момент похож на тот, когда Рэнсом хотел, чтобы я рассказала им о своем сне. Слова давались мне с трудом. У меня нет опыта в грязных разговорчиках или попытках казаться сексуальной.

Но в то же время с Виктором все немного проще. Я знаю, что инициатива ложится на меня, поэтому веду себя смелее.

Пока я говорю с ним, моя рука скользит по телу, очерчивая длинную линию спереди и на бедре, прежде чем снова поползти вверх. Грудь уже стала чувствительной, ткань футболки трется о соски, делая их твердыми и напряженными. Я сжимаю одну из сисек через футболку, тихо втягивая воздух от этого ощущения. Это не совсем то же самое, чем когда это делает кто-то другой, но осознание того, что Вик наблюдает, делает процесс более захватывающим, чем обычно.

Я провожу большим пальцем по соску, слегка надавливая на его острую вершинку. По телу разливается жар, скапливаясь внизу живота, и мои бедра немного подаются вперед. Киска становится влажной, клитор покалывает от первых признаков возбуждения. Я перекатываю один сосок между пальцами, сжимая его немного сильнее, чем обычно, и задыхаюсь, когда боль пронзает мою киску насквозь.

– Ах, – выдыхаю я, выгибая спину. Я делаю это снова, сильнее, просто чтобы прочувствовать удовольствие.

Дыхание учащается, когда я смотрю в камеру, а другая рука опускается под подол футболки.

– Что ты хочешь увидеть? – спрашиваю я Вика. – Скажи мне.

И снова ответ приходит незамедлительно.

Виктор: Сними футболку.

Я делаю это, стягивая ее через голову. Я весь день провела в этой свободной хлопковой футболке и удобных шортиках и даже не потрудилась надеть лифчик. Поэтому, когда я бросаю футболку на пол, моя обнаженная грудь оказывается перед камерой. Перед Виком. Я слегка выгибаю спину, позволяя ему как следует рассмотреть мои сиськи, а затем снова начинаю с ними играться, ощущая мягкость своей кожи. Я обхватываю их с обеих сторон, а после сжимаю. Да, я не особо одарена в этой области, но они достаточно большие, чтобы заполнить мои ладошки. Я обвожу пальцем каждый сосок, сначала по краям, потом ближе к центру чувствительного бутончика, и дыхание с каждым движением становится все быстрее.

Это так приятно, каждое ощущение усиливается от осознания того факта, что на меня смотрят. Я начинаю понемногу теряться в удовольствии, пока сжимаю и выкручиваю соски. Жар бьет прямо в голову.

Телефон снова гудит, и я пытаюсь взглянуть на него, но не хочу отпускать грудь, чтобы ответить на сообщение. Я снова перевожу взгляд на камеру, и, когда говорю, дыхание перехватывает.

– Я хочу слышать твой голос, Вик, – шепчу я. – А не просто читать твои сообщения. Позвонишь мне?

23. Виктор

Пока я смотрю на Уиллоу, сердце отбивает ужасающе быстрый такт. Она установила в общей сложности три камеры, все они были направлены на кровать, давая мне разные ракурсы ее прекрасного тела, которое она трогает и ласкает.

Для меня.

Я вижу линию ее подбородка, изгибы грудей. То, как ее руки скользят по коже, останавливаясь и снова двигаясь, пока она дарит себе незабываемые ощущения.

Как она и сказала, я не в первый раз наблюдаю за ней в таком состоянии, но этот раз отличается от других. Разница между тем, когда она не знала, что я смотрю, и нынешним моментом, разительная. И ей лучше знать, что я ее вижу. По ряду причин. Но даже когда она проводила время с Мэлисом и Рэнсомом, или только с Рэнсомом прошлой ночью, я был словно муха на стене, лишь наблюдал, как мои братья разрывают ее на части.

В наблюдении было что-то привлекательное, но это ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас.

Это для меня. Здесь только я и Уиллоу, и больше никого.

Она такая идеальная.

Я наблюдаю, как она бросает взгляд на свой телефон, а затем снова смотрит в камеру, слегка нахмурив брови.

– Ты еще здесь? – спрашивает она.

Я слышу в ее голосе желание.

Свет в комнате красиво играет на ее коже, и мне кажется, будто она почти светится. Новые простыни, которыми она застелила постель, теперь были бледно-зеленого цвета. Уиллоу так хорошо выглядит, лежа на них. Она привлекательнее, чем любое из произведений искусства, выставленных на вчерашнем открытии музея.

И… это почти больше, чем я могу вынести. Она ждет, что я отвечу, сделаю шаг, но я не уверен, какой именно шаг нужно делать. Проще просто наблюдать за тем, что происходит, нежели принимать участие.

Какая-то часть меня хочет убежать. Остановить все это, пока ситуация еще больше не вышла из-под контроля. Уиллоу разрушает тщательно культивируемый и педантично поддерживаемый порядок, который мне так нравится, рвет его на клочки, одним словом, одним взглядом.

Я должен ненавидеть это. Нельзя позволять этому продолжаться. И мне уж точно не стоит желать большего. Желать ее.

Но я не могу уйти. Не могу выключить мониторы и не могу отвести взгляд.

Я медленно поднимаю телефон. На экране появляется последнее сообщение, которое я отправил ей. Палец надолго задерживается на кнопке вызова, но в итоге я резко выдыхаю и нажимаю «позвонить».

Через экран компьютера я вижу, как загорается ее телефон, лежащий рядом с ней на кровати, и она сразу же отвечает.

– Привет, – выдыхает она.

Я выключаю звук на компьютере, чтобы слышать ее только по телефону. И, черт возьми, так намного лучше. Так ее голос звучит намного ближе, чем через микрофоны камер. Я слышу каждый вдох, каждый резкий выдох.

– Привет, – отвечаю я.

– Я подумала, что ты ушел, – бормочет Уиллоу.

Я качаю головой, хотя она этого и не видит.

– Нет. Все еще здесь.

– Я рада.

Мой взгляд прикован к экрану, я прижимаю телефон к уху и наблюдаю, как она нажимает что-то на своем телефоне, а затем кладет его обратно на кровать. Включила громкую связь.

– Скажи мне, что еще ты хочешь, чтобы я сделала, – говорит она, и ее руки парят над телом, словно ожидая моей команды.

Я чувствую, как мозг перегружается вариантами. Я не могу сказать ей, что хочу увидеть все, ведь тогда она меня не поймет. Но мне трудно выразить словами, чего я хочу от нее. Существует так много всего.

– Я хочу…

Кое-что засело у меня в голове, мысль из прошлого, когда я наблюдал за ней через камеры в ее старой квартире. Это было до того, как она переехала к нам, до того, как она узнала, что в ее старой квартире вообще установлены камеры.

Я помню, как смотрел на нее спящую и думал о ее шрамах. Я думаю о них и сейчас.

В последнее время она не прилагает столько усилий, чтобы скрыть их, когда находится рядом с нами, но мне хочется большего.

– Потрогай свои шрамы, – говорю я ей, с трудом выговаривая слова, потому что мой язык словно увеличился в размерах.

Глаза Уиллоу широко распахиваются, и даже на таком расстоянии я вижу в них тревогу и смущение. Ее щеки алеют, и она отводит взгляд от камеры, опуская глаза.

– Эм, я… я не…

Член пульсирует в штанах, и мне приходится с трудом сглотнуть, прежде чем я снова обретаю способность говорить.

– Пожалуйста.

Это выходит грубо и тихо, с оттенком желания. Уиллоу опять смотрит в камеру, и я знаю, что она это услышала.

Она колеблется еще мгновение, но затем начинает делать это. Сначала медленно, позволяя пальцам скользить от гладкой и безупречной кожи к беспорядочным шрамам на боку. Проводит кончиками вниз, по шраму, покрывающему одно плечо, а затем ниже, по боку и бедру.

Поначалу это выглядит неловко, будто она избегает прикасаться к ним слишком часто. Словно не хочет задерживаться надолго, и мне интересно, каковы они на ощупь. Такие старые шрамы, скорее всего, уже не так сильно болят, разве что начинают ныть при изменении погоды или типа того.

Она более чувствительна в этих местах, чем в других? Чувствует ли она вообще что-нибудь, касаясь их?

Текстура самих шрамов наверняка ощущается иначе, нежели ее обычная гладкая кожа, но, уверен, она вовсе не грубая.

– Хорошо, – выдыхаю я напряженным голосом. – Продолжай.

Уиллоу подчиняется, и я вижу, как она начинает углубляться в процесс. Прикосновения становятся мягче, больше похожи на ласку, чем на неловкое растирание. Она проводит пальцами по хаотичным узорам шрамов и, продолжая, издает тихий стон.

Мои руки начинают слегка покалывать от желания прикоснуться к ней самому. Проследить пути, которые она прокладывает своими пальчиками, почувствовать это на себе.

Я издаю низкий и проникновенный стон.

– Так красиво, – бормочу я. – Восхитительный хаос. Словно мотылек.

Уиллоу стонет в ответ, прикусывая пухлую нижнюю губу. У нее перехватывает дыхание, и ей требуется несколько попыток, чтобы произнести следующие слова.

– Это тебе нравится?

– Да, – мгновенно отвечаю я.

– Никому никогда не нравились мои шрамы, – шепчет она, скользя вниз по линии шрамов, покрывающих внешнюю сторону ее бедра и едва заметную под краями хлопчатобумажных шорт. – Лучшее, на что я когда-либо надеялась, – это что люди будут смотреть сквозь них.

– Я не хочу смотреть сквозь них. – Я качаю головой, хотя она этого не видит. – Они мне нравятся. Мне нравится видеть тебя такой.

– Я никогда раньше ни для кого этого не делала, – признается она. – Ни для кого, кроме тебя.

Ее слова, будто молния, ударяют прямо в мой член, делая его твердым и пульсирующим. Никто раньше не видел, чтобы она вот так трогала себя. Никогда раньше она не касалась своих шрамов ради кого-то, и быть первым, кто видит это, быть единственным, просто сводит меня с ума.

Все действия этой великолепной, неземной девушки влияют на меня сильнее прочего, и в эту секунду я не могу с этим бороться.

– Сними шорты, – говорю я, и она кивает, стягивая с себя их и заодно трусики.

У меня перехватывает дыхание при виде нее, полностью обнаженной и открытой для меня. Только для меня.

– Раздвинь ноги.

Она расставляет их на кровати, открывая мне почти идеальный обзор. Почти идеальный.

– Шире, – требую я. – Шире, чем на девяносто градусов.

Уиллоу бросает удивленный взгляд в камеру – видимо, ее удивляют мои точные указания, – но при этом раздвигает ноги еще шире, упираясь пятками в кровать, чтобы показать мне все.

– Подвинься немного, – продолжаю я, чуть не прокусывая насквозь нижнюю губу, пока наблюдаю, как она выполняет мои указания. – Еще. Вот. Остановись здесь.

В таком виде она – совершенство. Свет падает под идеальным углом, показывая мне, насколько она сейчас влажная и возбужденная.

Благодаря многочисленным камерам я могу видеть каждую ее клеточку, и мне трудно поверить, что она, черт возьми, настоящая. Член пульсирует почти гневно, требуя хоть какого-то освобождения, но я игнорирую его, сосредотачиваясь на Уиллоу.

– Прикоснись к себе, – инструктирую я ее. – Начинай медленно.

– Хорошо, – выдыхает Уиллоу в ответ, и я слышу тихий стон в ее голосе, когда она скользит рукой от бедра к его внутренней стороне, а затем глубже.

Она погружает пальцы во влагалище, медленно потирает, позволяя кончикам пальцев танцевать вверх и вниз по влажной линии ее щелочки, усиливая возбуждение.

– Подожди, – говорю я ей. – Раздвинь себя другой рукой. Я хочу посмотреть, насколько ты влажная.

Ее лицо краснеет еще сильнее, но она подчиняется и раздвигает половые губы двумя пальцами, позволяя мне увидеть блестящую влагу.

– Идеально, – выдыхаю я. – Потрясающе. Введи в себя палец. Только один.

Она делает это, и я наблюдаю, как ее указательный палец погружается в дырочку. Уиллоу стонет, слегка покачивая бедрами, очевидно, желая большего. Но я не позволяю. Еще нет.

Я велю ей добавить еще один палец и начать медленно трахать себя. Ее пальцы погружаются во влагалище и выходят из него, и моя рука, лежащая на столе, сжимается в кулак. Ее дыхание учащается, и одного этого звука достаточно, чтобы мой член напрягся в тесных штанах. Я чувствую, что на данный момент могу кончить, просто дотронувшись до себя один раз.

Я на пределе, отчаянно нуждаюсь в освобождении. Все мои силы уходят на то, чтобы сосредоточиться на ней. Я мог бы запросто скользнуть рукой вниз и обхватить член через штаны, и этого наверняка хватило бы, чтобы кончить.

Но я не могу этого сделать. Существуют определенные дни недели, когда я позволяю себе подрочить, и этот день не из их числа.

Я и так нарушаю слишком много своих правил и иду против привычного распорядка. Если я настолько ослаблю контроль, то не знаю, что произойдет. Не уверен, что смогу с этим справиться.

Поэтому я держу руки над столом, одна лежит на телефоне, другая крепко сжата в кулак.

Уиллоу продолжает мастурбировать, без колебаний следуя всем моим инструкциям, и когда я велю ей кончить, она делает это со всем великолепием. Уиллоу трахает себя пальцами и при этом держит ноги широко раздвинутыми, чтобы я мог видеть каждую частичку этого действа.

Она кончает, задыхаясь и выкрикивая мое имя вперемешку с приглушенными проклятиями. Ее глаза закрыты, грудь вздымается. Она выглядит просто потрясающе.

– Продолжай, – говорю я, наклоняясь вперед на стуле, как будто приближение к экрану позволит мне прочувствовать еще больше.

– Я не могу, – хнычет она приглушенно.

Но я знаю, она может еще.

– Еще как можешь, – говорю я ей. – Я видел, как ты кончила три раза прошлой ночью. Я хочу четыре.

Это звучит так по-собственнически, словно каждый из этих оргазмов предназначен мне и только мне. Словно я хочу сохранить их, запечатать и припрятать вместе со всеми другими вещами, которые храню закрытыми и спрятанными лишь для себя.

Что бы она ни услышала в тоне моего голоса, это заставляет ее тихо застонать, и она кивает, открывая глаза, в которых я вижу туман похоти и удовольствия.

– Давай, – призываю я ее. – Продолжай.

Ее пальцы скользят обратно по телу, словно были созданы специально для этого. Уиллоу медленно двигает ими, заставляя себя снова возбуждаться. Она, наверное, уже стала такой чувствительной после того, как кончила один раз, и, судя по тихим вздохам, срывающимся с ее губ, ей не потребуется много времени, чтобы достичь оргазма номер два.

Другой рукой Уиллоу продолжает раздвигать киску, но меняет пальцы, чтобы средним можно было потереть клитор. Она начинает медленно, а затем трет все сильнее и быстрее.

– Вот так, – бормочу я. – Подтолкни себя к краю. Я хочу это увидеть.

Уиллоу кивает и утвердительно хнычет, и вот уже второй оргазм пронзает ее тело насквозь, заставляя застыть и напрячься, а после вырывая из нее сдавленный стон.

Это потрясно.

Третий оргазм почти такой же: он захватывает ее целиком, выбивает из нее дух, в то время как она продолжает мастурбировать, преодолевая раунд за раундом.

Я наблюдаю, как она снова и снова преодолевает эту волну, покачивая бедрами, выгибая спину и приоткрывая рот. Уиллоу произносит целую череду проклятий и прошений, время от времени упоминая мое имя. Когда она кончает четвертый раз, то переходит к пятому, от которого ее бросает в дрожь, а все тело сотрясается от удовольствия.

– Ты такая потрясающая, – хриплю я. – Идеальный мотылек. Ты даже не представляешь. Ты…

Я замолкаю, потому что больше не могу говорить – потребность быть с ней, или потрогать себя переполняет меня. Чувство сильное, напряженное. Я сдерживаюсь, тяжело дыша через нос, и наблюдаю, как Уиллоу в последний раз достигает оргазма.

К этому моменту она практически рыдает от удовольствия и перевозбуждения, пока наконец не падает обратно на кровать, тяжело дыша.

Я смотрю на нее на экране, покрытую испариной, вялую и выжатую как лимон.

Я не могу пошевелиться.

Даже говорить не могу.

Я чувствую, как теряю контроль над собой, и если сделаю хоть какое-то резкое движение, то упущу его.

Уиллоу шарит по комнате в поисках телефона и находит его среди простыней. Она отключает динамик и прикладывает дивайс к уху, позволяя своему голосу снова зазвучать в моем ухе. Так близко.

– Боже, это было потрясающе, – выдыхает она.

– Да. – Голос как наждачная бумага. – Так и было.

– Ты тоже трогал себя?

Я с трудом сглатываю, все мое тело по-прежнему напряжено от нерастраченного возбуждения, струящегося по венам. Меня пробирает легкая дрожь, и я сжимаю руку, лежащую на столе, так сильно, что ломит кости.

– Нет. – Я колеблюсь, затем добавляю: – Но я хотел.

Уиллоу снова смотрит в камеру, и я замечаю, как в ее глазах вспыхивает какая-то неведомая искорка. Не знаю, как ее назвать, но сердце у меня от этого чуть-чуть сжимается.

– Тебе понравилось? – шепчет она.

Я моргаю и издаю грубый смешок.

– Да. Наверное, это еще мягко сказано. Ты…

Я качаю головой, поскольку не нахожу нужных слов. Ничто в моей жизни не готовило меня к подобному.

К ней.

Но Уиллоу просто тихонько мурлычет, и ей, похоже, не требуются дополнительные слова. Она понимает меня лучше, чем кто-либо другой, и это должно… ну, по меньшей мере, раздражать меня. Может, даже пугать.

Но это меня почти успокаивает.

– Я рада, – бормочет она, после чего приглушенно хихикает и переворачивается на бок. – Так спать хочется.

– Уже поздно. Тебе нужно немного отдохнуть.

– Хорошо. – Слово выходит тяжелым и невнятным из-за того, что она уже начинает погружаться в сон. – Спокойной ночи, Вик.

– Спокойной ночи, мотылек.

Я заканчиваю звонок, но продолжаю наблюдать за ней и за тем, как она кладет телефон и сворачивается калачиком на кровати. Она не убирает камеры и даже не забирается под одеяло. Она просто засыпает, позволяя мне видеть все таким, каким видит она.

24. Уиллоу

В понедельник я возвращаюсь к своему обычному распорядку, поэтому встаю рано, чтобы собраться в колледж. Первое занятие в этот день проходит легко, я сижу на последнем ряду и старательно делаю записи. Когда я выхожу из здания после того, как профессор отпускает нас, то с удивлением слышу, как кто-то зовет меня по имени.

Я оборачиваюсь и удивляюсь еще больше – ко мне направляются Эйприл и парочка ее друзей.

Обычно Эйприл разговаривает со мной, только когда ей есть за что надо мной поиздеваться или когда нам приходится работать вместе над групповым проектом и у нее нет выбора. И даже в таком случае это неприятно.

Но сейчас она улыбается. Эйприл прислоняется к одной из колонн перед зданием, выглядя непринужденно и задорно, и я понятия не имею, что с этим делать.

– Приветик, мы слышали, ты была на том мероприятии в музее на выходных, – говорит Эйприл, и я напрягаюсь, ожидая, что она отпустит какой-нибудь жестокий комментарий о ситуации с моей мамой. – Как все прошло?

Я моргаю, ожидая продолжения. Но, похоже, это все.

– О, было классно, – отвечаю я. – Картины красивые, закуски вкусные.

Она кивает, откидывая волосы за плечо.

– Я слышала, там были Уинстоны. Познакомилась с ними? Им типа полгорода принадлежит.

Я мысленно возвращаюсь назад, пытаясь вспомнить имена всех людей, с которыми меня познакомила бабушка.

– Я не уверена. Думаю, да…

– А Флексы? – спрашивает одна из ее подруг. – Я слышала, что их младшая дочь только что заключила модельный контракт. Она, скорее всего, бросит старшую школу и переедет в Нью-Йорк. Если бы я такое провернула, родители бы меня прибили.

– Ну, так Дарси Кенсингтон сделала, – подхватывает другая. – А потом она перестала быть моделью и выскочила замуж за того кинопродюсера. – Она мечтательно вздыхает и гримасничает. – Боже, какая же у нее классная жизнь. Она была на открытии? Я слышала, она в городе.

Все три девушки с нетерпением уставились на меня. Что ж, все начинает обретать смысл. Благодаря бабушке я теперь в кругу элиты города. В кругу людей, с которыми бы такие охотницы за статусом, как Эйприл и ее прихлебательницы, хотели бы тусить. Поэтому они так вежливы со мной. Я стала представлять ценность в их глазах.

Бьюсь об заклад, Эйприл была бы просто в восторге от общения с кем-то вроде Троя. И наверняка испытала бы настоящий экстаз, если бы он открыто пялился на нее во время разговора, а потом сказал своим дружкам, что она ему приглянулась.

Часть меня хочет послать их ко всем чертям, но вместо этого я просто натянуто улыбаюсь.

– Я встретила много людей, – говорю я, пожимая плечами. – Трудно запомнить всех и каждого. Извините, я опаздываю на следующее занятие.

Прежде чем они успевают спросить что-то еще, я ухожу в сторону научного корпуса. Последнее, чего я хочу, – это попасть в их маленькую компанию сучек, а еще я определенно не заинтересована в том, чтобы меня использовали из-за моих связей.

Привлечь парней к участию в мероприятии, чтобы они смогли уберечь Мэлиса от тюрьмы, – это одно. Помочь Эйприл и ее ядовитой свите познакомиться со знаменитостями, чтобы они могли пускать на них слюни, – это совсем другое.

Но, пока я слушала их разглагольствования о мероприятии, у меня возник вопрос: осветила ли пресса инцидент с участием моей матери?

Черт, очень надеюсь, что нет.

Я точно не хочу, чтобы по всему интернету разлетелась информация о том, что мать давно потерянной внучки Оливии Стэнтон – проститутка, да еще и наркоманка. Я не могу так поступить с Оливией.

На занятие я и вправду опаздываю, поэтому возможность достать телефон и быстро просмотреть новостные сводки о музее, у меня получается только после того, как я покидаю кампус.

Об открытии нового крыла музея есть несколько коротких статей, где рассказывается людях в списке гостей и дается обзор самого нового крыла. Упоминается Оливия, а также некоторые другие личности, с которыми я познакомилась в тот вечер, но ничего о моей матери или произошедших беспорядках. Они даже не упоминают о том, что была вызвана полиция.

Отлично. Это большое облегчение.

Это дело рук Оливии? Она подергала за какие-то ниточки, чтобы об этом не написали? Или, может, организаторы просто попросили прессу не болтать. Подобные новости едва ли хорошо повлияли бы на репутацию музея. Увы, это не та слава, на которую они рассчитывали, вкладывая сколько сил и средств в это дело.

Я еще немного просматриваю результаты поиска и хмурюсь, когда вижу другую статью, в которой упоминается открытие. Но только эта новость не о самом мероприятии, а о человеке, который умер по дороге с него домой.

Ричард Гэлвин, известный бизнесмен из Детройта, также сделавший пожертвование музею. По-видимому, он погиб в автокатастрофе вскоре после окончания мероприятия, когда возвращался домой. В статье упоминается, что на месте аварии был еще один автомобиль, но он оказался пуст, и что полиция все еще выясняет, как все произошло.

Я останавливаюсь и перечитываю статью еще раз, на этот раз более внимательно.

Авария произошла вскоре после того, как я увидела братьев Ворониных, выходящими из музея. И они сказали, что Мэлис пострадал в автомобильной аварии.

Сердце начинает бешено колотиться, когда картинка в голове складывается воедино.

Вот что произошло прошлой ночью. Они причастны к смерти Ричарда Гэлвина.

Засовывая телефон обратно в карман, я торопливо преодолеваю остаток пути до своей машины, затем выезжаю со стоянки и направляюсь к складу, где живут братья. Я даже не знаю, что делаю, но я должна сделать хоть что-то. Я должна знать, что, черт возьми, творится.

Подъезжая к месту, я резко останавливаюсь, паркуюсь и, хлопнув дверью, направляюсь к фасаду склада.

Нынешний раз очень отличается от предыдущих, когда я либо сама приходила к ним, робкая и застенчивая, либо когда меня притащили сюда практически силой. На этот раз я подхожу прямо к двери и начинаю дико колотить в нее. Во мне клокочут злость, тревога и обида вместе взятые, я будто бы скоро взорвусь.

Через несколько секунд в дверях появляется Мэлис, на его лице застыло сердитое выражение. Он выглядит лучше, чем когда я видела его в последний раз. Не такой бледный, двигается с обычной решимостью, нежели когда походка у него была болезненная.

Но сейчас меня это не волнует.

Прежде чем он успевает что-либо сказать, я проталкиваюсь мимо него, пользуясь его удивлением, и врываюсь на склад, не позволяя ему остановить меня. Гнев подпитывает меня, и как только Мэлис закрывает дверь, я поворачиваюсь к нему лицом, испепеляя взглядом.

– Какого хрена, солнышко? Что ты… – удается сказать ему, прежде чем я его перебиваю.

– Вы убили того парня после вечеринки? – спрашиваю я дрожащим голосом. – Ричарда Гэлвина?

На долю секунды в глазах Мэлиса вспыхивает шок, но я успеваю заметить это, прежде чем тот испаряется, оставляя выражение его лица непроницаемым. Его челюсть сжимается, и он складывает руки на груди, словно закрываясь от меня.

– О чем ты говоришь?

– Ой, вот только не надо. Я сейчас прочитала статью о каком-то бизнесмене, который погиб после мероприятия прошлой ночью. В автокатастрофе, столкнувшись с незарегистрированной машиной. Я знаю, вы как-то причастны к этому, поэтому ответь: это вы его убили?

– Не совсем, – бормочет он.

Конечно же, он больше ничего не говорит. Никакой ясности, никаких подробностей. Никакой информации. Ничего. Мэлис просто стоит и смотрит на меня со стоическим выражением лица, как будто это я здесь неправа.

Такое поведение приводит меня в еще большую ярость.

– Это не ответ! – воплю я. – Меня пипец как достали твои уклончивые ответы и твоя ложь. То, как ты избегаешь говорить мне что-либо, не впускаешь меня в свою жизнь, но появляешься всякий раз, когда тебе нужна моя помощь. Это нечестно. Полная хрень!

– Почему это вообще важно? – рычит он. – Это в любом случае не твое дело. Ты же сама сказала, что больше не хочешь быть замешанной в наших гребаных проблемах.

– Да, я так сказала, – огрызаюсь я в ответ. – А потом вы все равно втянули меня в них! Явился Рэнсом и сказал, что вам нужна моя помощь, и… – Я замолкаю, не желая, чтобы он знал, что я так легко сдалась тогда, поскольку боялась, что он вернется в тюрьму. Вместо этого я расправляю плечи и смотрю ему в глаза. – Что это была за работа, Мэлис?

Он упрямо качает головой, скрестив на груди свои мощные, покрытые татуировками руки.

– Я не собираюсь тебе этого рассказывать. Будет лучше, если ты не узнаешь.

Мои глаза сужаются, и я стискиваю зубы, подавляя желание закричать.

– Даже не смей, – резко шепчу я. – Не веди себя так, будто ты, блин, пытаешься меня защитить. Дело не во мне. Вы вспоминаете про меня, только когда вам нужна моя помощь. В остальное время вы думаете только о себе.

– Это не так, ты же знаешь, – выпаливает Мэлис, раздувая ноздри. – Говорил же, была причина, по которой мы не хотели тебя раньше в это дерьмо втягивать.

– Ну да. – Я невесело усмехаюсь. – И тут ты появляешься на пороге моей квартиры, весь в крови, с каждой секундой теряя ее все больше, и все равно втягиваешь меня в это дерьмо. Так что этот кораблик уже давно уплыл и сгорел.

– Это не то, что я…

Я обрываю его, прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще.

– Что была за работа? – нажимаю я на него, после чего подхожу ближе, поднимая подбородок, чтобы смотреть прямо ему в лицо.

Было время, когда Мэлис оттолкнул бы меня или выхватил пистолет и начал угрожать, но сейчас он просто стоит и наблюдает за мной. Он не делает ни единого движения, чтобы заставить меня отступить, и не выкрикивает никаких угроз.

Было время, когда я бы испугалась встречи с ним лицом к лицу, но это время давно прошло. Опасность все еще витает вокруг него, точно аура, но меня это больше не пугает. И я не собираюсь отступать, пока не получу ответы.

Я пристально смотрю на него, практически дрожа от переполняющих меня эмоций.

– Я что, помогла вам убить человека? – спрашиваю я, и сердце бьется тяжело. – Вот почему вы попросили меня достать вам приглашения в музей? Потому что вам нужна была информация, чтобы вы, черт вас дери, смогли его убить?

– Мы никогда и не выставляли себя хорошими людьми, солнышко, – ворчит Мэлис, и это звучит почти издевательски. – Ты знаешь, что мы убивали людей и раньше. Ты видела, что мы сделали с Николаем. Черт, да Виктор прямо перед тобой завалил твоего босса в твоей гребаной квартире. Так какая разница, если мы снова это сделали?

Я с трудом проглатываю металлический привкус желчи, думая о том, как Виктор убил Карла прямо в моей гостиной. Я давненько не думала об этом, и ворошить эти воспоминания сейчас не хочется.

– Хватит, – срываюсь я. – Перестань… переворачивать все с ног на голову и просто ответь на вопрос. Я хочу знать. Рэнсом сказал мне, что никто не пострадает, и я ему поверила. Я сделала это не зная, что помогаю кому-то умереть, твою мать! Так скажи мне хоть раз чертову правду!

Мой голос отдается от стен прихожей, и брови Мэлиса приподнимаются, как будто он удивлен моей чрезмерно эмоциональной реакции.

Он отводит взгляд, челюсть по-прежнему крепко стиснута, руки сжаты в кулаки. Мы всего в нескольких дюймах друг от друга. Он тяжело дышит. Часть меня беспокоится, что это его рана причиняет ему боль, но я не отступаю.

– Я не уйду, пока ты мне не скажешь, – говорю я, скрещивая руки на груди и стараясь выглядеть как можно более невозмутимой. – Что это была за работа?

– Господи Иисусе, мать твою. Ладно, – бормочет Мэлис. Когда он снова смотрит на меня, его глаза покрываются туманом, словно он пытается справиться со своими чувствами, не дать мне их увидеть. – Это дело не должно было так закончиться, ясно? Мы посадили на Гэлвина жучок, как и велел нам Икс. Предполагалось, что это будет просто записывающая хрень. Мы должны были следить за ним, чтобы убедиться, что приемник остается в зоне приема сигнала. Только это нам, мать твою, и сказали.

– Что случилось потом? – спрашиваю я. – Как получилось, что он умер?

– Ну, оказалось, что это чертово устройство было еще и взрывчаткой. Оно сработало в его тачке, и он разбился. Мы ехали за ним, очень близко, и когда он перевернулся, мы вмазались прямо в его машину.

Мой взгляд скользит вниз, к его боку, где под футболкой спрятана рана.

– Вот как ты пострадал, – бормочу я.

Мэлис кивает.

– Да. Похоже, что Икс нас, тварь такая, подставил. Он не дал нам полной информации об устройстве и о том, для чего оно предназначено. Может, потому, что хотел, чтоб мы сдохли вместе с Гэлвином.

Я смотрю на него в полном шоке.

Мне известно, что этот таинственный мистер Икс имеет контроль над братьями, поскольку вытащил Мэлиса из тюрьмы и может запросто отправить его обратно, если они не станут подчиняться ему, но это…

Зачем ему желать им смерти?

На какой-то головокружительный миг во мне поднимается страх, смешиваясь с гневом, который медленно уплывает прочь. Я чувствую тошноту. Это острый страх за Мэлиса и его братьев. Это уже слишком. Кто-то хочет их смерти, и когда я осознаю это, то понимаю, что вляпалась по уши. Этого чувства я не испытывала с тех самых пор, когда поселилась у них много недель назад.

Икс, несомненно, могущественный человек, у него есть связи и ресурсы. У него есть власть над братьями, и он хочет их смерти, а это значит, что они в большой опасности.

И они не сказали мне.

Ну, естественно, не сказали.

Они никогда мне ничего не говорят, пока не становится слишком поздно.

Никогда не дают понять, что происходит. Все, что они делают, – это появляются, когда им нужна моя помощь, или принимают решения за моей спиной, отстраняясь от меня и оставляя в неведении.

Ужасающая правда состоит в том, что я начинаю влюбляться в этих парней. Как и сказал Мэлис, они запали мне в душу, забрались под кожу, и я ужасно боюсь, что влюблюсь в них по уши, а потом увижу, как они умирают. Я боюсь, что они вовсе не те люди, в которых стоит влюбляться.

Они живут опасной жизнью. Да, они никогда этого не скрывали, и я ничего не могу сделать, чтобы обезопасить их. Ничего не могу сделать, чтобы уберечь их от врагов, о которых я, вероятно, даже не узнаю, поскольку они, черт возьми, мне не скажут.

Мэлис все еще наблюдает за мной, и на мгновение непроницаемое выражение исчезает с его лица. Его штормовые глаза слегка прищуриваются, будто он пытается понять, о чем я думаю теперь, когда знаю правду. Но затем он снова замыкается, и черты его лица становятся жестче. Он снова возводит стены.

Суровый гнев, который я видела в нем раньше, снова появляется в его взгляде.

– Не делай такой удивленный вид. Ты с самого начала знала, что мы за люди, – сердито бормочет он. – Если не можешь с этим справиться, ладно. Но мы никогда не лгали тебе о том, кто мы такие. В отличие от тебя, ведь ты лгала себе самой постоянно. О том, кто ты такая. С того самого гребаного дня, как мы тебя встретили.

Эти слова ощущаются, как пощечина, и я уязвленно отступаю назад. У меня и без того до черта проблем с той постоянной войной, что идет в моей голове. Я разрываюсь между тем, чего хочу, и тем, чего я должна хотеть.

Я помню, как Рэнсом сказал мне, что в душе я плохая девочка, которая слишком старается притворяться хорошей, и сейчас это больше похоже на осуждение, чем на дразнящий комментарий.

Я с трудом сглатываю, руки сами сжимаются в кулаки.

– Ты ни хрена не понимаешь, о чем говоришь, – холодно произношу я. – Но мне надоело, что мне лгут. В следующий раз просто не вмешивай меня. Если ты даже не можешь быть честен со мной, тогда не проси меня больше ни о каких одолжениях.

Я разворачиваюсь и вылетаю со склада, прежде чем Мэлис успевает сказать что-то еще. Меня переполняют эмоции, и я практически бросаюсь в машину и мчусь домой так быстро, как только могу.

Словно это каким-то образом поможет мне оставить все это позади.

25. Уиллоу

Следующие несколько дней я ничего не слышала о братьях Ворониных. Даже от Виктора не было сообщений, что заставляло меня чувствовать себя странно. Потом я разозлилась на себя из-за этих чувств, ведь это то, чего я хотела, и противоречивость моих чувств только усугубилась.

Я стараюсь сосредоточиться на учебе, хожу на занятия как обычно, делаю домашнее задание и стараюсь подготовиться к началу осеннего семестра.

Но мои эмоции все еще в смятении после ссоры с Мэлисом. Я по-прежнему злюсь на него. Каждый раз, когда я думаю о том, как он отстраняется от меня, закрывается, то начинаю злиться снова.

И все же… хоть я и не хочу признаваться в этом самой себе, я скучаю по нему. Скучаю по всем троим. Я беспокоюсь о них и о том, в какой опасности они находятся, и мне хочется их увидеть, хотя точно знаю, что не должна этого делать.

Я ловлю себя на том, что оглядываюсь по сторонам, когда выхожу из аудитории. Я почти ожидаю, что ко мне неторопливо подойдет Рэнсом, попытается сгладить ситуацию своей очаровательной улыбкой и какой-нибудь шуткой о том, что Мэлис не знает, как разговаривать с людьми. Или что сам Мэлис прячется в тени между зданиями или поджидает моего возвращения в моей квартире и, конечно же, не извиняется, ведь он не такой, но пытается оставить все позади.

Этого не происходит, и я говорю себе, что так будет лучше, пусть мое сердце и щемит от чего-то очень похожего на тоску.

Пытаясь отвлечься от мыслей о парнях, я с удовольствием погружаюсь в свою новую жизнь, пытаясь найти себе место в этом запутанном новом мире. Оливия приходит в восторг всякий раз, когда я соглашаюсь пойти с ней куда-нибудь, или позволяю ей купить мне что-нибудь, или предложить что-то, и я стараюсь, чтобы ее очевидное счастье перевесило неловкость, которую я все еще испытываю.

Трудно не чувствовать себя чужой. Я будто не принадлежу к числу этих модных, богатых, утонченных людей. Они шагают по этому миру с высоко поднятой головой, так легко ориентируясь в нем, а я чувствую, что спотыкаюсь, изо всех сил стараясь не запутаться в собственных ногах и не упасть ничком.

В четверг я встречаюсь с Оливией после занятий и принимаю ее предложение пойти после обеда в загородный клуб. Я уже нервничаю, поскольку словосочетание «загородный клуб» вызывает в моем воображении определенный образ, и когда мы добираемся туда, он оказывается еще более роскошным, чем я ожидала.

Территория поля для гольфа – это гигантские зеленые лужайки и холмы, а в центре большой пруд. Когда мы входим в здание клуба, у меня чуть челюсть не отвисает. Здесь красиво, но не вычурно, а с потолка свисает массивная люстра, явно дорогая, как и все в этом месте.

Люди, толпящиеся вокруг, чувствуют себя здесь комфортно и непринужденно, и Оливия приветствует их по именам со своей обычной вежливой улыбкой. Я следую за ней, здороваясь с людьми, которые приветствуют меня в ответ, и пытаясь вспомнить, как вообще разговаривать с незнакомцами.

– Оливия! – Пожилая женщина с седыми волосами и лучезарной улыбкой машет нам из кресла на небольшой лаундж-зоне. Она сидит с группой людей, и все они оборачиваются, когда она окликает бабушку.

Оливия подводит меня, и мы представляемся, хотя я с трудом запоминаю имена всех присутствующих. Они заводят разговор о ком-то, ведя деловые разговоры и сплетничая, поэтому легко отвлекаются. Какое-то время я радуюсь, что меня никто не замечает, пока не вижу, как кто-то приближается ко мне с другого конца комнаты.

Подняв глаза, я с удивлением понимаю, что это Джошуа Пауэлл, хотя, думаю, его присутствие здесь имеет смысл, поскольку его родители – часть этой толпы.

– Привет, Уиллоу. – Он ухмыляется, глядя на меня. – Какая приятная встреча.

– О, привет. – Я улыбаюсь в ответ, радуясь, что вижу знакомое лицо. – Оливия очень хотела показать мне это место, и вот я здесь.

Он оглядывается как раз в тот момент, когда одна из женщин в окружении моей бабушки начинает смеяться и наклоняется ближе, чтобы что-то сказать Оливии на ухо.

– Похоже, она будет занята с ними какое-то время, – говорит Джошуа. – Не хочешь сыграть партию в гольф, пока ждешь?

– Оу. Я никогда раньше не играла в гольф, – признаюсь я.

– Могу научить тебя, – предлагает он, засовывая руки в карманы и пожимая плечами. – Я играю с детства. Ты быстро станешь профессионалом.

По правде говоря, я вообще-то не интересуюсь гольфом. Он не казался мне занятным, когда я видела пару матчей по телевизору, поэтому я всегда переключала на одно из шоу по благоустройству дома. Но очевидно, что люди приходят сюда именно за этим, а не за сплетнями и дорогим пойлом.

– Тебе стоит пойти с ним, – говорит Оливия, и я слегка подпрыгиваю. Оказывается, она меня слушала. – Я, вероятно, побуду здесь какое-то время, а вам, молодым, со стариками скучно.

Она виновато улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ, затем поворачиваюсь и киваю Джошуа.

– Хорошо. Я с удовольствием с тобой схожу, спасибо.

Кажется, я выбрала правильные слова, поскольку Джошуа и Оливия оба выглядят довольными. Он выводит меня на улицу, ловит гольф-кар и загружает в него клюшки. Мы проезжаем по лужайке к первой лунке, и он выпрыгивает, хватая свою сумку.

– Знаю, по телевизору гольф выглядит скучным, – говорит он, слегка посмеиваясь, как будто читает мои мысли. – Но это может быть и правда интересно, если взглянуть на этот процесс под правильным углом.

– И какой же угол правильный? – спрашиваю я, наблюдая, как он выбирает клюшку.

– Нужно смотреть на гольф как на стратегическую игру. Мишенями являются лунки, и забивать мяч можно по разным параметрам. Ты знаешь о системе подсчета очков?

Я киваю.

– Думаю, да. Это число ударов, которое нужно сделать по мячу?

– Точно. Чем меньше ударов, тем лучше, а это значит, что нужно хорошенько обдумать свой ход, прежде чем ударить. Тут немаловажно подумать о клюшке, которую стоит использовать, ведь одни лучше подходят для определенных сценариев, нежели другие. В общем, в гольфе требуется смекалка. Ты понимаешь, о чем я, или это звучит как бред?

– Вовсе нет, я поняла, – отвечаю я ему. – В общем-то, это нечто большее, чем просто битье по мячу, так?

Джошуа улыбается, обнажая слегка искривленные передние зубы, а в его глазах пляшут веселые искорки.

– Ты схватываешь налету.

Пока он объясняет, для чего нужны различные клюшки, я слушаю, пытаясь усвоить урок. Он явно много знает о гольфе. Одной рукой он держится за клюшку, а другой жестикулирует, когда говорит. Джошуа кажется хорошим парнем, дружелюбным и открытым, совсем не снисходительным. И к тому же он красивый.

И все же, когда он улыбается мне, я ничего не чувствую.

Меня не бросает в жар, сердце не бьется быстрее, а в животе не порхают бабочки. Это совсем не похоже на то, что я чувствую, когда рядом братья Воронины.

Но, может быть, это и к лучшему. То, что они заставляют меня чувствовать, в половине случаев приводит меня в ужас, а когда я с ними, мои эмоции настолько изменчивы, что иногда я чувствую себя как шарик для игры в пинбол – дикой и неконтролируемой.

По крайней мере, Джошуа никогда не заставит меня так себя чувствовать.

– Так что слишком сильно замахиваться не стоит, – говорит он. – Раз уж это прямой удар в лунку. Нужно ударить четко, но несильно, вот так.

Он демонстрирует, как бьет по мячу, и тот скользит по газону, останавливаясь всего в нескольких футах от лунки.

– Хороший удар, – говорю я ему, пытаясь заставить себя обратить внимание на то, что он делает. Последнее, что мне сейчас нужно, – это отвлекать себя мыслями о Мэлисе, Рэнсоме и Вике.

– Спасибо. – Он подмигивает мне. – Первые две лунки всегда даются легче всего. Хочешь попробовать добить до конца?

Я корчу гримасу.

– Ты уверен? Я бы не хотела испортить тебе партию.

Джош, тепло усмехается, качая головой.

– Не волнуйся, это всего лишь тренировка. И лучший способ научиться – это практиковаться.

– Что ж, тогда ладно. Попробую.

Я позволяю ему подвести меня к тому месту, где лежит мяч, и он вкладывает клюшку мне в руку. Я пытаюсь изобразить, как держал клюшку он, а тем временем Джошуа подходит ко мне сзади и поправляет мой захват, двигая мои руки туда, где они должны быть.

– Я покажу тебе, как правильно делать замах, – говорит он. – Вот так.

Я просто киваю, чувствуя тепло его тела на своей спине. Не могу не думать о том вечере в музее. О том, что почувствовала, когда Мэлис подошел ко мне сзади, и о том, как я ощущала его присутствие, как каждая клеточка моего тела реагировала на его тело.

Я не испытываю дискомфорта, когда Джошуа обнимает меня. В этом нет ничего жуткого или развратного, как в прикосновении Троя Коупленда, хотя тот просто пожал мне руку. Я жду, что во мне вспыхнет хоть какая-то искра, но ничего не происходит.

– Ладно, ты готова? – бормочет Джошуа. – Замах – и бей.

Я двигаю руками так, как он меня учил, отвожу их назад, пока не ощущаю, как он останавливает меня, затем позволяю ему направить мой замах и ударяю по мячу. Маленький белый негодник катится по газону, затем балансирует на краю лунки и наконец плюхается в нее.

– Очень хорошо, – одобрительно кивает Джошуа, отступая назад. – Ты почувствовала замах?

– Эм, да. Почувствовала.

– В итоге ты поймешь, насколько сильно или наоборот мягко нужно ударить, чтобы попасть в ту или иную лунку. Это, конечно, без учета таких вещей, как влияние ветра или нахождение на возвышенностях.

– Похоже, есть чему учиться. – Я смотрю на клюшку в своей руке, прежде чем перевести взгляд на лунку, в которой исчез мяч. – У тебя, наверное, хорошая память, раз ты все это помнишь.

Он опускает подбородок, выглядя почти застенчивым.

– Думаю, можно сказать и так. Это хорошее развлечение после долгой рабочей недели. Разговоры о цифрах в течение всего дня могут весьма сильно утомить.

В глубине души я считаю, что гольф такой же утомительный, но, конечно, не говорю этого вслух.

Мы переходим к следующей лунке. Джошуа рассказывает о своей жизни. Он единственный ребенок в семье, и родители сильно его опекали, что привело к определенным возлагаемым на него надеждам, когда он стал старше. И к его недовольству данным фактом.

– Винить их сложно, – говорит он со вздохом. – Конечно, если я ношу их фамилию, мне нужно ей соответствовать, однако мне было тяжело с этим справиться, особенно когда мне было восемнадцать, и я еще даже не знал, кто я вообще такой, понимаешь?

– Да, конечно, – говорю я ему. – Со мной было так же.

Может, между нами и нет особой искры, но, по крайней мере, он кажется… простым. Он говорит о нормальных, понятных вещах. О колледже, который окончил, о людях, с которыми он играет в гольф по выходным. В этом нет ничего опасного или ложного, и я не чувствую, будто мне подобное не по зубам.

Джош добрый и нормальный, и по мере того, как мы проходим все новые и новые лунки, я пытаюсь убедить себя, что это именно то, чего я хочу. Стабильность. Комфорт. В подобных отношениях беспокоиться стоит лишь о том, что он останется после работы сверхурочно или проведет чересчур много времени в загородном клубе, а не о том, что его прикончат в результате жестокого нападения или он сам станет убийцей.

Когда мы добираемся до шестой лунки, то видим, что группа как раз заканчивает и готовится двигаться дальше. Мы ждем, тихо переговариваясь между собой, пока кто-то не отрывается от них и не направляется к нам.

Мне приходится скрыть гримасу, когда я понимаю, что это Трой.

Он кивает Джошуа в знак приветствия, а затем оглядывает меня. Его глаза скользят вверх-вниз, а затем снова вверх, и на губах медленно расплывается улыбка. Это вызывает у меня то же неприятное чувство, что и раньше, и я борюсь с желанием стряхнуть с себя это ощущение.

– Уиллоу, верно? – спрашивает он. – Внучка Оливии.

– Да, все верно.

Все, кого я встретила в клубе, и кто также был на мероприятии в музее, казалось, были рады притвориться, будто инцидента с моей мамой никогда и не было, но, конечно, Трой – исключение из этого правила.

Он все еще смотрит на меня, ухмыляясь.

– Обычно на подобных мероприятиях, как то, в музее, бывает ужасно скучно. Куча пресных речей и людишек, выпрашивающих деньги, так что, должен признать, я был в восторге, когда заявилась твоя мать.

К моим щекам приливает жар, а позвоночник будто леденеет.

– Что ты хочешь этим сказать? – резко спрашиваю я.

Трой вяло пожимает плечами.

– Я просто говорю, что она оживила обстановку, вот и все. Неужели тебя реально воспитала она? – Он усмехается, снова оглядывая меня с ног до головы. – Ты молодец, адски хорошо потрудилась, чтобы вписаться, но, черт… Она выглядела так, словно вырулила прямо из-за угла, если ты понимаешь, о чем я.

– Ты говоришь о моей матери, – тихо цежу я, чувствуя, как во мне поднимается желание защититься. Я знаю, у Мисти целая куча проблем, но это не значит, что она заслуживает того, чтобы этот придурок говорил о ней, как о мусоре.

Трой кивает, и в его глазах мелькает что-то похотливое.

– Проклятье. Держу пари, у тебя куча интересных баек, раз уж тебя вырастила она.

– Не особо, – выдавливаю я из себя, стиснув зубы. – Вообще-то, мое детство было довольно скучным. А теперь, если ты не возражаешь…

– Она ведь правда проститутка? – спрашивает он, перебивая меня. – Выглядела она как раз так.

Желудок сжимается, пульс учащается, адреналин приливает. Я никогда не ввязывалась в драки в школе или что-то в этом роде, но сейчас мне очень трудно удержаться от желания врезать Трою по его самодовольной роже.

Но, прежде чем я успеваю что-либо сделать, Джошуа встает между нами.

– Эй, дружище. Завязывай, – тихо говорит он Трою. Затем поворачивается ко мне и слегка улыбается. – Вообще-то, я немного устал от гольфа. Не хочешь вернуться в клуб?

Я благодарно киваю, не доверяя своему голосу.

Мы возвращаемся в гольф-кар и уезжаем, оставляя Троя и его друзей позади. Внутри все переворачивается, и я делаю несколько судорожных вдохов, пытаясь успокоиться.

Джошуа бросает на меня взгляд, морщась.

– Прости, – говорит он. – Трой – засранец. Если бы я знал, что он сегодня будет на поле, то не предлагал бы тебе сыграть.

Я смеюсь, хотя в этом нет ничего смешного.

– Все в порядке. Ты не можешь контролировать действия засранцев.

Он криво пожимает плечами.

– Думаю, нет. И, к сожалению, он засранец с деньгами, из хорошей семьи, так что из клуба его не выгонят, несмотря на ряд… весьма неприятных поступков. А жаль.

– К сожалению, у многих засранцев есть деньги, – говорю я, качая головой.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я один из них. Я вообще-то не особо могу влиять на состояние своего счета, но стараюсь не позволять деньгам превратить меня в редкостного придурка.

Я улыбаюсь. Мы уже подъехали к клубу, и я выбираюсь из гольф-кара.

– С тех пор, как я тебя повстречала, ты был очень мил, так что нет, я не считаю тебя одним из них.

– Фух. – Он тоже вылезает из машины, засовывая руки в карманы и опуская голову, чтобы поймать мой взгляд. – Потому что я хотел спросить, не хочешь ли ты пойти со мной куда-нибудь в субботу.

Я моргаю, не зная, что сказать.

Мой первый порыв – отказать, но потом я смотрю туда, где моя бабушка разговаривает со своими подругами: они смеются, сидя за столиком во внутреннем дворике клуба. Это мой шанс на нормальную жизнь, о которой я так долго мечтала. Шанс начать по-настоящему вписываться в этот мир, прилагать реальные усилия, чтобы стать его частью. Этот шанс прямо передо мной, вот он.

И все, что мне нужно сделать, это… воспользоваться им.

Я облизываю губы, колеблясь еще секунду. Затем киваю.

– Конечно. Звучит здорово.

26. Мэлис

Ранним субботним утром мы отправляемся выполнять наше новое задание для Икса. Настроение у меня паршивое, возбуждение скапливается под кожей, как клубок змей. Играть в мальчиков на побегушках для этого козла всегда чертовски раздражает, но теперь у нас есть некоторое представление о том, что, скорее всего, задумал Икс.

Он издевается над нами.

Играет с нами.

И я ненавижу это дерьмо.

Последние несколько дней мы провели за типичным расследованием и подготовкой к работе, пытаясь убедиться, что сможем выполнить ее, не облажавшись и не сдохнув в итоге. Это все, что мы в состоянии контролировать, раз уж не знаем, за какие ниточки планирует потянуть Икс.

Задача состоит в том, чтобы проникнуть в дом одного парня и украсть флешку. Из того, что выяснил Вик, наша цель – судья. Что делает его более заметной фигурой, нежели другие субъекты, которых нам обычно подсовывает Икс. Кое-кто посерьезнее, чем обычный барыга или бизнесмен. Эта хрень заставляет нас нервничать, выводит из себя, ведь если с этим заданием что-то пойдет не так, у нас могут возникнуть большие неприятности.

А еще нам всем интересно, по плану ли это дело, или Икс спланировал его, чтобы снова нас подставить.

Насколько сильно ему нужно то, что мы должны украсть? Готов ли он пойти на риск, что не получит эту флешку, лишь бы увидеть нашу смерть?

Черт. Я не знаю.

На улице все еще темно, когда мы выезжаем и направляемся к дому судьи. Вик на переднем сиденье, в руках у него уменьшенная версия его обычного планшета.

– Следишь за судьей? – спрашиваю его.

Он кивает, убирая со лба маленькую прядь темных волос.

– Он все еще в отеле, в котором зарегистрировался прошлой ночью, – говорит Вик. – Вместе с проституткой, которую привез с собой. Его жена дома.

Я стискиваю зубы, уже испытывая отвращение к этому ублюдку.

Мы паркуемся в нескольких кварталах от его дома и остаток пути проделываем пешком, прячась за деревьями и изгородями, пока добираемся до его дома. Как только попадаем на территорию судейских владений, пальцы Вика начинают порхать по экрану планшета, а мы с Рэнсомом терпеливо ждем.

Примерно через тридцать секунд Вик кивает.

– Система безопасности отключена. Пошли.

Он берет инициативу в свои руки, подкрадывается к подъездной дорожке Судьи Кретина, а затем взламывает замок на его входной двери и бесшумно открывает ее.

С этого момента мы не разговариваем. Мы уже пятнадцать раз обсудили план, так что знаем, что делаем. Нам известна планировка дома из старого списка недвижимости, который Вик раскопал в сети. А еще мы знаем, что, скорее всего, у судьи два места, где он мог бы прятать флешку: либо в своем кабинете, либо в библиотеке. И если флешка не закрыта в сейфе или типа того, мы сможем быстро схватить ее и смыться. Но если нет… что ж, разберемся, когда окажемся на месте. Но, надеюсь, до этого не дойдет.

Мы разделяемся, Рэнсом и Вик сворачивают налево и направляются по коридору в библиотеку, а я – направо, в поисках двери в кабинет.

Я быстро проскальзываю в комнату и направляюсь прямо к большому письменному столу красного дерева, стоящему у стены. На нем стоит ноутбук, и сначала я проверяю его, но к портам не подключены никакие флешки.

Да уж, это было бы слишком просто.

Начинаю рыться в ящиках, находя в основном бумаги и несколько сомнительных фотографий, на которых определенно не его женушка.

– Гребаный идиот, – шепчу я себе под нос. – Хранить такое дерьмо в доме, прямо под носом у гребаной жены.

Я тянусь к ящику в центре стола, открываю его, но, прежде чем успеваю заглянуть в него, в коридоре раздается тихий сигнал тревоги. Вот же хрень. Я замираю, затаив дыхание. Дверь кабинета приоткрыта ровно настолько, что просунь голову и вот он я, на виду, однако я не рискую пытаться сбежать.

Через несколько секунд сигнализация отключается, и я слышу звук шагов, спускающихся по лестнице.

– Джон? Это ты?

Его жена. Проклятье.

Она выходит в коридор, и я тут же падаю на пол, прячусь за столом и, черт возьми, затаиваю дыхание. Миссис Судья подходит к двери кабинета и заглядывает внутрь, но дальше не заходит. Я жду, пока она уйдет, а потом еще несколько секунд. Сердце колотится.

Мгновение спустя ее голос доносится уже из коридора, и мне требуется секунда, чтобы понять, что она говорит по телефону.

– Здравствуй, дорогой. Сигнализация сработала, и я подумала, что это ты пришел, – говорит она. – Ты не вернулся домой прошлой ночью. Все нормально?

Я закатываю глаза, ведь ясно, что ничего не нормально. Он всю ночь трахался с проституткой, а она ни хрена не знает.

– О, – немного грустно произносит она. – Джон, ты уже третий раз за этот месяц засыпаешь в офисе. Тебе пора уже подумать о сокращении рабочих часов. Да, я знаю, но… – Он, очевидно, перебивает ее, и она тихо вздыхает, замолкая и слушая всю эту чушь, которую он ей впихивает. – Точно. Да, конечно. Да. Я вернусь в постель. Как думаешь, во сколько ты сегодня вернешься? Хорошо. Что ж, надеюсь, я увижу тебя до того, как засну. Ладно. Люблю тебя.

Женушка завершает звонок и снова вздыхает, а после поднимается обратно по лестнице.

Я остаюсь сидеть на корточках за столом, считая секунды, как будто я – Вик или типа того, не решаясь пошевелиться на случай, если она решит еще раз спуститься. Еще нет и пяти утра, так что, надеюсь, она снова ляжет спать, но предполагать не хочу.

Еще через несколько долгих минут становится ясно, что она вернулась в постель. Вздохнув, я расслабляюсь и продолжаю рыться в ящиках. Через какое-то время Вик и Рэнсом проскальзывают в комнату, Вик осторожно ставит дверь под тем углом, под которым она была до того, как они ее потревожили.

Они смотрят на меня, а я качаю головой, поднимая палец.

Дайте мне минутку.

Они присоединяются ко мне в моих поисках, и после того, как я молча обшариваю большинство ящиков и полок в офисе, наконец нахожу маленькую флешку, которая соответствует описанию, данному нам Иксом. Я хватаю ее и показываю братьям, чтобы они увидели ее.

Рэнсом делает легкое джазовое движение руками, и я закатываю глаза, жестом приглашая их продолжать.

Так же тихо, как прокрались внутрь, мы выходим обратно и направляемся вниз по улице к нашей машине. По мере того, как идем, напряжение в моих плечах немного спадает, и я радуюсь, что на этот раз обошлось без неожиданных взрывов.

Думаю, Икс решил, что флешка для него дороже, чем видеть, как мы сгораем.

Теперь нам остается только посмотреть, выживем ли мы на следующем задании. И на следующем.

И на следующем.

– Мне жаль его жену, – говорит Рэнсом, качая головой, когда мы едем домой. – Она вроде милая.

Я фыркаю.

– Она глупая. Нельзя выходить за кого-то вроде него и думать, что он будет хорошим человеком. И сколько раз вообще можно покупаться на чушь типа: «Я заснул на работе», прежде чем начнешь подозревать неладное?

– Видимо, довольно много раз, – бормочет Вик.

По возвращении домой мы собираемся в комнате Вика. У нас на руках флешка, которую хотел Икс, но ее все еще нужно доставить. И это станет нашей возможностью покончить с этим дерьмом раз и навсегда.

– Что ж, работка прошла относительно гладко, – комментирует Рэнсом, пока Вик усаживается за компьютер.

– Ага, – соглашаюсь я, засучивая рукава. – Не знаю, все равно доверия нет.

– Ну, всегда есть шанс, что все пойдет наперекосяк, – произносит он с притворным оптимизмом, приподнимая бровь.

– Не напоминай.

Швы в боку ноют – еще одно напоминание о том, как быстро обычная ситуация может превратиться в хаос. Однако они хорошо заживают, и Вик скоро сможет их снять.

– Должно сработать, – говорит Вик, и в его голосе слышится решимость. – Пока что Иксу удавалось сделать так, что у нас вообще не было возможности увидеть его лицо. Он явно знает, какими навыками я обладаю, и старается избегать их, насколько это возможно.

В этом он прав. Каждый раз, когда мы совершаем вылазку на встречу с Иксом, он выбирает место, которое, по сути, является мертвой зоной. Никаких камер наблюдения, даже дорожных, место изолированное и недоступное. Место, которое не позволяет увидеть, кто придет забрать груз.

Но то, что там нет камер, не означает, что мы не можем найти способ установить их. В распоряжении Вика чертова уйма маленьких «шпионок», и наш новый план таков: мы установим на месте встречи одну из таких крошек, хорошо припрячем ее, а потом попытаемся засечь того, кто явится за флешкой.

Маловероятно, что это будет сам Икс, но, глядишь, нам удастся найти какой-нибудь опознавательный знак, который приведет нас к нему. Это не решит загадку полностью, но появится ниточка, за которую можно будет потянуть. Путь из крошек, по которому мы сможем последовать.

– Держи, – говорит Вик, отворачиваясь от компьютера и протягивая мне небольшую сумку. Я открываю ее и смотрю на крошечную камеру размером с кнопку. – Спрячь там, где ее не будет видно, но откуда будет хорошо видно место.

– Да, я знаю, как это делается, – фыркаю я.

– Отлично. Если повезет, узнаем лицо. Либо Икса, либо того, кого он пришлет за флешкой.

– И, надеюсь, они не заметят, что мы установили камеру, – отмечает Рэнсом. – Я знаю, ты хорош в своем деле, Вик, и ты тоже, Мэл. Но риск всегда есть.

Вик кивает, не выглядя оскорбленным.

– Но оно того стоит. Если я смогу распознать лицо – любое лицо, – то начну складывать кусочки мозаики воедино, и мы сможем найти выход из этого положения.

Я разминаю шею.

– Мы должны что-то сделать. Сидеть сложа руки и подчиняться каждому приказу Икса – это не вариант. Он приведет нас разве что к могилам.

– Да. Да, я знаю. – Рэнсом проводит рукой по волосам. – Удачи.

Я вяло отдаю ему честь двумя пальцами, а затем направляюсь к машине, надежно спрятав камеру и флешку.

Место передачи находится в нескольких милях от города, в захудалом районе. В инструкциях, которые Икс включил в свое последнее сообщение, он велел нам оставить флеш-карту в специальном ящике для хранения в помещении, которое раньше было публичной библиотекой, а теперь просто заброшено.

Я подхожу к ржавой металлической коробке и засовываю внутрь флешку, одновременно аккуратно прикрепляя камеру к стенке коробки, зажав ее между несколькими кусочками жвачки, которые кто-то туда прилепил. Отсюда будет хорошо видно любого, кто войдет, и камера достаточно маленькая, чтобы ее сложно было заметить.

На всякий случай, если Икс каким-то образом наблюдает за мной, я сохраняю нейтральное выражение лица и не задерживаюсь. Я возвращаюсь к машине и еду домой, по дороге звоня Вику, чтобы сообщить ему, что дело сделано и что он может отправить сообщение Иксу о завершении работы.

Теперь единственное, что мы можем, – это ждать, пока что-нибудь произойдет. Когда я возвращаюсь, Рэнсом в мастерской, организовывает свои инструменты, раз уж у нас давно не было машины, с которой нужно работать. Я сжимаю челюсти при воспоминании об Итане Доноване и его банде, которые приходили к нам на склад, и мыслях о Уиллоу, возникающих следом.

Желая немного выпустить пар, я направляюсь в комнату рядом с гаражом и провожу следующие несколько часов, набрасывая эскизы татуировок и время от времени делая глоток виски из бутылки, которую держу на стойке.

Наконец, Вик зовет нас к себе, сообщая, что кто-то забрал флешку.

Мы с Рэнсомом сразу бросаем свои дела и вместе поднимаемся наверх. Стоим рядом со столом Вика и смотрим отснятый материал, и, пока делаем это, я разочарованно поджимаю губы.

– Черт. Они почти не в кадре, – разочарованно хмурится Рэнсом.

– Я же не мог просто приклеить эту хреновину на переднюю часть чертовой коробки, – рявкаю я. – Они бы заметили.

– Я могу просмотреть отснятый материал, – говорит Вик. – Кадр за кадром. Может, получится что-то вычленить.

– Будем надеяться, – со вздохом отвечает Рэнсом. – Я пошел обратно в мастерскую.

Он выходит из комнаты, а Вик начинает просматривать материал, изображение за изображением, пытаясь найти в них что-нибудь примечательное. Я остаюсь рядом, хочу немного помочь, но только Вик может находить такое дерьмо интересным.

– Я тебе нужен? – спрашиваю я.

– Нет, – резко отвечает он, не отрывая взгляда от экрана. Я усмехаюсь. Между нами всегда было так. Мы в любой момент можем прикрыть друг друга, но когда занимаемся своими делами, лучше оставить нас в покое.

– Лады. Тогда набери меня, если чего найдешь, – говорю я ему.

Он неопределенно машет мне через плечо, и я поворачиваюсь, собираясь уходить.

Но прежде, чем подхожу к двери спальни, Вик хмурится и выпрямляется, глядя на один из экранов слева от своего стола.

– Подожди, – говорит он, и между его бровями пролегает морщинка. – Послушай это.

Он вынимает наушники, делает звук погромче, и я узнаю голос Уиллоу, доносящийся из динамиков.

– О, все в порядке, – говорит она. – Я понимаю, конечно, тебе приходится много работать. В семь нормально. Успею подготовиться. – Она смеется, и в ее голосе звучит легкая нервозность. – Нет, нет. Я просто уже давно не была на свидании… наверное, очень давно. Немножко заржавела вроде как.

Мои брови взлетают вверх.

Какого хрена? Свидание?

Вик поворачивается, смотрит на меня, и в его глазах читается нечто, чертовски похожее на то, что сейчас чувствую я.

Чистое, необузданное чувство собственничества.

Он, как и я, не хочет, чтобы она встречалась с каким-то ублюдком.

Это тот парень из музея? Тот, что рассмешил ее?

Чем больше я думаю об этом, тем сильнее сжимается грудная клетка. Я чувствую себя хищником, мечущимся в клетке и пытающимся вырваться, чтобы что-нибудь испоганить. Дать волю ярости, зарождающуюся во мне, словно ураган.

Черт бы побрал этого парня, кем бы он ни был, если он думает, что может пригласить Уиллоу на гребаное свидание. Она наша.

Я снова разворачиваюсь и направляюсь прямо к двери. Виктор не пытается остановить меня – не то, чтобы я ожидал от него подобного. Он хочет, чтобы я это сделал, так же сильно, как и я.

Cпускаюсь вниз, я иду в машину, по пути проходя мимо Рэнсома.

– Вик что-то нашел? – спрашивает он, поднимая взгляд и вытирая тряпкой масло с пальцев.

Я отрицательно качаю головой.

– Нет. Я собираюсь к Уиллоу.

– Ты… что? Подожди, почему?

– Спроси у Вика, – рычу я.

Затем сажусь в машину и, выезжая из гаража, направляюсь вниз по улице.

Все, о чем я могу думать, пока веду машину, это о том, что, кем бы ни был этот ублюдок, лучше бы ему не быть в ее квартире, когда я туда приеду. Лучше ему не считать, что он может прикоснуться к ней. Лучше ему держаться от нее на хрен подальше.

Чем ближе я подъезжаю к дому Уиллоу, тем хуже мне становится, стеснение в груди только усиливается. Оно стискивает мое сердце, заставляя его сжиматься изо всех сил. Дыхание затрудняется. Сосредоточиться на чем-либо невозможно. Все мысли только об одном слове, крутящемся в голове.

Наша.

27. Уиллоу

Я собираю волосы в конский хвост, придерживая их одной рукой, и смотрю на себя в зеркало. Через несколько секунд гримасничаю и позволяю волосам снова рассыпаться по плечам. Если их собрать, то будет видна верхняя часть шрамов, тянущаяся по плечу почти до шеи, а я этого не хочу.

Что ж, значит, распущенные.

Я немного приоделась для свидания, хотя и чувствую себя слегка глупо. На мне платье нежно-розового цвета, которое Оливия помогла мне выбрать, и оно мне идет. Оно подчеркивает фигуру и скрывает шрамы, а это все, что я могу желать от своей одежды. Но я не чувствую уверенности или восторга от всего этого.

У меня скручивает живот, тошнит слегка. Нервы на пределе.

Я продолжаю убеждать себя, что это просто предвкушение первого свидания. Я сказала Джошуа, что давно не ходила на свидания, и технически это правда. Никогда – это действительно долгий срок.

Не то чтобы я могла назвать поход на дерьмовую вечеринку с Колином свиданием, особенно после того, что произошло потом. И хотя у меня было много интимных моментов с братьями Ворониными, это тоже нельзя было назвать свиданиями.

Джошуа, наверное, старомоден. Скорее всего, он придержит для меня дверцу машины и заплатит за ужин, а я понятия не имею, как вести себя на первом свидании. Так что для меня было бы разумно нервничать из-за моей неопытности в подобных вещах… Но в глубине души я знаю, что причина не в этом.

Все потому, что на самом деле я даже не хочу идти.

Но так поступают нормальные девушки. По выходным у них свидания с милыми, нормальными парнями. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться.

Я не могу удержаться и бросаю взгляд на камеры, которые все еще установлены в моей спальне, и прикусываю губу.

Вик по-прежнему наблюдает? Он знает, что я делаю сегодня вечером?

В соседней комнате раздается громкий звонок домофона, и я подпрыгиваю от неожиданности, отрываясь от своих мыслей.

Еще нет и семи, а это значит, что Джошуа, должно быть, ушел с работы раньше, чем ожидал. Бросив последний быстрый взгляд в зеркало, я направляюсь в гостиную и нажимаю кнопку, стараясь, чтобы мой голос звучал радостно и непринужденно.

– Поднимайся.

Я нажимаю еще одну кнопку, отпираю входную дверь внизу, затем разглаживаю руками платье и подхожу к двери, ожидая, пока не услышу приближающиеся шаги, чтобы открыть ее.

– Ты ра…

Я замолкаю на полуслове, когда в мою квартиру врывается Мэлис, настойчиво протискиваясь мимо меня.

Сердце уходит в пятки, и я отшатываюсь. Судя по его виду, он в бешенстве. Раздражение и злость выплескиваются из него волнами. Грудную клетку будто в тиски засовывают, дышать становится трудно. Его подавляющее присутствие словно заполняет всю комнату.

– Какого хрена ты делаешь? – спрашивает он, свирепо глядя на меня сверху вниз. В его глазах бушует буря эмоций, и я моргаю, встряхиваясь и пытаясь взять себя в руки.

– Я… Я иду на свидание, – говорю я. – А ты что здесь забыл?

– Черта с два ты туда пойдешь, – огрызается он.

Пренебрежительный тон его голоса разжигает мой собственный гнев, и я расправляю плечи, глядя прямо на него.

– Что, прости?

– Ты меня слышала. Я не знаю, кто этот гребаный парень, но если он думает, что поведет тебя на свидание, то его ждет охрененно большой сюрприз.

– Это не тебе решать! – вспыхиваю я. – Ты не можешь просто врываться сюда и…

– Ты не пойдешь! – Мэлис практически рычит, и я захлопываю рот. – Понять не могу, откуда у тебя вообще возникло желание встречаться с каким-то ничтожеством.

– Он не ничтожество, – выдавливаю я из себя, все тело вибрирует, а сердце набирает скорость. – Ты даже не знаешь его.

– Мне и не надо, – парирует Мэлис. – Я знаю, с какими придурками ты общаешься в последнее время. Ему на тебя насрать.

Я фыркаю, а затем прохожу мимо него и быстро направляюсь к двери. Она даже не закрылась полностью после того, как он ворвался, поэтому я распахиваю ее настежь и поворачиваюсь к нему лицом.

– Ты ничего не знаешь. И не имеешь права указывать мне, что делать. Я не принадлежу ни тебе, ни твоим братьям, так что вы все можете просто отвалить!

Мэлис издает горловой звук, низкий и хриплый. Затем он начинает медленно подходить ко мне, заставляя мое сердце биться сильнее с каждым его шагом.

– Ты ошибаешься, – спокойно говорит он. – Ты наша.

Я качаю головой, волосы рассыпаются по плечам. Слезы застилают мне глаза, а грудь сжимается. Я еле-еле выдавливаю из себя слова:

– А я не хочу быть вашей. Не хочу принадлежать вам, если вы продолжаете лгать мне и обращаться со мной как с пешкой.

Мэлис приближается ко мне, все его тело напряжено от едва сдерживаемой ярости. Темный, пряный аромат, присущий только ему, щекочет мои ноздри, и вместо того, чтобы выйти за дверь, как я недвусмысленно показываю ему жестом, он закрывает ее.

Сейчас мы стоим лицом к лицу, и Мэлис прожигает меня взглядом, качая головой. На его скуле играют желваки.

– Ты не пешка, – говорит он мне, понизив голос. – Никогда ею не была. Ты гребаная королева. Единственный человек во всем этом проклятом мире, способный поставить меня на колени. Единственный человек, который когда-либо проникал в мою душу.

У меня отвисает челюсть, весь воздух выходит из легких.

Я смотрю на него, ошеломленная честностью его слов. Я никогда раньше не слышала, чтобы он говорил нечто подобное. Конечно, он проявлял собственнические замашки, и ясно дал понять – я забралась им под кожу так же, как они забрались под мою, но это… что-то совсем иное.

Это чистая честность.

Мэлис раскрылся так, как не раскрывался, наверное, не перед кем.

Напряжение между нами становится все сильнее, и я не знаю, что сказать или сделать. Я должна его выгнать. Должна сказать ему, что мне все равно и что я не хочу в этом участвовать, но не делаю этого. Просто не могу.

Снова раздается звонок домофона, разрывая напряженную тишину.

Я вздрагиваю от неожиданности и протягиваю руку, нажимая кнопку внутренней связи. Не отводя взгляда от Мэлиса и не двигаясь ни на дюйм.

– Кто там? – спрашиваю.

Из динамика доносится мужской голос.

– Это Джошуа. Прости, да, я сказал, что задержусь, но в итоге пришел немного раньше.

Я убираю палец с кнопки домофона, с трудом сглатывая. Мэлис все еще смотрит на меня, его глаза горят адским пламенем. Он качает головой и высовывает язык, облизывая губы.

– Не ходи, солнышко, – хрипит он. – Пожалуйста. Не ходи с ним.

Мне требуется несколько попыток, чтобы обрести дар речи, и когда я это делаю, то говорю шепотом:

– Почему?

– Потому что на моих руках и так достаточно крови, и если он прикоснется к тебе, я его на хрен прикончу.

Слова резкие, но тон – нет. Не знаю, можно ли назвать что-то в Мэлисе мягким, но да, его тон звучит почти мягко. Будто это не угроза, а скорее обещание. Будто это даже не выбор, а неизбежность – он прикончит любого другого мужчину, который прикоснется ко мне.

Это осознание поражает меня прямо в грудь, будто стрела. Пульс такой быстрый, что я почти ощущаю его на языке. Рука слегка дрожит, когда я снова нажимаю на кнопку домофона. Глаза Мэлиса прожигают меня насквозь.

– Мне… мне жаль, Джошуа, – шепчу я. – Я неважно себя чувствую. Сегодня пойти не получится.

– О, ну хорошо, тогда…

Это все, что он успевает сказать, прежде чем Мэлис отрывает мой палец от кнопки, полностью убирая от домофона. А затем хватает мои руки и прижимает меня спиной к стене.

Я не успеваю ни заговорить, ни даже толком перевести дыхание, как он уже целует меня – горячо, жадно и жестко. Его руки крепко стискивают меня, и, кажется, что я идеально вписываюсь в их отчаянную колыбель.

Все собственнические чувства, которые я увидела в его глазах, когда он появился здесь, отражаются в этом поцелуе. Это как оказаться посреди океана во время грозы, когда губы, зубы, языки сталкиваются, словно самые дикие стихии. Всякий раз, когда я выныриваю, чтобы глотнуть воздуха, Мэлис преследует меня, его рот немедленно находит мой, затягивая обратно.

Между нами словно прорвало плотину. Все споры и напряжение, которые накапливались, наконец-то прорвались, выпустив наружу поток чувств и ощущений, с которыми ни один из нас не может бороться.

– Я же говорил, что не отпущу тебя, – бормочет он по-русски. – Я не могу. Никогда не смогу.

Я чувствую исходящий от него жар, твердую линию его тела, прижимающегося ко мне, теснящего меня к стене и не дающего мне уйти. Мое сердце бешено колотится, но не от страха. А от чистого адреналина, животной потребности. И я поддаюсь. Льну к нему, задираю одну ногу, чтобы получить трение, в котором так нуждаюсь.

Я отдаюсь поцелую, позволяя себе расслабиться. Уступаю всем чувствам, которые так пыталась сдержать. Голос, говоривший мне держаться подальше от него и его братьев, умолк, сменив пластинку на тихое «да».

Да, да.

– Черт, – хрипит Мэлис, и его голос звучит так же надломленно, как я себя сейчас чувствую. – Проклятье, какая же ты сладкая. Никто другой не сможет заполучить тебя, ты поняла? Никто. Ты принадлежишь нам. Ты должна быть с нами. И если кто-то думает, что может забрать тебя…

Я прерываю его еще одним поцелуем, проглатывая любую угрозу, которую он собирается высказать. Мне не нужно это слышать. Я чувствую эту угрозу в каждом его движении. То, как его руки двигаются по моему телу, щупая меня, прикасаясь ко мне повсюду и воспламеняя.

Если бы его братья были здесь, они, возможно, присоединились бы. Рэнсом держал бы меня, а потом тоже целовал, а Вик наблюдал бы из-под тяжелых век. Но сейчас здесь только я и Мэлис, и такое чувство, будто он пытается сделать работу и за своих братьев в их отсутствие.

– Я сделаю так, что ты никогда этого не забудешь, – бормочет он, сжимая мою задницу и притягивая меня еще ближе к себе. – Ты не сможешь думать ни о ком другом, когда я закончу с тобой. Я поставлю на тебе метку. Я, черт подери, сделаю тебя своей.

– Мэлис, – хнычу я в ответ, прижимаясь к нему бедрами. Клитор пульсирует, и трение о него только разжигает огонь еще сильнее, угрожая сжечь меня дотла.

– Скажи еще раз, – рычит он, прокладывая дорожку из поцелуев вниз по моей шее, а затем прикусывая достаточно сильно, чтобы заставить меня вскрикнуть.

– Мэлис. – Я стону его имя, содрогаясь всем телом. – Прошу тебя.

Он отстраняется, и его глаза наливаются кровью, приобретая глубокий, почти черный цвет. Неприкрытое желание в них затмевает все остальное. Он хватает меня за подол платья, и я думаю, что он собирается стянуть его через голову, чтобы избавить меня от него, но вместо этого он просто рвет его, растерзывая лиф посередине.

Я задыхаюсь, когда порыв холодного воздуха обдувает мою внезапно обнажившуюся кожу, и Мэлис рвет платье еще сильнее, оставляя клочья ткани на моей талии.

– Вообще-то, оно было дорогое, – бормочу я. Грудь вздымается, а соски набухают.

– Мне насрать.

Его руки блуждают по моей груди, ощупывают ее, пока не стаскивают лифчик.

Он наклоняет голову и целует татуировку, которую сделал мне, прямо над моим сердцем. У него теплые губы, и я знаю, он чувствует, как сильно бьется мое сердце. Мэлис будто пытается еще сильнее закрепить на мне свою метку, и я вспоминаю, каким раздраженным он выглядел, когда я сказала, что подумываю о ее удалении.

Очевидно, ему нравится видеть, что она все еще там. Я чувствую твердую линию его члена, когда он трется об меня. Мое тело реагирует, и я прижимаюсь к стене, пытаясь прильнуть к нему еще теснее.

Мэлис целует мои губы, затем шею и плечи, не переставая шептать грязные словечки. Говорит, как ему нравится наблюдать за мной, пока я такая чертовски заведенная.

Он прав. Я и правда чертовски заведенная, и чем дольше это продолжается, тем ближе я к тому, чтобы кончить. Мое тело ощущается как один гигантский оголенный нерв, каждое ощущение сильно ударяет по мне, и когда он втискивает свое бедро между моих ног, я издаю тихий отчаянный стон, не в силах его сдержать.

Где-то внизу моего живота скручивается удовольствие, и бедра изгибаются сильнее, стремясь к трению, в котором я так нуждаюсь.

– Черт, – ворчит Мэлис. – Ты уже близко, да?

Я киваю, едва в состоянии говорить.

Он стонет и меняет позу, притягивая меня к себе и прижимаясь своей промежностью прямо к моей, позволяя мне ощутить, какой он твердый. Я обхватываю его ногами, практически трахая, пока его член, спрятанный в штанах, трется о мой клитор.

– Ты чувствуешь, что ты делаешь со мной, солнышко? – спрашивает он, сжимая мои волосы свободной рукой и приподнимая меня другой. – Только ты. Ты единственная, кто так возбуждает меня. Так используй мой член, чтобы заставить себя кончить. Он твой.

Я всхлипываю от его слов и ощущения его толстой длины, пульсирующей напротив меня, и все это вместе приводит меня к головокружительному оргазму. Мэлис держит меня, пока я дрожу, словно у меня припадок.

– О… пожалуйста… черт… – Я цепляюсь за него изо всех сил, ноги заключают его талию в тиски, с губ срывается гортанный звук.

– Да-а-а, – стонет он, и в его стоне слышится мука. – Я чувствую, как ты кончаешь. Ты такая горячая, такая влажная.

Когда волны удовольствия начинают спадать, Мэлис крепко хватает меня за волосы, чтобы снова поцеловать. Он прикусывает мои губы и засовывает язык мне в рот, как будто пытается поглотить целиком.

Когда наши губы наконец отрываются друг от друга, он оттаскивает меня от стены, тяжело дыша и глядя мне в лицо.

– Мне нужно быть внутри тебя, – выдыхает он. – Прямо сейчас. Иначе я просто сдохну.

28. Уиллоу

Мэлис поворачивается и широкими шагами направляется в спальню, крепко сжимая мою задницу. У меня голова кругом. Он бросает меня на матрас и, не теряя времени, забирается следом, двигаясь как хищник, коим он и является, а затем оказывается надо мной.

Наверное, я ужасно выгляжу: лифчик спущен, грудь вываливается наружу, остатки разорванного платья свисают с тела. Но Мэлис смотрит на меня так, словно я воплощаю все, чего он когда-либо хотел, и это вызывает у меня трепет.

Он срывает с меня лифчик, а затем приподнимает бедра, чтобы полностью стянуть с меня платье. Его руки двигаются быстро, и он несколько раз ощупывает меня, выглядя таким же отчаянным и ненасытным, каким был в гостиной.

Мне это знакомо.

Потому что я чувствую то же самое.

Желание горит во мне ярким пламенем, и я знаю, он это видит. Что бы ни происходило между нами, оно всегда разгорается в мощное пламя, которое, я знаю, никто из нас не смог бы потушить, даже если бы захотел.

Это напоминает мне о той ночи после нападения Колина, когда Мэлис привел меня домой и сделал мне куни. Только теперь это ощущение еще сильнее, ведь между нами возникли чувства. Теперь это не просто физическое влечение. Это нечто гораздо более глубокое, одновременно пугающее и возбуждающее.

– Я так отымею тебя, что ты ходить не сможешь, – бормочет Мэлис. – И единственное слово, которое ты будешь помнить, это мое имя.

Говоря это, он стягивает с меня трусики, и, сгибая колени, чтобы помочь ему, я вдруг вспоминаю кое-что, от чего мои щеки смущенно вспыхивают.

О, черт.

Я сажусь и пытаюсь отползти от него, но он хватает меня за лодыжку и тянет назад.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, нависая надо мной, точно темный бог.

– Я, эм… У меня месячные. Сегодня последний день. Я забыла, – бормочу я в ответ, выдавливая из себя слова.

Мне стыдно произносить это вслух, и более того, я разочарована. Мое тело так напряжено, так нуждается в освобождении, и тут меня словно холодной водой окатили, напомнив, почему нам нельзя это сделать.

Мэлис замирает. Его взгляд перемещается с моего лица на обнаженную киску. Он проводит пальцем по моим складочкам, жадно наблюдая, как я выгибаюсь и стону от его прикосновения. По телу словно пробегает электрический разряд. Мэлис пожирает меня настойчивым взглядом, впитывая мою реакцию.

– Ты думаешь, я боюсь каких-то жалких капель крови, солнышко? – спрашивает он с мрачной дразнящей ноткой в голосе. – Ты, похоже, не так уж хорошо меня знаешь.

Мое лицо горит, и я закатываю глаза.

– Нет, я не думаю, что ты боишься крови. Но это не то же самое, что…

– Ничто в этом чертовом мире не удержит меня от желания трахнуть тебя прямо сейчас, – говорит он низким, почти рычащим голосом. – Определенно, не это.

Он так уверен в себе и в том, чего хочет…

Я облизываю губы, глядя на него исподлобья.

Я втягиваю воздух, когда он вытаскивает мой тампон и бросает его в мусорное ведро в углу. Что-то в его решительных движениях заставляет мое желание разгореться еще сильнее. Я чувствую, как каждый дюйм моей кожи становится особенно чувствительным, а все мое тело готово к тому, что произойдет дальше.

Опустившись на колени между моих раздвинутых ног, Мэлис сбрасывает с себя одежду, обнажая татуировки и рану на боку, которая все еще заживает, – толстую неровную и розоватую линию. Он хватает меня под колени и раздвигая ноги шире. Его руки грубые и властные. Каждое прикосновение собственническое и повелевающее, будто я принадлежу ему. Будто он может делать со мной все, что захочет. Будто мое тело – его, и он может трахать меня так, как ему заблагорассудится.

От этого у меня мурашки бегут по спине, потому что, хорошо это или плохо, но это то, чего я хочу. Я хочу, чтобы он взял меня. Хочу, чтобы использовал меня. Сейчас я не нахожу в себе сил притворяться, словно это не так. Я не могу продолжать лгать себе или пытаться спрятаться от правды.

– Только глянь, – бормочет он. – Твоя прелестная розовая киска такая влажная и скользкая. Ты скучала по мне, я знал это. Скажи, что хочешь меня.

Я облизываю губы, и мне требуется несколько попыток, чтобы обрести дар речи.

– Пожалуйста, – выдыхаю я. – Мэлис, я хочу тебя. Пожалуйста.

Его губы изгибаются в довольной улыбке, которая делает его еще более опасным. Он такой же настойчивый и доминирующий, как и в первый раз, когда мы занимались сексом, но сейчас все даже лучше. Может, потому что это не первый раз. С тех пор между нами многое изменилось.

Он раздвигает мои ноги еще шире, и внутренняя поверхность бедер начинает болеть. Я не смогла бы сомкнуть ноги, даже если бы попыталась, поэтому позволяю ему раздвинуть их и тихо всхлипываю, когда головка его члена прижимается к моему входу.

Тело пульсирует и трепещет от желания, и Мэлис начинает проникать в меня дюйм за дюймом, пока не заполняет целиком.

Как и в случае с Рэнсомом, все снова как в первый раз. Член Мэлиса огромен, и его размер заставляет мое тело напрягаться. Сначала это причиняет боль, словно ожог, который проходит через все мое тело, но это даже в некотором смысле приятно.

– Че-е-е-ерт, – выдыхает Мэлис, останавливаясь на секунду. Он неподвижен, но я чувствую напряжение в его теле, желание вонзиться в меня и трахнуть жестко и быстро. – В тебе чертовски хорошо, солнышко. Ты такая тугая. Посмотри вниз. Посмотри, как ты меня принимаешь.

Я делаю, как он говорит, скользя взглядом по своему телу и наблюдая, как его толстый, покрытый татуировками член входит в меня. Это так приятно. Зрелище одновременно и грязное, и прекрасное. Как будто мы созданы друг для друга. Как будто я была создана для того, чтобы принимать его.

Мэлис продолжает втискиваться в меня до упора, и на секунду я забываю, как дышать. Он такой большой и так глубоко во мне, что кажется, будто проникает аж до горла, разрывая меня на части своим членом.

– Твою ма-а-а-ать. – Ругательство звучит отрывисто и протяжно. Он нависает надо мной, мускулы его рук словно стальные.

Он наклоняется с горящими глазами и снова завладевает моими губами. Язык скользит мне в рот, переплетаясь с моим собственным. Такое чувство, словно я падаю и лечу одновременно. Поцелуй всепоглощающий и глубокий.

Мэлис будто пытается поглотить меня целиком, и на этот раз ему, возможно, удастся это сделать. Я чувствую лишь его. Этот мужчина полностью овладевает моими чувствами, растягивая и наполняя меня.

Мы находимся в таком положении довольно долго, Мэлис ведет себя необычно любезно и дает мне несколько секунд, чтобы привыкнуть к его размеру.

А затем он начинает толкаться.

Когда он в первый раз вытаскивает член, а затем снова вводит его внутрь, у меня перехватывает дыхание. Я содрогаюсь от этого ощущения, от прикосновения его толстой, горячей плоти к моим самым чувствительным местам, от того, как врезается в меня головка его члена. Он задает темп и начинает трахать меня жесткими, глубокими толчками, совсем не нежничая со мной.

Но таков уж Мэлис. Так он трахается. Я поняла это еще, когда он трахал ту женщину на диване. Кажется, будто это случилось вечность назад.

Он входит глубоко, вгоняя свой ствол с такой скоростью и силой, от которых у меня перехватывает дыхание, и я не могу ничего сделать, кроме как обхватить его руками, зарыться пальцами в волосы у него на затылке и впиться ногтями в его голову.

Секс такой жесткий, если не жестче, чем в первый раз, когда он взял меня. Его пальцы впиваются в мои бедра, он удерживает меня, используя эту хватку как рычаг. Пока я не начинаю чувствовать себя так, будто у меня мозги сейчас из ушей вытекут.

От каждого толчка у меня по спине пробегают искры, а внизу живота уже разливается тепло, которое обещает потрясающую кульминацию. Кровать под нами раскачивается, и я благодарна судьбе за то, что у нее тяжелый деревянный каркас.

Слегка обхватив рукой мое горло, Мэлис снова вбивается в меня, проталкивая свой член так глубоко, что задевает что-то внутри, отчего мне становится больно. Я с шипением сжимаю зубы, издавая тихий, полный боли крик.

Он замирает, грудь вздымается, в его темно-серых глазах отражается беспокойство.

– Все нормально? – хрипит он.

Я киваю, слишком поглощенная тем, как сильно желаю его – как сильно желаю всего этого. Боль уже смешивается с удовольствием, и я не хочу, чтобы он останавливался.

– Д-да, – с трудом выдавливаю я, упираясь пятками в его задницу и тем самым подталкивая его. – Пожалуйста, не останавливайся.

На его суровом лице появляется одобрение, и он улыбается мне, выглядя по-волчьи опасным.

– Только послушайте ее. Какая хорошая девочка. Готова принять все, что я тебе дам, а? Мне даже сдерживаться не нужно.

Я качаю головой, мол, нет, ни в коем случае не сдерживайся. Никаких больше недомолвок. Я устала от того, что мы оба прячемся за нашими стенами.

– Я хочу все, – выдыхаю я, и последнее слово превращается в стон, когда он снова входит в меня, толкаясь с грубой силой. Я выгибаюсь навстречу ему так сильно, как только могу. Меня охватывает жар.

Это так приятно, и все участки тела, в которым прикасается Мэлис, горят от удовольствия.

Мэлис хватает меня за запястья и заводит их мне за голову, чтобы иметь возможность целовать мою грудь, пока трахает меня. Его рот обжигает. Он покусывает, облизывает соски, усиливая интенсивное наслаждение, разливающееся по венам.

Я на пределе: бурлящий смерч ощущений грозит подхватить меня и унести прочь, и я беспомощна перед ним. Но я хочу этого. Хочу раствориться в этом ощущении прямо сейчас, поэтому, когда на меня обрушивается оргазм, я не сопротивляюсь ему.

Волна крышесносная, и я едва не кричу от удовольствия, зажатая между телом Мэлиса и кроватью.

– Вот так, да, – рычит он. – Черт, как же крепко ты меня сжимаешь.

Такое чувство, будто это продолжается вечно. По мне струится чистый жар, раскаленный добела и ослепляющий, не дающий мне покоя.

Когда волна наконец начинает спадать, Мэлис выходит из меня. Я чувствую себя одновременно легкой и тяжелой, расслабленно-податливой и напряженной. Ненасытная часть меня просит еще. Мэлис двигает меня, как пушинку, переворачивает на живот и подтягивает к себе, пока я не оказываюсь на локтях и коленях, задницей кверху.

Он прижимает мое лицо к матрасу, и я издаю стон, ощущая в его теле силу. Мэлис обхватывает мое бедро другой рукой и снова врывается в меня, набирая темп.

– Ты слишком хороша, – выдавливает он, – настолько, что это должно считаться преступлением.

У меня не хватает ни дыхания, ни мозгов, чтобы что-то сказать на это. Все, что я могу сделать, это прижаться к нему, когда во мне снова начинает подниматься наслаждение, неизбежное и неоспоримое.

Новый угол и сила его проникновений снова заводят меня. В комнате раздаются влажные шлепки. Мощное тело Мэлиса бьется о мое. Он хрипло дышит и сдавленно ругается. Всего этого довольно, чтобы я устремилась к новому оргазму, все еще ощущая остатки предыдущего.

Мэлис, кажется, тоже близок к финалу, его толчки становятся беспорядочными и менее размеренными.

– Ох, черт. Черт!

Он врезается в меня еще несколько раз, и этого хватает, чтобы я слетела с катушек. Матрас заглушает мои вопли, когда я снова разлетаюсь на части от кайфа. Мэлис прямо за мной, и когда он со стоном и отрывистыми проклятиями кончает, я чувствую горячие струи его спермы. Он наполняет меня ею по полной.

Как только он отпускает меня, я падаю на живот, не в силах больше держаться. Мэлис с хриплым вздохом опускается на меня сверху.

Пока я лежу, растянувшись на матрасе и чувствуя себя, как в тумане, мне в голову приходит мысль – возможно, слишком поздно, – что Виктор мог наблюдать за всем этим, поскольку камеры в спальне по-прежнему на своих местах. И вслед за этой мыслью я…

Отчасти надеюсь, что так оно и было.

29. Уиллоу

Долгое время мы оба не двигаемся, просто лежим, переводя дыхание во внезапно затихшей комнате. Через некоторое время тело Мэлиса становится слишком тяжелым, и я извиваюсь под ним, слегка толкая его в грудь.

Он тяжело вздыхает и, приподнимаясь, вытаскивает член, а после слезает с меня.

Я переворачиваюсь на кровати, а он падает рядом со мной, грубо притягивая меня в свои объятия. Затем утыкается носом в мою шею. Я смотрю на себя. Что ж, теперь я еще большая катастрофа, чем была, когда мы начали. По моим бедрам стекает смесь крови и спермы, а тело покрыто холодным потом.

– Это уже второй раз, когда у меня идет кровь во время секса с тобой, – бормочу я.

– Тебе понравилось, – возражает Мэлис глубоким и грубым голосом. Он целует меня в шею, оставляя губами дорожку вдоль жилки бьющегося пульса. Его руки снова начинают блуждать, тиская мою грудь, пощипывая соски и скользя вниз по животу.

Его явно не пугает кровь. Если уж на то пошло, то, кажется, она его возбуждает. Этот первобытный акт пещерного человека, заставляющего свою женщину кровоточить во время секса. И заявляющего на нее свои права, отмечая и ее, и себя кровью.

Я беззвучно хихикаю, закатывая глаза.

– Ты просто пещерный человек, – поддразниваю я.

Мэлис переворачивает меня так, чтобы я оказалась лицом к нему, а затем приподнимается на локте и смотрит на меня.

– Ты уже знала это.

– Ага.

В груди ощущается легкость, которой раньше не было. Если честно, ее не было уже очень давно. Чувство тревожной тошноты, которое возникло у меня, когда я готовилась к свиданию с Джошуа, исчезло, сменившись чем-то гораздо лучшим.

Я никогда не думала, что мне будет так комфортно с одним из братьев Ворониных. И уж точно не с Мэлисом, который вроде как превратил выведение меня из себя в особый вид искусства. Но это кажется… таким правильным. Лежать с ним здесь, вот так.

– Думаю, тебе просто нравится делать меня грязной девчонкой, – бормочу я, снова опуская взгляд на свои покрытые кровью бедра.

– Можешь на это, черт подери, поспорить.

Он хватает меня за волосы и тянет ровно настолько, чтобы по коже головы пробежали мурашки, а после крепко, глубоко целует. Когда мы отрываемся друг от друга, Мэлис одаривает меня злодейской ухмылкой.

Затем он быстро встает и подхватывает меня на руки, а я вскрикиваю от удивления. Он несет меня в ванную, включает свет и осматривается.

– Охренеть. Ты как будто в отеле живешь с этим роскошным, моднявым душем, – бормочет он, ухмыляясь и глядя на меня. – Но, знаешь, в таком отеле, за который не надо по часам платить.

Я смеюсь, слегка закатывая глаза.

– Не такой уж он и моднявый, – возражаю я. – Видел бы ты душ в доме моей бабушки. Мой по сравнению с ее – просто кабинка в спортзале.

Мэлис фыркает, а затем наклоняется, чтобы включить душ и дать воде нагреться.

– Поменьше говори о бабульке, пока мой член торчит наружу, – бросает он, прежде чем затащить меня за собой в душ.

Воде требуется всего несколько секунд, чтобы полностью нагреться, и когда это происходит, она ощущается просто потрясающе на моем уставшем, ноющем теле.

Меня все еще немного шатает от того, как сильно Мэлис меня отымел, но он, кажется, это понимает. Поэтому легко берет все на себя, обнимая одной рукой и помогая привести меня в порядок.

Есть что-то собственническое в том, как он держит меня, и в том, как он проводит руками у меня между ног, помогая смыть кровь и сперму, которые все еще сочатся из меня. Моя киска слабо пульсирует, когда его пальцы касаются клитора. У меня все болит, и я слишком чувствительна, но не прошу его остановиться. Так приятно просто стоять рядом с ним, будто бы утопая в пост-сексовой неге и тепле воды из душа.

Какое-то время я просто позволяю ему водить по себе руками, пока он меня моет, но не могу долго оставаться не у дел. Не тогда, когда он стоит прямо здесь, словно обнаженный, прекрасный лорд тьмы. Так близко.

Это первый раз, когда Мэлис полностью впускает меня. Или, по крайней мере, мне так кажется. Он не прячется за своими стенами или за гневом, а я не пытаюсь держать его на расстоянии вытянутой руки. Не знаю, раз и навсегда ли это изменилось, или то, что я чуть не пошла на свидание с другим мужчиной, расшатало его сдержанную натуру лишь на одну ночь, но я в любом случае не хочу упускать такую возможность.

Я всегда жажду узнать о нем больше.

Поэтому тоже принимаюсь его мыть. Я намыливаю руки и провожу ими по его мышцам, касаясь груди, плеч, пресса. Я прохожусь пальцами по татуировкам и шрамам, едва дотрагиваясь до свежей раны.

– Все еще болит? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Да нормально. Заживет.

Мэлис уже говорил мне, что это была не самая страшная рана в его жизни. Я начинаю исследовать его тело, замечая все больше шрамов. Некоторые из них хорошо зажили, превратившись в слабые линии, а некоторые – уродливые и сморщенные, свидетельствующие о поспешных швах или плохом заживлении.

Я касаюсь пальцем одного из них, который выглядит как кружок, затем поднимаю на него вопросительный взгляд.

Мэлис не колеблется. Он накрывает мою руку своей.

– От пули, – говорит он. – Случилось примерно за год до того, как я попал в тюрьму.

– В тебя стреляли? – в ужасе спрашиваю я.

Он только фыркает.

– Не в первый раз. По крайней мере, пуля прошла навылет. – Он поворачивается и направляет мою руку к другому шраму на своей спине, где, я полагаю, пуля вышла из его тела.

– Ты так… – я подыскиваю подходящее слово, – спокоен по этому поводу.

– Приходится. Если бы я переживал каждый раз, когда мне причиняли боль, то ни черта бы не добился.

Думаю, он прав. Судя по множеству шрамов на его теле, боль ему причиняли часто.

Я касаюсь других его отметин, расспрашивая о каждой, и Мэлис рассказывает мне, как он их получил. Многие из них остались после его пребывания в тюрьме. Он говорит что-то вроде «драка в столовой» или «надрал парню задницу во дворе, потому что тот пытался затеять какую-то фигню».

Некоторые из них появились и до тюрьмы, и в них немного больше волнующих подробностей. Я провожу пальцем по маленькой неровной линии, которая проходит по всей длине его предплечья, и он усмехается.

– Шлепнулся с дерева, когда мне было лет одиннадцать, – говорит он. – Не хотел волновать маму, поэтому несколько дней ничего не говорил. Потом пошло заражение, и в итоге маме все равно пришлось заняться раной.

В его глазах мелькает что-то теплое, когда он говорит о ней, и я мягко улыбаюсь, наклоняя голову, чтобы поцеловать этот шрам.

Я спрашиваю о его татуировках, и он рассказывает мне. У некоторых из них есть история, у некоторых нет. Одни – это просто пробы, когда он учился на тату-мастера, а другие имеют гораздо более глубокий смысл – например, имя его мамы у него на руке.

Еще один шрам привлекает мое внимание, и я наклоняюсь, касаясь пальцами маленькой отметины на его шее.

– Я уже замечала вот этот, – говорю я ему. – В первые дни нашего знакомства. Ты тогда пришел ко мне в колледж и угрожал.

Его губы изгибаются в усмешке, и он прижимает меня к себе чуть крепче.

– А ты замахнулась на меня ножом.

– Я не знала, что ты собирался сделать! – настаиваю я.

– Эй, я не злюсь, – говорит он. – У тебя хватило смелости наброситься с ножом на парня, который угрожал застрелить тебя. А за пару дней до этого ты еще и видела, как он убил кого-то. Меня твоя реакция даже впечатлила. Ты не позволила мне собой помыкать, и тогда я понял – пусть внешне ты казалась кроткой, но на самом деле была сделана из более крепкого материала.

– Вон оно что. – Я слегка смеюсь над этой фразой, щеки горят от его явного одобрения. – А вот этот как получил? – Я слегка потираю шрам, глядя Мэлису в глаза.

Он на секунду отводит взгляд, но затем снова смотрит на меня, и на его челюсти играет мускул.

– Я разозлил одну банду в тюрьме. Это было до глупости просто – все, что нужно было сделать, это быть кем-то, кто им не нравится, или находиться в месте, которое они считали «своей территорией». Я не хотел играть по их правилам. Так и стал мишенью.

Я вздрагиваю, ведь эта история явно ни к чему хорошему не идет.

– Что произошло?

– Однажды они загнали меня в угол. Из всех возможных мест – в гребаной библиотеке. Исколотили до полусмерти. Их было дофига, и они хотели преподать мне урок. Поэтому они надрали мне задницу, а потом прижали к полу, пока их главарь пытался перерезать мне горло.

Мои глаза расширяются, в груди становится тесно. Я знала, что Мэлис пробыл какое-то время в тюрьме, и, судя по тому, как Рэнсом и Вик говорят об этом, я предположила, что это было не очень здорово. Но все еще хуже, чем я думала. Не могу себе представить, чтобы кто-то вообще решил наброситься на Мэлиса, учитывая, какой он крупный, сильный и устрашающий, но, думаю, одна из причин, по которой он стал таким сейчас, – это опыт, подобный тому, что он пережил в тюрьме.

Я приподнимаюсь на цыпочки и обхватываю ладонями его подбородок.

– Я рада, что ты выжил, – шепчу я.

Он улыбается, и его взгляд немного смягчается. Это один из немногих случаев, когда я вижу у него такую улыбку, теплую и почти нежную. По крайней мере, для Мэлиса.

– В мире не так много людей, которые могли бы сказать подобное, – признается он. – Но я рад, что ты одна из них, солнышко.

Боль в моей груди усиливается, но на этот раз это сладкая боль. Приподнимаясь на цыпочки, я прижимаюсь губами к его губам. Сначала поцелуй нежный, но, как и все между нами, он быстро разгорается.

Мэлис проводит мокрыми руками по моему влажному телу, а затем обхватывает мою попку и притягивает меня ближе. Я чувствую, как он начинает возбуждаться, его член растет и утолщается, и когда поцелуй прерывается, я делаю шаг назад. Сердце бешено колотится. Внезапное желание переполняет меня, и я, встречаясь с ним взглядом, опускаюсь на колени.

– Я увидела все твои татуировки, – говорю я ему с придыханием. – На эту тоже хочу посмотреть поближе.

Мэлис смотрит на меня сверху вниз, его глаза полны сдержанного жара. Он не произносит ни слова, но его подбородок опускается в медленном кивке.

На нас льется вода. Я обхватываю его член рукой и принимаюсь рассматривать линии татушки, вьющиеся по стволу. Наверняка такое больно набивать, но Мэлис сказал, что сделал это, чтобы доказать себе, что может выдержать подобную боль.

Моя свободная рука покоится на его бедре, и я чувствую, как напрягаются крепкие мышцы под моей ладонью, когда провожу кончиками пальцев по бархатистой, покрытой прожилками длине его члена, неторопливо изучая его.

Нервы и возбуждение сводят меня с ума. Я начинаю двигаться дальше, наклоняясь, чтобы попробовать его на вкус своим языком. Но прежде, чем успеваю это сделать, Мэлис запускает пальцы в мои волосы и тянет меня назад.

Я удивленно смотрю на него.

– Что…

– Ты не обязана этого делать. – Он качает головой. – Я позволил тебе взять инициативу в свои руки, когда ты в первый раз отсосала у меня, но я не умею быть нежным.

В его глазах мелькает что-то вроде предупреждения, и я понимаю, что он пытается защитить меня. Он не хочет причинять мне боль и не думает, что сможет сдержаться.

Но разве я когда-нибудь просила его об этом?

– Мне не страшно, Мэлис, – шепчу я. – Я не боюсь тебя.

Он резко выдыхает, его челюсть сжата.

– Может, тебе и следовало бы бояться. Я ломаю все, к чему прикасаюсь, cолнышко. Почему ты думаешь, что с тобой все будет по-другому?

Я выдерживаю его взгляд, проводя свободной рукой по шрамам на своем теле, которые больше не пытаюсь скрывать от него или его братьев.

– Потому что я уже сломана. Помнишь?

Его глаза следят за движением моих пальцев, и я вижу, как он борется с самим собой – потребность заклеймить эту часть меня борется с инстинктивным желанием защитить меня.

Хотя его челюсти все еще сжаты, хватка Мэлиса на моих волосах ослабевает, и я, пользуясь этим молчаливым согласием, наклоняюсь и обхватываю ртом его член. Я обхватываю головку губами, ощущая на языке вкус воды и солоноватое тепло его кожи.

Мэлис стонет, его пальцы снова сжимаются, но он не отталкивает меня.

Я продолжаю, исследуя его языком и пытаясь вспомнить, что ему нравилось больше всего, когда я делала это несколько недель назад на их складе.

Хотя я знаю, что он пытается быть со мной помягче, он не может долго сдерживаться. Через некоторое время его бедра начинают двигаться вперед, сильнее втискивая член в мой рот. Я раскрываю его шире, пытаясь расслабить челюсть и принять его, но все равно немного задыхаюсь, когда он входит глубже, чем я ожидала.

Но я не позволяю этому остановить меня, поэтому наклоняю голову, быстро приходя в себя, и позволяю языку скользнуть по всей длине его ствола, облизывая вены, проходящие вдоль нижней части члена.

– Черт, – ругается Мэлис. – Проклятье.

Я поднимаю на него взгляд, и его глаза снова наполняются вожделением. Он смотрит прямо на меня, прерывисто выдыхая.

– Потрясающе, – говорит он мне. – Ты не перестаешь удивлять меня, солнышко.

Похвала бьет мне прямо в голову, а затем опускается еще ниже, заставляя клитор пульсировать. Внизу живота нарастает возбуждение, хотя не так давно я кончила три раза подряд. Но с Мэлисом я чувствую себя ненасытной. Мое тело жаждет этого мужчину, но каждая частичка его, которую я получаю, заставляет меня желать еще и еще.

По моему подбородку стекают слюни, вперемешку с водой. Я наклоняю голову и, когда получается, втягиваю воздух маленькими глотками. Звуки минета звучат грязно, усиливаясь акустикой ванной.

Он такой большой, что его трудно принять полностью, и Мэлис сильнее двигает бедрами, заставляя меня заглатывать его все глубже и глубже. Когда он касается задней стенки моего горла, я слегка давлюсь, но не останавливаюсь.

То, что он использует меня таким образом, что-то делает со мной. Пульс учащается, когда тело пытается принять его, а каждый стон, срывающийся с его губ, вызывает во мне чувство собственнического триумфа. Это каким-то образом заставляет меня чувствовать себя могущественной, даже несмотря на то, что я стою на коленях.

Пальцы Мэлиса в моих волосах сжимаются еще сильнее, и он начинает двигать моей головой так, как ему хочется. Он тянет меня вниз, а затем удерживает, полностью погружая свой член мне в рот.

– Заглатывай его, – выдыхает он. – Черт… глотай целиком.

Мои глаза наполняются слезами, и он позволяет мне отстраниться на достаточное время, чтобы сделать несколько благодарных глотков воздуха. Затем он снова проталкивает свой толстый ствол между моими губами. Его бедра приподнимаются и толкаются вперед, и он начинает трахать мое лицо, используя мой рот так же, как ранее использовал киску.

Каждый раз, когда он проникает достаточно глубоко– так, что я слегка давлюсь, – внизу живота что-то сжимается. Стоя на коленях, я провожу рукой между ног, потирая клитор тремя пальцами.

– Ты была создана для этого, – говорит Мэлис. – Жаль, что ты не видишь себя со стороны. Мне следовало бы трахнуть тебя перед зеркалом, чтобы ты увидела, какой грязной и прекрасной шлюшкой являешься. Полностью принимаешь мой член, словно это легко. Или тяжело, но ты все равно этого хочешь. Я не могу налюбоваться тобой.

Последние слова произнесены по-русски, и я не знаю, что они означают, но все равно от них меня бросает в дрожь. Пальцы все быстрее и быстрее двигаются по клитору, от его непристойной похвалы у меня кружится голова. Мэлис продолжает трахать мой рот, проникая еще глубже, пока его яйца не оказываются напротив моего подбородка.

На секунду во мне поднимается паника, но всплеск адреналина смешивается с нарастающим возбуждением, распространяющимся по конечностям. Я сглатываю, заставляя его шипеть от удовольствия.

Он слегка отстраняется, когда мое тело накрывает оргазм, заставляющий меня дрожать и стонать с его толстым членом во рту.

Звуки, которые я издаю, наверное, передаются и его члену, потому что Мэлис чертыхается, а затем толкается еще раз, погружая член глубоко в мое горло и кончая горячими струями.

– Просто. Охрененно. Черт. Возьми.

Его тело содрогается с каждым словом. Я сглатываю снова и снова, ногти впиваются в его бедро, когда наслаждение в моем собственном теле достигает пика и, наконец, начинает угасать.

Он полностью вынимает член из моего рта и тот немного размягчается. От моих губ тянется ниточка слюны и спермы. Разум как в тумане, но Мэлис помогает мне подняться, а затем прижимает к скользкой стенке душа и целует до тех пор, пока я не начинаю задыхаться еще сильнее, чем раньше. Наконец он отстраняется и вглядывается в мое лицо, словно пытается убедиться, что не причинил мне боли. В ответ я улыбаюсь ему. Я немного охрипла и запыхалась, но мне понравилось.

– Я в порядке, – говорю я ему хриплым голосом.

Мэлис смотрит на меня еще несколько секунд, затем кивает. Он оттаскивает меня от стены и выключает душ.

– Я собираюсь сменить простыни на твоей кровати, – заявляет он. – А потом я буду трахать тебя на них всю ночь.

Сердце замирает от обещания, прозвучавшего в его тоне.

И мне определенно нравится, как оно звучит.

30. Уиллоу

Я просыпаюсь, частично опутанная объятиями Мэлиса. Сны рассеиваются, ускользают, и я, наконец, прихожу в сознание. Однако кое-что все же задерживается в сознании, и я понимаю, что мне снилась та ночь, когда меня похитил Илья.

Первые пару недель после того, как это случилось, мне почти каждую ночь снилось, что я окружена пламенем, а в свете костра мелькают зловещие тени.

На этот раз все было не так, как обычно. Меня пытался убить не только ужасный брат Николая. В комнате со мной и Ильей был монстр, существо, крадущееся в тени.

Я встряхиваю головой, отгоняя остатки сна и сосредотачиваясь на Мэлисе.

Мы оба обнажены, его рука обвивает меня, создавая приятную тяжесть, которая заставляет меня чувствовать себя связанной с ним. У меня болит все тело, но в хорошем смысле этого слова. Я чувствую себя свободной, лучше, чем когда-либо.

Отношения между мной и братьями Ворониными по-прежнему сложные и странные. Я трахалась с двумя из них и была настолько близка к тому, чтобы трахнуть Виктора, насколько это вообще возможно, так что это само по себе отличается от многих обычных человеческих отношений. Не говоря уже о том, как мы познакомились.

Я почти уверена, что большинство людей моего возраста пользуются приложениями для знакомств или встречаются в барах, а не заводят романы с мужчинами, которые на их глазах кого-то убили.

Но в то же время мне кажется, будто вся эта ситуация наконец-то начинает обретать смысл. Начинает казаться реальной, а не так, будто я постоянно убегаю, а они догоняют и втягивают меня в свою жизнь.

Вчера мы с Мэлисом оба сделали выбор. Мы признали то, что происходит между нами, признали, что мы оба это чувствуем, что оба этого хотим, и это приятно.

Словно почувствовав, что я думаю о нем, Мэлис просыпается. Теплые пальцы откидывают мои волосы назад, а затем он притягивает меня в глубоком, собственническом поцелуе. Ему не обязательно произносить слово «моя», я и так чувствую это по тому, как его рука сжимается на моей талии, а губы поглощают меня, словно хотят съесть.

– Как ты себя чувствуешь? – бормочет он хриплым со сна голосом.

Проснуться рядом с ним после всего, что мы делали прошлой ночью, немного волнительно.

– Все болит, – признаюсь я, и он улыбается, выглядя довольным.

Он использует свою хватку, чтобы перевернуть нас обоих, а затем притягивает меня к себе. Мы снова погружаемся в поцелуй, и я легко могу представить, как проведу так весь день… Но тут я слышу чей-то смех из соседней комнаты.

Я замираю, широко распахнув глаза.

– Что?..

Мэлис смеется.

– Пошли.

Он встает, натягивает штаны, а я заворачиваюсь в простыню, позволяя ему первым подойти к двери спальни и открыть ее. В этот момент до меня доносится запах готовящейся еды, и я слышу, как Мэлис весело фыркает, поэтому выглядываю из-за его спины и удивляюсь, увидев Рэнсома и Вика на моей кухне.

Виктор стоит у плиты, его внимание сосредоточено на сковороде, на которой он что-то переворачивает лопаткой. Рэнсом сидит на кухонном островке, на моем обычном месте, и, когда мы входим, они оба поднимают глаза.

Кольцо в брови Рэнсома поблескивает, когда он приподнимает ее и медленно оглядывает меня.

– Ну, думаю, нет нужды спрашивать, чем вы двое занимались прошлой ночью, – растягивает он слова. – Выглядишь хорошенько оттраханной.

Я все еще удивленно моргаю, видя их здесь. Рэнсом смеется, подходит и нежно целует меня.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я, переводя взгляд с него на Вика.

Рэнсом пожимает плечами.

– Ну, раз уж вы с Мэлисом помирились, мы решили, что хватит притворяться, будто мы оставили тебя в покое.

Я закатываю глаза, но позволяю ему поцеловать меня. Конечно, будь Вик не Виком, я бы подошла и поцеловала его тоже, но вместо этого я просто улыбаюсь ему и слегка машу рукой. Он смотрит на меня. Наши взгляды встречаются. И пусть выражение его лица не меняется, в глазах все же вспыхивает огонь, от которого у меня в животе порхают бабочки.

Я не ошиблась. Он определенно видел все или часть того, что произошло прошлой ночью, через свои камеры.

– Я приготовил яичницу, – говорит он, указывая на сковороду, пока я пытаюсь справиться с волнением в животе. – И поджарил тосты.

Чего и стоило ожидать, у Вика все яйца одинаковой формы, идеально прожаренные, каждый кусочек хлеба равномерно подрумянен и намазан маслом. Я невольно улыбаюсь, когда он накладывает эту вкуснятину мне на тарелку, и мы все садимся за стол, чтобы позавтракать.

Ощущения по-домашнему уютные, даже больше, чем когда я жила у них.

– Знаете, вы могли бы просто позвонить в домофон, – комментирую я, проглотив кусочек яичницы. – И я бы вас впустила.

Рэнсом поводит плечами.

– Ты так крепко спала, что мы не захотели тебя будить. И, кроме того, Вик любит практиковать свои навыки взлома.

– Какой смысл вообще иметь дверь с замками? – спрашиваю я, поддразнивая их за их привычку вламываться в мою квартиру, когда им вздумается.

Но вместо того, чтобы рассмеяться, Рэнсом хмурится, и выражение его лица становится серьезным.

– Кстати, мысль. Нужно бы сделать тебе замок получше.

Моя улыбка исчезает, а брови хмурятся.

– Почему? Что происходит?

Троица обменивается взглядами, и внутри у меня все сжимается. Обычно в такой момент они тут же закрываются, отводят глаза, дают какой-нибудь неопределенный ответ или полуправду, чтобы я не лезла в их дела. Но на этот раз Мэлис вздыхает и поворачивается ко мне.

– Я уже тебе говорил, что Икс пытался подставить нас с той работой, – говорит он. – В общем, последнее задание тоже было не из легких. Он с нами явно играет, наверное, планирует убить, поэтому мы хотим выяснить, кто он такой, и завалить его первыми.

– И ты думаешь, он может… прийти за мной? – спрашиваю я, чувствуя, как холодок страха пробегает по спине.

– Мы не можем знать наверняка. – Мэлис качает головой, выражение его лица ожесточается. – Но мы в любом случае должны убедиться, что он не навредит тебе. Похоже, он потерял к тебе интерес после того видео, но нужно быть осторожными и не спускать с тебя глаз. Потому что мы без понятия, что он может вытворить.

Я киваю, понимая, о чем он. Икс могущественен, и только потому, что он не заинтересован во мне по тем же причинам, что раньше, это не значит, что он не передумает. И я уже убедилась на своем опыте, что враги братьев Ворониных без колебаний готовы напасть на меня, если решат, что это поможет им добраться до парней.

И все же, как бы ни было страшно думать обо всем этом, приятно знать правду о том, что происходит. Приятно, когда тебя больше не отлучают от дел, не держат на расстоянии вытянутой руки.

– Так… что вы собираетесь делать? – спрашиваю я, оглядывая сидящих за столом. – Я думала, вы ничего не знаете об Иксе. Как вы доберетесь до него, если даже не знаете, кто он такой?

– Мы разрабатываем план на этот случай, – говорит Вик, откладывая вилку. – Я пытался хоть что-то узнать о нем с тех пор, как Мэлис вышел из тюрьмы, но безуспешно. Поэтому мы разрабатываем новую стратегию.

Они вкратце излагают мне свой план, рассказывая о том, как они оставили камеру в том месте, куда в последний раз привезли посылку с той новой работы, которую они для него выполнили. Похоже, пока что не сработало, но они вроде как непреклонны в своем намерении продолжать попытки.

– У нас нет гребаного выбора, – рычит Мэлис, сжимая в пальцах кофейную чашку. – Он не собирается сдаваться, так что и мы не станем.

– Осторожнее, – говорю я ему. Затем оглядываю парней, потому что мои слова обращены ко всем. – Похоже, этот Икс и правда очень опасен, и он уже однажды причинил вам боль.

– Это еще полбеды по сравнению с тем, что произойдет, если из-за него меня снова упекут за решетку, – отвечает Мэлис.

У меня внутри все переворачивается от беспокойства. Я даже думать не хочу о том, что Мэлиса отправят обратно в тюрьму, тем более что я знаю, как ему там было плохо. Он совершил много ужасного, но такого не заслуживает.

– Этого не случится, – говорит Рэнсом, и в его голосе звучит решимость. – Мы разберемся с этим. Должны.

Вик кивает, и я делаю глубокий вдох, пытаясь утешиться их уверенностью. Они все сильные, умные и находчивые, и они зашли так далеко, несмотря на все препятствия, которые ставила перед ними жизнь. Так что, возможно, Рэнсом прав, и все получится.

Я должна на это надеяться.

После завтрака я помогаю Вику прибраться на кухне, мы загружаем посудомоечную машину и все вытираем. Я чувствую себя так по-домашнему уютно. Даже не ожидала, что его копошение на моей кухне произведет на меня такое впечатление.

Он держится на расстоянии, даже когда мы стоим рядом у раковины, наши плечи не соприкасаются, но я все равно чувствую себя ближе к нему, чем раньше. Я теперь знаю, как лучше понять его, как распознать мельчайшие признаки, которые выдают его чувства.

В отличие от прошлого раза, когда они были здесь, ребята не торопятся уходить так быстро. Мэлис развалился на моем диване, а Рэнсом развлекается, переключая каналы и комментируя всякие передачи. Вик сидит в кресле, которое я втайне считаю его креслом, – хотя сидел он там всего пару раз, – и копается в телефоне.

Через некоторое время я иду одеваться и сменить постель, оставляя братьев наедине с собой. Когда я натягиваю через голову футболку, открывается дверь, и внутрь проскальзывает Рэнсом, закрывая ее за собой.

– Привет. Что такое? – спрашиваю я, оглядываясь на него через плечо.

Он подходит ко мне с теплой улыбкой на лице, протягивает руку и убирает мои волосы назад. Я расслабляюсь от его прикосновения, испытывая некоторое облегчение от того, что мне не нужно притворяться, будто я этого не хочу.

Рэнсом наклоняется, проводя носом по моей шее, и я тихо хмыкаю, отводя голову чуть в сторону, чтобы предоставить ему лучший доступ.

– Я рад, что вы с Мэлисом все уладили, – бормочет он. – Он чертовски раздражает, когда весь такой по уши в своих чувствах, но притворяется, будто это не так.

Я тихо фыркаю, сдерживая улыбку.

– Скорее уж, мы вытрахали все наши проблемы, но да. Я тоже рада.

Рэнсом смеется и отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Мне нравится эта твоя дерзость, красавица.

– Вы, парни, плохо на меня влияете. Раньше я была такой милой и невинной.

Он улыбается, качая головой.

– Вот уж не куплюсь на это. С того момента, как мы познакомились, в тебе было больше силы, чем у большинства людей, которых я знаю. Ничего не изменилось. Мы просто помогли тебе раскрыться.

– Хм, похоже на то.

– Видишь? Так что, возможно, мы все-таки оказываем хорошее влияние.

– Ну, это ты уже переборщил, – парирую я, поддразнивая его улыбкой.

– По крайней мере, ты точно хорошо влияешь на нас, – говорит Рэнсом, проводя кончиками пальцев по линии моего подбородка. – Только глянь, как ведет себя Мэлис. Я никогда раньше не видел его таким с девушкой. Никогда.

Сердце наполняется гордостью и волнением. Не то чтобы Мэлис вчера вечером скрывал свои чувства, но приятно слышать, что кто-то, кто знает его почти всю жизнь, подтверждает это.

– А что насчет Вика? – спрашиваю я, прикусывая губу.

– Да, на него ты тоже повлияла. Ты вроде как помогаешь ему выбраться из его собственной головы, что не так-то просто сделать, поверь мне. А еще не относишься к нему как к чудиле или сломанной игрушке, которую нельзя починить.

Это заставляет меня нахмуриться.

– Неужели люди так к нему относятся?

Рэнсом пожимает плечами.

– Да, кроме меня и Мэла. Люди считают, что он никак не может быть счастлив таким, какой он есть, и твердят ему, что он должен быть лучше и более гибким. Но ему это не особо легко дается. В противном случае он бы уже изменился. Поэтому хорошо, что ты позволяешь ему быть собой и принимаешь его таким. Он привязан к тебе больше, чем ты, наверное, думаешь. Вик, может, и не всегда знает, как это показать, но ты ему очень дорога.

Я мягко улыбаюсь, думая о наших ночных переписках и о том, как мне понравилось наблюдать за Виком, готовящем завтрак на моей кухне.

Затем я поднимаю взгляд на Рэнсома и приподнимаю бровь.

– Ну а ты что?

– Я? – Он смеется, одаривая меня своей великолепной улыбкой. – Я по уши влюблен в тебя, ангел.

Сердце замирает, пропуская удар или два, прежде чем пуститься вскачь. Это серьезное признание, и самое страшное, что мне понятны его чувства. Потому что я чувствую то же самое. У меня пока нет ни слов, ни смелости сказать это вслух, поэтому я просто притягиваю его ближе и нежно целую.

Рэнсом целует меня в ответ, обхватывает руками за талию и крепче прижимает к себе. Сначала все происходит мягко и медленно, но потом наши руки начинают блуждать, и, когда он сжимает мою попку, я издаю томный стон ему в рот. Его язык проникает внутрь и переплетается с моим, заставляя меня затаить дыхание, и к тому времени, как мы отрываемся друг от друга, я уже задыхаюсь.

– Знаешь что? Нужно устроить праздник, – говорит он мне, и его сине-зеленые глаза сверкают озорством. – В последнее время в нашей жизни много чего не ладится, но ты – лучшее, что в ней есть. И нам нужно сделать что-нибудь отвязное. Мы приглашаем тебя на свидание.

Я не смогла бы сдержать улыбку, расползающуюся по лицу, даже если бы попыталась.

31. Уиллоу

Ребята проводят остаток дня у меня дома, а ближе к вечеру мы с Виктором остаемся в моей спальне. Он роется в моем шкафу, критически рассматривая все, что там есть, отвергая вещи по какой-то системе, понятной, наверное, только ему.

Когда Рэнсом сказал, что они поведут меня на свидание, он не шутил, но никто из них не сказал мне, куда мы идем. Поскольку я не знаю, как одеться, Вик предложил свою помощь, и после того, как он наложил вето на большинство моих предложений, я позволила ему взять бразды правления в свои руки. Так он выглядит счастливее, и, честно говоря, я тоже. Мне нравится наблюдать, как он с комфортом передвигается по моей квартире.

Он достает из шкафа платье и окидывает его оценивающим взглядом. Его я купила, когда Оливия помогла мне устроиться в этой квартире.

Платье черное и короткое, с разрезом сбоку, и хотя верх более скромный, при ходьбе в нем определенно будут видны шрамы на моей ноге.

– Вот, – говорит он. – Надень это.

Я морщу нос.

– Я даже забыла, что купила его. Оно… немного откровенное, тебе не кажется?

Вик просто приподнимает бровь, ожидая, что я объясню.

– Шрамы будет видно. Не уверена, что стоит надевать его.

– Ты будешь выглядеть прекрасно, – говорит Вик.

Он произносит это не так, как Рэнсом, с обаянием и кокетством. Виктор просто честен. Словно констатирует факт. Я замираю на месте, заставляя себя с трудом сглотнуть.

Я помню, как он заставил меня дотронуться до моих шрамов, когда наблюдал за мной через камеры, и каким разбитым и отчаянным казался его голос. В животе трепещет, как от воспоминаний, так и от взгляда Вика в эту секунду. В ответ я киваю.

Я забираю у него платье и начинаю раздеваться прямо там, даже не потрудившись попросить его уйти или зайти в ванную.

Виктор смотрит на меня тяжелым взглядом. Он, как обычно, не делает ни малейшего движения, чтобы прикоснуться ко мне или придвинуться ближе, но его взгляд пожирает меня. Его глаза скользят вверх и вниз по моему телу, и я представляю, что это его руки.

У меня перехватывает дыхание. Между нами нарастает напряжение. Вик фиксирует каждое мое движение. Он ни на секунду не отводит взгляда и, кажется, даже не моргает, когда я начинаю натягивать платье, позволяя мягкой ткани скользить по коже.

Я так сильно хочу, чтобы он заключил меня в объятия и поцеловал. Или прикоснулся ко мне. Или сделал что-нибудь еще, кроме как просто наблюдал.

Но он словно прирос к месту, все еще сдерживаемый огромным количеством травм, которые он пережил. Я не хочу давить на него слишком сильно или заставлять чувствовать, будто его простого присутствия недостаточно, поэтому тоже не подхожу к нему ближе. Просто выдерживаю его взгляд, а затем провожу рукой вверх по ноге, позволяя пальцам коснуться шрама, который виден из-за разреза на платье.

Вик едва слышно стонет, и клитор пульсирует от этого звука.

Когда дверь спальни открывается, я подпрыгиваю от неожиданности. Рэнсом просовывает голову внутрь.

– Ты уже готова? – спрашивает он. – Нам нужно…

Он обрывает себя на полуслове и проходит в комнату, переводя взгляд с меня на Вика и обратно. Затем фыркает и качает головой.

– Иисусе милосердный. Только вы двое можете испытывать такое сексуальное напряжение, стоя в паре футах друг от друга, полностью одетые.

Я смеюсь, а Виктор закатывает глаза, бросая на меня последний взгляд, прежде чем проскользнуть мимо Рэнсома и вернуться в гостиную.

В последний раз оглядев себя в зеркале, я выхожу вслед за ними, чтобы мы могли спуститься вниз и сесть в машину Мэлиса.

Я даже не пытаюсь понять, куда мы направляемся, пока не оказываемся на месте. Я не понаслышке знаю, что невозможно выудить информацию из этой троицы, когда они не хотят ее предоставлять, а это вовсе не вопрос жизни и смерти или типа того.

Как оказалось, мы направляемся в ночной клуб.

Я слышала о «Грехе и Спасении» и раньше, в основном, когда работала официанткой в «Сапфире». Кажется, это было целую вечность назад. Карл часто жаловался на то, что в других заведениях Детройта дела обстоят лучше, чем у него.

Однако это место не имеет ничего общего со старым стриптиз-клубом, в котором я когда-то работала. Мы заходим внутрь, и грохочущие басы наполняют мое тело, заставляя меня двигаться в такт звучащей песне. Внутри довольно темно, но все выглядит так классно и современно, со стробоскопами и небольшими кабинками, где люди могут посидеть и выпить, если не хотят присоединиться к толпе танцующих на танцполе.

Если не считать работы в стриптиз-клубе, я никогда раньше не ходила по клубам, поэтому любопытно оглядываюсь по сторонам, любуясь тем, как люди расслабляются и веселятся.

Теплая рука ложится мне на поясницу, и Мэлис ведет меня к бару за напитками.

У стойки стоит парень. Он наклоняется к бармену, чтобы перекричать музыку. Он красивый, похож на модель, стройный и высокий, с темно-каштановыми волосами, которые кажутся мягкими на ощупь. Парень улыбается бармену и приподнимает бокалы, прежде чем взглянуть на нас. Когда он замечает братьев Ворониных, в его выражении лица что-то мелькает – что-то непонятное для меня, – а потом он вздергивает подбородок и подходит к нам.

– Не ожидал увидеть вас троих здесь, – говорит он. – Рад, что информация, которую мы вам предоставили, оказалась полезной.

Все трое братьев кивают, и Рэнсом прислоняется к стойке бара.

– Спасибо. Как раз то, что нужно.

– Знаешь, вообще-то наши бармены должны обслуживать бар, а не тебя, – раздается другой голос, и я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть седовласую женщину, пробирающуюся сквозь толпу к бару. Она пронзает взглядом мужчину, который поприветствовал нас, но он только улыбается ей.

– Я никого не отвлекаю, обещаю. Мы говорили о делах.

– Ага, – невозмутимо отвечает она, но наклоняется, чтобы поцеловать его.

Ей требуется секунда, чтобы заметить нас, и когда она это делает, ее брови взлетают вверх. Она настороженно смотрит на Мэлиса, Вика и Рэнсома, как будто ждет, что они объяснят, почему мы здесь.

– Все норм, – говорит мужчина со стаканами, дотрагиваясь до ее плеча. – Они просто пришли насладиться клубом. Верно?

– Да, – заверяет их Рэнсом. – Сегодня мы просто обычные посетители.

Женщина скептически фыркает. Но, прежде чем она успевает заговорить снова, к ним присоединяется другой мужчина, притягивает ее к себе и целует так крепко, что она слегка отклоняется назад.

Он намного крупнее их обоих, примерно на одном уровне с широкоплечим Мэлисом. Лохматые волосы падают ему на лицо, когда он отстраняется с ухмылкой, от которой у меня по спине пробегают мурашки.

Я вдруг осознаю, что пялюсь на них с широко раскрытыми глазами и поднятыми бровями, и мне приходится встряхнуться, чтобы сдержать удивление от того, что эта женщина прямо перед нами целует двух разных мужчин.

С тех пор, как я начала общаться с братьями Ворониными, я чувствую себя немного странно. Это едва ли обычная практика – встречаться с тремя мужчинами одновременно. Но вот передо мной женщина, у которой явно больше одного парня.

Она замечает мое удивление, но вместо того, чтобы осудить меня за это, просто слегка ухмыляется, переводя взгляд с меня на троих мужчин, стоящих рядом со мной.

– Я Ривер, – говорит она. – А это Эш и Нокс. – Она кивает на того, что со стаканами, и на того, что побольше. – Они рулят этим местечком. А я тут только неприятности доставляю.

– Это определенно твоя специальность, – растягивая слова, произносит Эш, облокачиваясь на стойку бара, после этого он достает из кармана монету и подбрасывает ее на костяшках пальцев. – Но это не значит, что ты не работаешь столько же часов, сколько и все мы. Если будешь продолжать в том же духе, Гейдж будет выглядеть так, будто у него нормальный график.

Она закатывает глаза, все еще находясь в объятиях Нокса. Женщина выглядит такой маленькой по сравнению с ним, но, кажется, ей комфортно рядом с ним.

– Уиллоу, – отвечаю я, представляясь в ответ.

Она кивает.

– Приятно познакомиться. Приятного вам вечера. Не шалите.

Последняя фраза адресована братьям, и ее тон становится немного жестче, когда она произносит ее. Вик не отвечает, а Мэлис только фыркает себе под нос. Рэнсом, тот, кто решает все межличностные вопросы за своих нелюдимых братьев, просто улыбается.

– Мы будем вести себя наилучшим образом. Обещаю.

Ривер кивает, а затем поворачивается, чтобы снова поцеловать Эша и Нокса.

– Я иду домой, – говорит она. – Прист сказал, что уже уложил Коди спать, а я попробую оторвать Гейджа от его ноутбука.

– Будет несложно, учитывая твое присутствие. – Эш подмигивает ей. – Лучше бы им не измотать тебя до того, как мы вернемся домой, – бормочет Нокс, уткнувшись носом в ее шею, прежде чем отпустить.

Ривер только смеется, вскидывая брови на обоих мужчин, прежде чем проскользнуть сквозь толпу и исчезнуть.

Я ловлю себя на том, что смотрю ей вслед, чувствуя себя немного сбитой с толку. Кажется, у нее роман с четырьмя мужчинами, если предположить, что Гейдж и Прист тоже ее партнеры. Именно так это и прозвучало. И в ее устах все кажется таким… легким. Нокс и этот парень, Эш, оба, кажется, совершенно довольны этим соглашением, без каких-либо намеков на неловкость или ревность.

Видя это, я чувствую себя менее одинокой. Это придает мне уверенность в том, что испытывать чувства к Мэлису, Рэнсому и Виктору одновременно – это нормально.

Если у Ривер и этих парней все получается, то, возможно, и у нас получится.

Я все еще смотрю вслед Ривер, когда Рэнсом с ухмылкой толкает меня локтем.

– Хочешь выпить? – спрашивает он, приподнимая бровь.

– Да, – отвечаю я.

Он делает заказ на всех, и когда вкладывает холодный бокал в мои руки, я делаю глоток. У напитка приятный фруктово-сладкий вкус с едва заметным привкусом алкоголя.

Через несколько минут мы выходим на танцпол, находя для себя небольшой уголок пространства среди толпы танцующих.

Я никогда по-настоящему не танцевала, не ходила по клубам, но, прежде чем я успеваю задуматься о том, насколько плохо у меня это получится, парни окружают меня. Рэнсом притягивает меня к себе, а Мэлис пристраивается за спиной, крепко прижимаясь ко мне своим широким телом. Они двигаются под музыку, и я следую их примеру, немного расслабляясь.

Я все еще на седьмом небе от осознания наших чувств, а выпивка расслабляет меня еще больше. Я позволяю ритму музыки направлять меня, двигаю бедрами, по очереди касаюсь Рэнсома и Мэлиса, когда они прижимаются ко мне.

Легко затеряться в танце. Песни сливаются в единый мотив, каждая повторяет ритм предыдущей. Огни гаснут, и я чувствую, что вся покрылась липким потом от танца и от жара тел, окружающих нас.

Но это приятно.

В кои-то веки я не слишком погружена в свои мысли, не беспокоюсь о чем-то и не чувствую себя не в своей тарелке.

В какой-то момент в лифчике, куда я его спрятала, начинает вибрировать мой телефон, пугая меня своим настойчивым жужжанием. Я достаю его, чтобы проверить, и вижу, что это Оливия.

«Перезвоню ей завтра», решаю я и провожу пальцем по экрану, чтобы проигнорировать звонок.

– Сегодня никаких звонков, красавица. – Рэнсом выхватывает телефон у меня из рук и сует его в свой карман, лукаво улыбаясь и подмигивая мне. – Только танцы.

– Точно. – Мэлис прижимается ко мне сзади, снова зажимая меня между собой и Рэнсомом.

Их тела твердые и знакомые, и я прижимаюсь к ним, пока мы танцуем. Мэлис кладет руки мне на бедра, а я устраиваю свои на плечах Рэнсома, и мы двигаемся вместе. Тела трутся друг о друга и скользят в такт.

Даже на танцполе различия между этими двумя парнями очевидны. Рэнсом плавный и чувственный, его тело неспешно переходит от одного движения к другому, он плывет по течению песни и легко следует за рокочущей басовой волной. Мэлис – суровый доминант. Его руки на моих бедрах направляют меня, пока мы танцуем. Он настойчиво прижимается ко мне, удерживая на месте.

Виктор, конечно же, не прикасается ко мне. На самом деле он почти не танцует, стоит достаточно близко к нам, чтобы все видеть, но держится в стороне, как обычно. Он покачивает головой в такт песне, звучащей из динамиков, его взгляд прикован ко мне, пока я плыву в танце вместе с его братьями. Он выглядит почти загипнотизированным, его взгляд такой же страстный, как прикосновения Рэнсома и Мэлиса.

Он выглядит классно: стоит там во всем черном, его непроницаемое выражение лица вызывают у людей желание подойти к нему поближе. Это доказывают все женщины, которые, проплывая мимо, бросают на него взгляды, пытаясь привлечь его внимание, и те, кто подходит, чтобы потанцевать с ним.

Но Виктор отмахивается от них. Одна из них пытается дотронуться до его плеча, и он тут же бросает на нее острый взгляд, а после отходит. Она дует губки, но оставляет его в покое, и внимание Вика возвращается ко мне, как будто я – единственное, что ему нужно.

Всегда приятно быть объектом его пристального наблюдения, и этот раз не исключение. От того, как он смотрит на меня, и от того, как Мэлис и Рэнсом прикасаются ко мне, мое сердце бешено колотится, а тело гудит. Внизу живота загорается желание.

Мэлис хватает меня за задницу прямо там, на танцполе, собственнически и настойчиво, и я тихо вздыхаю, прижимаясь к его большим рукам.

– Как же ты меня заводишь, – шепчет он сквозь музыку, касаясь губами моего уха. – Бьюсь об заклад, каждый мужчина в этом зале хотел бы сейчас оказаться на месте меня или моих братьев. Но, к сожалению для них, ты уже занята. Не так ли, солнышко?

Я сильно сомневаюсь, что все парни в клубе меня хотят. Объективно, я не такая уж красивая, но теперь я не так сильно стесняюсь своих шрамов или чего-либо еще в себе, как раньше. По правде говоря, мне абсолютно наплевать, что подумают обо мне мужчины, которые посмотрят в мою сторону этим вечером.

Потому что я уже занята.

А три брата, которые заявили на меня права, заставляют меня чувствовать себя великолепной. Будто я им нужна такая, какая есть.

Я киваю, в ответ еще сильнее потираясь о Мэлиса.

– Да, так и есть.

– Когда ты говоришь что-то такое, малышка, трудно удержаться, чтобы не задрать это платье и не трахнуть тебя прямо здесь, на танцполе, – стонет Рэнсом.

Он наклоняется, целует меня в шею и прокладывает себе путь к моему рту, и я тихо постанываю, когда наши губы встречаются.

Пока он скользит языком по моему рту, пробуя меня на вкус и дразня, Мэлис овладевает моей шеей. Его поцелуи – это маленькие укусы. Они касаются точки, где бьется мой пульс, находят все места, где я наиболее чувствительна, и остаются там, пока я не превращаюсь почти в лужицу.

– Как думаешь, нам сойдет это с рук? Думаешь, кто-нибудь заметит, если мы трахнем тебя прямо сейчас?

Говоря это, Мэлис просовывает руку в разрез моего платья, и, несмотря на то что рубцовая ткань немного приглушает ощущения, у меня по спине все равно пробегают мурашки. Руки Рэнсома тоже двигаются, ощупывая мою грудь и потирая соски сквозь ткань кружевного лифчика, который я надела этим вечером.

У меня кружится голова, и когда чувствую, как твердый член Мэлиса вжимается в мою попку, громко выдыхаю. Наверное, никто другой не слышит меня из-за грохочущих басов музыки, но я знаю, что Рэнсом слышит. Когда я смотрю в его глаза, обычно яркие сине-зеленые, они темнеют, как океан перед штормом. Мэлис тихо рычит мне на ухо, продолжая тереться своим телом о мое.

Я не единственная, кого это заводит. Между нами проходит электричество, как по цепочке обратной связи, с каждым движением разгоняясь все выше и выше.

Рэнсом с улыбкой наклоняется и целует меня за ухом. Он двигает бедрами вперед, давая мне понять, насколько он возбужден.

– Это не обязательно должно случиться на танцполе, – бормочет он. – Но ты позволишь нам трахнуть тебя в этом клубе? Ты сегодня просто охренительно сексуальна, а мы так изголодались по тебе.

Дыхание становится прерывистым, и мне приходится пару раз сглотнуть, прежде чем я могу произнести эти слова. Вчера был последний день моих месячных, так что нас ничто не остановит – впрочем, Мэлиса это никогда не останавливало. И как бы дико и импульсивно это ни звучало, я точно знаю, чего хочу.

– Можете взять меня, – выдавливаю я из себя, кивая в ответ на вопрос Рэнсома. – Я ваша.

Он втягивает воздух, когда мои слова достигают его ушей сквозь грохот музыки. Он отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и то, что он там видит, кажется, лишает его остатков самообладания. Он подхватывает меня на руки и уносит с танцпола, а Мэлис и Виктор следуют за нами по пятам.

32. Уиллоу

Если люди, мимо которых мы проходим, и думают, что несущий меня Рэнсом это ненормально, то ничего не говорят. Я оборачиваюсь и вижу, как какая-то женщина в откровенном платье бросает на меня завистливый взгляд, а после ее глаза скользят по братьям. Мы отрываемся от толпы и грохочущей музыки, направляясь в зал поменьше.

Рэнсом рывком открывает дверь, и мы вваливаемся в уборную. Она одноместная, но достаточно большая.

Виктор запирает дверь, а Рэнсом ставит меня на ноги и притягивает к себе для еще одного поцелуя. Этот глубже, чем любой из тех, которыми мы обменивались на танцполе, как будто сейчас он перестал сдерживаться. Такое чувство, словно он ждал этого всю ночь, и я наклоняюсь к нему, целуя в ответ. Голова кругом.

Большие мозолистые руки сжимают мои плечи, и когда я, задыхаясь, отстраняюсь, Мэлис поворачивает меня к себе лицом.

Его серые глаза горят тем же жаром, что я видела в глазах его брата, и в этом маленьком пространстве Мэлис выглядит еще крупнее, чем обычно. Он прижимает меня к себе и кладет руки мне на бедра, впиваясь пальцами в кожу сквозь платье.

Когда он целует меня, я чувствую себя так, словно сгораю заживо. Как будто он изливает на меня весь хаос и страсть, которые живут в нем, и наполняет меня ими.

Рэнсом и Мэлис постоянно движутся, по очереди целуя меня, а Виктор прислоняется к двери, наблюдая за происходящим. Пока Рэнсом покрывает поцелуями мою шею и всю кожу на груди, до которой может дотянуться, Мэлис скользит руками по моим бедрам, разводя их, чтобы потереться о меня своим твердым членом.

– Ты чувствуешь это? – Он тяжело дышит. – Чувствуешь, что делаешь со мной?

Все, что я могу сделать, это кивнуть и застонать, а он рычит, подаваясь бедрами вперед еще сильнее.

– Мэлис, пожалуйста, – выдыхаю я, задыхаясь.

– Что «пожалуйста», солнышко? Используй слова. Ты хочешь, чтобы мы трахнули тебя прямо здесь, грубо и грязно, в этом туалете? Хочешь, чтобы мы наполнили тебя так, как тебе нравится?

Я киваю, почти обезумев. Каждое его слово заставляет мое тело гореть еще сильнее.

– Слова, ангел, – напоминает мне Рэнсом. – Мы хотим услышать их от тебя.

– Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я хочу, чтобы вы трахнули меня. Я хочу, чтобы вы…

Я осекаюсь, когда Мэлис снова разворачивает меня к себе лицом. Он выжидающе смотрит на меня сверху вниз, и я позволяю себе взять то, что хочу. Я начинаю расстегивать его брюки, чтобы он мог стянуть их и высвободить свой член.

Он торчит наружу, твердый, покрытый венами. Сердце бешено колотится о грудную клетку. Я понимаю, что это действительно вот-вот произойдет. Я собираюсь трахнуть их в туалете этого клуба.

Пальцы Мэлиса скользят под мое платье, подцепляют резинку трусиков и стягивают их вниз. Когда они падают на пол, он касается одной из моих ног своей.

– Переступи.

Я подчиняюсь, отодвигая маленький кусочек ткани в сторону. Прохладный воздух дразнит мою обнаженную киску, и рука Мэлиса снова проникает мне между ног, один большой палец скользит внутрь меня, проверяя, насколько я влажная.

– У тебя там все болит после прошлой ночи? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я, хотя определенно все еще ощущаю последствия нашего бурного секса.

Он ухмыляется, дико и свирепо.

– Неправильный ответ, cолнышко. Значит, в этот раз мне придется трахнуть тебя жестче.

Все внутри меня сжимается в ответ на его слова, и я знаю, что он это чувствует, поскольку его улыбка становится шире. Он вынимает палец и поднимает меня, заставляя обхватить его ногами.

Его член прижимается к моей киске. Мэлис водит им вверх и вниз, не проникая внутрь.

– Ты готова? Мне нужно было оказаться внутри тебя еще вчера.

– Ты и был вчера внутри меня, – напоминаю я, и из меня вытекает еще больше влаги, пропитывающей его член.

– Какая языкастая. – Его серые глаза вспыхивают. – Обожаю это в тебе.

Без дальнейших предисловий он приподнимает меня еще выше, подстраивается, а после снова опускает, насаживая меня на свою толстую длину.

С каждым разом принимать его становится все легче, но после прошлой ночи мое тело поначалу протестует. Я прикусываю его шею, когда он проникает внутрь, а Мэлис издает глубокий стон, сжимая пальцами мои бедра.

– Впусти меня, солнышко. Вот так.

К тому времени, как он полностью входит в меня, я задыхаюсь и извиваюсь в его объятиях, мои нервные окончания покалывают и искрятся от удовольствия. И, как и прошлой ночью, Мэлис не сдерживается. Держа меня за бедра, он двигает моим телом вместе со своим, снова и снова насаживая меня на свой член, каждый раз толкаясь бедрами мне навстречу.

– Мэлис, – хнычу я. – О боже…

Я чувствую, как горят глаза Вика, пока он наблюдает за мной, а Рэнсом подходит сзади и задирает мое платье повыше на заднице.

– Ты такая чертовски красивая, – бормочет он, проводя по мне руками.

Я резко выдыхаю, когда чувствую, как один из его пальцев пробегает по моей попке. От ощущения, что он прикасается ко мне там, у меня поджимаются пальцы на ногах, и когда Рэнсом слегка раздвигает мои ягодицы, чтобы медленно ввести в меня кончик пальца, я вскрикиваю и дрожу.

– Нравится? – спрашивает Рэнсом хриплым голосом.

– Я…

Я только киваю, поскольку слишком возбуждена тем, как меня трахает Мэлис, и тем, как Рэнсом играется с моей задницей. Слова в голове смешиваются, путаются между собой, пока не остаются лишь «да», «еще» и «пожалуйста».

– Ты позволила нам лишить тебя девственности, – задумчиво произносит Рэнсом, погружая палец глубже. – И ты была так прекрасна. Может, однажды ты позволишь одному из нас трахнуть тебя и в попку.

Я ногтями царапаю спину Мэлиса, впиваясь в ткань его рубашки. Слова Рэнсома вызывают во мне бурю эмоций.

– Да… – бормочу я.

Рэнсом продолжает дразнить мою задницу, пока Мэлис насаживает меня на свой член, и к тому времени, когда оргазм достигает пика, я чувствую, что вот-вот разлечусь на сотню кусочков. Если бы они вдвоем не держали меня, то я бы грохнулась в обморок.

Палец в моей попке давит чуть сильнее, и этого оказывается достаточно. Я утыкаюсь лицом в плечо Мэлиса, заглушая крики удовольствия, когда ощущения достигают пика, и с головой погружаюсь в кульминацию.

Я крепко стискиваю член Мэлиса, и он тихо чертыхается, трахая меня все сильнее и быстрее. Его пальцы впиваются в мою кожу с такой силой, что наверняка оставят синяки.

Но мне все равно.

Меня не волнует ничего, кроме того, насколько приятны эти ощущения, и я дрожу, пытаясь отдышаться.

Мэлис будто бы сдерживался до моего первого оргазма, но теперь прижимается ко мне губами, погружаясь глубже и заполняя целиком. Его член пульсирует, и, несмотря на болезненность между ног, я сжимаюсь вокруг него, выдаивая каждую каплю его спермы.

После долгой паузы он замирает. Наклоняет голову, прижимается своим лбом к моему, а потом удивляет меня, нежно целуя в кончик носа.

– Я никогда не встречал таких, как ты, солнышко, – бормочет он. – Ты, мать твою, просто… нерушима.

Я ухмыляюсь, ведь только Мэлис мог сказать нечто подобное и сделать так, чтобы это прозвучало как настоящий комплимент.

Он снимает меня со своего члена и ставит на ноги, и у меня подкашиваются ноги, а все тело становится похожим на желе. Но Рэнсом уже рядом, подходит и заключает меня в объятия, крепко прижимает к себе и смотрит на меня сверху вниз.

– Я не стану обращать внимания на твои слова, – говорит он мне, и в его глазах светятся тепло и веселье. – Потому что все мы знаем, что обещания, данные во время секса, не считаются. Но, черт возьми, красавица, я и правда хочу когда-нибудь трахнуть твою идеальную попку.

И я снова возбуждаюсь, воображение разыгрывается не на шутку, когда я смотрю на его великолепное лицо. Меня пугает мысль об анальном сексе, но когда я думаю о том, чтобы позволить ему овладеть мной и там, желудок сжимается скорее от волнения, нежели от страха.

– Я сказала правду, – шепчу я. – Когда-нибудь… я хочу, чтобы это произошло.

Рэнсом улыбается, кладет ладонь мне на затылок и целует, жадно и игриво.

– Есть еще кое-что, чего я хочу прямо сейчас, – говорит он мне, когда мы отстраняемся.

– Что же?

– Наклонись, – говорит он. – И обхвати себя за лодыжки.

Я бледнею от этой команды, сердце бешено колотится о ребра. Звучит ужасно непристойно и неправильно, но я не могу отрицать, что это заставляет мою киску пульсировать. А затяжное удовольствие от первого оргазма сливается с новой жаждой, вызванной словами Рэнсома.

– Тебе нравится пошлость, солнышко, – растягивает слова Мэлис, стоящий неподалеку, и в его голосе звучит мрачное удивление. – Не притворяйся, будто это не так. Мы знаем тебя, помнишь? Возможно, мы единственные три человека в мире, которые знают тебя настоящую.

Я прикусываю губу, щеки горят, но он прав. Они увидели во мне ту сторону, которую я никогда никому не показывала, и я позволила себе быть с ними совершенно раскованной.

Так что теперь нет причин сдерживаться.

Тяжело дыша, я медленно отворачиваюсь от братьев. Затем наклоняюсь, неловко хватаясь за лодыжки. Мне немного трудно сохранять равновесие, особенно с трясущимися ногами, и в таком положении я совершенно беззащитна. Платье задирается, обнажая задницу.

Не удовлетворившись этим, Рэнсом приподнимает ее еще выше, желая убедиться, что от них ничего не скрыто. Моя вагина полностью выставлена напоказ, и я уверена, она выглядит набухшей от члена Мэлиса, с сочащейся из нее спермой.

– Охрененно красивая, – бормочет Рэнсом почти благоговейно. – Хотел бы я, чтобы ты увидела себя, ангел. Ты выглядишь божественно, стоя вот так.

– Ненасытная девчонка. – Голос Мэлиса обжигает душу. – Ты уже полна спермы и жаждешь еще, да?

Я хнычу, покачиваясь на месте.

– Он задал тебе вопрос, – произносит Вик, заговаривая впервые с тех пор, как мы сюда вошли. Его голос кажется более хриплым, так как он им еще не пользовался, а еще в нем есть что-то такое, что заставляет меня вздрогнуть.

– Да, – с трудом выдыхаю я. – Прошу, да. Да, я хочу еще.

– Наша прекрасная маленькая шлюшка, – рычит Мэлис, но в его устах это звучит скорее, как ласкательное прозвище, чем как оскорбление. – Такая хорошая девчонка.

– Наша девочка, – соглашается Рэнсом.

Пространство заполняет тихое шипение молнии, и мгновение спустя Рэнсом подходит ко мне сзади, кладет руку мне на бедро и направляет себя к моему входу. Когда он начинает двигаться, я издаю низкий, горловой звук.

– Я знаю, Мэлис тебя порядком измотал, – напевает он, успокаивающе проводя рукой по моей спине. – Так что я не буду торопиться. Со мной тебе будет так приятно.

Я киваю или пытаюсь это сделать. Волосы падают на лицо, кровь приливает к голове, и мне трудно сосредоточиться. Если бы я могла сейчас говорить, то сказала бы ему, что они всегда доставляют мне удовольствие, но я не могу. Поэтому я просто тихо стону, когда он начинает въезжать в меня медленными, равномерными толчками.

– Вот так, – подбадривает он, пирсинг на его члене скользит по моим стенкам. – Черт, я умирал от желания оказаться внутри тебя всю ночь.

Мое тело горит от возбуждения, и если бы не его руки на моих бедрах, я бы точно уже упала. Тяжелый рокот басов доносится откуда-то издалека, и я с трудом могу вспомнить, что мы всего в нескольких ярдах от сотен людей, которые пьют, разговаривают и танцуют в главной части клуба. Для меня больше ничего не существует, кроме того, что происходит в этой маленькой комнате. Мы четверо, заперты в непроницаемом пузыре, сквозь который никто не может проникнуть.

– Я могу… вынести больше, – выдыхаю я, слегка прижимаясь задницей к Рэнсому.

Я знаю, он пытается обезопасить меня, но, хотели они того или нет, братья Воронины научили меня испытывать жажду боли почти так же, как я жажду удовольствия. Одно усиливает другое.

– Черт, красавица, – выдавливает он из себя. – Я тебя обожаю.

Он ускоряет темп, больше не сдерживаясь. Мне трудно оставаться в вертикальном положении, когда он начинает долбить меня с большей силой, но мои пальцы крепче сжимают лодыжки, и я пытаюсь дышать, держась изо всех сил.

– Проклятье, – бормочет Рэнсом себе под нос. – Такая тугая. Такая влажная. Такая идеальная. Наш восхитительный маленький ангелочек.

Во мне нарастает второй оргазм, быстрее первого. Он уже течет по моим венам со скоростью меда, разогретого на огне, такой же сладкий и всепоглощающий. Рэнсом не замедляется и не отпускает меня, и я начинаю сжиматься вокруг него еще сильнее, мое тело напрягается, когда наслаждение грозит захлестнуть меня с головой.

– Рэн… – с трудом выдыхаю я. – Я…

– Да, да, – подталкивает он. – Давай, ангел. Покажи нам, какая ты чертовски красивая, когда кончаешь.

Я всхлипываю от его слов, и требуется всего пара толчков, чтобы тугой шар удовольствия, скапливающийся где-то внизу моего живота, лопнул.

Когда наступает оргазм, мозг отключается, все становится нечетким, расплывчатым. Рэнсом продолжает трахать меня, стремясь к собственному освобождению, и ощущение того, как он изливается в мою сверхчувствительную киску, заставляет мое тело сжиматься.

Я задыхаюсь, когда он наконец выходит из меня и помогает мне встать прямо. Такое чувство, будто ноги могут подкоситься в любой момент. Когда он обнимает меня сзади, я таю от его прикосновений, чувствуя, как теплая струйка его спермы стекает по моим бедрам.

– Прекрасна, – шепчет Рэнсом мне прямо в ухо. – Я никогда не устану видеть тебя такой. Во всем этом чертовом мире нет ничего лучше.

Я измотана, но совершенно удовлетворена… и в то же время, почему-то, нет. Потому что мне все еще чего-то не хватает. Не задумываясь, я бросаю взгляд на Виктора, и хотя Рэнсом не видит выражения моего лица, он, должно быть, догадывается. Поэтому слегка поворачивает нас так, чтобы мы были лучше видны Виктору, и обращается к своему брату.

– Эй, Вик. Ты как-то сказал мне, что дрочишь только в определенные дни недели. Это все еще так?

Взгляд Вика переходит с меня на Рэнсома, а затем снова на меня.

– Да.

– Сегодня один из таких дней?

– Да.

Губы Рэнсома находят мое ухо, и, хотя следующие слова он говорит чуть тише, я знаю, что Вик все равно их слышит.

– Ангелок, может, спросишь моего братишку, позаботился ли он уже о себе сегодня?

Сердце колотится немного сильнее, и в комнате надолго воцаряется тишина. Я встречаюсь взглядом с Виком, который смотрит прямо на меня.

– Это так?

– Что так? – его голос звучит так напряженно, что его почти невозможно узнать.

– Ты сегодня дрочил? – Вопрос выходит так просто, намного проще, чем я ожидала. Может, потому что я наконец-то перестала стесняться грязных разговорчиков, а может, потому что я отчаянно желаю узнать ответ.

Вик высовывает язык, облизывает губы, его руки крепко прижаты к бокам.

– Нет, не дрочил.

– А хочешь?

Еще одна пауза, затем он кивает.

– Да.

– Я хочу посмотреть, – шепчу я, едва осмеливаясь произнести эти слова.

В комнате снова воцаряется бесконечная тишина, и, клянусь, стук моего сердца громче, чем звуки музыки за пределами комнаты. Я понятия не имею, согласится ли он, не знаю, сведет ли на нет весь прогресс, которого мы оба достигли. Это может заставить его снова уйти в себя… но я чувствую, что должна попытаться.

Я должна дать ему понять, что хочу его.

– Что, если ты поможешь ему? – шепчет Рэнсом, касаясь носом моего уха. – Дай ему что-нибудь, на что можно подрочить. Покажи ему, чего он хочет, чего он так сильно жаждет. Позволь ему увидеть тебя.

Я не совсем понимаю, что имеет в виду Рэнсом, но все равно киваю, не отрывая взгляда от Вика.

Рэнсом целует меня в ухо, затем оглядывается, обмениваясь взглядом с Мэлисом. Тот делает шаг вперед, и они вдвоем поднимают меня на раковину. Я вздрагиваю, когда прохладная гладкая поверхность касается моей голой задницы.

Затем Мэлис и Рэнсом хватают меня за ноги и раздвигают их, обхватив пальцами колени.

Я немного ерзаю, но не пытаюсь свести ноги обратно, а скорее просто проверяю их захват. Рэнсом улыбается мне, поглаживая большим пальцем внутреннюю сторону моего колена. Я раскрыта, на виду у Вика. Моя киска все еще розовая и использованная, вся в моих собственных соках и остатках спермы Мэлиса и Рэнсома.

Я чувствую себя грязной и порочной, но в то же время странно могущественной. Виктор смотрит на меня, его взгляд скользит по моему телу, прежде чем опуститься к месту между ног. Он опускает руку, трогает себя через штаны, крепко сжимая член, и от этого зрелища у меня перехватывает дыхание.

– Пожалуйста, Вик, – шепчу я, хватаясь за край раковины. – Ты столько раз наблюдал за мной. Теперь я хочу увидеть тебя. Я хочу, чтобы ты кончил… на меня.

Он сглатывает, и его кадык дергается. Челюсть сжата, каждый мускул в теле напряжен. Затем Вик подходит ближе, голодный взгляд пробегает по его лицу, вытесняя все нейтральное и безучастное. При каждом резком вдохе его ноздри раздуваются, и когда он подходит ко мне, то останавливается менее чем в футе.

Никто не произносит ни слова, пока его руки шарят по ширинке. Когда он наконец опускает штаны, то достает твердый, покрасневший и влажный член. Доказательство того, что он был возбужден все это время, пока смотрел, как его братья трахают меня.

Мое тело жаждет его, я хочу прикоснуться к нему, но держу руки при себе, пристально наблюдая, как он начинает поглаживать себя.

Виктор делает это осторожно и обдуманно – для него это будто наука, которой он овладел. Кажется, он не может определиться, куда смотреть, и дрочит себе быстрыми, эффективными движениями. Его взгляд блуждает по моему лицу и телу, лаская глазами мои шрамы, а после возвращается к влагалищу, из которого вытекает сперма. Его дыхание учащается, мышцы на щеках подрагивают. Он ритмично сжимает челюсти, а когда придвигается еще ближе, у меня перехватывает дыхание.

На мгновение мне кажется, будто он вот-вот войдет в меня и трахнет прямо здесь.

Но он этого не делает.

Вик подходит так близко, что я чувствую исходящий от него жар, ощущаю смесь возбуждения и его собственного естественного запаха. Головка его члена всего в дюйме от моей киски, но я не пытаюсь приблизиться. Вместо этого просто наблюдаю, как его рука движется по стволу, почти завороженная этим зрелищем.

С низким, прерывистым стоном он начинает дрочить быстрее, слегка подталкивая собственную руку. Каждое движение его бедер приближает его ко мне, и, хотя мы не касаемся друг друга, я чувствую, как между нами разгорается связь, яростная и всепоглощающая.

Вик чертыхается, его ритм сбивается так, что я начинаю думать, будто он близок к завершению, и, клянусь, мое сердце перестает биться в предвкушении.

– Пожалуйста, – выдыхаю я. – Пожалуйста, Вик. Дай мне себя.

Его тело дергается, словно его толкнули сзади, и с губ срывается хриплый звук. Его кулак скользит по члену, и когда он, наконец, кончает, я стону от горячего выплеска спермы. Вик стоит так близко ко мне, что практически изливает себя прямо в мою киску, и когда он стонет от удовольствия, это звучит так, словно оргазм унес с собой частичку его души.

Сперма брызжет мне на бедра, и я опускаю руку, инстинктивно втирая ее в кожу, словно не могу насытиться. Когда я снова поднимаю взгляд, Виктор наблюдает за мной, и в его глазах столько эмоций. Больше, чем я когда-либо видела. Он пристально смотрит на меня, и я смотрю в ответ, позволяя ему увидеть все, что чувствую.

Мгновение тянется, его глаза встречаются с моими, и мы медленно переводим дыхание. Затем губы Вика изгибаются в подобии улыбки, и он отходит в сторону, засовывая свой член обратно в штаны. Тем временем Мэлис наклоняется и целует меня, прижимая спиной к зеркалу над раковиной.

Рэнсом тоже тянется, чтобы поцеловать меня, и у меня перехватывает дыхание, а голова идет кругом. Они помогают мне слезть с раковины, затем Рэнсом берет несколько бумажных полотенец, намачивает их и, опускаясь на колени, вытирает меня.

Закончив, он целует внутреннюю сторону моего колена, отчего по коже пробегают мурашки, а когда он поднимает взгляд, в его глазах светится тепло.

Я вспоминаю его слова, сказанные ранее вечером, когда мы говорили о Вике в моей спальне.

Он привязан к тебе больше, чем ты, наверное, думаешь.

Возможно, это и правда так. И не важно, сколько времени я пыталась это отрицать, теперь, когда я немного приоткрыла свое сердце, я вижу, что это правда.

Я тоже привязана к ним.

33. Уиллоу

На следующий день в колледже я чувствую себя как в тумане, но в хорошем смысле этого слова. Занятия идут легко, несмотря на все остальное, что происходит в моей жизни. И даже несмотря на то, что сейчас я отвлечена другими проблемами, я все еще могу сосредоточиться на работах и домашнем задании лучше, чем когда я проводила долгие часы в стриптиз-клубе и постоянно переживала из-за денег. Сейчас мне намного легче, чем тогда, и это чудесным образом сказывается на моих оценках.

Я иду по кампусу из одной аудитории в другую, и тут в руке вибрирует телефон. Я достаю его. На экране высвечивается имя Оливии, и я морщусь, чувствуя вину за то, что проигнорировала ее вчерашний звонок.

Но сейчас я отвечаю, поднося трубку к уху.

– Уиллоу. Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она, как только я беру трубку.

– Оу. – Я моргаю. – Все в норме.

– Какое облегчение. Я слышала, ты не пошла на свидание с Джошуа в эти выходные, поскольку плохо себя чувствовала, вот и звоню, проверить, все ли хорошо.

Я вздрагиваю. Точно. Я почти забыла об этой лжи. Я сразу же вспоминаю угрозу Мэлиса убить Джошуа, если тот прикоснется ко мне, и качаю головой. Мне нужно придумать, как вежливо отшить Джошуа. Хотя между нами ничего и нет, ведь мы даже ни разу не сходили на свидание, но мне нужно дать ему понять, что я не заинтересована в романе с ним.

Однако я чувствую, что должна поговорить с ним, прежде чем что-то рассказывать Оливии, тем более что сплетни в ее кругу, похоже, распространяются довольно быстро, поэтому я молча прошу ее простить меня за ложь.

– Почти уверена, это была какая-то ерунда, – говорю я ей. – Или, может быть, я что-то съела. Сейчас я в порядке.

– Это хорошо. Я звонила тебе вчера вечером, но ты не отвечала, и я забеспокоилась.

– Да, я просто легла пораньше, немного посмотрела телевизор. Хотела хорошо отдохнуть перед сегодняшними занятиями.

Я слышу улыбку в ее голосе.

– Ты такая прилежная ученица. Я правда очень горжусь тобой, Уиллоу.

– Спасибо, – бормочу я. Меня это трогает.

Я собираюсь спросить, не нужно ли ей что-нибудь еще, кроме как проведать меня, но, прежде чем я успеваю это сделать, она прочищает горло.

– Есть… на самом деле, еще одна причина, по которой я звоню.

– Что такое? – В животе скручивается узел беспокойства. Оливия, похоже, и сама нервничает, как будто не хочет мне ничего говорить, и чем бы оно ни было, вряд ли это что-то хорошее.

– Что ж… – Она колеблется секунду, затем вздыхает. – Дело в твоей матери. Вчера она пришла ко мне домой, и встреча была далеко не приятной.

– О, нет.

– Она потребовала, чтобы я дала ей денег.

У меня отвисает челюсть, сердце уходит в пятки.

– Что?

Оливия вздыхает.

– Да. Она явилась без предупреждения, вроде бы даже под чем-то. Как тогда, в музее. Сказала, что я в долгу перед ней, и что она заслужила плату за то, что воспитала тебя.

Лицо горит от смущения, и я рада, что это телефонный разговор и Оливия меня не видит. А еще я чувствую злость, потому что какого черта? У нас с Мисти был целый разговор о том, как она собирается стать лучше. Как она собирается завязать и взять себя в руки.

И вот как она решила это сделать?

– Мне так жаль, – говорю я бабушке. – Она сказала, что больше не собирается заниматься подобными вещами, а потом…

Я замолкаю, даже не зная, что сказать.

– Это не твоя вина, моя дорогая девочка, – твердым голосом отвечает Оливия. – Я предложила Мисти помочь с реабилитацией, если она хочет завязать. Я вполне готова покрыть все расходы, но я сказала ей, что не дам ей никаких денег сразу.

– Спасибо, – шепчу я, сглатывая комок в горле.

– Конечно. В конце концов, она твоя приемная мать, и, похоже, сейчас ей приходится нелегко.

Мне хочется рассмеяться, хотя это совсем не смешно. Мисти нелегко? Если и так, то это из-за того положения, в которое она сама себя поставила. Я пыталась ей помочь, Оливия предложила реабилитацию, но, конечно, Мисти этого недостаточно. Ей всегда всего недостаточно.

Когда я заканчиваю разговор с Оливией, то смотрю на часы на телефоне. У меня еще одно занятие, и я не хочу его пропустить, поэтому стараюсь подавить все свои чувства и сосредоточиться на учебе.

Однако записи, которые я делаю, представляют собой разрозненный беспорядок, и мой разум продолжает прокручивать наш с Оливией разговор снова и снова. Как только профессор отпускает нас, я направляюсь прямиком к своей машине и еду к дому Мисти.

Я киплю от злости, руки крепко стискивают руль. И, подъехав к ее дому, резко жму на тормоза. Затем подбегаю к входной двери и врываюсь внутрь, даже не потрудившись постучать.

Мисти выходит из кухни, выглядя удивленной.

– Привет, детка. Что ты…

– Ты обещала, – огрызаюсь я, обрывая ее. – Ты сказала, что исправишься. Что будешь стараться. И я поверила тебе, потому что всегда так поступаю, хотя могла бы уже давно все понять!

– Что…

Я качаю головой, до того, как она успевает сказать что-нибудь еще. До того, как снова пытается раскрутить все так, чтобы я почувствовала к ней жалость.

– Нет, я не хочу ничего слышать. Это, черт подери, в последний раз. Ты лгала мне и манипулировала мной всю мою жизнь, а теперь делаешь это и с другими людьми!

Мисти, должно быть, наконец понимает, о чем я говорю, потому что уголки ее губ поджимаются, а подбородок вызывающе приподнимается.

– Все не так, – принимается оправдываться она. – Все, что я когда-либо делала, было ради тебя. Все, что я делала, было попыткой сохранить крышу над головой и продукты в холодильнике. Я не знаю, почему ты так сильно ненавидишь меня за это. За то, что я пыталась заботиться о тебе.

Все та же старая песня. Я пытаюсь ожесточить свое сердце. Каждый раз, когда я близка к тому, чтобы оборвать ее или сказать, что между нами все кончено, она придумывает какой-нибудь способ удержать меня. Чтобы я продолжала думать, будто я ей небезразлична и что она все это сделала для меня, а не в своих корыстных целях.

– Перестань врать! – кричу я. – Хотя бы раз в жизни перестань мне врать. Оливия предложила оплатить твою реабилитацию. И что же? А как насчет твоих слов, что ты собираешься завязать?

Она закатывает глаза, упирая руки в бока.

– Я отказалась. Мне не нужна помощь какой-то самодовольной сучки, которая ничего обо мне не знает. Она уж точно не будет указывать мне, что делать. Могла бы просто дать бабок, и я бы использовала их, чтобы завязать. Но я не позволю, чтобы со мной обращались как с ребенком.

Мои руки сжимаются в кулаки, я слышу, как кровь стучит в висках.

– У тебя всегда есть оправдание, не так ли? – шепчу я, а глаза горят. – Так много гребаных оправданий. Так много всякой чуши. Люди пытаются тебе помочь, а ты швыряешь эту помощь им в лицо.

– Не говори так со мной. – Мисти хмурится. – Я все еще твоя мать.

– Боже, остановись! Просто прекрати. Я давала тебе столько шансов. Даже после всего, что ты сделала! Ты лгала мне, ты крала у меня, ты причиняла мне боль. Но я, черт возьми, всегда была рядом с тобой! Когда ты теряла сознание в собственной блевотине, когда к тебе приставал какой-нибудь придурок, или ты отрубалась на обочине дороги, я всегда была рядом, и ради чего? Чтобы ты могла разрушить мои отношения с единственной настоящей семьей, которая у меня есть?

Мисти запрокидывает голову и выглядит почти удивленной силой моих эмоций. Может, она не ожидала, что я стану так сильно сопротивляться ей. Я снова и снова позволяла ей выходить сухой из воды, так почему бы ей не подумать, что и в этот раз все будет так же?

Но это не так. С меня хватит.

– Я заботилась о тебе, – говорит она, и ее голос становится немного жалобным. Она делает шаг вперед. – Без меня ты бы торчала где-нибудь в приюте.

– Да? Что ж, может, так было бы даже лучше, – говорю я холодным и твердым голосом. – Может, мне не пришлось бы в детстве нянчиться со взрослой, которая никогда не могла справиться со своей гребаной жизнью. Но знаешь, что, мам? С меня хватит. Я больше не хочу, чтобы ты была в моей жизни. Мне надоело расхлебывать твою кашу и играть по твоим правилам. Хватит. А еще знаешь, что? Это не потому, что я наконец-то нашла настоящего кровного родственника. Это потому, что ты всегда была ужасным подобием матери.

Прежде чем она успевает сказать что-нибудь еще, я поворачиваюсь и выхожу из дома, чувствуя, как меня захлестывает волна эмоций. Руки все еще крепко сжаты, и мне приходится напоминать себе, что нужно дышать. Вернувшись к машине и сев в нее, я стараюсь не набирать скорость по дороге домой.

Когда оказываюсь в квартире, я включаю шоу по благоустройству дома и готовлю ужин. Обычно меня это успокаивает, но я по-прежнему чувствую тошноту и возбуждение.

Хватаю телефон, собираясь написать Виктору, но останавливаюсь.

Обычно его сообщения помогают мне почувствовать себя лучше, но сейчас мне нужно нечто большее. Мне нужно услышать его голос, услышать его спокойный, ровный тон, его обычную размеренную манеру. Поэтому я нажимаю на кнопку вызова.

Ровно три гудка, и он отвечает.

– Уиллоу. – Его холодный, ровный голос сразу же успокаивает, и я расслабляюсь на диване. – Что такое?

– Я… – Глаза горят, и я сглатываю. – Думаю, я только что сепарировалась от матери. Навсегда.

– Думаешь? – спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой.

– Нет. Знаю. Я просто… не могу больше этого выносить. У нас всегда были сложные отношения. Она вечно врет мне и обращается со мной как с дерьмом, а потом переворачивает все с ног на голову, и я ей как будто нужна. И когда бы она ни нуждалась во мне, я всегда приходила. Я всегда была рядом, вечно исправляла ее бардак. Я так устала от этого, Вик.

– Что-то случилось? – спрашивает он тихим голосом.

Я вздыхаю и рассказываю ему всю историю. Как Мисти обещала мне, что завяжет, как сказала, что не хочет меня терять и сделает все возможное, чтобы я осталась в ее жизни. Как она пришла к Оливии и потребовала денег, а затем посмеялась над ней прямо в лицо, когда бабушка предложила ей способ покончить с зависимостью.

– А она наглая, – комментирует Вик, когда я заканчиваю.

Я тихо фыркаю.

– Да уж. Она всегда такая была. Только вот гребаного здравого смысла ей не хватало. И, знаешь, наверное, больше всего меня ранит то, что раньше я реально ей верила, что она заботится обо мне. Ну, на каком-то своем уровне, конечно. Что, пусть она и лажала постоянно и использовала меня, но на самом деле любила. Но вот она заявляется к моей бабушке, которую я всего пару месяцев знаю, и требует денег за мое воспитание. Как будто Оливия должна ей за то, что она заботилась обо мне, когда никому не было дела.

Я продолжаю говорить, и Вик позволяет мне излить душу. Он задает вопросы то тут, то там, издает тихие звуки, давая мне понять, что он все еще слушает. Все мои эмоции выплескиваются наружу, совершенно беспорядочно, и для человека, который чаще всего кажется таким отстраненным от своих собственных эмоций, он, похоже, хорошо понимает мои.

Когда у меня наконец заканчиваются слова, на мгновение воцаряется тишина. Затем снова раздается голос Вика, такой тихий и милый:

– Мне жаль.

Я медленно выдыхаю, осознавая, что грудь больше не кажется такой стесненной. Все это давило на меня так сильно, и я рада, что наконец-то избавилась от этого бремени.

– Спасибо, – тихо говорю я ему. – За то, что позволил мне все это на тебя вывалить.

– Без проблем. Я немного понимаю, каково это.

– Знаю, – шепчу я. – Думаю, именно поэтому я позвонила тебе. – Кажется, Виктор, как никто другой понимает эту мою сторону – разбитую, в синяках и трещинах. Ненавижу, что нас связывает эта ужасная травма, однако это так. – Как у тебя дела? – спрашиваю я, меняя тему.

Он издает звук, который можно было бы принять за легкий смешок.

– В общем-то, как и всегда. Просто работаю.

– Все еще пытаешься найти способ разыскать Икса?

– Да. У нас пока нет никаких зацепок, но я в процессе.

Я слышу щелканье его клавиатуры на заднем плане и слегка улыбаюсь, представляя, как он, прижав телефон к плечу, слушает меня и продолжает работать.

– Могу я у тебя кое-что спросить?

– Можешь, – отвечает он. Фраза «Но я могу и не ответить» остается за кадром, что заставляет меня улыбаться еще больше. Это в его стиле.

– Что тебе так нравится в работе с компьютерами? Как ты вообще этим увлекся?

Тихое гудение. Вик обдумывает вопрос.

– Мне нравится, что в этом есть порядок, – наконец говорит он. – Компьютеры работают как система. Единицы и нули. Математика. Инженерный подход устроен так, что можно получать один и тот же результат каждый раз, когда выполняешь одни и те же манипуляции. Почти никакого хаоса. Все имеет смысл.

Я киваю.

– Да, я понимаю, почему тебя это так привлекает.

– Так и есть, – соглашается он. – Всякий раз, когда что-то в жизни выходит из-под моего контроля, всегда можно обратиться к системе. Это помогает. Я нахожу хакерство… успокаивающим.

Это заставляет меня усмехнуться.

– У тебя хорошо получается, – говорю я ему.

– Должно получаться. Я начинал, когда был моложе, в основном просто страдал фигней, хотел посмотреть, на что способен. А когда Мэлис, Рэнсом и я начали делать всякую работу, еще до того, как построили автомастерскую, эти навыки пригодились. Поэтому я держу их в тонусе, точно так же, как содержат в надлежащем состоянии любой навык или инструмент.

Он говорит так ровно и спокойно. Его слова омывают меня, будто спокойная река.

В гостиной темнеет, но мы продолжаем разговаривать. Наверное, за то время, что я знаю братьев, это самый длинный наш разговор с Виком, но он, похоже, не горит желанием бросить трубку, впрочем, как и я. Он отвечает на все мои вопросы и задает несколько своих, дразнит меня по поводу тех шоу про дома и факта, что я не выбрасываю остатки еды, когда те уже потеряли свой товарный вид.

Через некоторое время мои глаза закрываются, и я сворачиваюсь калачиком на боку, все еще прижимая телефон к уху.

Я даже не помню, в какой именно момент ко мне подкрадывается сон, но это все-таки случается.

34. Виктор

Свет от компьютеров заливает комнату мягким светом. Я сижу в своем кресле и слушаю, как Уиллоу ровно дышит на другом конце провода.

Это тихий, ритмичный звук, и я ловлю себя на том, что подсознательно подстраиваюсь под него, вдыхая и выдыхая вместе с ней. Она спит. Я могу сказать это по тому, как она дышит. Судя по камерам в ее спальне, на кровати ее нет, так как она заснула на диване.

Я улыбаюсь, представляя ее в своем воображении: ее нежное тело, свернувшееся калачиком на подушках, одеяло, небрежно подоткнутое вокруг нее, длинные ресницы, касающиеся щек.

– Спокойной ночи, мотылек, – тихо бормочу я и завершаю звонок.

В моей комнате становится слишком тихо без звука ее голоса или дыхания, но я заставляю себя вернуться к работе, снова просматривая видеозапись с места сдачи, чтобы посмотреть, есть ли там вообще что-нибудь полезное.

Пока работаю, в нижнем углу экрана появляется уведомление о новом зашифрованном сообщении.

Черт. Мне даже не нужно проверять, наверняка оно от Икса.

Я взламываю шифровку и быстро просматриваю сообщение, скривив губы в недовольной гримасе. Очередное задание. Мы должны выполнить его в течение следующих десяти дней, и на этот раз это шантаж, – нужно собрать на кого-то компромат и передать его Иксу, как обычно.

Я перечитываю сообщение несколько раз, запоминая детали, прежде чем встать и спуститься вниз.

Мэлис на кухне, сидит за столом со своим тату-пистолетом, добавляя что-то к постоянно растущему количеству татуировок, над которыми он уже некоторое время работает. Он сгорбился над своей рукой, в комнате тихо, если не считать жужжания машинки и его тихого дыхания.

Когда я вхожу, он поднимает бровь.

– У нас новая работа, – говорю я ему.

Брат закатывает глаза.

– Охренеть. Что на этот раз?

– Шантаж. И он потребует возвращения к месту сдачи, так что у нас появится еще один шанс установить камеру там, где мы сможем получить какую-то информацию, которая приведет нас к личности Икса.

Мэлис кивает.

– Ну, это уже кое-что.

– Может, мне разбудить Рэнсома и ввести его в курс дела?

– Нет, просто скажи ему утром. Хоть кому-то из нас нужно нормально спать.

Мы обмениваемся взглядами, и я понимаю: Мэлис чувствует то же, что и я. Рэнсом вертится с нами в этом дерьме большую часть своего времени, но он не такой закаленный, как Мэлис, и не такой отстраненный, как я. Мы хотим, чтобы так и оставалось.

– Так странно, – говорю я, наблюдая, как игла тату-пистолета движется быстрее, чем может уследить мой глаз, снова и снова втыкаясь в кожу Мэлиса.

– Ты о чем?

– Странно размышлять о том, что будет, если нам удастся избавиться от Икса.

– Ага, – хмыкает Мэлис. – Станем заниматься той работой, которой хотим, и получим хоть какой-то гребаный контроль над собственными жизнями. Прикинь?

Я фыркаю.

– Звучит как рай.

– У меня есть кое-какие планы. Я хочу расширить бизнес, сделать так, чтобы мы могли продолжать получать деньги, не имея дела с говнюками. Думаю, могло бы получиться.

Я киваю. Это нетрудно представить. Рэнсом обладает харизмой, заставляющей людей постоянно возвращаться к нему, и компенсирует вспышки гнева Мэлиса, когда таковые случаются. Но в целом, мы все хороши в своем деле.

Но есть одна вещь, которая меня все же беспокоит.

– Я все думаю об Уиллоу, – признаюсь я. – И о будущем. У нее теперь совершенно новая жизнь. Она больше не та испуганная девочка, которую мы встретили в борделе. По сравнению с тем, что ее бабушка уже дала ей и продолжит давать, что мы-то ей сможем предложить? Да, мы отвоевали себе маленькую территорию, кусочек Детройта, но мы явно не на верхушке пищевой цепи. Даже не близко. Что мы способны ей дать?

Мэлис останавливает тату-пистолет и смотрит на меня.

– Верность. Свободу. Место, где она может быть самой собой. Похоже, ей этого не хватало в жизни, так что, думаю, начало неплохое.

Я думаю о том, что она рассказала мне о своей приемной матери, и о том, как Мисти всегда лгала и манипулировала ею. Возможно, в словах моего близнеца есть смысл.

Уиллоу не из тех, кто ставит материальные ценности выше человеческих.

Прежде чем я успеваю заговорить, входит Рэнсом, зевая и потирая один глаз.

– Ты забыл упомянуть об умопомрачительных оргазмах, – говорит он, ухмыляясь и присоединяясь к нашему разговору.

Мэлис издает смешок, приподнимая одно плечо.

– Думаю, это читалось между строк.

Рэнсом ухмыляется и, схватив бутылку виски, плюхается за стол.

– Не могу поверить, что вы устроили совещание без меня. Что это за хрень?

– Это не совещание, – парирует Мэлис. – Мы просто разговариваем.

Я наблюдаю за их взаимодействием, и на моих губах появляется улыбка. Но в то же время в глубине души я все еще чувствую себя неполноценным. Рэнсом и Мэлис так легко шутят о том, как они доставляют Уиллоу удовольствие, а я никогда не давал ей того же. Даже не прикасался к ней.

Как бы мне этого ни хотелось, я все равно чувствую, будто половину времени нахожусь в клетке собственного разума. Вырваться на свободу нелегко, и иногда я не знаю, получится ли у меня это хоть когда-нибудь.

А если получится, если я полностью потеряю контроль… Я не уверен, что может произойти.

– Кстати, у нас новая работа, – говорит Мэлис, отвлекая меня от мыслей, и вводит Рэнсома в курс дела.

Рэнсом стонет, на секунду опуская голову на стол.

– Чтоб его черти драли, – стонет он. – Хотя, наверное, в долгосрочной перспективе это неплохо. Это даст нам еще один шанс попытаться выяснить, кто такой Икс. – Затем он усмехается, но выглядит совсем не веселым. – Ну, знаете, до того, как он нас вальнет.

35. Уиллоу

Вокруг меня прыгают и трещат языки пламени, жар обжигает кожу. Я чувствую, будто меня опаляют изнутри, и от страха, смешанного с клубящимся вокруг дымом, становится трудно дышать.

Я знаю, что должна бежать. Каждый бешеный удар сердца напоминает мне об этом, и я бросаюсь вперед, стараясь не потерять равновесие и не упасть, но вдруг старое, прогнившее дерево быстро вспыхивает пламенем.

Я слышу, как за мной идет Илья, слышу топот его ног по полу, но даже не осмеливаюсь оглянуться. Смотрю прямо перед собой, боясь обернуться и увидеть его слишком близко.

Но краем глаза замечаю что-то еще. Темная, скрюченная фигура в тени. Это не Илья, которого я все еще слышу позади себя. Я приглядываюсь, и тень превращается в фигуру человека, выходящего из темноты и приближающегося ко мне.

Сердце замирает, и я подпрыгиваю при виде него, пораженная и застигнутая врасплох. Я не знаю, кто он, не могу разглядеть его черты. Но это не имеет значения. Моя цель осталась прежней.

Убраться отсюда к чертовой матери и сбежать.

Я бегу так быстро, как только могу, отчаянное желание унестись прочь из этого здания, пока оно не обрушилось, заставляет меня двигаться все быстрее и быстрее. Я не хочу здесь умереть. Я не хочу, чтобы меня поймали или сожгли заживо.

Я должна выбраться.

Должна…

Сон ускользает, и я просыпаюсь с тихим вздохом. Сердце колотится так же сильно, как в кошмаре, и я прижимаю руку к груди, делая глубокие вдохи, чтобы успокоиться. Постепенно страх и призрачное ощущение жара на коже начинают проходить, и я ложусь на спину, хмуро уставившись в потолок.

С той ночи, как он похитил меня, Илья время от времени снится мне, но это первый раз, когда рядом был кто-то еще. Что не имеет особого смысла. Почему мне снится какой-то другой мужчина?

Это вроде бы не кто-то из колледжа и не один из тех ужасных мужчин, которых я встречала за свою жизнь, но, наверное, это мог бы быть кто угодно. Возможно, мое подсознание играет со мною злую шутку и притягивает всех пугающих мужчин из моего прошлого в один кошмар. Может, это был какой-то из маминых клиентов, кто-то, кого я не помню в лицо, но мой разум помнит, что его нужно бояться.

Трудно сказать, но у меня нет времени валяться без дела и размышлять об этом. Уже утро, до звонка будильника остается всего несколько минут, поэтому я выскальзываю из постели и выключаю его пораньше. Затем направляюсь в ванную, чтобы принять душ, смыть последние остатки холодного пота от страха и подготовиться к колледжу.

Занятия проходят легко. Я сдаю пару заданий, над которыми работала, и когда учебный день наконец подходит к концу, сажусь в машину и еду к Оливии.

– Уиллоу!

Она приветствует меня с той же теплотой, что и всегда, и, похоже, она не расстроена из-за того, что Мисти пришла к ней и выставила себя полной дурой.

Но как только мы устраиваемся в огромной гостиной, я не могу не заговорить об этом.

– Мне так жаль, что так получилось с моей мамой, – говорю я ей, и у меня сводит живот. – Я не знаю, почему она решила, будто это нормально. Честно говоря, понятия не имею, что творится у нее в голове большую часть времени. Но после музея она мне пообещала, что больше не станет заниматься такими делами.

– Это не твоя вина, – говорит Оливия спокойным голосом. – Я знаю, ты делаешь все, что в твоих силах, и ее действия никак не влияют на тебя.

В это трудно поверить, особенно зная, что в кругах, в которых вращается моя бабушка, семья, воспитание и все остальное очень много значит. Люди определенно осудили бы меня за то, что сделала моя приемная мать – черт, да они, скорее всего, уже осуждают.

– И все же, – говорю я. – Если она еще когда-нибудь выкинет что-нибудь подобное, пожалуйста, дай мне знать. Я пыталась объяснить ей, что это выходит за рамки приличия, но не знаю, дошло ли до нее. Я накричала на нее и порвала с ней все связи, что, вероятно, следовало сделать давным-давно.

– Я уверена, у тебя были свои причины не делать этого. – Оливия сцепляет пальцы на коленях. – Долгое время она была всем для тебя, так что я понимаю, почему ты этого не сделала. И предложение помочь ей с реабилитацией остается в силе.

– Спасибо, – шепчу я и благодарно улыбаюсь, а губы слегка дрожат.

Оливия похлопывает меня по руке, а затем ее лицо озаряется.

– О, я хочу тебе кое-что показать, – говорит она, вставая и подходя к полке на стене. – Я откопала это на днях и подумала, что тебе будет интересно взглянуть.

Настроение немного поднимается, и я наблюдаю, как бабушка возвращается с фотоальбомом. Она садится рядом со мной, и мы вместе листаем его, смотря фотографии моего отца, когда тот был ребенком.

– Кертис был непослушным мальчиком. – Оливия хихикает, проводя пальцами по его фотографии, где он весь вымазался в грязи, и широко улыбается. Он немного похож на меня, у него такой же формы нос и темно-русые волосы. – Ему всегда нравилось носиться и играть, и мы чаще всего находили его на улице в грязи. Иногда это выводило его учителей из себя, но он все равно был лучшим учеником в классе.

Она переворачивает страницу, улыбаясь фотографии моего отца, стоящего рядом с ее гораздо более молодой версией. У них в руках огромные рожки с мороженым, и они вроде бы на пляже, наслаждаются жизнью.

Бабушка показывает мне фотографию за фотографией, и я рассматриваю их все, слушая ее рассказы о том, где те были сделаны, и что они тогда делали.

Мне не удалось узнать отца, но, видя эти фрагменты его жизни, я словно возвращаю себе частичку его самого. Конечно, мое детство было не таким, как у него, но когда я смотрю на фотографии, то вижу определенное сходство. То, как в уголках его глаз появляются морщинки, когда он широко улыбается. Что-то в линии его подбородка и слегка вздернутом носу.

Мне становится тепло от мысли, что мы, возможно, были похожи даже в мелочах.

– Он всегда так много улыбается, – бормочу я, протягивая руку и слегка касаясь одной из фотографий.

Оливия кивает.

– Он был счастлив. Мы старались дать ему все, что он только мог пожелать, и он долгое время просто расцветал.

В ее голосе слышится заминка, и я вижу, как у нее затуманиваются глаза, когда она говорит об этом. Она явно скучает по сыну, и я уверена, что теперь, когда ее муж тоже умер, она чувствует себя одинокой без своей семьи.

Я могу понять ее чувства.

– Уиллоу, – бормочет она, глядя на меня. – Вообще-то я хотела кое о чем с тобой поговорить.

– Конечно. – Я выпрямляюсь. – Что такое?

Она не выглядит расстроенной, но у меня все равно что-то скручивается в животе, я чувствую, что вопрос будет серьезный.

– Как ты знаешь, я была более чем счастлива вернуть тебя в колледж, раз уж ты этого хотела, – говорит она. – Но правда в том, что тебе не нужно постоянно уезжать.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я бы хотела, чтобы ты помогла мне управлять поместьем Стэнтонов. С тех пор как скончался мой муж, я живу одна в этом огромном доме, и хочу, чтобы ты присоединилась ко мне. Ты – моя семья, и я не могу представить никого более подходящего для этой задачи.

У меня слегка отвисает челюсть. Я определенно не ожидала, что разговор повернется в эту сторону.

– Что… почему ты вдруг подумала об этом? – спрашиваю.

– Ну, получать ученую степень тебе будет не нужно, поскольку она тебе не понадобится, чтобы устроиться на работу. Ты бы работала со мной, управляла активами и деловыми интересами поместья, а когда я умру, все это достанется тебе.

– Ого, – выдыхаю я, не зная, что еще сказать.

– Еще мне бы хотелось увидеть, как ты выйдешь замуж и заведешь собственную семью. – Оливия улыбается, в ее глазах светится надежда. – Джошуа, кажется, очень увлечен тобой. И я… ну, после стольких лет размышлений о том, что у меня не будет наследников, мысль о том, что по этому дому будут бегать маленькие правнуки, делает меня такой счастливой.

Джошуа.

Черт, я все еще не сказала ему, что на самом деле не особо заинтересована в переносе нашего отмененного свидания. Так что, может, бабушка по-прежнему думает, будто между нами что-то может быть.

Но брак… дети. И уход из колледжа?

Секунду я сижу молча, немного потрясенная ее предложением. Даже не знаю, что сказать – бабушка предлагает мне целую жизнь, целый мир. Я могла бы помогать ей управлять поместьем, узнать о ее бизнесе и инвестициях, а потом однажды и сама стала бы всем этим заниматься. Я бы действительно стала частью мира, в который так пыталась втиснуться с тех пор, как Оливия встретила меня в больнице той ночью.

Это так щедро, но в то же время кажется немного ошеломляющим. Как-то слишком много всего разом навалилось. Быть финансово стабильной, иметь семью? Черт, да я мечтала об этом всю жизнь. Если приму предложение Оливии, то, по сути, обеспечу себе стопроцентный шанс никогда не стать такой, как Мисти, чего я всегда так боюсь.

Но это очень сложно – за один день решить, каким путем пойдет моя жизнь.

Оливия наблюдает за мной, и я колеблюсь, все еще не зная, что сказать.

– Тебе не обязательно отвечать сейчас, – успокаивает она меня, улыбаясь. – Но я уже какое-то время одна, и не похоже, что молодею. – Она тихо смеется. – Я бы хотела знать, что мое фамильное поместье останется на месте, что род Стэнтонов продолжится, и что о тебе будет заботиться хороший мужчина. Тот, кто достоин тебя.

Она бросает на меня взгляд, и я борюсь с желанием покраснеть. У нее в голове явно есть некие представления о том, что может сделать мужчину достойным меня.

– Спасибо тебе за все, – говорю я ей. – Правда. Я не знаю, где бы я сейчас была без тебя. И тот факт, что ты хочешь моей помощи в управлении поместьем… это для меня очень много значит. Я ценю то, что ты так доверяешь мне. Я обязательно об этом подумаю.

– Это все, о чем я прошу. – Оливия притягивает меня к себе, и я легко подчиняюсь, обнимая ее. – Иногда я не могу в это поверить, – бормочет она. – После смерти твоего папы я пыталась смириться с тем, что у меня нет ни детей, ни внуков, всегда чувствовала эту пустоту в своей жизни. Всегда чувствовала твое отсутствие. Я так благодарна, что ты здесь.

К горлу подкатывает комок, а глаза щиплет от непролитых слез. Я будто всю жизнь этого ждала. Чтобы меня принимали просто так, заботились, любили, а не использовали в своих целях. Это чувство так отличается от того, которое я испытывала рядом с Мисти. Не знаю, смогу ли когда-нибудь выразить достаточную благодарность Оливии за все это.

Когда она отстраняется, я откашливаюсь, пытаясь взять себя в руки, чтобы не расплакаться прямо у нее в гостиной.

– Я тоже благодарна, – говорю я ей. – И очень, очень рада, что встретила тебя. Не только из-за того, как сильно ты мне помогла, но и потому, что я так долго хотела иметь настоящую семью.

Бабушка кивает.

– Я часто жалею, что не смогла найти тебя раньше, но мы можем использовать то время, которое у нас есть сейчас, с максимальной пользой. И я хочу, чтобы ты знала: твой отец и дедушка гордились бы тем, каким человеком ты стала. И твоя биологическая мать тоже гордилась бы, по-своему. Ты упорно трудилась, чтобы заработать все, что у тебя есть, и твоя жизнь была такой трудной, но ты все равно стала сильной женщиной.

Я смотрю на свои колени и слегка смеюсь.

– Я сейчас залью слезами весь твой милый диван, – предупреждаю я.

Она хихикает, качая головой.

– Что ж, хорошо, я прекращаю. Но знай, я говорила серьезно.

Мы еще немного болтаем, а потом я ухожу, еще раз обнимая Оливию, прежде чем направиться к своей машине.

Обратный путь домой кажется мне более быстрым, чем обычно, возможно, потому что голова полна мыслей. Я продолжаю размышлять о словах Оливии и ее предложении, воплощающем в себе мою мечту.

Теперь все эти вещи и жизнь прямо передо мной… но почему-то ее предложение кажется мне не таким привлекательным, как я ожидала.

Я подъезжаю к дому и, вынимая ключ из замка зажигания, замечаю перед входом знакомый мотоцикл, на котором сидит еще более знакомый мужчина. Рэнсом улыбается и слегка машет мне рукой, и я улыбаюсь в ответ, а затем прячу ключи и выхожу из машины.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я его.

Вместо ответа на мой вопрос он указывает подбородком на заднюю часть своего мотоцикла.

– Запрыгивай.

Я не спорю. Просто забираюсь на заднее сиденье его мотоцикла, обхватывая руками его мускулистый торс. И когда он заводит двигатель и нажимает на газ, мое сердце грозится выскочить из груди.

36. Рэнсом

От ощущения объятий Уиллоу, грохота моего «Дукати» и ветра, летящего прямо в лицо, меня просто, мать вашу, распирает от счастья. Езда на мотоцикле всегда приносила мне удовольствие, дарила определенные ощущения, но когда со мной Уиллоу, все становится в разы лучше.

Я везу нас в направлении одного из моих любимых мест – района города, который в основном пустует, за исключением нескольких участков, которые уже много лет находятся в стадии застройки.

Иногда я приезжаю сюда покататься и проветрить мозги, гоняя взад-вперед по бесконечным дорогам, пока все, что меня напрягало, не начнет исчезать.

Теперь я хочу показать это Уиллоу.

Когда мы добираемся до места, я останавливаю мотоцикл, и Уиллоу спрыгивает с него, оглядываясь по сторонам. Прежде чем она успевает отойти слишком далеко, я хватаю ее за талию и втягиваю обратно, усаживая на сиденье мотоцикла перед собой так, что мы оказываемся лицом друг к другу, а ее ноги перекидываются через мои.

– Так ты собираешься рассказать мне, в чем дело? – спрашивает она.

В ее глазах светится веселье, а значит, она совсем не расстроена из-за того, что я привез ее сюда, поэтому я улыбаюсь, протягивая руку и проводя по ее щечке.

– А что, мне нужна причина, чтобы увидеться с тобой? – спрашиваю я.

– Не нужна, – говорит она, прижимаясь ко мне. – Я просто подумала, что-то случилось.

– Нет. – Я качаю головой. – На этот раз все в порядке. Я просто… хотел тебя увидеть. Скучал по тебе. Знаешь, с недавних пор я как будто постоянно по тебе скучаю. Привык просто к тому, что ты каждую ночь спала в моей постели, а теперь тебя там больше нет.

– О, – тихо произносит она. – Что ж, я рада тебя видеть. – Уиллоу целует меня в щеку и слегка отстраняется. – Поскольку ты сказал, что кризиса нет, полагаю, новостей тоже.

– Пока нет. Вик трудится, как пчелка, а мы надеемся, что в следующий раз инфы будет больше. Типа лицо или номерной знак, или еще какая-нибудь фигня, которую можно будет использовать.

– Думаешь, Икс сам забирает ваши посылки? – спрашивает она.

– Сомнительно. У человека настолько влиятельного, со всякими связями, скорее всего, куча приспешников, выполняющих за него грязную работу. Но если получим какую-нибудь прямую наводку, то сможем потом выйти на самого Икса.

– Хм. – Уиллоу поджимает губы и слегка хмурится. – Я рада, что у вас есть план, но мне не нравится, что из-за этого вам приходится продолжать выполнять работу для Икса. Особенно если она становится все более опасной.

Я наклоняюсь вперед и утыкаюсь носом в ее шею, мурлыча в знак согласия.

– Да уж, было бы классно, если б нам не пришлось заниматься этой херней. Но если это поможет нам освободиться от этого засранца, то оно того стоит.

– Думаю, да.

Я отстраняюсь, вглядываясь в ее лицо. Между бровями у нее залегла морщинка, а глаза слегка сузились. Такое же выражение у нее было, когда я увидел, как она остановилась перед своим домом. Я касаюсь пальцем ее носа, заставляя ее рассмеяться.

– Похоже, ты слишком много думаешь, – говорю я ей. – Ты также выглядела и в машине. Что-то не так?

Уиллоу вздыхает.

– Нет, все в порядке. Просто у меня столько всего на уме.

– Мне говорили, я хороший слушатель. Если хочешь, можешь сбросить груз с души.

Она колеблется секунду, а затем кивает.

– Я недавно виделась с бабушкой, и она сделала мне предложение. Просто потрясающее предложение.

Она рассказывает мне о шансе помочь ее бабушке в управлении поместьем Стэнтонов и обо всех преимуществах, которые с этим связаны. Пока слушаю все это, глаза расширяются, ведь она права. Это и правда потрясающее предложение. Ей не нужно будет беспокоиться об учебе или поиске работы, можно просто жить той жизнью, которая уже сложилась и готова для нее… Такая хрень выпадает на один процент человечества, а остальные из нас просто, блин, мечтают об этом.

– Это могло бы полностью изменить мою жизнь, – говорит Уиллоу. – Я имею в виду, Оливия – моя семья, и у нее куча связей. Она знает практически всех, кто хоть что-то значит в этом городе и, наверное, за его пределами тоже. Я могла бы с головой уйти во все эти дела. Научиться ее ремеслу. Могла бы бросить учебу, как она хочет, так как диплом мне не понадобился бы. Я, если честно, понятия не имею, кем хотела стать, просто мечтала улучшить свою жизнь. Чтобы стало лучше, чем раньше, понимаешь? И этот шанс может мне это дать. В очень даже серьезном ключе.

Я слушаю ее рассказ. Она перечисляет много достоинств этого шанса, но почему-то до сих пор выглядит так, будто сомневается.

Определенно, не мне указывать ей, что делать, но я поделюсь своим мнением.

– Я помню, ты была очень привязана к колледжу, когда жила у нас, – говорю я ей. – Ты скучала по занятиям и хотела вернуться.

Уиллоу кивает.

– Знаю. Но, учитывая все новые возможности, которые передо мной открываются… не знаю, может, я просто цепляюсь за колледж из-за упрямства, а может, так для меня реально будет лучше. Ох, я просто не знаю.

Я наблюдаю, как на ее лице пляшут эмоции, и притягиваю ее немного ближе к себе на сиденье мотоцикла.

– Можно тебе кое-что сказать? – внезапно спрашивает она, и ее прелестные карие глазки сияют.

– Конечно. Ты можешь рассказать мне все, что угодно.

– Иногда… иногда я все еще чувствую, что мне не место в том мире. Оливия так много сделала для меня, так много сделала для того, чтобы я чувствовала себя желанной гостьей, но какая-то часть меня всегда чувствует, что я туда не вписываюсь.

Я киваю. В этом есть смысл. На мой взгляд, она стоит миллиона тех людей, с которыми общается Оливия Стэнтон, но это все равно не поможет ей чувствовать себя там в своей тарелке.

А это чувство, когда думаешь, что ты чужак в каком-то месте? Сомневаешься в своем месте в мире? О, об этом я знаю не понаслышке.

Секунду я колеблюсь, обводя узор на ее спине кончиками пальцев и погружаясь в свои воспоминания. Когда я снова заговариваю, мой голос звучит тихо.

– Да. Я понимаю, как это бывает. Я никогда никому этого не говорил, но Мэлис и Виктор – мои сводные братья. У них общая ДНК, и иногда мне кажется, что я тоже не вписываюсь.

Глаза Уиллоу широко распахиваются, губы приоткрываются в легком вздохе.

– Я… Я понятия не имела, – шепчет она.

– Они тоже.

Я пожимаю плечами, немного откидываюсь назад и выдыхаю. Ее брови удивленно приподнимаются.

– Правда? Я думала, у вас троих все общее.

– В основном, да, – отвечаю я ей. – Просто… черт, не знаю. Я еще не нашел способа сказать им об этом. Наверное, какая-то часть меня боится. Что это заставит их смотреть на меня по-другому, если они узнают, что мы не полноценные братья.

Уиллоу протягивает руку и нежно гладит меня по руке. Мне приятно, что она здесь, что я рассказываю ей об этом, и что это не меняет ее отношения ко мне.

– Так у вас одна мама? – спрашивает она.

Я фыркаю, качая головой.

– Если бы. Наш папаша изменял Диане – матери Вика и Мэла. Такой он был, этот кусок дерьма. Потом та женщина от него залетела, родила ребенка. Меня. Мне было меньше года, когда она умерла, и наш дорогой папочка, скорее всего, хотел оставить меня тому, кто найдет. Но Диана узнала и сказала, что сама меня воспитает.

– Ого, – выдыхает Уиллоу, выглядя шокированной.

– Скажи? Я был результатом измены ее мужа, но Диана была слишком доброй, чтобы наказывать меня за это или позволить оказаться в приюте. Я полюбил ее еще больше, когда узнал правду обо всем. Ведь она любила меня так же сильно, как Мэлиса и Вика, хотя я и не был ее настоящим сыном. И это чертовски паршиво – вспоминать, что она не была моей настоящей мамой.

– Но она была, – бормочет Уиллоу. – Она любила тебя и вырастила. Это делает ее твоей настоящей мамой.

Она наклоняется и целует меня, а я закрываю глаза и крепко обнимаю ее.

– Спасибо, что рассказал мне, – шепчет она. – Я рада, что знаю.

– Я тоже, – хрипло отвечаю я.

Наши губы отрываются друг от друга, и она прижимается своим лбом к моему, ее дыхание касается моей кожи.

– Я надеюсь, что однажды ты сможешь рассказать об этом Мэлису и Вику. Я знаю, они не будут думать о тебе хуже. Они любят тебя, и я не представляю, как это может измениться. Ты прошел с ними через все. Ты их брат.

Ее слова звучат мягко и тихо, но поражают меня в самое сердце. Я хранил этот секрет чертовски долго, и хотя бывали дни, когда я почти забывал о том факте, что у Вика и Мэла есть что-то общее, а у меня этого никогда не будет, это часто давило на меня.

Именно отец рассказал мне об этом. Он сделал это, чтобы запудрить мне мозги, заставить меня сомневаться в себе, как типичный гребаный мастер манипулирования, которым он был. И после того, как они с Дианой умерли, я остался единственным человеком в мире, который знал правду.

Но теперь есть еще один человек, и я охренеть как рад, что это Уиллоу.

Я снова целую ее, на этот раз крепче, позволяя всей широте моих эмоций излиться в соприкосновение наших губ. Она тут же отвечает, ее маленькие пальчики скользят по моим волосам, языки сплетаются.

– Спасибо тебе, ангел, – бормочу я ей в губы. – Черт, спасибо тебе огромное.

Я нежно прикусываю ее нижнюю губу, заставляя ее ахнуть. Затем она стонет, ее бедра прижимаются ближе к моим, и я смеюсь. Ее руки начинают блуждать по моим рукам и плечам. Я позволяю своим ладоням опуститься ей на поясницу, притягиваю ее ближе так, что между нами почти не остается пространства.

Так и должно быть всегда.

Когда она, наконец, отстраняется, чтобы перевести дыхание, ее карие глаза становятся темнее, отчего в них проступают янтарные искорки. Ее губки немного раскраснелись и кажутся еще более пухлыми. Я издаю стон.

– Ты так офигенно выглядишь сейчас, – говорю я ей. – Все такая же милая, а еще чуть-чуть развратная.

– Тогда не сопротивляйся, – выпаливает она с блестящими глазками.

– Вообще не планировал, красавица.

Я ухмыляюсь, наклоняюсь, снова целую ее, скольжу губами по ее шее, пока она дрожит, прижимаясь ко мне.

– Хорошо, – выдыхает она.

Теперь она прижимается ко мне еще сильнее, трется своей одетой киской о мой набухающий член. Я тащусь, как она практически всухую трахает меня на моем мотоцикле. Похоже, ее даже не волнует, что мы у всех на виду. Райончик, конечно, не особо заселенный, но, тем не менее, любой может увидеть ее, если случайно пройдет мимо.

Но, может, ей это нравится.

Может, так даже лучше.

В голове рождается совершенно извращенная идея, и я ухмыляюсь, снимая ее ноги с моих, чтобы она удобнее устроилась на сиденье. Затем я протягиваю через нее руку и завожу «Дукати».

Уиллоу ахает от внезапного шума двигателя, ее глаза широко распахиваются, и она цепляется за меня.

– Что?..

– Не останавливайся, – говорю я ей, подмигивая. – Я только предоставил тебе больше возможностей.

Я завожу двигатель и вижу момент, когда до нее доходит, что я делаю. У нее отвисает челюсть, на щечках появляется великолепный румянец. Однако теперь ей больше не нужны мои уговоры – она просто берет то, что хочет. Ее бедра снова начинают двигаться, вдавливаясь в сиденье мотоцикла и прижимаясь ближе к вибрациям, которые пронизывают ее насквозь.

– Хорошо тебе? – спрашиваю я с дразнящей ухмылкой на губах. – Сначала поимеешь мой байк, а потом уже меня?

– Рэнсом… – Она прикусывает нижнюю губу, но не отводит от меня взгляда и не прекращает слегка покачивать бедрами. – О, черт.

Я нажимаю на газ, немного увеличивая обороты двигателя, и, наблюдая за выражением лица Уиллоу и следуя ее безмолвным указаниям, помогаю ей кончить.

– Вот так, – бормочу я, а член уже так чертовски тверд, что того и гляди ширинку порвет. – Давай, малышка. Просто отдайся этому ощущению. Я знаю, ты хочешь.

Ее руки на моих плечах, и она использует меня как рычаг, чтобы направлять свои движения. С ее губ срываются тихие всхлипы и стоны. Мотоцикл на нейтралке, и я снова включаю двигатель. Уиллоу тихо вскрикивает, прижимаясь сильнее, ее бедра двигаются все быстрее и быстрее.

– Ты близко? – хриплю я.

– Да…

Это слово – не более чем выдох. Ее глаза закрыты, лицо сосредоточенно хмурится, пока она пытается угнаться за своим удовольствием, и вряд ли я видел что-то более прекрасное в своей жизни.

Я завожу «Дукати» еще раз, наблюдая, как вибрация поражает ее, словно удар током.

Ее рот раскрывается в беззвучном крике. На секунду тело Уиллоу застывает, а потом внутри нее взрывается наслаждение, и она содрогается от оргазма.

Я чувствую, как она прижимается ко мне, как каждый всплеск удовольствия сотрясает ее тело, и это чертовски опьяняет. Видеть ее такой, кончающей на моем байке, пока мы здесь, на этой пустой стоянке, просто охренеть как горячо.

Член требовательно пульсирует в узких штанах. Я отпускаю педаль газа. Жаль, что я остался в стороне от веселья, но на самом деле это было не для меня. А для Уиллоу. И оно того стоило, черт возьми.

– Ну как тебе? – спрашиваю я, приподнимая пальцами ее подбородок, чтобы заглянуть ей в глаза.

Уиллоу, запыхавшись, смеется. Ее щеки все еще пылают, а улыбка, расплывающаяся по лицу, наполняет мое сердце теплом.

– Это было… срань господня, да просто офигенно. Я только что трахнула байк!

Я разражаюсь смехом, улыбаясь ей.

– Начинаешь понимать привлекательность мотоциклов?

– Ну, я и раньше понимала, но теперь… я просто… ох, господи.

Я наклоняюсь и снова целую ее, еще больше ощущая ее солнечное присутствие. Я собираюсь уже предложить поехать чего-нибудь перекусить, ведь уже пора бы, но тут у нее в кармане тихо жужжит телефон.

– О, подожди, – говорит она. – Надо взять.

Она достает смартфон, смотрит на экран, и на ее лице появляется озадаченное выражение. Затем проводит пальцем по экрану, чтобы ответить на звонок, и подносит его к уху.

– Алло? Да, это… Что?

Я не знаю, что говорит человек на том конце линии, но перемена в Уиллоу происходит мгновенно. Она застывает, ее лицо бледнеет, как будто с него разом схлынула вся кровь.

Вот дерьмо. Вряд ли новости хорошие.

37. Уиллоу

– Ты должна приехать прямо сейчас! – кричит мне в ухо истеричный голос. – Я зашла к Мисти домой, потому что она снова врубила музыку на всю катушку, но когда вошла… дверь была открыта, а она просто лежала там.

– Что? – переспрашиваю я, чувствуя, что не могу осмыслить то, что она говорит.

Это соседка, одна из тех, кто живет слишком близко и попадает под ее радар дерьма. У нее есть мой номер только потому, что она вечно звонила и требовала, чтобы Мисти прекратила шуметь, или если парни, с которыми Мисти тусовалась, были слишком громкими.

Я никогда не думала, что эта женщина воспользуется моим номером, чтобы позвонить мне по такому поводу.

– Я уже звонила в 911, – продолжает она. – Но она… она, похоже, не дышит.

Слова долетают до моего уха и проникают в мозг, но все это кажется какой-то чушью, ерундой. Сердце все еще колотится от оргазма, который я только что испытала на мотоцикле Рэнсома, но теперь кровь в венах шумит от страха, а не от восторга.

– Мисти! – Я подпрыгиваю, когда женщина выкрикивает имя моей приемной матери прямо мне в ухо. Видимо, пытается привести ее в чувство. – Мисти, ты должна проснуться, слышишь меня?

Кожа покрывается мурашками, и я стряхиваю с себя подступившее оцепенение.

– Мы уже в пути, – говорю я, а голос будто и не мой вовсе. – Просто… делай, что можешь.

Я вешаю трубку, и телефон чуть не выскальзывает из моих онемевших пальцев. Рэнсом ловит его, прежде чем тот успевает упасть на землю, и смотрит на меня с беспокойством в сине-зеленых глазах.

– Что случилось? Уиллоу?

– Я… мы должны поехать к моей маме домой. Прямо сейчас. Она… Я думаю, у нее была передозировка или что-то в этом роде, но она…

Слова странно слетают с губ, словно я не могу до конца поверить, что произношу их. У Мисти и раньше бывали ситуации, когда она смешивала то, что не должна была, или напивалась так сильно, что отключалась прямо на кухне, но так далеко это никогда не заходило. Она никогда не…

– Я отвезу тебя, – говорит Рэнсом, и я моргаю, заставляя себя сосредоточиться на его голосе. – Садись.

Он помогает мне слезть с переднего сидения мотоцикла, и я снова забираюсь на заднее, крепко обхватывая Рэнсома за талию. Он заводит мотоцикл и трогается с места, а я почти на автопилоте указываю ему, куда ехать.

Я цепляюсь за него, пытаясь сообразить, что могло случиться и почему.

Знаю, Рэнсом, скорее всего, нарушает скоростной режим, чтобы добраться туда побыстрее, но мне кажется, будто время замедлилось, а кожа просто зудит от желания оказаться уже там.

Я не могу поверить, что это происходит на самом деле. Не могу поверить, что она это сделала… Я чувствую оцепенение. Ветер даже не обжигает мне щеки, потому что я отключилась от всего, кроме удушающего чувства страха, наполняющего грудь.

Через несколько минут мы подъезжаем к дому Мисти, и я спотыкаюсь, пытаясь слезть с байка. Рэнсом делает движение, чтобы помочь мне, но, прежде чем он успевает это сделать, я встаю на ноги и мчусь по подъездной дорожке к двери.

В данный момент я даже не могу вспомнить имя позвонившей мне соседки, но сцена в точности соответствует ее описанию. Моя мама лежит на полу в гостиной, бледная и ни на что не реагирующая. Она растянулась по полу, как будто упала или потеряла сознание, или что-то в этом роде, одетая только в нижнее белье и майку.

В ней нет жизни, ничто не указывает на то, что она все еще с нами. Соседка делает искусственное дыхание, попеременно надавливая Мисти на грудь и дуя ей в рот. Ее руки дрожат, как будто она делала это слишком долго, и, похоже, у нее заканчиваются силы, да и с самого начала она делала все неправильно.

– Погодите, – говорит Рэнсом, подходя ко мне сзади. – Позвольте мне.

Соседка удивленно поднимает глаза, но через секунду отходит в сторону, позволяя Рэнсому подойти ближе. Он в гораздо лучшей форме, чем она, аккуратно делает надавливания на грудную клетку и отсчитывает их, прежде чем вдохнуть Мисти в рот. Он повторяет это несколько раз, а затем поднимает на меня взгляд, в котором читается беспокойство.

Я смотрю на свою маму, чувствуя холод во всем теле.

Ее глаза закрыты, и в каком-то смысле она выглядит более умиротворенной, чем когда-либо. Но это неправильно. Она не должна быть такой.

Такой тихой. Такой неподвижной.

Она всегда была громкой и вспыльчивой, с бешеным темпераментом.

Это просто… на нее не похоже. Не такой она должна быть.

Вдалеке воют сирены, а я стою, как статуя, и смотрю на Рэнсома и свою маму.

Через минуту прибывают парамедики и врываются в дом. Они наклоняются, чтобы поговорить с Рэнсомом, который отходит в сторону, позволяя им взять инициативу в свои руки. Он подходит ко мне, обхватывает меня руками и оттаскивает в сторону, чтобы они могли заняться своей работой.

Я чувствую тепло его тела, ощущаю ровный стук его сердца, но все остальное кажется оцепенелым и холодным.

– Ты член семьи? – спрашивает меня женщина-парамедик, подходя ко мне.

Мне приходится пару раз моргнуть, чтобы сосредоточиться, а затем я киваю.

– Да. Я… ее дочь.

– Дорогая, нам нужно, чтобы ты ответила нам на несколько вопросов, если сможешь. Твоя мать употребляет наркотики? – Она задает этот вопрос мягко, словно старается не расстраивать меня еще больше, и я делаю глубокий вдох.

– Да, – отвечаю я. – Иногда.

– Ладно. Не могла бы ты сказать, что она могла принять сегодня?

Я качаю головой.

– Хм… Я не знаю. Она всякое употребляет. Все, что получается достать. Но меня сегодня здесь не было. Я не знаю, что она приняла.

Другой парамедик расспрашивает соседку, как давно она обнаружила Мисти и видела ли она ее днем. Еще двое остаются возле тела Мисти, пытаясь привести ее в чувство, а я не могу оторвать от нее глаз. Что бы они ни делали, Мисти остается неподвижной, бледной и безжизненной.

В конце концов, они отстраняются и обмениваются взглядами.

– Простите, – говорит один из них, поднимая на меня глаза. – Мы ничего не можем сделать.

– Время смерти? – спрашивает другой, но я не слышу ответа.

Ноги подкашиваются, внезапно отказываясь выдерживать мой вес. Если бы не Рэнсом, стоящий рядом и поддерживающий меня, я бы рухнула на пол. Но он продолжает обнимать меня и прижимать к себе, пока я отчаянно хватаю ртом воздух, пытаясь сосредоточиться на дыхании.

– Эй, – шепчет он, его сильные руки сжимаются еще крепче. – Я здесь. Все хорошо.

Я качаю головой, по лицу текут слезы. Нет. В этом нет ничего хорошего. Единственная мать, которую я когда-либо знала, мертва, и все, что я могу делать, это смотреть, как парамедики укладывают ее тело на носилки и выносят из дома.

– Мне очень жаль. – К нам подходит женщина-парамедик, что разговаривала с нами ранее. – Но нужно, чтобы ты проехала с нами для опознания тела.

Тела.

Ведь это все, чем теперь является Мисти. Просто безжизненное тело. Еще одна мертвая проститутка в городе, где такое случается слишком часто.

Все, что я могу сделать, – это кивнуть. У меня перехватило горло и пересохло во рту. Когда мы покидаем дом, в котором я выросла, все как в тумане. Рэнсом помогает мне забраться на его мотоцикл и просит держаться. Когда я едва успеваю двинуться, чтобы сделать это, он хватает меня за запястья и оборачивает мои руки вокруг своей талии, нежно сжимая мою ладонь.

Мы мчимся в морг, и даже от одной мысли об этом слове у меня снова и снова сводит желудок.

Когда добираемся туда, я с удивлением вижу, что Мэлис и Вик уже ждут нас. Рэнсом, должно быть, отправил им сообщение, когда выходил из дома. Ни один из них ничего не говорит, но три брата постоянно стоят у меня за спиной, пока я занимаюсь бюрократическими процедурами, связанными с тем, что необходимо сделать после чьей-то смерти.

Я стараюсь как можно лучше отвечать на вопросы об имени Мисти и дне рождения. Рассказываю историю о том, как мне позвонила соседка и я примчалась к ней, и о том, что я не видела Мисти пару дней.

Я не упоминаю о нашей ссоре или о том, как сказала ей, что между нами все кончено, но это все равно давит мне на сердце.

Чувствую себя роботом, выполняющим свои обязанности, отвечая на вопросы, заполняя формы, делая то, что мне говорят.

Все это занимает несколько часов.

Или, по крайней мере, мне так кажется. Каждый раз, когда я думаю, что конец близок, находится еще одно дело. У меня даже не получается раздражаться по этому поводу, ведь все, что я чувствую, – это горе, вина и сожаление. Эти чувства внутри меня, сводят с ума, разрывают сердце на части.

Мы с Мисти никогда не были близки, но мне до сих пор кажется ужасным, что мы расстались на такой ноте.

Когда меня наконец отпускают, пообещав, что мне позвонят, если им понадобится что-то еще, я стою на тротуаре перед зданием вместе с ребятами. Они все это время были со мной, и я им чертовски благодарна за это.

– Пойдем, солнышко, – произносит Мэлис, кладя руку мне на поясницу. – Мы тебя отвезем.

Я просто молча киваю, и они усаживают меня в машину, в которой приехали Мэлис и Виктор.

Вместо того, чтобы отвезти меня домой, они привозят меня на свой склад, и я с облегчением рассматриваю знакомое пространство, когда мы заезжаем в гараж. Последнее, чего я сейчас хочу, – это остаться наедине со своими мыслями.

Они заводят меня внутрь и усаживают на диван. Вик наливает виски и вкладывает стакан мне в руку.

На самом деле я не делаю ни глотка, просто держу его, позволяя ощущению прохлады стакана и острому аромату виски удерживать меня в этом моменте. Я чувствую себя такой оцепеневшей, такой потерянной.

Мэлис приседает передо мной, и его по обыкновению суровые черты лица становятся мягкими и обеспокоенными. Его глаза изучают мое лицо. Затем он кладет ладони мне на щеки, вытирая слезы, которые, кажется, не хотят останавливаться.

– Солнышко, – бормочет он. – Что тебе нужно?

Я моргаю, глядя на него, и мне кажется, будто я вижу его по-настоящему впервые за сегодняшний день. Несмотря на то, что я так много говорила за последние несколько часов, мой голос все еще звучит хрипло и дрожит, когда я произношу:

– Ничего. Мне ничего не нужно.

– Это неправда. Ты выглядишь так, будто вот-вот развалишься на части. Что мы можем сделать?

Я высовываю язык, а на губах появляется соленый привкус от слез.

– Я не…

Из груди вырывается тяжелое рыдание. Я чувствую, что внутри меня заперто слишком многое, но в то же время ощущаю пустоту. Онемение. Темное, тяжелое, тошнотворное чувство расползается по моим конечностям, и у меня возникает ужасное предчувствие, что если оно достигнет сердца, то переутомленный орган полностью перестанет биться.

Я не хочу, чтобы это случилось. Не хочу затеряться в этом гнетущем океане оцепенения.

Я хочу почувствовать что-то хорошее.

Рэнсом подходит к Мэлису, а Виктор встает с другой стороны от него, и все трое пристально смотрят на меня. Запах виски щекочет мне нос, вызывая воспоминания о другом разе, когда все трое вот так пристально смотрели на меня в этой самой комнате.

Но тогда в их глазах не было беспокойства. В них был жар.

Вот чего я хочу. Я хочу вернуться в ту ночь, когда все казалось таким чертовски идеальным.

– Я… – По моему телу пробегает дрожь, и я обхватываю себя руками, глядя на парней умоляющими глазами. – Мне нужно, чтобы вы заставили меня кончить. Заставьте меня почувствовать что-то еще, кроме этой боли.

38. Уиллоу

В глазах Мэлиса горит желание, неоспоримое и сильное, а еще нечто гораздо больше. Стремление защитить. Собственничество. Как будто в этот момент он готов на все, чтобы позаботиться обо мне.

Он мгновенно поднимает меня с дивана, садится на это место, а затем усаживает к себе на колени, и я седлаю его. Одна из его рук запутывается в моих волосах, он притягивает меня ближе, ловя мои губы в поцелуе.

Мэлис, как всегда, доминирующий и напористый. Это мне сейчас и нужно. Он берет инициативу на себя, приоткрывая мой рот своим языком и завладевая мною, пока у меня не перехватывает дыхание. Несмотря на то, что он целует меня грубо, я чувствую себя странно… охваченной заботой. Ведь Мэлис не просто берет то, что хочет. Он дает мне то, что, как он знает, мне нужно.

У меня по спине пробегает дрожь, и я отдаюсь ощущениям, желая, чтобы удовольствие затмило все остальное.

По моим волосам пробегают чьи-то пальцы, и когда я запрокидываю голову, то вижу стоящего рядом Рэнсома. Его руки блуждают, ощупывая мою грудь, а затем берут меня за подбородок, запрокидывают мою голову. После этого он наклоняется и целует меня, наши губы горячо соприкасаются, и он продолжает с того места, где остановился Мэлис.

Этот поцелуй более чувственный, глубокий и изучающий, и я издаю тихий стон в губы Рэнсома, тая между ними. Его пальцы хватают мой сосок через рубашку, и я хнычу, слегка выгибаясь, словно прося большего.

Он отстраняется, и наши губы размыкаются. Его взгляд сосредоточен, а обычная очаровательная улыбка сменяется серьезным выражением.

– Подними руки, ангел, – шепчет он и, когда я повинуюсь, помогает мне снять рубашку и лифчик, оставляя меня обнаженной на коленях у Мэлиса.

Мэлис издает низкий, голодный звук, и я чувствую, как его темные глаза блуждают по моей коже, останавливаясь на груди, на затвердевших сосках и на шрамах, которые теперь видны.

Я не уклоняюсь и не прикрываюсь, а позволяю ему насмотреться. Сердце бешено колотится.

– Чертовски красивая, – говорит Мэлис, и в его голосе звучат такие низкие нотки, что я вздрагиваю, прижимаясь к нему.

– Великолепная, – соглашается Рэнсом. Его руки возвращаются к груди, и теперь, когда вся ткань исчезла, я чувствую каждую мозоль на его ладонях, когда он сжимает их и играется с ними.

– О, черт… – выдыхаю я, извиваясь между ними.

Рэнсом в ответ сжимает мой сосок, перекатывая его между пальцами.

– Мы позаботимся о тебе, – обещает он. – Ты с нами, ангел. Мы не дадим тебе упасть.

Я знаю, он говорит не только о том, чтобы поддержать меня физически или не дать мне упасть с колен Мэлиса. Он говорит о моем сердце. Моей душе. Они не позволят мне разлететься на куски.

Руки Мэлиса опускаются на мои бедра, он притягивает меня ближе. Прижимает к себе. Я чувствую твердую линию его члена, который становится толще и тверже по мере того, как он двигает бедрами вверх.

Мое дыхание становится тяжелым, прерывистым, по телу разливается жар. Они вдвоем оттаскивают меня от края бездны оцепенения, напоминая, что такое чувствовать, пока я пытаюсь не дать своему телу и разуму отключиться.

– Да, – выдыхает Мэлис. Он приподнимает бедра, сильно прижимаясь к моей промежности, скрытой тканью одежд. – Давай еще. Я хочу, чтобы ты кончила прямо так.

– Можешь сделать это для него, м-м? – спрашивает Рэнсом. – Кончай на его член. Скачи на нем.

Он все еще играет с моими сиськами обеими руками, тиская и ощупывая их. Каждый раз, когда он сжимает сосок, мою киску пронзает волна ощущений, и я извиваюсь. Возбуждение начинает вытеснять другие эмоции, что бурлят во мне, будто в котле.

С губ срывается прерывистое рыдание. Мэлис обхватывает мое лицо ладонями, проводя большими пальцами по щекам, и я понимаю, что все еще плачу. Он целует меня, слезы смешиваются с его неповторимым вкусом в нашем поцелуе, и я сильнее прижимаюсь губами к его губам, с головой погружаясь в связь между нами.

В этот момент моя связь с ним и его братьями кажется единственной переменной, что может меня спасти. Они – единственный спасательный круг, который у меня есть.

– Ты прекрасна…

Голос низкий и благоговейный, и я сразу узнаю Вика. Вместо того чтобы сесть в кресло напротив нас, он оказывается на диване, так близко, что я вижу серые искорки в его поразительных голубых глазах. Мэлис отрывает свои губы от моих и переходит на шею.

Наши с Виктором глаза встречаются. Он протягивает руку, смахивает слезинку с моей щеки костяшками пальцев. Я вздрагиваю, сильнее жмусь к Мэлису.

Такое крошечное, но все же прикосновение. И как же много оно для меня значит.

И хотя в нем есть определенная нежность, жар в глазах Вика заставляет мое тело ответить тем же, отчего по конечностям, прогоняя холод, пробегают искры.

Рэнсом снова проводит рукой по моим волосам, захватывая пряди поближе к голове и наклоняя мою голову, желая дать Мэлису больше пространства для работы. Он тянет нежно, ровно настолько, чтобы у меня чуть покалывало кожу головы, и это ощущение бьет прямо в клитор.

– Ты чувствуешь? – шепчет он, когда Виктор убирает руку, не сводя с меня пристального взгляда. – Чувствуешь, что мы все с тобой? С нами ты в безопасности, красавица. Мы позаботимся о тебе, я обещаю.

Я киваю. Мэлис погружает пальцы в мою попку, снова и снова насаживая меня на свой член, и в моей груди разливается приятное тепло.

– Вот так, – подбадривает Рэнсом. – Кончи для нас. Давай же.

– Не сдерживайся, – выдавливает Мэлис, прикусывая мое плечо.

– Я…

Это все, что я из себя выдавливаю, а потом с тихим вскриком раскалываюсь на части. Я трусь о Мэлиса, выгибаюсь от прикосновений Рэнсома. Глаза закрываются, губы приоткрываются, и я встречаю наслаждение, как старого друга.

Оргазм накатывает волна за волной, а после я, наконец, кончаю, тяжело рухнув на колени Мэлиса. Он обнимает меня, словно защищая, и приглаживает волосы, а я кладу голову ему на плечо и вдыхаю его запах.

– Тебе лучше? – спрашивает он, и его голос грохочет мне в ухо.

Я киваю. Мне и правда лучше, хотя я так далека от того, чтобы быть в порядке, что это даже смешно. Но все же я чувствую себя больше человеком и меньше зомби. Мне больше не кажется, будто я балансирую на краю зияющей темной дыры.

И самое главное, я не чувствую себя одинокой.

Рэнсом наклоняется, целует меня в щеку, и тут Мэлис крепче обнимает меня, делая движение, будто собирается встать.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, прижимаясь к нему.

– Тебе нужно немного отдохнуть. И, может, поесть. Ты через многое прошла.

Во мне поднимается паника, такая острая и стремительная, что у меня перехватывает дыхание. На задворках моего сознания зудит то, о чем я не хочу вспоминать. Все это горе, замешательство, боль, с которыми я пока не готова справиться. И я не хочу впускать их обратно.

– Нет! – Я тяжело дышу, поднимая голову, чтобы посмотреть на Мэлиса. – Я не хочу ни есть, ни отдыхать. Мне нужно… больше. Мне нужно, чтобы ты… чтобы вы заставили меня почувствовать…

Я замолкаю, даже не зная, что сказать. Не совсем уверена, как сформулировать, о чем вообще прошу. Все, что я знаю – не хочу, чтобы это заканчивалось.

Мэлис и Рэнсом обмениваются взглядами, и я вижу беспокойство на их лицах. Мэлис откидывается на спинку дивана и двумя пальцами приподнимает мой подбородок, удерживая мое лицо неподвижно, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Что тебе нужно, cолнышко? – спрашивает он. – Чего ты хочешь? Скажи нам.

Я облизываю губы, пытаясь подобрать слова. Но я слишком взвинчена и подавлена, все обрушивается на меня с такой силой, что мне вообще трудно подобрать слова, не говоря уже о правильных.

Я хочу, чтобы они трахнули меня.

Чтобы они взяли меня, использовали и разрушили.

Но я не знаю, как это сказать.

Прежде чем я успеваю попытаться объяснить им, заговаривает Виктор.

– Поставьте ее на четвереньки, – тихо говорит он.

Я перевожу взгляд на него, сидящего рядом с нами, и, хотя выражение его лица почти бесстрастно, я вижу, как в его глазах горят желание и понимание.

Он знает. Знает, что мне нужно.

Я отчаянно киваю, сердце бешено колотится в груди. Мэлис и Рэнсом оглядываются на меня, и Рэнсом снова наклоняет мою голову назад.

– Ты правда этого хочешь?

– Да, да. – Я снова киваю, благодарная за то, что меня избавили от попыток придумать, как попросить об этом.

Парни снимают меня с колен Мэлиса. Руки Мэлиса грубее, чем у Рэнсома. Он стаскивает с меня штаны и нижнее белье, оставляя обнаженной.

Из-за того, что они трое одеты, в то время как я полностью обнажена и выставлена на всеобщее обозрение, из меня сочится влага, а чувство уязвимости только усиливает нарастающее во мне возбуждение.

Мэлис и Рэнсом стоят по обе стороны от меня, Виктор все еще наблюдает с дивана. Они втроем создают вокруг меня что-то вроде щита. Барьера, через который ничто другое не может проникнуть.

– Ты слышала, что сказал Вик, – говорит мне Мэлис, его голос похож на гравий. – Встань на четвереньки.

Мой пульс учащается еще больше, воспоминания о том, как я впервые встала на четвереньки и поползла к нему, проносятся в голове, будто вихрь. Я опускаюсь на колени, чувствуя себя еще более беззащитной, когда они разглядывают изгибы моего тела, то, как мои волосы падают на лицо, и влагу, покрывающую внутреннюю поверхность бедер.

– Хорошая девочка, – хвалит Рэнсом. Когда я поднимаю взгляд, он стоит надо мной, прижав руку к выпуклости на своих штанах. – Может, позволим Вику решать, что делать дальше? Раз уж это была его идея?

Мой взгляд снова устремляется на Вика. Он сидит на краю дивана, не сводя с меня глаз, будто не cмог бы не смотреть, даже если бы здание вдруг начало рушиться. Я киваю, кровь громко стучит в ушах.

– Да, – шепчу я ему. – Продолжай говорить. Скажи мне, что делать, как в ту ночь, когда ты наблюдал за мной в моей спальне.

Ноздри Вика раздуваются, челюсть сжимается. Он быстро постукивает пальцами по бедрам, прежде чем сжать их в кулаки.

– Отсоси Рэнсому, – хрипло говорит он мне. – Пока Мэлис будет трахать тебя сзади.

Кажется, словно весь кислород на минуту покидает комнату. Мои бедра сжимаются, желая сомкнуться, а клитор пульсирует. Я перевожу взгляд с Мэлиса на Рэнсома, поднимая руку с пола, чтобы заправить волосы за ухо.

– Я хочу этого, – бормочу я. – Пожалуйста.

– Гребаный ад. – Рэнсом выглядит почти изнемогающим от похоти, стаскивает с себя рубашку, а затем опускает руку к пуговице на брюках и быстро сбрасывает их вместе с боксерами. Мэлис следует его примеру, и я упиваюсь их видом.

Они оба по-своему прекрасны. Мэлис – это сплошные грани и острые углы, фигура мощная, и что бы он ни делал, всегда выглядит угрожающим. Его шрамы и татуировки бросаются в глаза в свете гостиной, и он, как всегда, не пытается их скрыть. А еще есть Рэнсом, стройный, мускулистый, обаятельный, милый и чертовски красивый.

– Люблю, когда ты так смотришь на меня, ангел.

Он улыбается, когда замечает, что я бесстыдно пялюсь на него. Мой взгляд опускается на его полностью твердый член.

– Иди сюда, – шепчу я.

Рэнсом опускается передо мной на колени, поднося свой член прямо к моему лицу. Его пирсинг поблескивает, и у меня слюнки текут. Но еще до того, как я успеваю пошевелиться и взять его член в рот, ко мне сзади подходит Мэлис.

Он настолько внушителен, что я не могу не осознавать его присутствия и задерживаю дыхание, когда он обхватывает двумя ладонями мою задницу, раздвигая ягодицы, чтобы от него ничего не укрылось. Он проводит пальцем прямо в том, пока еще недоступном, месте, и я резко выдыхаю, удивленная внезапной вспышкой желания, которая пронзает меня насквозь. Я осознаю, что больше не плачу. Дикий клубок эмоций, который угрожал захлестнуть меня раньше, теперь кажется более далеким, менее сильным и подавляющим.

Рэнсом привлекает мое внимание, дергая меня за волосы, и я возвращаю внимание к нему. Его член всего в дюйме от моего лица, с кончика стекает капля предэкулята, и я поддаюсь желанию попробовать ее на вкус, опускаю голову и провожу языком по его стволу.

– Черт, – стонет он. – У тебя просто идеальный ротик.

Я позволяю себе исследовать его, проводя языком по тем местам, где металл пирсинга проникает в плоть, и слушаю, как меняется дыхание Рэнсома, когда он начинает возбуждаться еще больше. Кожа чистая и солоноватая, и от пирсинга чувствуется легкий металлический привкус, и все это вместе взятое заставляет мой рот наполниться слюной, покрывающей его член по всей длине.

– Ну же, ангел, – призывает Рэнсом, слегка подаваясь бедрами вперед. – Дай мне почувствовать, какой охренительной ты можешь быть.

Мои глаза устремляются к его лицу, когда я беру член в рот еще глубже. Сначала двигаюсь медленно, проводя языком по нижней части его ствола.

Рэнсом испускает низкий, прерывистый вздох, и я начинаю двигать головой чуть быстрее, привыкая и позволяя своим мыслям очиститься от лишних мыслей.

Позади меня большие руки Мэлиса все еще мнут мои ягодицы, сжимая и раздвигая их, словно он не может насытиться этим зрелищем. Когда он, наконец, отпускает меня, то отводит одну руку назад и резко шлепает меня по заднице, заставляя глухо застонать. Боль почти сразу же проходит, превращаясь в обжигающий жар, который заставляет меня желать еще.

– Нравится? – рычит Мэлис, и я тихонько подвываю вокруг члена Рэнсома, изо всех сил стараясь слегка кивнуть, не выпуская его изо рта.

– Я думаю, это означает «да», – вставляет Рэнсом.

Мэлис мрачно усмехается.

– Хорошо. Потому что мне нужно, чтобы ты была очень, очень влажной, солнышко. Ты так сильно меня завела, что теперь я буду долбить эту киску, пока ты не взмолишься о пощаде.

Он вжимается в меня, не торопясь, двигаясь достаточно медленно, чтобы я могла почувствовать каждый дюйм его члена, пока тот наполняет меня. И я издаю сдавленный звук, который получается приглушенным из-за члена Рэнсома у меня во рту. Мое тело наклоняется навстречу обжигающему стволу Мэлиса, проникающему в меня. Это так приятно. Удовольствие гудит у меня под кожей, заставляя испытывать настоящий кайф. Эйфорию.

Он начинает в размеренном темпе. Мэлис вытаскивает член, медленно, долго, а затем опять вводит, снова и снова наполняя меня. Рэнсом от него не отстает, двигает бедрами в такт покачиванию моей головы.

Я чувствую себя восхитительно наполненной, зажатой между их телами и пронзаемой ими обоими. Ощущения потрясающе сильные, я даже думать ни о чем другом не могу. Все, что мне остается, – это сосредоточиться на удовольствии.

– Сильнее, – через мгновение командует Вик напряженным голосом.

Будто только и ожидая этого слова, Мэлис пальцами впивается в мои бедра, и я знаю, что позже у меня останутся синяки в форме кончиков его пальцев. Но я хочу этого. Я хочу, чтобы на мне остались следы, напоминания о том, что произошло сегодня, отметки, которые я буду носить с собой, пытаясь пережить следующие несколько дней.

Мэлис беспощадно врезается в мое тело, отчего я наклоняюсь вперед и вынуждена взять в рот еще больше члена Рэнсома. Его гладкая головка упирается мне в горло, и я слегка давлюсь, но не останавливаюсь.

– Вот черт, – шипит Рэнсом. – Да, детка. Бери нас обоих.

Как будто есть какой-то другой выбор. Как будто я могу хотеть чего-то другого.

– Ты такая чертовски тугая, – рычит Мэлис. Кажется, он почти зол из-за этого, но я знаю, что это не так. Звуки шлепков кожи о кожу разносятся по комнате прекрасной какофонией, и он использует свою хватку, чтобы снова раздвинуть мои ягодицы, а затем плюет на маленькое тугое колечко мышц.

Я всхлипываю, слезы наворачиваются на глаза по совершенно новой причине. Я пытаюсь отдышаться от нахлынувших ощущений.

– Ты хочешь, чтобы мы и этой дырочкой воспользовались? – рычит Мэлис. – Хочешь, чтобы я поиграл с твоей попкой?

– Мм-хм, – бормочу я, отчаянно кивая.

У меня кружится голова, когда Мэлис начинает погружать большой палец в мою задницу, и чувствую, что кайф становится все сильнее. Киска сжимается вокруг его члена, заставляя Мэлиса тихо чертыхаться. Все мое тело пульсирует. Я дрожу, приближаясь к оргазму, который, кажется, уничтожит меня. Лучшим из способов.

– Она близко. Продолжай, – хрипит Виктор.

Я бросаю на него взгляд краем глаза и вижу, что теперь он стоит, придвинувшись ближе, чтобы лучше все видеть. Его член все еще спрятан в штанах, но рука лежит на ширинке, поглаживая твердую линию, пока он наблюдает за нами, не мигая.

На секунду отрывая рот от члена Рэнсома, я выдыхаю:

– Сегодня тот самый день, когда ты?..

– Нет. – Он качает головой, все его тело напряжено.

Он понимает, к чему я клоню. Я знаю, Рэнсом сказал, что у Вика такой строгий режим, что он дрочит только в определенные дни. И сегодняшний день не из таких.

Но мне нужно, чтобы он был частью происходящего. Я хочу увидеть, как он расслабляется, как в ту ночь в клубе, почувствовать его сперму на своей коже.

Мэлис крутит большим пальцем у меня в анальной дырочке, отчего с моих губ срывается гортанный крик, а рука Рэнсома зарывается в мои волосы, крепко сжимая пряди.

– Ты можешь сделать исключение? – шепчу я Вику, в моем голосе отчетливо слышится неприкрытое желание. – Прошу. Мне нужно почувствовать тебя. Я так сильно тебя хочу.

Глаза Вика вспыхивают, в их глубине смешиваются возбуждение и что-то похожее на страх. Я почти уверена, что он собирается отказать мне, но затем он поднимает руку к пуговице на своих брюках и расстегивает ее. Следом – молнию. И наконец достает свой член, позволяя мне увидеть, какой он толстый, покрасневший и такой чертовски красивый.

Вик начинает дрочить, сильно и быстро, будто не смог бы остановиться, даже если бы захотел.

Мои глаза не отрываются от этого зрелища, даже когда Рэнсом хватает меня за волосы, чтобы снова прижать мой рот к своему члену.

И вот теперь я и правда чувствую их всех. Всю троицу. Мэлис у меня за спиной, жестко трахает меня, вбиваясь в мое тело, пока его большой палец исследует мой анус, заставляя меня принимать каждую его частичку. Рэнсом вонзается в мой рот, работая в ритме Мэлиса, и сексуально шипит, когда головка его члена касается задней стенки моего горла. И, конечно, дрочащий Виктор, взгляд которого сосредоточен на этой потрясающей картинке.

Медленный всплеск удовольствия, зародившийся у меня внизу живота, разгорается все сильнее, растекаясь густой патокой по всему телу. Я не могу скрыть, насколько это приятно, и, когда оргазм накрывает меня с головой, я полностью отдаюсь ему.

Я сжимаю член Мэлиса, слюнявлю ствол Рэнсома.

– Че-е-е-рт, – грубо тянет Мэлис, и я чувствую, как его толчки начинают терять свою размеренность, становясь беспорядочными и дикими, пока он самозабвенно долбит меня, стремясь к собственной кульминации.

Рэнсом трахает меня в рот, и когда горячая, соленая струя его спермы попадает мне в горло, я сглатываю все, что могу, пока мое тело гудит от толчков удовольствия.

Мэлис кончает следующим, вонзаясь в меня по самые яйца и извергаясь во мне. Его пальцы впиваются в мою плоть, причиняя мне крошечную боль, уносящую меня сквозь волны кайфа.

Остается только Виктор.

Его челюсть сжата, а зрачки расширены от вожделения. Он сжимает свой член в кулаке, его бедра дергаются в такт движению. Он кончает в спешке, дрожа всем телом и слегка сгибаясь. Струи спермы стекают по руке, попадая на ковер и немного на меня. Его грудь вздымается, когда он втягивает воздух, и тишина в комнате нарушается только звуком нашего прерывистого дыхания.

Теперь, когда волна ослепляющего наслаждения схлынула, я чувствую себя опустошенной. Мои руки дрожат, и как только Мэлис и Рэнсом покидают меня, мое тело бросает попытки держаться прямо. Я без сил падаю на пол, пытаясь справиться с пульсом. Я чувствую себя измученной и липкой, но гораздо более полноценной, чем раньше.

– Пошли, красавица. – Тихий голос Рэнсома нарушает тишину. – Давай уложим тебя в постель. На этот раз по-настоящему.

Я просто киваю, позволяя ему заключить меня в объятия и отнести наверх. Я едва соображаю, когда он быстро приводит меня в порядок, а затем укладывает в свою постель.

Как только я оказываюсь в мягком, знакомом тепле его простыней, то тут же засыпаю, свернувшись калачиком в его объятиях.

39. Виктор

Уже поздно.

Мэлис поднялся наверх, чтобы лечь спать, вскоре после того, как Рэнсом отнес Уиллоу наверх. Я навел порядок в гостиной, а затем тоже поднялся в свою спальню.

Но заснуть не могу.

Тело гудит, я на взводе, в состоянии повышенной готовности после того, что произошло внизу. Каждый раз, когда я пытаюсь сосредоточиться на чем-то другом, мой разум продолжает прокручивать эту сцену – образ Уиллоу, то, как она отдавалась нам, ее мольбы прикоснуться ко мне.

Она выглядела такой несчастной. Такой разбитой.

Я никогда раньше не испытывал ничего подобного, и это было невероятно. Но в то же время это отвлекло меня от привычной деятельности, и я чувствую себя странно и не в своей тарелке.

Мне всегда трудно заснуть, когда я чувствую, что что-то не так, поэтому вместо этого сижу перед компьютером и пытаюсь извлечь что-нибудь полезное из отснятого материала, который мы получили во время нашего последнего визита в место сдачи.

Я просматриваю кадр за кадром, обращая внимание на все – от теней в каждом кадре до размытых изображений на расстоянии. Все, что может направить нас в правильном направлении.

На данный момент я прогнал всю эту информацию через систему уже бесчисленное количество раз, но все равно продолжаю проверять, отчасти из-за того, что хочу убедиться, что ничего не упустил, а отчасти из-за нервоза. Это меня успокаивает. Методичная рутина, к которой так приятно вернуться после того, как ранее я ужасно отклонился от намеченного курса.

Через некоторое время я встаю и потягиваюсь, разминая шею и позволяя напряженным мышцам расслабиться. Хотя уже почти два часа ночи, я совсем не чувствую усталости, поэтому спускаюсь вниз, чтобы выпить стакан воды, но резко останавливаюсь в дверях кухни, когда вижу Уиллоу, сидящую за столом.

Я и не заметил, что она проснулась.

– Как ты? – спрашиваю я, и мой голос затихает в тишине кухни.

– В порядке, – бормочет она в ответ, отрывая взгляд от столешницы.

– Ты вообще спала?

Она пожимает плечами.

– Недолго, но потом я просто… – Она качает головой. – Я не хотела будить Рэнсома, поэтому спустилась сюда.

Перед ней стоит стакан воды, и, даже не задумываясь об этом, я начинаю доставать из шкафчиков продукты, чтобы приготовить ей что-нибудь перекусить.

Просто мне кажется, что сейчас это самое подходящее занятие.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, наблюдая, как я достаю арахисовое масло из шкафчика.

– Ты голодная?

Ее желудок урчит, отвечая на этот вопрос за нее, и она слегка краснеет.

– Да, похоже на то.

– Я приготовлю тебе что-нибудь, – автоматически произношу я.

Уиллоу мягко улыбается. Я чувствую на себе ее взгляд, пока разбиваю яйца в миску, стараясь не запачкать их скорлупой. Добавляю молоко и корицу и взбиваю до получения однородной массы. Затем намазываю ломтики хлеба арахисовым маслом и формирую из них маленькие бутерброды, пока разогревается сковорода.

– Я помню, как ты впервые готовил для меня, – бормочет Уиллоу. – Когда я была больна, а ты злился, что я ем слишком много рамена. Помнишь?

Я фыркаю, но киваю. Кажется, это было так давно. Это был один из первых случаев, когда эта яркая, необыкновенная девушка заставила меня сделать то, чего я обычно не делал.

– Тебе нужна была настоящая еда, – говорю я.

– Это было вкусно.

Я добавляю масло на горячую сковороду, и комнату наполняет звук шипения.

– Мисти никогда по-настоящему не готовила для меня, – бормочет Уиллоу, впервые заговаривая о своей приемной матери с тех пор, как мы покинули морг. – Она даже не знала, как это делается. У нее бы и вода сгорела. – Уиллоу выдыхает, водя ногтем по маленькой царапине на столе. – Я все продолжаю… думать. Чувствую внутри какой-то конфликт. Она ведь была моей матерью, понимаешь? Меня бы здесь не было, если бы не она. Не знаю даже, куда бы меня забросило. Я чувствую грусть по поводу ее смерти, но в то же время… будто просто оцепенела.

– Думаю, это нормально, – говорю я ей, затем оглядываюсь через плечо. – Хотя от меня это, наверное, звучит странно.

Она кусает губы, ее взгляд становится рассеянным.

– Я сказала Мисти, что больше не хочу ее видеть. Что она больше не нужна мне в моей жизни. И я говорила серьезно. После всего того дерьма, которое она вытворяла, после всего, через что она заставила меня пройти, я и правда больше не хотела ее видеть. Она едва ли была мне матерью, так о чем я вообще горюю? Даже не знаю.

Ее голос звучит тихо, и я слышу, какой потерянной она себя чувствует. Жаль, что у меня нет ответов для нее или, по крайней мере, я не знаю, как поднять ей настроение.

Но утешение людей никогда не было моей сильной стороной.

Я превращаю бутерброды с арахисовым маслом во французские тосты, обжариваю их на сковороде, выкладываю на тарелку с маслом и сиропом и подаю Уиллоу.

– Это нормально – оплакивать того, кто этого не заслуживает, – говорю я, усаживаясь за стол рядом с ней. – Чувствовать пустоту, которую они оставили в твоей жизни. Твоя мать являлась в каком-то смысле твоей постоянной. А теперь этой постоянной нет.

Уиллоу, похоже, обдумывает мои слова, разрезая французский тост и откусывая кусочек.

– Ты говоришь так, словно знаешь, каково это, – говорит она.

– Так и есть. Я ненавидел своего отца. Мы все ненавидели, но ко мне он проявлял особый интерес.

– Мэлис как-то сказал мне, что отец хотел сделать тебя своим солдатом или типа того.

Я киваю.

– Да. Он измывался надо мной с самого раннего возраста, утверждал, что это должно сделать меня сильнее.

– Какой-то кошмар, – выдыхает Уиллоу, на мгновение откладывая вилку.

– Да. – Я придвигаю ее тарелку чуть ближе и наблюдаю, как она снова принимается за еду, осознавая, как и я, что, кроме моих братьев, я никогда ни с кем об этом не говорил. – Иногда он держал мою голову под водой, с каждым разом увеличивая продолжительность. В другие дни ломал мне пальцы один за другим, и если я кричал или показывал, что он причинил мне боль, в следующий раз было еще хуже. Он говорил, что если я смогу совладать с собой, если сумею вынести все это, то никто уже не сможет нас остановить.

Ее брови сходятся на переносице.

– «Нас»?

– Меня и его. Он думал, что однажды, после всего, что он сделал, мы будем работать вместе, как команда. Что мы вместе захватим Детройт.

– Боже. – Уиллоу морщится.

– Но, несмотря на все, что он сделал со мной, – продолжаю я, – по-настоящему я ненавидел его за то, что он был жесток с мамой и братьями. Может, те вещи, что он сделал с ними, и не были такими ужасными, как то, что он сотворил со мной, поскольку я был его особым проектом. Но то, что он причинил им боль, было уже слишком.

Уиллоу встречается со мной взглядом, и на секунду кажется, будто она хочет прикоснуться ко мне, но не делает этого.

– Судя по всему, он был чудовищем. Каждый раз, когда вы, ребята, говорите о нем, я радуюсь, что он мертв.

– Мы тоже. Так что я не скорблю о его смерти – в конце концов, я был ее участником. Мы втроем убили его, чтобы защитить маму. Чтобы быть уверенными, что он никогда больше не сможет поднять на нее руку. Но когда он умер, я вдруг почувствовал его отсутствие. Я не скучал по нему самому, но будто оплакивал то, чего никогда не было. Все то, чем мой отец никогда для меня не был и кем он никогда не станет. Из-за его смерти у меня никогда не было настоящего папы, который любил бы меня и заботился бы обо мне. Был лишь тот, кто издевался надо мной, кто сломал меня. Тот, кто превратил меня во фрика.

Я говорю это только для того, чтобы она поняла – я понимаю ее чувства и что нет ничего постыдного в том, чтобы оплакивать того, кто причинил тебе боль. Это звучит скорее, как констатация факта, нежели что-то другое. Я знаю, что мой отец сделал со мной, и знаю, что сейчас я совсем не такой, каким был бы, если бы он не обращался со мной так ужасно.

Тем не менее Уиллоу резко поднимает взгляд, прекращая резать остатки своего бутерброда.

– Я не думаю, что ты фрик, – говорит она, и ее голос звучит твердо в тускло освещенной кухне. – Я думаю, ты очень сильный. Я думаю, ты удивительный, Вик. Твой отец ужасно обращался с тобой, но ты все еще здесь. Ты умный и неунывающий, и я всегда думаю, что нет ничего такого, чего бы ты не смог сделать. Ты не заслужил все это, но ты вовсе не фрик и ты не сломан.

У меня сжимается грудь, легкие, кажется, перестают работать на середине вдоха. Ее взгляд мягок, но в нем теплится огонь, доказательство ее убежденности в том, что она говорит.

Она действительно в это верит.

Она не думает, что я безнадежно испорчен.

Когда наши взгляды встречаются, меня ужасно тянет к ней. Как будто мы два магнита, которые вращались друг вокруг друга, а теперь сила, превосходящая нас обоих, вдруг решила нас столкнуть.

Я не смог бы остановить это, даже если бы попытался.

Наклоняюсь ближе, вдыхая аромат ее волос и кожи. Уиллоу тоже наклоняется, дышит поверхностно, а губы слегка приоткрыты. Сейчас между нами совсем мало пространства. Мои пальцы буквально чешутся от желания прикоснуться к ней. Я никогда себе этого не позволял. Да, был момент, когда я держал ее на диване, пока Мэлис делал ей татуировку. А сегодня я вытер слезинку с ее щеки. Но ради удовольствия – никогда.

И я хочу узнать, каково это. Очень сильно.

На этот раз я поддаюсь порыву и протягиваю руку. Пальцы скользят по ее талии, затем вниз по бедру. Уиллоу вздрагивает, но не отстраняется. Она сглатывает, мышцы ее горла двигаются в такт движению, а глаза становятся большими и сияющими. Кончик моего пальца скользит под подол футболки, которая на ней надета, и я чувствую тепло ее обнаженной кожи. Она втягивает воздух, прикусывая нижнюю губу.

– Виктор, – шепчет она, и один только звук моего имени в ее устах заставляет меня дрожать.

Весь мой тщательно сохраняемый контроль, и без того ослабленный всем, что произошло сегодня вечером, на мгновение утрачивается. Все сужается до предела, и я наклоняюсь вперед, сокращая расстояние между нами. Ее рот оказывается совсем рядом, и я не могу удержаться и нежно прижимаюсь своими губами к ее губам.

Реакция мгновенна.

Внутри меня взрываются ощущения – ошеломляющие и мощные. Я чувствую дыхание Уиллоу на своих губах, пока она целует меня в ответ, и когда она издает тихий горловой звук, я грубо притягиваю ее к себе. Вскакиваю на ноги так резко, что стул чуть не опрокидывается, и тяну ее за собой. Пальцы впиваются в ее кожу, будто теперь, когда я прикоснулся к ней, уже никогда не смогу отпустить. Я целую ее еще крепче, почти откидывая назад от силы поцелуя, проскальзываю языком в ее рот и ощущаю вкус сиропа, арахисового масла и пьянящий аромат самой Уиллоу.

Я не могу насытиться. Похоть ударяет мне в голову… и сразу же опускается к члену. К этой твердой, пульсирующей линии у меня в штанах. Я со стоном прижимаюсь к ее губам, отрываясь только для того, чтобы сделать несколько глотков воздуха. Ее руки обвиваются вокруг меня, нежные пальчики скользят по моим плечам, мышцам спины, шее…

И это уже слишком.

Волна возбуждения, охватывающая меня, достигает пика во внезапном, неконтролируемом порыве.

Мои бедра дергаются, член набухает и пульсирует, и я кончаю в штаны. Сперма пропитывает мои боксеры спереди.

Я отрываюсь от нее, тяжело дыша, и отступаю на шаг назад.

Секунду мы с Уиллоу просто смотрим друг на друга. Мои эмоции – настоящий бунт, не поддаются контролю. Их так много. Больше, чем я могу вынести.

Я не могу этого вынести.

Не говоря ни слова, я поворачиваюсь и почти выбегаю из кухни. Во мне, словно ураган, бушуют стыд, разочарование, растерянность и желание. Я не оглядываюсь и не останавливаюсь, пока не возвращаюсь в убежище своей комнаты.

Закрыв дверь, я прислоняюсь к ней и обхватываю голову руками, пытаясь взять своих демонов под контроль.

40. Уиллоу

Я стою посреди кухни. Сердце просто беснуется, пока я смотрю на дверь, за которой только что исчез Вик. Я не могу пошевелиться, едва способна думать, ошеломленная тем, что сейчас произошло. Губы все еще остаются припухшими после поцелуя, а тело гудит.

Это было так горячо. Возможно, это был самый горячий поцелуй в моей жизни.

В нем было столько сдерживаемого желания, столько всего предшествовало этому моменту. Я так долго хотела поцеловать Виктора, хотела почувствовать, как он прикасается ко мне, почувствовать такую связь с ним. И как же потрясающе это было.

Но потом… он снова замкнулся.

В общем-то, в этом есть смысл. У Вика все по регламенту, он полагается на правила и распорядок дня, которые помогают ему пережить день и не дают сорваться. Он уже нарушил эти правила, подрочив в тот день, когда не должен был, только потому, что я умоляла его об этом.

А теперь еще и это.

Я прикусываю губу, вспоминая, что он рассказывал мне о своем отце и о том, как тот издевался над ним. Все эти привычки Вика – просто его способ справиться.

Дерьмо. Может, я слишком сильно на него надавила. Может, это зашло слишком далеко. Меньше всего я хочу, чтобы он начал избегать меня. От одной мысли о такой возможности у меня щемит сердце.

Часть меня хочет пойти за ним, но другая не уверена, что мне следует это делать. Если я буду настаивать на том, чтобы он поговорил со мной сейчас, я могу сделать только хуже, а это не то, чего я хочу. Он не умеет говорить о таких вещах, и ему, вероятно, нужно побыть одному.

Я на мгновение прикусываю губу, затем беру телефон, который оставила на столе, и отправляю ему сообщение. Нам всегда было легче разговаривать таким образом, и я очень, очень надеюсь, что так будет и в этот раз.

Я: Спасибо за французские тосты. Мне стало легче.

Я чувствую, что задерживаю дыхание, ожидая, ответит ли он. Внизу экрана появляются три точки, подтверждающие, что он здесь, что-то печатает. Затем они исчезают. И появляются снова. Я могу только представить, что он снова в своей спальне, в безопасности, в сиянии своих экранов, набирает и удаляет несколько сообщений, прежде чем отыщет то, что хочет сказать.

Наконец, телефон издает гудок.

Виктор: Не за что. Мне не нравится видеть тебя грустной.

Пока я читаю это сообщение, приходит еще одно.

Виктор: Спокойной ночи, мотылек.

Я смотрю на эти два сообщения, перечитывая их снова и снова, и испытываю множество разных чувств. В моей голове и на сердце столько всего, что я почти удивляюсь, как мое тело может все это вместить.

Еда и компания Вика действительно помогли мне почувствовать себя лучше. Уже поздно, и хотя я совсем не устала, мне, наверное, стоит хотя бы попытаться еще поспать. Я поднимаюсь наверх, но, когда пересекаю гостиную, по ступенькам спускается Мэлис.

Когда он замечает меня, напряжение на его лице спадает.

– Я заметил, что тебя нет в комнате Рэнсома, – бормочет он. – Забеспокоился.

Услышав его признание, я чувствую, как по телу разливается тепло. Мне нравится, что братья беспокоятся обо мне. А еще меня поражает, какой защищенной я себя чувствую, находясь рядом с ними. Рэнсом позаботился обо мне, отнеся в постель. Вик приготовил еду, поскольку я проголодалась, а Мэлис пошел проверить, все ли со мной в порядке. Они переживают за меня, каждый по-своему.

– Прости, – шепчу я в ответ. – Я просто… не могла уснуть.

Мэлис кивает.

– Хочешь вернуться в постель?

Я отрицательно качаю головой.

– Нет. Мозг все еще неспокойный, трудно заснуть.

– Понимаю, – говорит он. – Пойдем.

Он присоединяется ко мне в гостиной, берет бутылку виски за горлышко, и мы устраиваемся рядом на диване. Мэлис делает глоток, а затем передает ее мне, и я следую его примеру.

Я никогда раньше не была большой любительницей выпить, но начинаю привыкать к тому, как виски разжигает огонь в моем горле и животе.

– Ты в порядке? – спрашивает он, наклоняя голову и глядя на меня. Взгляд не такой, как у Рэнсома или Вика, но я все равно чувствую в нем искренность. Мэлис грубоват, но это не мешает ему быть внимательным.

Я пожимаю плечами.

– Наверное. Вик приготовил мне еду.

Мэлис фыркает.

– Он так делает. В любой непонятной ситуации – готовь.

Я размышляю, стоит ли рассказывать ему о том, что произошло с Виком, но Мэлис, вероятно, знает его лучше, чем кто-либо другой. Они близнецы, и я знаю, что из-за этого между ними особая связь. Они через многое прошли вместе, так что он, скорее всего, сможет сказать мне, стоит ли беспокоиться о том, что Вик теперь будет избегать меня.

– Могу я… спросить тебя кое о чем? – шепчу я.

– Да. О чем?

– Когда Вик был здесь раньше, мы… между нами кое-что произошло. То, чего раньше никогда не случалось. И мне показалось, что он был расстроен, когда уходил. Я просто беспокоюсь, что сделала что-то не так, испортила все, а мне этого очень не хочется.

Мэлис на секунду замолкает, а затем качает головой.

– Ты ничего не испортила. У Вика целая куча демонов в башке. Он с ними постоянно борется. Такова его жизнь. Но ты ему небезразлична, и ничто этого не изменит. То же самое касается всех нас.

Я с трудом сглатываю, сердце сжимается. Внутри все переворачивается от того, как прямолинейно он это заявил, и я поднимаю на него взгляд. Мэлис смотрит прямо на меня. Между нами возникает нечто безмолвное, полное чувств и уверенности, коих я никогда раньше не испытывала.

– Спасибо, – тихо бормочу я.

Он пожимает плечами. Затем склоняет голову набок, выгибая бровь.

– Когда у меня в голове слишком много всякого дерьма, я работаю над своей татуировкой. Это помогает. Хочешь, я добавлю к твоей?

Я начинаю нервничать из-за этого вопроса, но уже знаю ответ.

– Да, давай.

Мэлис улыбается, немного мягче, чем обычно, затем идет за своим тату-пистолетом. Ему требуется минута, чтобы все подготовить, и когда он готов, подает мне знак.

– Футболку долой, солнышко.

Я стягиваю ее через голову, откидываясь на спинку дивана. Сердце стучит сильно, поскольку я помню, как было больно в первый раз, но не отступаю ни на дюйм, когда Мэлис приближается ко мне с жужжащим пистолетом.

– Ты так и не сказал мне, что означает число 24, – бормочу я, сжимая диванную подушку одной рукой, когда кожу начинает жечь от вонзающейся в меня иглы.

На секунду мне кажется, будто он не собирается отвечать. Его взгляд сосредоточен, рука тверда, пока он водит татуировочным пистолетом по моей коже. Затем Мэлис начинает рассказывать.

– После того, как тюремная банда попыталась прикончить меня, я пошел за их главарем и убил его, – говорит он. Это звучит так легко, как нечто само собой разумеющееся, и я снова поражаюсь тому, какой жестокой жизнью жили братья Воронины. – Это спасло меня в тюрьме. Я сделал себе имя, заставил людей понять, что со мной не стоит связываться. После его убийства я провел двадцать четыре дня в одиночке. Было жестко. Но когда вышел, люди меня зауважали.

– О, – выдыхаю я, крепче вцепляясь в диван. – Значит, это число много для тебя значит.

Он кивает.

– Это символ того момента. В тот день я решил, что больше никогда не буду жертвой, и взял жизнь в свои руки.

Я с трудом сглатываю, понимая, как много для него должно значить то, что он рассказывает мне об этом. Когда я спросила его в первый раз, он не сказал, почему выбрал именно такой эскиз, и я рада узнать всю историю, какой бы мрачной она ни была.

– Спасибо, что рассказал, – бормочу я. – От этого татуировка мне нравится еще больше.

На его лице появляется намек на улыбку, и Мэлис останавливается, стирает немного крови и чернил, чтобы лучше разглядеть новое дополнение к моей татуировке. Когда он снова приставляет пистолет к моей коже, я вздрагиваю, боль возвращается. Мэлис несколько раз проводит по одному и тому же участку, и мне приходится прикусить губу, чтобы не застонать от боли. Я делаю глубокие, ровные вдохи, пытаясь заставить себя расслабиться.

– Потрогай себя, – инструктирует Мэлис, его глаза поднимаются и встречаются с моими, в тусклом свете они кажутся почти черными. – Это отвлечет тебя от боли, как и в первый раз.

Сердце просто заходится, в голове проносятся миллионы воспоминаний одновременно. Я отпускаю спинку дивана, чтобы сделать, как он говорит, но тут Мэлис хватает меня за запястье свободной рукой, задерживая мой взгляд всего на секунду.

– Не позволяй себе кончить, – добавляет он. – Пока я не закончу.

Я киваю, облизывая губы, и он отпускает меня. Все еще странно чувствовать возбуждение от этого, но как только моя рука скользит вниз, к киске, искра жара в моих венах превращается в адский костер.

Клитор пульсирует, я становлюсь влажной. Я не тороплюсь, скользя пальцами по складочкам и слегка дразня клитор.

Чувствую себя развратной, делая это прямо здесь, в гостиной, пока Мэлис стоит передо мной на коленях, добавляя татуировку к моей груди. Но в то же время я чувствую себя красивой и сильной, делая то, что раньше вызвало бы у меня столько стыда.

Тело гудит в такт с татуировочным пистолетом, когда я прикасаюсь к себе, дразня чувствительную горошинку медленными круговыми движениями, от которых у меня перехватывает дыхание. Я изо всех сил стараюсь не двигать бедрами, не желая слишком сильно дергаться и испортить работу Мэлиса.

Я вгоняю в себя еще один палец, чуть подразнивая, но достаточно глубоко, чтобы почувствовать его. С губ срывается стон.

– Хорошая девочка, – говорит Мэлис хриплым и низким голосом, не отрывая глаз от своей работы. – Расскажи мне, каково это.

– К-классно, – заикаюсь я. Затем закрываю глаза и, используя свою влагу, провожу пальцами по клитору, потирая его. – Черт, это так приятно.

Я сдерживаю стон, когда он проходится по другому больному месту, и надавливаю на клитор сильнее, чтобы заглушить боль наслаждением.

– Ты близко? – спрашивает он.

– Почти, – выдыхаю я в ответ, а пальцы двигаются быстрее.

Было бы так легко сорваться, но он сказал мне не кончать, пока он не разрешит, и я хочу подождать, даже если это сводит меня с ума.

Каждый раз, когда я оказываюсь на грани, отстраняюсь, прикасаюсь к себе медленнее и ослабляю давление, пока оно не становится легким, как перышко. Удовольствие и боль смешиваются вместе, как это было в первый раз, когда Мэлис делал мне татуировку. Каждое ощущение подталкивает другое, поднимая меня все выше и выше к вершине кайфа, и не успеваю я опомниться, как становлюсь хнычущим месивом.

Я продолжаю сдерживаться, но напряжение все нарастает и нарастает, удерживая меня на тонкой грани. У меня перехватывает дыхание, и я прикусываю губу, изо всех сил стараясь не шевелиться.

Наконец, Мэлис убирает татуировочный пистолет от моей кожи.

– Кончай, – приказывает он. – Сейчас.

Это все, что мне нужно было услышать. Я погружаю пальцы глубже во влагалище, трахая себя ими, в то же время лаская ладонью клитор. Мэлис наклоняется, ловит мои губы в поцелуе и проглатывает мой резкий вскрик, когда меня захлестывает оргазм.

Я вздрагиваю, прижимаясь к нему, катаясь на волнах этого раскаленного удовольствия, проходящего по всему телу, пока я окончательно не устаю.

Когда наши губы отрываются друг от друга, я тяжело дышу и откидываюсь на спинку дивана. Место, где он сделал мне татуировку, ноет, пульсируя в такт моему сердцебиению, но я не обращаю внимания на тупую боль – особенно, когда смотрю вниз и вижу, что он добавил к рисунку на моей груди.

С цифрами 2 и 4 переплетены три набора инициалов: МВ, РВ и ВВ.

Мэлис запускает пальцы в мои волосы, прижимаясь своим лбом к моему. Он так близко, что я чувствую запах виски в его дыхании, смешанный с темными мускусными нотками его лосьона после бритья.

– Я никогда раньше не хотел, чтобы женщина была моей, – хрипло бормочет он. – Никогда не хотел, чтобы женщина была нашей. Пока не встретил тебя.

41. Уиллоу

Следующие несколько дней заполнены занятиями и преодолением последствий смерти моей приемной матери. Нужно уладить еще несколько вопросов и спланировать похороны, что, конечно же, ложится на меня. Это будет небольшая, простая церемония, ведь, по правде говоря, не так уж много людей придут оплакивать Мисти Хейз. Я уже подумывала о том, чтобы вообще ничего не делать, но мне кажется, что ее смерть нужно как-то засвидетельствовать, даже если приду лишь я.

После смерти Мисти кажется странным ходить в колледж и заниматься обычными делами, но я думаю, что для живых жизнь и правда продолжается.

Через несколько дней, когда я выхожу из класса, ко мне подходит Эйприл. Я сразу напрягаюсь, всплывают старые обиды. В последнее время она стала добрее ко мне, но трудно забыть те времена, когда почти при каждом нашем общении она говорила мне что-нибудь гадкое.

– Привет, Уиллоу, сочувствую насчет твоей мамы, – говорит она, и вид у нее действительно полный раскаяния.

Я моргаю, удивленная, что она вообще знает об этом. Хотя, наверное, мне не следовало бы удивляться. Она явно обожает сплетни и знает все, что происходит с людьми в нашем колледже. И раз уж теперь я в ее глазах «важный» человек, она стала следить и за моей жизнью тоже.

– Спасибо, – тихо бормочу я и продолжаю свой путь, прежде чем она успевает сказать что-нибудь еще.

Приятно, что ее травля прекратилась. Учитывая, что Эйприл разболтала всем о моих новых семейных связях, и тот факт, что Колина Деври этим летом вообще не будет в кампусе, учеба в колледже стала намного проще.

Но, несмотря на это, я чувствую себя странно из-за того, что отношения между нами так резко изменились, хотя на самом деле ничего не изменилось, кроме того факта, что теперь у меня богатая семья.

Я занимаюсь своими делами, пытаясь сосредоточиться на занятиях, хотя над душой висит список дел для похорон Мисти. Мне по-прежнему нужно сдать летние экзамены, если я хочу погрузиться в работу, когда начнется осенний семестр.

При условии, если я все-таки пойду в колледж осенью.

Я до сих пор не дала Оливии ответа, хочу ли принять ее предложение и начать помогать ей управлять поместьем. Мы поговорили на следующий день после смерти мамы, но, конечно, тогда разговор шел не об этом, и она ничего не спросила. Я рада, что она дает мне время, хотя из-за всего происходящего у меня не было возможности присесть и хорошенько обдумать, чего я на самом деле хочу от своего будущего.

«Время еще есть, – говорю я себе. – Сначала похороны, а потом уже все остальное».

Когда я иду по кампусу после последнего на сегодня занятия, снова замечаю Эйприл. Она и несколько ее подружек собрались небольшой группой во дворе. Они стоят по другую сторону линии деревьев, поэтому не видят меня, идущую по тропинке, но их голоса отчетливо слышны.

– Если бы это была моя мать, я бы, наверное, вместо нее сдохла, – говорит Эйприл высокомерным и жестоким тоном. – Она же явно была наркошей. Уверена, Уиллоу такая же. Это теперь она вся такая из себя представительница элиты, но, по сути, она всегда была отбросом. Вот увидите, Оливия Стэнтон пожалеет, что взяла ее к себе и сделала частью семьи, когда эта сучка покажет свое истинное лицо и сдохнет где-нибудь в канаве от передозировки.

Все ее подруги смеются, а я замираю на месте. Глаза горят.

Меня переполняет гнев, а руки сжимаются в кулаки. Мне плевать, что думает обо мне Эйприл Симмс. Она меня совсем не знает. Но я ненавижу ее за то, что она такая двуличная. Что в одну минуту она говорит мне, что сожалеет о моей потере, а в следующую уже болтает всякие гадости у меня за спиной.

Сейчас ее слова сочувствия звучат как полная хрень, и это заставляет меня снова задуматься, смогу ли я на самом деле выжить в мире богатых и знаменитых. Я не так хорошо, как Эйприл, умею скрывать свои чувства или играть в эту игру.

Смогу ли я когда-нибудь по-настоящему вписаться в жизнь высшего общества? Хочу ли я этого? Или я всегда буду мишенью для людей, которые смотрят на меня и не видят ничего, кроме моего прошлого и того, как меня воспитывали?

Это звучит так утомительно, и от этого у меня болит сердце.

Не хочу жить во лжи. Я и так потратила слишком много времени, отрицая собственное «я» лишь из-за того, что боялась, будто это сделает меня похожей на Мисти.

К черту все это. И к черту Эйприл.

Качая головой, я продолжаю идти, оставляя Эйприл и ее подружек наедине с их дерьмовой болтовней. Я больше не хочу слышать ничего из того, что они могут сказать.

Я позволяю гневу увлечь меня через кампус к парковке, затем сажусь в машину. Крепко сжимаю руль, выезжая из кампуса, и по-прежнему злюсь на то, какая Эйприл двуличная тварь.

Мне нужно купить платье для похорон Мисти, так как у меня нет ничего подходящего. На самом деле, я просто хочу домой. Или пойти к братьям и попросить их отвлечь меня от этих мыслей, но мне нужно решать дела, поэтому я заезжаю в торговый центр недалеко от своего дома.

Выйдя из машины, я достаю телефон и звоню Виктору. После инцидента на кухне у нас вроде бы все в порядке. Я испытала облегчение, узнав, что Мэлис был прав, когда сказал, что я ничего не испортила. Ни Виктор, ни я не упоминаем о том, что произошло, но, по крайней мере, мы все еще разговариваем, и Вик не прячется от меня.

Он отвечает после трех гудков, как обычно.

– Уиллоу. Все в порядке?

– Да. – Я киваю, затем выдыхаю. – Просто меня тут кое-кто выбесил, и мне нужно было услышать дружеский голос.

– Что случилось? – спрашивает он. Я слышу тихое постукивание клавиш на заднем плане, и этот звук успокаивает, заставляя меня думать о тихом полумраке его комнаты.

– Короче, есть одна девчонка, она учится со мной. Эйприл. Мы никогда не ладили, она вечно вела себя так, словно она лучше меня. Но теперь, когда я оказалась давно потерянной внучкой Оливии Стэнтон, она вдруг начала меня замечать, типа пытаться дружить – по крайней мере, на людях.

– Да уж, – хмыкает Вик, – так всегда и бывает.

– Угу, похоже на то. Она стала болтать со мной все чаще и чаще, и не то чтобы я хотела быть ее другом или что-то в этом роде, но было приятно, что она перестала меня гнобить.

– Дай угадаю. Она передумала?

– Не то слово! – вырывается у меня. – Она подошла ко мне сегодня и сказала, что сожалеет о том, что случилось с моей мамой. Но потом, когда я выходила из кампуса, то услышала, как она и ее подпевалы говорили, что моя мама – отброс, наркоша и я закончу так же, как она. Господи, как же это тупо! Да я же вообще не нуждалась в ее сочувствии. Она могла бы просто промолчать. Но, наверное, из-за того, кто такая моя бабушка, она думает, будто притворяясь милой со мной, сможет каким-то образом заполучить одобрение Оливии, свести ее со своей семейкой или типа того. Ох, черт ее знает.

Вик на секунду замолкает, но я слышу его дыхание на другом конце провода.

– Такие люди не достойны твоего времени, – говорит он наконец. – Ты стоишь сотни таких, как она, и стоила бы, даже если бы у тебя не было ни гроша за душой. Я надеюсь, ты это знаешь.

– Спасибо, – бормочу я, и напряжение в груди немного спадает. – Ты всегда знаешь, что сказать.

– Не всегда. – Виктор замолкает, и по ноткам в его голосе я понимаю, что он думает о том, что произошло между нами на кухне. – Но я рад, что это помогает, – добавляет он.

– Помогает. И очень сильно.

– Ты все еще в кампусе?

– Нет, мне нужно платье для похорон Мисти, так что я отправилась по магазинам. Подумала, может, в «Нордстроме» найдется что-нибудь подходящее – не то чтобы я раньше бывала на похоронах. Есть какие-нибудь советы, что мне надеть?

Впереди я вижу универмаг и толпу покупателей, направляющихся к нему. Я скорчиваю гримасу, поскольку мне очень не хочется пробираться сквозь море людей, чтобы добраться туда, куда хочу, поэтому я срезаю путь по небольшому переулку между магазинами, пытаясь обойти его с другой стороны.

– Тебе подойдет обычный черный, – уверяет меня Вик. – Ты хочешь…

Какими бы ни были его следующие слова, я их не слышу.

Кто-то хватает меня сзади, выбивая телефон из рук. В груди взрывается страх, внезапный и острый, и я открываю рот, чтобы закричать, но, прежде чем успеваю это сделать, мне на голову надевают тяжелый матерчатый мешок. Все погружается в темноту, мешок заглушает звуки, дезориентирует меня. Я набрасываюсь на нападающего, пытаясь ударить крупное мускулистое тело позади меня локтем, ногой, чем угодно. Но ни один из моих ударов не попадает достаточно точно. Мощная рука обхватывает мое горло, не давая закричать, и меня отрывают от земли.

Вспоминаю, как меня похитил Илья, и внутри все холодеет. Мои запястья кто-то связывает, затем меня толкают в маленькое, тесное пространство. Раздается тяжелый хлопок, и когда я слышу рокот автомобильного двигателя, понимаю, что они запихнули меня в багажник.

– Нет! Помогите!

Я кричу, но звук заглушается ревом двигателя, и машина выезжает на дорогу.

42. Рэнсом

Из-под шлифовальной машинки, которой я пользуюсь, вылетают искры. Я режу по краю дверцы машины, покачивая головой в такт музыке, играющей в гараже.

Приятно вернуться к работе. Хотя Итан из кожи вон лез, чтобы испортить наш бизнес, он не разрушил его полностью. Все еще есть люди, желающие работать с нами. Мы сможем восстановить то, что потеряли.

Я в ударе, наслаждаюсь ощущением инструментов в руках. Но в перерыве между песнями вдруг слышу крик сверху. Хмурюсь, выключаю музыку и мгновенно прихожу в боевую готовность. За криком больше ничего не следует, и я бросаю инструменты, направляясь на второй этаж. Мэлис уже наверху лестницы. Я кидаю на него взгляд, мы идем рядом.

– Ты это слышал? – спрашиваю.

Он кивает, и мы проталкиваемся в комнату Вика, а затем видим, как он лихорадочно печатает на клавиатуре.

– Что, черт возьми, происходит? – требует ответа Мэлис, складывая руки на груди.

– Я не знаю. – Голос Вика напряжен, он не отводит взгляда от экрана, его пальцы молниеносно порхают по клавиатуре.

– Слушай, нам понадобится чуть больше, чем это. – Я подхожу ближе к его компьютерам, пытаясь заставить его что-то объяснить. – Почему ты кричал?

– Я разговаривал по телефону с Уиллоу, – выпаливает он. – А потом связь внезапно оборвалась.

У меня скручивает живот.

– Что за хрень?

– Возможно, у нее села батарейка. Или, может, она уронила телефон и разбила его или типа того, – продолжает Вик. – Но, клянусь, я слышал звуки борьбы перед тем, как звонок оборвался.

– Черт, – бормочу я себе под нос.

Вик бросает на меня взгляд, и я вижу то же глубокое беспокойство в его глазах.

– Где она была, когда звонок прервался? – голос Мэлис напряжен.

– Твою мать, – ругается Вик. – Я не уверен. Она сказала, что едет в «Нордстром», но в этом районе их по меньшей мере три. Я просматриваю каждый.

Мэлис и я ничего не можем поделать, кроме как стоять, словно часовые, и смотреть, как Вик просматривает записи возле каждого магазина, в который могла зайти Уиллоу. Меня дико бесит, что мы не знаем, какой из них она могла выбрать. Один находится ближе к ее кампусу, другой – ближе к ее квартире, а третий – немного дальше, но ближе к тому месту, где живет ее бабушка.

Вик двигается так быстро, как только может, но ему нужно быть точным, чтобы ничего не упустить. Это мучительно – наблюдать, как он просматривает отснятый материал и не видит ничего полезного.

Все, о чем я могу думать, это как Илья забрал Уиллоу. Мы не успели вовремя, и если бы не пожар, в результате которого погиб Илья, он мог бы тогда пытать и убить Уиллоу.

И мы ничего не смогли бы сделать.

На этот раз мы не можем допустить, чтобы все зашло так далеко. Мы должны, черт подери, добраться до нее прежде, чем кто-то сможет причинить ей вред, но для этого нам для начала надо ее отыскать.

Сердце бьется где-то в горле. Мэлис выглядит таким же взволнованным. Его руки скрещены на груди, а пальцы постоянно сжимаются и разжимаются. Каждая секунда, которую Вик тратит на просмотр камер, кажется вечностью, и узел у меня внутри сжимается все сильнее и сильнее, когда он просматривает территорию рядом с универмагом неподалеку от дома ее бабушки, а затем рядом с ее кампусом.

– Я думал, она пошла туда, – бормочет Вик, сердито стуча по клавишам. – Она как раз выходила из кампуса, когда позвонила.

– Может, она хотела сделать покупки поближе к дому, – предполагаю я, прекрасно понимая, что если мы не застанем ее там, нам не за что будет зацепиться.

Мне даже мысль об этом невыносима.

Вик показывает запись с камеры, расположенной ближе к ее квартире, и в течение нескольких мучительных минут мы ничего не видим. Затем он резко выдыхает и указывает на экран.

– Вот. Это она.

И в этом нет никаких сомнений. Это Уиллоу, она выходит из своей машины на парковке универмага, прижимая телефон к уху. Изображение немного облегчает чувство страха, ползущего по моей спине, но его недостаточно.

Вик увеличивает картинку, следуя за Уиллоу, переходящей улицу. В какой-то момент она сворачивает в переулок, выглядя так, будто хочет срезать путь к магазину.

– Дерьмо, – шипит Вик.

Он печатает еще что-то, а затем вытаскивает съемку из переулка. Кадры здесь темные и зернистые, но можно разглядеть фигуру высокого мужика в маске, который хватает Уиллоу и тащит ее к машине.

– Кто-то схватил ее, – злобно рычит Мэл. – Кто-то, твою мать, забрал ее. Куда, черт возьми, они делись?

– Дай мне секунду. – Пальцы Вика порхают по клавиатуре, он использует записи с камер наблюдения по периметру, а также с дорожных, чтобы отследить машину и выяснить, куда похититель Уиллоу ее увез.

Мы с Мэлисом наклоняемся ближе и обмениваемся взглядами, высматривая машину, в которую ее затолкали. Время летит. Каждая просранная секунда отдаляет нас от того, чтобы кинуться спасать Уиллоу, и я просто ненавижу это дерьмо.

– Кто забрал ее?!

В голосе Мэла звучит неподдельная ярость, и я понимаю, что он чувствует.

Мы, по крайней мере, знали, чего хотел Илья. Мы ему насолили, и он планировал использовать Уиллоу, чтобы добраться до нас. Но это? Черт его знает, кто это. Мы думали, что она будет в безопасности после смерти Ильи, иначе мы бы ни за что не выпустили ее из виду.

Мэлис сжимает спинку стула Виктора так сильно, что кожа на спинке начинает протестующе скрипеть. Его челюсть сжата, а взгляд напряженно устремлен в экран.

– Мы не должны были позволять ей уезжать отсюда, – бормочет он. – Мы должны были оставить ее жить с нами. Внимательно наблюдать за ней. Не спускать с нее глаз.

Он говорит так, будто вот-вот окончательно сойдет с ума, и я знаю, что они с Виком думают о том же, о чем и я.

Мы не можем потерять нашу девочку.

43. Уиллоу

Багажник маленький и тесный, и как бы я ни пыталась извиваться, не могу сильно пошевелиться. Из-за мешка на голове мне не хватает воздуха, и каждый вдох получается поверхностным и наполненным паникой. Сердце колотится так сильно, что, клянусь, я слышу его сквозь гул автомобильного двигателя. Я понятия не имею, куда меня везет мой похититель и чего он хочет, но мои мысли возвращаются к разговору Рэнсома об Иксе. И о том, как братья сказали, что им нужно приглядывать за мной на случай, если тот решит добраться до них, причинив боль мне.

Так в этом дело?

Способа узнать наверняка нет, и от этого все становится еще хуже.

Я роюсь в багажнике, насколько это возможно со связанными за спиной руками, пытаясь найти что-нибудь, хоть что-нибудь, за что можно было бы ухватиться и использовать как оружие. Может, когда похититель выпустит меня, я смогу как-нибудь напасть на него и сбежать.

Я пытаюсь подсчитать, как долго мы едем, далеко ли он меня увозит, но в багажнике сложно ориентироваться. Это будто бы искажает мое восприятие времени.

Машина наконец останавливается, и может прошло десять минут, а может и весь час.

Я слышу, как открывается дверца машины, как кто-то выходит. Слышу звук приближающихся шагов, и в животе, вызывая тошноту, бурлит адреналин. Когда он откроет багажник, у меня будет совсем немного времени, чтобы попытаться сбежать.

Как только багажник открывается, я вскакиваю и бросаюсь вперед. Из-за того, что я ничего не вижу, все становится намного сложнее, и я спотыкаюсь, выбираясь из багажника. Сильно ударяюсь о землю и пытаюсь отползти, но кто-то хватает меня прежде, чем я успеваю отползти хоть немного.

Меня дергают назад, сильная хватка стискивает мою руку и выворачивает плечо. Я сопротивляюсь, пытаясь найти хоть какую-то слабину в путах, но затем ощущаю холодное прикосновение чего-то твердого и металлического к своей спине.

Пистолет.

Я мгновенно замираю, страх подступает к горлу, как желчь.

Багажник захлопывается, и пистолет сильнее вжимается в мое тело.

– Иди, – говорит низкий мужской голос, который я не узнаю.

У меня нет другого выбора, кроме как послушаться, поэтому я делаю шаг, затем другой, позволяя ему вести меня куда-то вслепую. Наши шаги отдаются эхом, кажется, пространство большое и открытое.

Может, гараж? Или что-то в этом роде.

Он ведет меня за собой несколько минут, затем ворчит:

– Стоп.

Я подчиняюсь, и он протягивает руку, чтобы открыть дверь. Когда мы проходим, поверхность под моими ногами меняется, переходя с гулкого бетона на что-то похожее на линолеум.

Думаю, мы находимся в каком-то здании.

Секунду я раздумываю, не позвать ли на помощь, но потом отбрасываю эту идею. Оно того не стоит. И, к тому же, этот парень вряд ли повел бы меня под дулом пистолета с мешком на башке, если бы вокруг были люди. Он подталкивает меня вверх по трем лестничным пролетам, а затем ведет вниз по коридору.

Мы проходим через еще одну дверь, затем я чувствую, как мужчина хватает меня за плечо. После толкает меня вниз, и на секунду я паникую. Мое тело напрягается в ожидании удара об пол. Но вместо этого задница приземляется на сиденье стула, и похититель привязывает меня к нему, после чего срывает мешок с моей головы.

Свет заливает мне глаза, ослепляет. Я быстро моргаю, пытаясь приспособиться к внезапному потоку яркости, после того как столько времени провела в темноте. Когда зрение начинает понемногу привыкать, я понимаю, что на меня направлен большой луч света с небольшого расстояния. Это единственный источник света в помещении, и из-за него остальная часть комнаты кажется темной и расплывчатой.

Я вижу, как темный силуэт моего похитителя перемещается по комнате, но не могу разглядеть его лица в темноте. Слышу, как он что-то бормочет себе под нос, а затем раздается щелчок. Через несколько секунд до меня доходит, что это щелчок фотоаппарата.

Он что, фотографирует меня?

У меня мурашки бегут по коже, и я лихорадочно оглядываю полутемную комнату, пытаясь найти какой-нибудь выход из положения. Я почти ничего не вижу, а веревки завязаны слишком туго, чтобы можно было освободиться.

Нет. Только не это. Пожалуйста, только не снова.

Я едва унесла ноги от Ильи. На самом деле, мне просто повезло, что начался пожар, в результате которого он оказался под балкой, когда здание начало полыхать. Только так я смогла сбежать и остаться невредимой. Во второй раз мне так не повезет.

Ужас растет, оставляя кислый привкус во рту и заставляя мой желудок скручиваться. Когда меня похитили в тот раз, это уже было достаточно плохо, и после первого раза справиться со вторым ничуть не легче. Если уж на то пошло, этот раз еще хуже, поскольку я знаю, насколько малы мои шансы.

На этот раз стул, на котором я сижу, не деревянный, а металлический. Так что у меня нет шансов сломать его и сбежать, как я сделала тогда. Я понятия не имею, как освободиться.

У меня пересохло в горле, и чтобы заговорить, мне приходится отлеплять язык от неба. Я смотрю на свет, щурясь и пытаясь получше разглядеть мужчину в темноте.

– Что вам от меня нужно? – требуя я ответа, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от страха.

– Я думал, это очевидно, – говорит мужчина, фыркнув. – Шантаж.

С этими словами он делает несколько шагов вперед, и, хотя его лицо частично скрыто в тени из-за света, который так ярко льется мне прямо в глаза, я наконец-то могу разглядеть его черты.

Насколько я могу судить, в нем нет ничего особенного. Он выглядит как обычный парень с улицы, темноволосый и темноглазый. Нос будто пару раз ломали, но в нем нет ничего такого, что выделяло бы его из толпы.

На какой-то безумный миг у меня возникает странное чувство дежавю. В мужчине нет ничего примечательного, но я чувствую, будто знаю его, хотя и не знаю, почему и откуда. Я смотрю на него несколько долгих секунд, а потом меня внезапно осеняет, и у меня внутри все переворачивается.

Он… мужчина из моего сна.

Он был там, в том кошмаре, где меня похищал Илья. В большинстве своих ночных кошмаров я видела лишь неясную тень в пламени, и бывали моменты, когда мне казалось, будто в тени прячется чудовище. И в одной из версий кошмара я помню, что видела лицо другого человека, кого-то, кроме Ильи, но не могла вспомнить, кто это был. Я не могла выделить его из длинного списка ужасных людей из моей жизни.

Но я видела его лицо. Лицо этого человека.

Я ни за что не смогла бы вообразить его до того, как увидела. А это значит, что он был там в ту ночь. Наверняка.

Вероятно, я все еще была не в себе из-за наркотиков и слишком погружена в свою паническую атаку, чтобы по-настоящему осознать это. Но подсознательно я, очевидно, все поняла. Он был в том старом здании, прятался где-то в тени.

– Ты, – шепчу я, и слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. – Ты был там той ночью. Я помню тебя.

Лицо мужчины застывает, и он пристально смотрит на меня.

– А я все гадал, видела ли ты меня. Не то чтобы это имело значение. Я не совершу ошибок того русского. Я собираюсь использовать тебя как рычаг давления и не позволю тебе сбежать, как в ту ночь.

Подтверждение моей правоты заставляет меня пошатнуться. По коже бегут мурашки, и я качаю головой.

– Нет. Ты не можешь…

Он подходит ближе и наотмашь бьет меня по лицу, прерывая мою речь. Боль пронзает щеку, и я задыхаюсь, перед глазами пляшут пятна.

– Заткнись на хрен, – рычит он. – Дело не в тебе, и никакие мольбы не помогут.

– Я не умоляю, – выдавливаю я, а челюсть болит от его пощечины. – Я просто…

Он снова бьет меня тыльной стороной ладони по той же щеке. Моя голова мотается из стороны в сторону, с губ срывается крик боли.

– Я знаю, что ты делаешь. Пытаешься меня отвлечь. Как отвлекла русского, искушая его до тех пор, пока он не потерял бдительность. – Лицо мужчины расплывается в улыбке, дикой и угрожающей. – Что ж, к счастью, меня не так-то легко будет сбить с толку. И пусть я уверен, что такая шлюха, как ты, которая любит трахать трех мужиков одновременно, знает в этом толк, у меня на тебя другие планы.

Мои глаза расширяются, дыхание застревает в горле от его замечания о трех мужчинах. Вообще-то я не трахалась с тремя одновременно, но это значит, что он знает обо мне и братьях Ворониных.

– Что ты собираешься со мной сделать? – хрипло спрашиваю я.

Я знаю, что рискованно продолжать давить на него, задавая вопросы. Не уверена, сколько еще ударов смогу выдержать, прежде чем потеряю сознание, но мне нужно, чтобы он продолжал говорить. Мне нужно знать, что он планирует.

Мужчина снова поднимает руку, но на этот раз вместо того, чтобы ударить меня, он крепко сжимает мой подбородок, заставляя меня посмотреть на него, когда он немного опускает голову.

– Тот русский хотел отомстить, и я тоже. К несчастью для него, я не мог позволить ему убить тебя той ночью. Я должен был остановить его, поскольку ты была нужна для другой цели, а эти чертовы братья все отказывались тебя отпускать.

Я кое-как пытаюсь осмыслить все, что он говорит, и едва слышно шепчу:

– Ты остановил Илью?

– Конечно. – Мужчина фыркает. – Тебе никогда не казалось странным, что тебе, такому хлипкому ничтожеству, удалось сбежать, в то время как тот парень, Илья, погиб в огне? Я вырубил его, а потом позволил пламени завершить начатое.

Меня как будто вертят на стуле с колесиками, а может, это сама комната вращается. Все мои знания о той ночи рушатся, в памяти проносятся разрозненные образы и воспоминания.

– Тогда почему ты спас меня? – Я вздыхаю. – Зачем спасать меня только для того, чтобы похитить сейчас?

Он сжимает мою руку еще крепче, его пальцы больно впиваются в кожу.

– Вот тебе небольшой урок о том, как устроен мир, девочка. Лучший способ получить от кого-то то, что ты хочешь, – это пригрозить человеку, который им небезразличен. И это именно то, что я собираюсь сделать. – Он усмехается, и в его голосе слышится порочная жестокость. – И как только я получу то, что хочу… Что ж, думаю, я все равно тебя убью.

В желудке скручивается узел, и я извиваюсь в его хватке, пытаясь высвободить подбородок. Он по-прежнему смотрит на меня, его лицо всего в футе от моего, и когда я поднимаю взгляд на его странно знакомые черты, меня внезапно охватывает ужасающая уверенность.

Этот человек – Икс. Наверняка.

Он знает, что братья Воронины привязаны ко мне. Скорее всего, он знал это с тех пор, как они отказались выдать ему меня после приказа.

Должно быть, он понял, что они планируют его обдурить. Может, тот, кого он послал забрать пакет, заметил скрытую камеру, установленную Мэлисом на месте сдачи, и тогда Икс понял, что они пытаются выяснить, кто он такой, и убрать его.

И теперь он собирается использовать меня, чтобы остановить их.

44. Мэлис

Я гоню на бешеной скорости, шины протестующе визжат, когда машина с визгом заворачивает за угол. Вик даже ничего не говорит, просто держится за ручку у окна и смотрит прямо перед собой.

Это явный знак того, что мой близнец настроен найти Уиллоу так же серьезно, как и все мы. Обычно он бы отчитал меня за неаккуратное вождение, но сейчас никого из нас это не волнует. У нас на уме только одно. Одна мысль настойчиво пульсирует в машине, как будто у нас троих один мозг.

Найти Уиллоу.

Найти Уиллоу.

Найти Уиллоу.

Слава яйцам, мы смогли отследить машину, которая ее увезла. Это было охренеть как сложно, и только благодаря исключительным навыкам Вика в хакерстве и отслеживании всего этого дерьма мы вообще смогли напасть на след.

Используя видеозапись, которую заполучил Вик, мы выяснили, что, кем бы ни был этот ублюдок, он отвез ее в здание на окраине Детройта. Конечно, этого мало, но у нас не было времени на дальнейшую разведку или разработку стратегии. Так что, как только появилась эта информация, мы сели в машину и помчались.

Теперь уже осталось недолго, и по мере того, как мы приближаемся к зданию, где ее держат, Рэнсом и Вик начинают готовиться, на лицах у обоих мрачные выражения.

Они оба вооружены, проверяют пушки и осматривают снаряжение. Нам неизвестно, что нас ожидает, поэтому, прежде чем покинуть склад, мы поспешно загрузили в машину все, что, по нашему мнению, могло понадобиться. На всех видеозаписях, которые удалось просмотреть, было похоже, что за поимку Уиллоу отвечал только один парень, но, возможно, у него есть друзья или сообщники, ожидавшие в том месте, куда он ее привез.

Мы должны быть готовы ко всему.

Один человек. Десять. Это, на хрен, не имеет значения. Я их всех замочу, если понадобится, лишь бы вернуть ее.

Останавливаю машину в квартале от здания, хватаю свой пистолет и засовываю его за пояс брюк, встречаясь взглядом с Виком и Рэнсомом.

– Готовы?

– Да. – Голос Рэнсома тверд. – Давайте сделаем это.

– Если он уже обидел Уиллоу…

Вик замолкает, стиснув зубы. Большую часть пути сюда он постукивал пальцами по бедру, и я могу сказать, что он взволнован больше, чем обычно позволяет себе. Его эмоции бурлят где-то под самой поверхностью. И ему не нужно заканчивать это предложение. Мы все знаем, о чем он думает. Если человек, похитивший Уиллоу, пытал ее или причинил ей какую-либо боль, мы не просто убьем его. Мы покончим с ним медленно и чертовски мучительно.

– Да, – киваю я, протягивая руку и сжимая плечо Вика в знак поддержки. – Мы знаем. Мы не позволим этому случиться.

Он делает глубокий вдох и выдыхает, резко кивая мне, давая понять, что готов идти. Я распахиваю дверцу машины, и мы все выходим, осматривая окрестности с привычной тщательностью. Все трое на взводе, настороже. Затея чертовски опасная, но сомнений у нас не было.

Однажды мы подвели Уиллоу, подвергнув ее опасности, хотя и пытались защитить. Мы не допустим, чтобы это повторилось.

Вик мотает подбородком влево, и мы направляемся в указанном им направлении, подходя к зданию сбоку. Место больше похоже на офисное здание, чем на склад или что-то в этом роде, но оно явно пустое, заброшенное, как и многие строения на окраинах Детройта.

Здесь есть несколько нычек, где можно укрыться, – мусорные контейнеры и небольшие деревья, – и мы используем их, чтобы оставаться незамеченными, приближаясь к зданию с оружием наготове.

Мы трое хорошо владеем языком сигналов, что полезно для подобных вылазок. Мы с братьями так давно работаем вместе, что нам даже не нужно разговаривать, пока мы продвигаемся вперед. Когда Вик командует остановиться, мы замираем и ждем, а он оглядывается по сторонам, смотрит вперед. Снова отмашка – все чисто, и мы продолжаем движение.

Когда мы подходим к входной двери, она оказывается запертой, и Вик молча собирается открыть ее. Он лучший в таких делах, его руки тверды и уверенны, несмотря на напряжение во всем теле. Мы с Рэнсомом занимаем места по обе стороны от него, подняв пистолеты и проверяя, нет ли угрозы.

Менее чем через две минуты замок щелкает, и Вик открывает дверь, впуская нас внутрь. Рэнсом прикрывает Вика, закрывая дверь, а я быстро осматриваю холл, проверяя, нет ли угроз и какого-нибудь оборудования для наблюдения. Ничего.

– Ты видишь какие-нибудь признаки камер? – спрашиваю я Вика, зная, что он лучше меня распознает такие вещи.

Он оглядывается по сторонам, затем качает головой.

– Нет.

– Тогда пошли.

Как и снаружи, внутри здания ясно видно, что оно заброшено. Мы проходим через несколько пустых комнат, проверяя каждую на предмет Уиллоу или кого-нибудь, кто пытается замедлить наше приближение.

– Здесь чисто, – шепчет Рэнсом, и мы, как единое целое, поднимаемся по лестнице.

Второй этаж ничем не отличается от первого. Никаких признаков жизни. Никаких вооруженных людей, поджидающих в тени, чтобы расправиться с нами. Но от этого мне не становится легче. Когда мы поднимаемся на третий этаж, там Уиллоу тоже не оказывается.

Но она здесь. Должна быть. Вик не ошибся.

Мы тихо идем по коридору и уже проходим половину, как вдруг какой-то звук впереди заставляет меня замереть на месте. Братья тоже останавливаются. Внимательно прислушиваемся.

Сердце колотится, как барабан, сильно и быстро.

Это она?

Мы переглядываемся, поправляя рукоятки оружия. Вик подает знак рукой, и мы в унисон двигаемся на звук. Стараемся ступать легко и осторожно, но при этом двигаемся так быстро, как только можем.

Если это она, нам нужно добраться туда. Сейчас же.

В конце коридора есть закрытая дверь, и когда мы приближаемся к ней, я слышу другой звук. Мужской голос, приглушенный, но отчетливо слышимый.

Я поднимаю руку, привлекая внимание братьев. Используя жесты и сигналы, мы молча координируем нашу атаку. Нужно действовать быстро и нанести сильный удар, убрав всех, кто там находится, прежде чем они успеют навредить Уиллоу. Это рискованно, но у нас нет другого выбора.

На пистолете Вика глушитель, и я киваю ему, отходя в сторону вместе с Рэнсомом, чтобы он мог прострелить дверной замок. Вик делает шаг вперед, прицеливаясь, пока мы с Рэном прижимаемся спинами к стене с обоих сторон от двери.

Я ловлю взгляд Вика, и мы молча начинаем обратный отсчет, как делали десятки раз до этого.

Три…

Два…

Один.

Вик нажимает на спусковой крючок, вышибая замок, и когда куски гипсокартона и дерева разлетаются во все стороны, я поворачиваюсь к двери и выбиваю ее, вкладывая в удар всю свою силу. Она поддается, распахиваясь внутрь, и мы движемся строем, врываясь в открывшийся дверной проем.

В комнате темно, и, прежде чем я успеваю сориентироваться, на нас падает яркий свет.

– Срань! – ругается Рэнсом, и мы разделяемся, чтобы быстрее заметить врага, а ему было сложнее поймать нас.

– Мэлис, берегись!

Уиллоу. Я поднимаю взгляд и замечаю тень, несущуюся на меня. Поворачиваюсь, но недостаточно быстро – темная фигура врезается в меня, сильно ударяя в бок.

Основная тяжесть удара приходится на ту сторону, где заживает рана, но хорошо, что она уже почти затянулась. Однако у меня все равно перехватывает дыхание, удар выбивает дух сильнее, чем если бы этот козлина врезался в другой бок.

Я хриплю и, шатаясь, пытаюсь удержаться на ногах, пока нападающий старается сбить меня с ног.

Прежде чем этот ублюдок успевает нанести мне еще один удар, я набрасываюсь на него, целясь пистолетом в висок, а затем пытаюсь выстрелить, но он хватает ствол. Наверное, понял, что своим первым приемом задел слабое место, поэтому бьет снова – левым хуком, что приходится прямо по ране.

Меня тошнит, и эта сволочь пользуется моментом, вырывая пистолет из моей руки, и тот с грохотом падает на пол. Мужик с силой прижимает меня к стене и достает из-за пояса брюк свой пистолет, но, прежде чем он успевает воспользоваться своим преимуществом, на него бросается Рэнсом.

– Прижми его! – рычу я Рэнсому, пока они борются в тусклом свете. – У него пушка!

Похититель Уиллоу бьет Рэнсома локтем в горло, и, когда мой брат начинает отплевываться и кашлять, козлина вырывается из его хватки. Он быстро отступает, освобождая пространство между ними, и поднимает оружие, целясь прямо в Рэнсома. Но до того, как успевает нажать на спусковой крючок, воздух прорезает тихий звук – выстрел из глушака.

Пуля из пистолета Вика с глухим стуком попадает в грудь похитителя, и тот отшатывается назад. Он издает гортанный звук, покачиваясь на ногах… а затем падает ничком на пол. В комнате воцаряется тишина, кажущаяся почти оглушительной после криков и звуков борьбы, которые наполняли ее минуту назад.

– Проверь, как там Уиллоу, – говорю я Рэнсому, тяжело дыша и не отрывая взгляда от распростертого на полу тела. – Убедись, что с ней все в порядке.

Братишка быстро направляется к тому месту, где она привязана к стулу, и я смутно осознаю, что Вик следует за ним. Я тоже хочу пойти, хочу прижать Уиллоу к себе, пока не почувствую, как бьется ее сердце рядом с моим, – просто чтобы доказать себе, что она и правда по-прежнему жива, что цела и невредима. Ну, по крайней мере, она была в сознании, когда окликнула меня. И я цепляюсь за эту крохотную уверенность, подходя к телу, лежащему на полу.

Кто-то должен убедиться, что этот ублюдок мертв. Убедиться, что он испустил свой последний гребаный вздох и больше никогда не сможет поднять руку на Уиллоу.

Наклонившись, я выхватываю пистолет из вялых, безжизненных пальцев мужчины и направляю на него, одновременно подталкивая его ногой. Из другого конца комнаты доносится разговор моих братьев с Уиллоу – ее мягкий, дрожащий голос звучит контрапунктом к их глубоким баритонам.

Я сильнее толкаю крупное тело мужчины, переворачивая его на спину, чтобы увидеть его лицо.

В комнате по-прежнему темно, единственная яркая лампочка теперь направлена на стену, но освещения достаточно, чтобы я мог разглядеть его черты. И как только я это делаю, меня охватывает шок, вытесняя адреналин и гнев, которые бушевали во мне с тех пор, как мы ворвались сюда.

Похититель Уиллоу – не просто какой-то случайный ублюдок. Я знаю этого парня.

Это, вашу мать, Дариус Леджер, и он мертв.

– Что за хрень? – бормочу я себе под нос, нахмурив брови.

Так вот кто похитил Уиллоу? Но зачем?

– Эй, – окликаю я остальных. – Идите сюда.

Они направляются ко мне. Рэнсом поддерживает Уиллоу за талию, Вик по другую сторону от нее. Его руки лежат на ней не так, как руки Рэнсома, но он достаточно близко, чтобы почти касаться ее.

Как только они останавливаются рядом со мной, я протягиваю руку, заключаю Уиллоу в объятия и прижимаю ее к себе. Нам предстоит выяснить, какое отношение ко всему этому имеет гребаный Дариус, но прямо сейчас мне просто нужно обнять мое солнышко.

Мою девочку.

Уиллоу вскрикивает от удивления из-за резкости моего движения, но не сопротивляется, растворяясь в моих объятиях, и обнимает меня в ответ. Я чувствую, как она трясется, как по ее телу пробегает дрожь страха, хотя сейчас она в безопасности, и это заставляет меня еще сильнее прижимать ее к себе, крепко стиснув челюсти.

Мы подоспели вовремя.

Нам удалось спасти ее.

Слава всем, мать вашу, богам.

– Я думала… – Ее слова переходят в судорожный всхлип, и она качает головой, пряча лицо у меня на груди.

– Ты в безопасности, – говорю я ей напряженным голосом. – Ты с нами.

Она кивает, но не отстраняется, и я вдыхаю ее запах, мечтая вечно держать ее в своих руках.

Наконец, мы размыкаем объятия. Я провожу по ней руками, проверяя, нет ли повреждений, хотя уверен, что и Рэнсом, и Виктор уже сделали это. На ее щеке красуется синяк, и это заставляет меня захотеть вернуть Дариуса к жизни, просто чтобы мы могли убить эту тварь медленнее и в разы болезненнее.

– Я в порядке, – шепчет Уиллоу, когда кончики моих пальцев скользят по отметине на ее лице. – Правда. Все хорошо. Все могло быть намного хуже.

– Он заслужил умереть в муках, – говорю я ей, даже не заботясь о том, что это звучит как заявление жестокого психопата. Уиллоу уже знает, кто я такой и на что способен, так что тот факт, что я готов убивать ради нее, пытать и калечить, не должен вызывать удивления.

Она прерывисто вздыхает, протягивает руку и проводит пальцами по моей щеке, отражая мои прикосновения. Ее большие карие глаза поблескивают в тусклом свете, когда она на мгновение задерживает на мне взгляд, а затем наконец поворачивается, чтобы посмотреть на своего похитителя, распростертого на земле.

– Так он правда мертв?

– Да, – подтверждаю я. – Вик попал точно в цель. Пуля, скорее всего, остановила его сердце. Он мертв.

– Погодите, – медленно тянет Рэнсом и хмурится, пока мы все смотрим на тело. – Это что…

– Ага. Дариус Леджер.

Уиллоу моргает, переводя взгляд между нами.

– Вы его знаете?

Я киваю.

– Да, когда-то он дружил с нашим отцом. У нас с ним было несколько стычек.

Ее глаза расширяются, брови сходятся на переносице, будто она что-то обдумывает.

– Он сказал, что планировал использовать меня против вас, ребят. Потому что я вам небезразлична. Он собирался использовать меня, чтобы отомстить.

– Отомстить за что? – непонимающе бормочет Рэнсом, качая головой.

– Я думаю… это Икс, – шепчет она.

Рэнсом вскидывает голову, а Вик застывает, глядя на Уиллоу. Я тоже напрягаюсь, настороженный и сбитый с толку.

– Ты о чем, солнышко?

– Он был там в ту ночь, когда Илья похитил меня. Он вроде как помог мне сбежать. Спас меня, потому что я была нужна ему для чего-то другого. И он упомянул вас, когда разговаривал со мной. Он знал, что мы… вместе.

Уиллоу наклоняется ближе ко мне, словно ей нужно тепло и уют моего тела. Я крепко обнимаю ее, внимательно вслушиваясь в каждое ее слово, в то время как Виктор постукивает пальцами по ноге.

– Я думаю, Дариус мог догадаться, что вы пытаетесь установить его личность, – продолжает Уиллоу. – Он сказал, что планировал использовать меня, чтобы получить то, что хотел, и что в конце концов он все равно бы меня убил. Так что, может, он хотел либо шантажом заставить вас выполнить задание, на котором вы точно погибните, либо держать меня в плену, пока вы не прекратите попытки выяснить, кто он такой.

– Мразь, – бормочет Рэнсом. – Какого хрена? Так это и есть Икс? Старый друг нашего папаши?

– В этом есть смысл, – медленно произношу я, пытаясь сложить всю картину воедино. – Когда я недавно столкнулся с Дариусом, он нес какую-то чушь о том, как наш отец тренировал нас, дал нам все эти навыки, а потом мы повернулись к нему спиной и использовали их против него, чтобы завалить. Он вроде как был впечатлен тем, что мы сделали. И он знал, что я сидел в тюрьме. И этот факт его типа чертовски забавлял.

– Ведь Уиллоу права, именно он дернул за ниточки, чтобы вытащить тебя, – добавляет Виктор, изучая тело на полу, будто каким-то образом пристальный взгляд мог оживить Дариуса и заставить его раскрыть все секреты.

Мы все надолго замолкаем, уставившись на залитое кровью тело. Затем Рэнсом наклоняется и плюет на труп.

– Думаю, тебе уже не надо просматривать никакие записи, чтобы отыскать Икса, Вик, – произносит он. – Похоже, мы его уже нашли.

45. Уиллоу

Он мертв.

Эта мысль проносится у меня в голове, когда Рэнсом откидывается назад, вытирая рот тыльной стороной ладони. Мой взгляд все еще прикован к большому телу, распростертому в странной, неудобной позе на полу, и я внезапно вспоминаю, как Рэнсом говорил мне, что чем больше ты сталкиваешься со смертью, тем легче к ней относишься. Трудно только в первый раз.

Мне неприятно думать о том, насколько это правдивые слова, но я не испытываю такого же тревожного потрясения или ужаса, какие испытала, когда увидела, как братья убили Николая, или когда Вик застрелил Карла в моей гостиной.

Когда я смотрю на кровь, пропитывающую рубашку Дариуса Леджера, все, что я чувствую, это… облегчение.

Дело сделано. Он сгинул.

И больше никогда не причинит вреда ни мне, ни братьям.

По телу пробегает нервная дрожь, и Мэлис крепче прижимает меня к себе. Мои конечности все еще немного трясутся, внутри бурлят остатки адреналина, и я почти не могу поверить, что по-прежнему стою на ногах.

Сегодня я чуть не умерла. Снова.

Этот человек – Икс – сказал, что убьет меня, как только получит от братьев то, что хотел, и я не сомневаюсь, что он выполнил бы свою угрозу.

Но на этот раз пришли мои парни. Они ворвались в дом и убили его, прежде чем он успел сделать что-то большее, чем поставить мне страшный синяк на щеке. Они спасли меня.

Я моргаю, когда до меня внезапно доходит, что я только что подумала о них как о «своих парнях».

Так вот кто они такие? Мои парни?

По правде говоря, я хочу, чтобы они таковыми были. Я перестала бояться братьев Ворониных и почувствовала такую неразрывную связь с каждым из них, что отныне не могу представить свою жизнь без них.

Мэлис все еще крепко держит меня, и я поворачиваюсь в его объятиях, чтобы снова посмотреть на него.

– Спасибо вам, – шепчу я. – За то, что пришли за мной.

– Мы всегда будем это делать.

Мое сердце откликается на его слова, и я наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Поцелуй теплый и чувственный. Мэлис обхватывает мое лицо одной из своих больших ладоней, его большой палец скользит по моему подбородку. Когда наши губы отрываются друг от друга, он прижимается своим лбом к моему, и мы стоим так пару секунд, вдыхая запах друг друга.

Мои ноги чуть более твердо стоят на земле, и я, наконец, высвобождаюсь из его объятий. Как только Мэлис отпускает меня, я оказываюсь в объятиях Рэнсома. Его сине-зеленые глаза блестят в тусклом свете, он смотрит на меня так, словно не хочет отпускать.

– Я охренеть как волновался за тебя, ангел, – бормочет он, качая головой. – Если ты раньше думала, что мы тебя преследуем, то теперь мы будем просто невыносимы.

Я тихо смеюсь, прижимаясь к нему.

– Почему-то я не удивлена.

– Больше не бойся, – говорит он. – Мы никогда не позволим, чтобы с тобой снова случилось что-то подобное. Никогда.

От убежденности и решимости в его голосе мне хочется плакать. Я крепко обнимаю его, прячу лицо у него на плече, затем наклоняюсь и тоже целую его. Поцелуй глубокий, словно Рэнсом все никак не может убедить себя, что со мной и правда все хорошо. Что я цела и стою рядом.

Когда он отпускает меня, Виктор делает шаг вперед и встает прямо передо мной.

На его лице напряженное выражение, смесь облегчения и смятения. Наши взгляды встречаются, и он прерывисто вздыхает. Затем вдруг протягивает руку и притягивает меня в свои объятия.

C моих губ срывается тихий вздох, шок пронзает меня насквозь.

Объятие жесткое и немного неловкое, как будто он не совсем понимает, как это делается, как будто ему все еще тяжело. Вик не притягивает меня так близко, как это делали Мэлис или Рэнсом, но его руки все же обвиваются вокруг меня, и я прижимаюсь щекой к его груди, обнимая его в ответ.

Я словно вернулась домой. Видеть их троих, чувствовать нашу связь, что течет между нами, будто вода. Страх и адреналин наконец начинают спадать. Тело и разум успокаиваются, принимая факт, что я теперь в безопасности.

Виктор удерживает меня на несколько мгновений дольше, чем его братья, будто одного касания было достаточно, чтобы больше никогда не отпускать меня. Но, наконец, он прочищает горло и отступает, выражение его лица немного меняется.

– Нам нужно выбираться отсюда, – говорит Рэнсом, привлекая мое внимание.

– Да, – кивает Мэлис, оглядывая комнату. – Сомневаюсь, что кто-то слышал шум и вызвал полицию, но все равно нужно валить. Вик, проверь тело.

Все трое с легкостью переключаются в рабочий режим. Я видела такое и раньше. Как когда они приходили разбираться с телом в моей старой квартире. Парни распределяют задачи, действуя быстро и эффективно.

Вик хлопает по карманам трупа, вытаскивает несколько вещей, а после кивает братьям. Затем Мэлис и Рэнсом принимаются заворачивать мертвого Дариуса в брезент, который нашли в углу.

Я содрогаюсь. Не хочу даже думать, для чего Дариус планировал его использовать.

– Как думаешь, Мэл? – спрашивает Рэнсом, поднимаясь и отряхивая руки. – Может, сожжем его тут?

Мэлис качает головой.

– Слишком близко к месту преступления. Лучше отвезти подальше и сбросить.

Вик достает из кармана телефон и несколько раз постукивает по экрану в поисках чего-то. Затем он удовлетворенно кивает.

– Недалеко отсюда есть место, вполне подходящее.

– Супер.

Мэлис хватает верхнюю часть тела, а Рэнсом поднимает завернутые в брезент ноги Дариуса. Я следую за ними, когда они выходят из комнаты и спускаются по лестнице.

Странно видеть место, где меня держали в заложниках, потому что, когда меня привезли, на голове был мешок. В этом старом, заброшенном офисном здании есть что-то жутковатое, но я рада, что покидаю его целой и невредимой.

Никаких обсуждений или запретов на мое присутствие, пока они будут разбираться с телом. Никаких предложений высадить меня где-нибудь в безопасном месте. И я очень рада, пусть это и странно. За последние несколько месяцев я видела больше смертей, чем когда-либо в жизни. Конечно, я не думаю, что смогу к такому привыкнуть хоть когда-то, пусть это уже и не так сильно меня шокирует.

Тем не менее ничто не смогло бы заставить меня захотеть расстаться с братьями Ворониными в этот момент. И они наверняка чувствуют то же самое.

Мы отъезжаем еще дальше от города, на пустынный участок земли, где, кажется, никого нет на многие мили вокруг. Свернув с главной дороги в лесистую местность, парни выгружают тело и роют яму, сбрасывая его туда, а затем поджигают.

Я отступаю назад, стараясь не смотреть слишком пристально на то, как тело начинает гореть. У меня внутри все переворачивается, когда в воздух поднимается дым. Рэнсом подходит и обнимает меня за плечи, отворачивая, чтобы я не видела. Он кладет подбородок мне на макушку, его рука гладит мою спину, и я чувствую, как вздымается его грудь. Он выдыхает.

– Дариус, мать его, Леджер, – бормочет он. – Черт. Из всех теорий, которые у меня когда-либо были насчет того, кем мог быть Икс, этот парень даже в список не попал. Я имею в виду… мы ведь все думали, что у Икса должны быть очень хорошие связи, верно? И офигеть сколько ресурсов, чтобы вытащить Мэлиса из тюрьмы, скрыть его личность и все такое.

– Да уж. – Мэлис прищуривается, глядя на яму с горящим телом. – Но, может, он хотел, чтобы все так думали. Он видел, какие ошибки совершил наш отец, пытаясь сделать себе имя в преступном мире Детройта. Папаша все никак заткнуться не мог, вечно болтал всякую чушь и вел себя как большая шишка, хотя таким не был. Так что, может, Дариус использовал противоположную тактику – сидел тихонько, не высовывался особо, чтобы люди стали его недооценивать.

– Неплохая стратегия, – бормочет Вик. – Как и сказал Рэнсом, Дариус даже в список подозреваемых не попал. Наверное, он следил за нами с тех пор, как Мэлиса арестовали за убийство отца. Вполне могу себе представить, как отец хвастался, насколько я хорош в технике, как он учил нас драться и как мы собирались помочь ему построить его империю.

Мэлис кивает.

– Да, так что Дариус знал, что мы справимся со всеми заданиями, которые он нам поручит.

– А потом, когда мы перестали играть в его гребаную игру, он взбесился. Наверное, искал способ вернуть контроль над ситуацией, убедиться, что не потерял рычаг давления на нас. – Рэнсом заправляет прядь моих волос за ухо, глядя на меня сверху вниз. – Уиллоу, ты сказала, что он хотел использовать тебя как рычаг давления, верно?

Я киваю.

– Да. Он сказал, что собирается использовать меня, чтобы получить от вас то, что ему нужно, потому что я вам небезразлична.

Вик постукивает пальцами по бедрам, поддерживая ровный ритм.

– Возможно, он думал, что, забрав Уиллоу, заставит нас снова играть по его правилам.

– Или это было наказание, – добавляет Мэлис. – Ведь он с самого начала хотел заполучить Уиллоу, а мы не смогли ее доставить. Очевидно, он все это время держал на нас зуб.

– Вы сказали… – мой голос срывается, я облизываю губы и пытаюсь снова заговорить: – Вы были уверены, что Икс хотел меня, потому что я была девственницей и он мог продать меня или что-то в этом роде, да?

Все трое с мрачным видом кивают.

– Но Дариус сказал, что в любом случае убьет меня, – возражаю я. – Даже если вы дадите ему то, что он хотел, он желал мне смерти. Он хотел, чтобы я страдала.

От одного этого слова кровь в жилах стынет, и я смотрю на тлеющие остатки костра в яме, которую ребята вырыли, и снова радуюсь, что этот человек мертв и не может причинить мне боль.

Братья выглядят злыми, как черти, когда снова слышали это.

– Кусок гребаного дерьма, – рычит Мэлис, сплевывает в яму, а затем начинает засыпать пепел землей.

С помощью какого-то катализатора тело сгорело быстро. Покончив с останками, мы возвращаемся в машину. Едем домой в тишине, и я облегченно вздыхаю, когда понимаю, что парни везут меня на свой склад.

Сейчас я хочу быть с ними. Пусть опасность и миновала, это единственное место, где я чувствую себя по-настоящему в безопасности.

– Мы заберем твою машину позже, – обещает Рэнсом.

Я моргаю, вспоминая, что она припаркована рядом с «Нордстромом».

– Все в порядке. Мне она сейчас не нужна.

Как только мы возвращаемся к ним, Вик сразу же направляется на кухню. Уже поздний час, и он начинает готовить ужин, с головой погружаясь в приготовление чего-то потрясающе пахнущего.

Рэнсом ведет меня наверх и говорит, что я могу принять душ, если захочу, и я благодарна ему за это. Хотя Дариус едва прикасался ко мне, я все еще чувствую его руки на своей коже и холодное дуло пистолета у своей спины.

К тому же приятно быть чистой и вдыхать ароматы гелей и мыла, которыми пользуются парни. Рэнсом оставляет для меня кое-что из своей одежды на тумбочке в ванной, и, как только я принимаю душ и вытираюсь, надеваю его футболку – она мне великовата, но такая удобная.

Когда я прихожу на кухню, еда уже готова, и мы все направляемся в гостиную, чтобы ее съесть.

Мэлис ставит фильм, какой-то типичный боевик, где остроумных ремарок больше, чем кровавых перестрелок, и мы все расслабляемся. Я устраиваюсь на диване между Мэлисом и Рэнсомом, а Вик сидит на полу передо мной, достаточно близко, чтобы я могла протянуть руку и дотронуться до него.

После того, как меня похитили и я опасалась за свою жизнь, этот приятный, мирный момент с братьями – лучшее, о чем я могла бы мечтать.

После еды и нескольких глотков виски мои напряженные мышцы, наконец, начинают расслабляться. Тепло парней начинает меня убаюкивать – вполне логично, что мое тело хочет отдохнуть после такого напряженного дня.

Я подавляю зевок, слегка опираясь на массивную фигуру Мэлиса. Он чуть сдвигается, поднимая одну руку, чтобы я могла прижаться к нему, а Рэнсом берет меня за лодыжки и перекладывает мои ноги к себе на колени.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорит он. – У тебя был тяжелый день.

– Угу, – бормочу я. – Я начинаю это чувствовать.

– Но останься здесь, – шепчет Мэлис. Он проводит пальцами по моим волосам, и я чуть не мурлычу от того, как это приятно. – Я пока не готов тебя отпустить, а кровать Рэнсома, чтоб ее, недостаточно большая для нас четверых.

Я смеюсь, а сердце одобрительно колотится от его слов.

– Хорошо, – шепчу я, снова зевая. – Я останусь здесь.

Заснуть между ними оказывается легче, чем я думала. Мэлис запускает пальцы в мои волосы, а Рэнсом кладет одну руку мне на лодыжку, и его большой палец медленно выводит круги по моей коже. Вик ко мне не прикасается, но я чувствую его присутствие так близко, что мне сразу становится теплее, будто я в каком-то защитном коконе.

Когда я начинаю засыпать, мои мысли возвращаются к предложению бабушки.

Оливия хочет, чтобы я бросила колледж и помогала управлять семейным поместьем. Чтобы я стала неотъемлемой частью ее жизни. Учитывая все обстоятельства, это невероятная возможность. Мне не пришлось бы беспокоиться о том, как закончить учебу, выбрать профессию или найти работу после колледжа. Для меня все выложили бы на блюдечке с голубой каемочкой – богатство и безопасность прямо под рукой.

Но за это наверняка придется заплатить. Она никогда прямо не говорила о цене за такую роскошь, но я знаю, что предложение Оливии, вероятно, повлечет за собой необходимость каким-то образом отказаться от моих связей с братьями Ворониными. То, как она подчеркнула, что хотела бы видеть меня с мужчиной, который был бы достоин меня, ясно дало мне это понять.

А я этого не хочу.

Я не хочу их отпускать.

Парни слишком важны для меня, и они снова и снова доказывают, что и я важна для них. Они заботятся обо мне и хотят, чтобы я была в их жизни, даже если это означает, что им придется сражаться за меня. Даже убивать ради меня.

Так что, каким бы заманчивым ни было предложение Оливии… Я не могу на него согласиться.

Я хочу построить свою собственную жизнь. Хочу создать что-то, что будет по-настоящему моим. И все больше и больше я чувствую, что могла бы создать нечто подобное с этими мужчинами. Они видели во мне все – тьму и свет, хорошее и плохое – и ничто из этого не заставило их отвернуться. Несмотря на то письмо Вика, адресованное Иксу, они не считают меня ничего не значащим мусором.

Они заставляют меня чувствовать себя… ценной.

Богатство и привилегии, которые предлагает Оливия, наверняка, были бы потрясающими, однако для меня это все равно что надеть пару туфель, которые мне малы. Я всегда чувствовала себя неуклюжей, чужой, не в своей тарелке, пытаясь не отставать и гадая, что же на самом деле думают обо мне эти люди из высшего общества.

Но там, с ними, мне не место.

Здесь.

Вот где мое место.

46. Уиллоу

В течение следующих нескольких дней ребята выполняют свое обещание присматривать за мной – постоянно. Они не преследуют меня так настойчиво, как после убийства Николая, но это в основном потому, что они вообще не пытаются это скрывать. А еще потому, что я едва ли считаю это преследованием, раз хочу, чтобы они были рядом.

– Нам уже не нужно быть такими уж осторожными, верно? – однажды спрашиваю я Рэнсома. – Я имею в виду, Икс ведь мертв.

Рэнсом только пожимает плечами.

– Ну да, но нам несложно присматривать за тобой. Мы все равно хотим быть рядом. Все время. Так что никаких сложностей.

Я улыбаюсь на это и тянусь, чтобы поцеловать его.

Поскольку парни даже не пытаются прятаться, я уверена, что люди в кампусе видели меня с ними со всеми. Они по очереди приходили за мной на занятия, появлялись из ниоткуда, сопровождали на ланч и отвозили домой в конце дня.

Слухи точно ходят – вероятно, их распускает Эйприл, у которой, видимо, нет своей жизни. Я не удивлюсь, если люди будут говорить, будто я шлюха, которая трахается с тремя парнями.

Но я вдруг понимаю, что мне на самом деле все равно.

Уверенность, которую я обрела в себе не так давно, никуда не делась. Я хочу этих парней и желаю посмотреть, что произойдет, если я останусь с ними. И то, что думает Эйприл и ее свита сучек, не имеет никакого значения.

Я вновь обрела уверенность в том, кто я и чего хочу, и это похоже на силовое поле, которое будто бы отражает от меня осуждающие взгляды и злобные шепотки Эйприл.

Ближе к концу недели Виктор отправляется со мной выбирать платье для похорон, поскольку я до сих пор его не купила. С ним на удивление забавно совершать покупки. Он бродит по проходам, снимает платья с вешалок и критически рассматривает их, а потом либо перекидывает через руку, либо вешает обратно.

В какой-то момент он корчит гримасу, держа в руках два платья, и я удивленно приподнимаю бровь.

– Что?

– У этих платьев одинаковый фасон, одинаковый крой. Но два разных оттенка черного, – жалуется он.

Мне приходится приглядеться повнимательнее, чтобы понять, что он имеет в виду, но потом я понимаю, что он прав. Одно из них больше пепельно-черное, а другое чернильно-черное, хотя во всем остальном они выглядят практически одинаково.

Вик морщится, глядя на платья, словно отсутствие контроля качества со стороны компании по производству одежды оскорбило его лично, и возвращает их обратно на вешалки.

Это напоминает мне момент, когда он одевал меня для клуба. У него потрясающее чувство стиля, и все, что он подобрал для меня, идет мне так, как я и не ожидала. Не похоже, что он из тех, кого волнуют такие вещи, как мода, но, думаю, в каком-то смысле это имеет смысл. Его дотошный характер и внимание к деталям дают ему отличный глазомер.

Примерив несколько платьев, которые он выбрал, я в четвертый раз выхожу из примерочной… и когда Вик поднимает взгляд, у него вытягивается лицо. Он замирает, не сводя с меня пристального взгляда, словно ничто не может заставить его смотреть в другую сторону, и все мое тело от кончиков пальцев до линии роста волос, заливает румянец. Однако я улыбаюсь.

– Думаю, это оно, – говорю я ему.

– Да, – кивает он, с трудом сглатывая.

Это платье даже нельзя назвать особенно сексуальным – для похорон такое точно подойдет, – но мне нравится, что то, как оно сидит на мне, вызвало у него такую реакцию.

Я проскальзываю обратно в примерочную, чтобы снова переодеться в свою одежду, а после мы относим платье на кассу. Еще одна часть подготовки к похоронам сделана.

Неделя пролетает быстро в перерывах между занятиями и улаживанием последних деталей организации похорон, и не успеваю я оглянуться, как смотрю на календарь и понимаю, что похороны Мисти завтра.

Ребята приходят вечером. Их костюмы для похорон уложены в чехлы, перекинутые через плечо. Они гуськом входят в мою квартиру.

– Тебе не стоит оставаться сегодня одной, – говорит мне Вик, одаривая меня одним из тех взглядов, которые выражают гораздо больше, чем он, вероятно, может произнести вслух.

Моя кровать на самом деле маловата для нас четверых, но она больше, чем у Рэнсома, так что у нас получилось на ней разместиться. После того, как парни заставили меня кончить аж три раза – Мэлис и Рэнсом держали меня с двух сторон, а Виктор слегка касался пальцами моих волос, – они устраиваются вокруг меня. Я засыпаю гораздо легче, чем ожидала, свернувшись калачиком в тепле их тел.

На следующий день мы, не торопясь, собираемся, а затем садимся в машину Виктора. Я благодарна ему за то, что он ведет машину, и мне не приходится делать этого самой. Я молчу по дороге на кладбище.

– Ты нормально держишься? – спрашивает Рэнсом. Он сидит рядом со мной на заднем сиденье и наклоняется, задевая меня плечом.

Я пытаюсь выдавить из себя улыбку, прежде чем вспоминаю, что не обязана этого делать. Мне не нужно притворяться, будто все в порядке, когда я с ними.

– Я не знаю, – честно отвечаю я. – Это просто… странно, наверное. Хоронить единственную настоящую семью, которая была у меня в детстве.

– Да, понимаю, – говорит он. – Но, с другой стороны, Мисти была не единственной твоей семьей. У тебя есть мы трое и твоя бабушка. Ты не одинока, красавица.

Я кладу руку ему на ногу и легонько сжимаю.

– Знаю.

День пасмурный, облака густо плавают в небе. Это кажется уместным. Мы добираемся до кладбища и идем к месту, где установлен гроб.

Здесь царит спокойная атмосфера, расставлены цветы и фотография Мисти на крышке ее закрытого гроба. Я знаю, она никогда бы не захотела, чтобы люди смотрели на нее после смерти. К тому же в беспорядке ее шкафа было довольно сложно найти что-то подходящее для похорон. Фото тоже нашлось не сразу. Она редко позировала для каких-то портретов, а на тех снимках, которые мне удалось отыскать, она выглядела неподобающе, с вызывающим макияжем.

В итоге я выбрала фото, на котором она выглядит усталой, но почти умиротворенной, улыбающейся чему-то вдали. Я понятия не имею, где и когда был сделан снимок, но, думаю, это не имеет особого значения.

На похоронах собралось очень мало людей, чего я, в общем-то, и ожидала. Не то чтобы у Мисти было много родственников или друзей. Ее родители умерли давным-давно, и у нее не было ни братьев, ни сестер. Пришла только соседка, которая нашла ее, да и то только потому, наверное, что была рядом, когда Мисти скончалась, а не из-за особой близости с ней.

В зал просачивается группа женщин и несколько мужчин, все держатся особняком. Я узнаю в них знакомых Мисти, людей, с которыми она общалась на улице или на работе, и все они выглядят взвинченными и усталыми.

Сердце разбивается от мысли, что это все. Вот что Мисти нажила за свое время на земле. Эта крошечная группка людей, что пришли проститься с ней.

В сотый раз я твержу себе, что не хочу, чтобы так случилось со мной. Я не хочу пойти по ее стопам и закончить так свою жизнь. Или умереть такой смертью.

Я наклоняюсь и, нащупав руку Рэнсома, крепко сжимаю ее. Напоминаю себе, что он прав. У меня все еще есть семья. Он пожимает мою руку в ответ, его ладонь такая теплая и родная.

Мгновение спустя появляется Оливия, и я немного радуюсь ее появлению.

– Я сейчас вернусь, – шепчу я ребятам, а затем подхожу к бабушке.

На ней простое черное платье, но явно дорогое, и вот так запросто она посрамляет всех присутствующих, даже не стараясь. Некоторые друзья Мисти скептически смотрят на нее, как будто думают, что она пришла не на те похороны или что-то в этом роде.

– Здравствуй, Уиллоу, – произносит Оливия, когда я подхожу. Затем нежно обнимает меня. – Как ты держишься?

Мы отстраняемся, и я киваю.

– Думаю, изо всех сил.

– Это и понятно. Я уверена, сегодня для тебя трудный день. Ничего страшного, если тебе нужно немного времени собраться.

Я снова киваю, наблюдая, как Оливия бросает косой взгляд на трех братьев, которые стоят всего в нескольких ярдах от меня.

Ее губы слегка поджимаются, и у меня замирает сердце. Она всегда делала скидку на то, что я не перестала с ними общаться – с остатками моей прежней жизни, по ее мнению, – даже сейчас, когда для меня все изменилось. Бабушка никогда не задавала лишних вопросов о том, почему я с ними общаюсь, и не говорила, что я должна вычеркнуть их из своей жизни, но ясно, что она их не совсем одобряет. И чем очевиднее становится, что я к ним привязана, тем сильнее становится ее неодобрение.

Подозревает ли она, что между нами нечто большее, чем дружба? И что бы она сделала, во имя всего святого, если бы узнала правду? Представить себе не могу, что бабушка была бы в восторге, узнай она, что ее внучка спит с тремя мужчинами одновременно, не говоря уже о том, какая аура исходит от братьев Ворониных.

Прежде чем Оливия успевает сказать что-нибудь еще, начинается служба, и я возвращаюсь к ребятам и встаю между Мэлисом и Виктором, слушая, как священник, которого я наняла, начинает проповедь.

Он начинает с короткого стихотворения, от которого мне хочется истерически рассмеяться, ведь я почти уверена, что Мисти в жизни не прочла ни одного стихотворения. Далее он говорит о жизни, смерти и скорби, но все слова – общие. Они могут касаться кого угодно, и ничто из того, что он говорит, не имеет никакого отношения к Мисти.

– Все, кто уходит из жизни, желают, чтобы те, кого они оставляют после себя, могли жить полноценной, счастливой жизнью в их отсутствие, – произносит он нараспев. – И скорбя об их уходе, мы всегда должны помнить, что они постигли нечто прекрасное, о чем мы даже не подозреваем. Место, где нет страданий, нет боли.

Я прикусываю губу, жалея, что не могу в это поверить. Было бы здорово, если бы Мисти оказалась в каком-нибудь прекрасном, лучшем месте или если бы я думала, будто она хочет, чтобы у меня была хорошая жизнь теперь, когда ее нет. Но все, что я могу вспомнить, – это наша последняя ссора, когда она кричала на меня и заставляла чувствовать себя ужасно из-за того, что я теперь имею, а я кричала в ответ, что с меня хватит.

Может, смерть и безмятежна, но жизнь беспорядочна и сложна, испещрена неровными линиями и оттенками серого.

Я изо всех сил стараюсь выбросить эти мысли из головы. Сейчас нет смысла цепляться за прошлое. Нет смысла расстраиваться из-за того, что могло бы быть.

– Кто-нибудь хочет сказать пару слов?

Священник смотрит на меня, и я киваю, делая шаг вперед.

Я становлюсь впереди небольшой группы людей, смотрю на тех немногих, кто пришел сюда. Друзья Мисти выглядят так, будто скучают на каком-то сомнительном мероприятии, но Оливия и парни смотрят на меня выжидающе. Бабушка улыбается и одобряюще кивает. Я делаю глубокий вдох.

– Мои отношения с матерью были далеко не самыми лучшими, – начинаю я. – Сколько я себя помню, они были сложными, наверное, с того дня, как она взяла меня к себе. Я не могу стоять здесь и говорить, будто она была лучшей мамой на свете. Я не могу сказать, что она готовила мне обед каждое утро или следила за тем, чтобы я вовремя пошла в школу или даже за тем, чтобы я вообще туда ходила. Я не могу сказать, что благодаря ей я постоянно чувствовала любовь и поддержку… но я могу сказать, что она приняла меня. Она дала мне крышу над головой, когда я была сломленной, брошенной девочкой, когда я была никому не нужна. Она не дала мне вырасти на улице или в приемной семье.

Слеза скатывается по нижнему веку. Я смахиваю ее и прочищаю горло, прежде чем продолжить.

– Иногда мы ссорились. Честно говоря, часто. Порой мне казалось, что это я была родителем. Но она всегда оставалась рядом. Она была постоянной частью моей жизни. Теперь, когда ее нет, на том месте, где она была, зияет дыра, и я не знаю, заживет ли она когда-нибудь. Одно я могу сказать определенно: Мисти научила меня выживать. Она показала мне, как продолжать двигаться вперед, несмотря ни на что, и я всегда буду благодарна ей за это. – Я с трудом проглатываю комок в горле. – Я очень надеюсь, что сейчас ты обрела покой, мама.

Я чувствую себя неловко, возвращаясь на свое место. Мэлис кладет руку мне на поясницу, когда я присоединяюсь к нему и остальным. Священник возвращается за трибуну и спрашивает, не хочет ли кто-нибудь еще что-то сказать, но все молчат.

Он торжественно кивает, затем начинает произносить последнюю молитву, посвященную упокоению моей приемной матери.

После того, как он заканчивает, я некоторое время стою, не зная, что делать и что чувствовать. Как и тогда, когда я увидела ее распростертой на полу в ее доме, мне кажется странным и неправильным, что это происходит. Знать, что она лежит в гробу, холодная и неподвижная, – женщина, которая при жизни почти не переставала двигаться.

– Прощай, мама, – шепчу я и, наконец, отворачиваюсь.

После окончания службы люди начинают расходиться. Никто из присутствующих не заговаривает со мной, хотя некоторые из них кивают в мою сторону, когда уходят.

Я подхожу и благодарю священника за его время, и он тоже уходит. Распорядитель похоронного бюро ждет на почтительном расстоянии, готовый в любой момент организовать закрытие могилы, как только мы покинем это место. Вдалеке я вижу других людей на кладбище, отдающих дань уважения ушедшим близким.

Когда у могилы мамы остаемся только я, братья и Оливия, я подхожу, чтобы еще раз поблагодарить Оливию за то, что она пришла. Мэлис, Рэнсом и Виктор отходят в сторону, давая мне пространство.

– Спасибо, что пришла. То, что ты здесь, – правда много для меня значит, – говорю я бабушке. – Как и то, что у меня все еще есть семья, несмотря на смерть Мисти.

Она улыбается мне и протягивает руку, чтобы сжать мою.

– Конечно. Я рада быть здесь. Ну, не рада, конечно… в общем, ты понимаешь.

– Да, – заверяю я ее. – И, эм… – Нервы на пределе. Я набираю в грудь воздуха перед следующей частью запланированной речи. Не хочу сеять раздор между нами, но я должна быть честна с ней. – Я подумала о предложении, которое ты мне сделала. О том, чтобы бросить колледж и помогать тебе управлять поместьем.

Оливия немного оживляется, в ее глазах появляется надежда.

– Я рада, что ты об этом подумала. И что же?

– Это невероятно щедрое предложение, и я хотела убедиться, что обдумала его с должным вниманием, но… Едва ли я готова к этому. У меня нет желания бросать учебу и отказываться от желания построить жизнь своими руками и силами. Честно говоря, я чувствую себя не в своей тарелке из-за того, что мне все дают просто так. Я хочу доказать самой себе, что могу проложить свой собственный путь.

Улыбка Оливии слегка увядает. На ее лице отражается разочарование, и у меня сжимается сердце.

Проклятье. Может, нужно было подождать до другого раза.

Но это ничего бы не изменило. Мой ответ все равно остался бы прежним.

– Мне очень жаль, – говорю я ей. – Надеюсь, ты знаешь, как я благодарна тебе за все, что ты для меня сделала. И я по-прежнему хочу быть частью твоей жизни, частью твоей семьи. Только не в этом смысле.

Вокруг ее рта появляются морщинки, уголки губ опускаются. Она замирает, изучая меня долгим взглядом. Затем Оливия качает головой и вздыхает. Когда она говорит, ее голос звучит холодно:

– А ты и правда не облегчаешь мне задачу, не так ли?

47. Уиллоу

Я на секунду замираю, застигнутая врасплох словами Оливии. Понятия не имею, что она имеет в виду, и это первый раз, когда я слышу, как она говорит таким тоном… не то чтобы разочарованным, но каким-то другим. Не похожим на нее.

– Я знаю, это не тот ответ, который ты, вероятно, хотела услышать, – начинаю я, пытаясь оправдаться. – Но я просто думаю, что…

– Я услышала тебя с первого раза, – перебивает она меня. На ее лице появляется грустное выражение. Она смотрит на меня, сцепив руки перед собой. – Я и правда хотела сделать этот выбор приятным для тебя, Уиллоу. Я так старалась, чтобы ты, по крайней мере, была счастлива. Нет причин, по которым это не могло бы быть приятным, за исключением того, что ты, очевидно, такая же своенравная, как твой отец, и не можешь просто взять то, что тебе предлагают, и быть благодарной за это.

У меня внутри все сжимается от волнения. Я еще не так хорошо знаю Оливию, но никогда раньше не видела ее такой. Она всегда была такой доброй, всегда желала выслушать меня, прислушаться к моим мыслям. Я обхватываю себя руками, внезапно чувствуя озноб, хотя ветерок дует теплый.

– Что ты имеешь в виду?

Что-то неуловимо меняется в чертах Оливии. Обычно у нее спокойное, уверенное выражение лица, но сейчас все иначе. В ее глазах мелькает какой-то жесткий блеск, которого я никогда раньше не замечала. Она держится чуть прямее, чем обычно, а взгляд ее намного напряженнее.

– Если бы они просто привели тебя ко мне, когда ты была девственницей, как я просила, все было бы проще. Но, увы, твои друзья, похоже, такие же своенравные, как и ты.

Пока Оливия говорит, ее взгляд скользит по братьям, и она улыбается, но улыбка никак не отражается в ее глазах.

У меня внутри все переворачивается, кровь стынет в жилах. Что, черт возьми, это значит? Как она…

Нет.

Я долго смотрю на нее, и что-то щелкает у меня в голове, а во рту пересыхает.

Нет, нет, как это возможно?

– Ч-что? – выдыхаю я.

Я чувствую, как парни за моей спиной подходят ближе. Наверное, уловили обрывки нашего разговора и поняли, что что-то не так, или, может, просто прочитали это по языку моего тела.

Мой разум мечется, пытаясь наверстать упущенное, а сердце неровно стучит в груди. Все это ужасно неправильно. Оливия всегда была такой доброй и приветливой по отношению ко мне. Я знала, что она расстроится из-за того, что я не собираюсь принимать ее предложение, но не думала, что это обернется… так.

Но она говорит о вещах, о которых ей не следует знать. Моя девственность? Люди, которые должны были привести меня к ней? Она говорит о братьях Ворониных. Но откуда она обо всем этом знает? Что, черт возьми, происходит?

Вопросы наплывают один на другой, и я чувствую, будто схожу с ума, пытаясь найти опору, пока качусь по скользкой дорожке. Мои эмоции и так были в смятении из-за похорон, а теперь такое чувство, словно все мое тело онемело от шока.

Нет. Пожалуйста, нет. Только не она.

Оливия обращает свое внимание на парней, встающих сбоку от меня. Я чувствую, как все трое напряжены, и, наверное, так же сбиты с толку, как и я.

– Что происходит? – спрашивает Мэлис с явным подозрением в голосе. – Все в порядке, солнышко?

– А, три твоих защитника. – Улыбка моей бабушки становится самодовольной. Она приподнимает бровь, оглядывая их. – Всегда готовы прийти на помощь. Так привязаны к тебе. – Выражение ее лица становится жестче, когда она смотрит прямо в глаза Мэлиса. – Но, боюсь, вы привязались не к той девушке. Потому что Уиллоу обещана другому.

Я чувствую, как напрягается его тело рядом со мной.

– Кому? – рычит он.

– Кому я захочу ее отдать. – Голос Оливии по-прежнему приятный и вежливый, но в его тоне слышится раздражение, острое, как бритва.

– Что, черт подери, происходит? – требует Рэнсом, и голос у него злой. – Вы не имеете никакого права указывать Уиллоу, с кем ей быть.

– Вообще-то, имею. – Бабушка изящно приподнимает бровь и смотрит на Рэнсома. – И на этот раз у вас не получится меня остановить, – вздыхает она. – Ах, какими хорошими мальчиками на побегушках вы были. Прыгали, когда я велела. Когда я узнала о Розалин, объявившейся после стольких лет и попавшей в руки к вам, я подумала, что это будет легко. Приказ привести ее ко мне казался таким простым. Но вы просто не смогли ее отпустить, не так ли?

Такое чувство, будто мир уходит у меня из-под ног. Голова кругом, и я продолжаю втягивать воздух через нос, но, похоже, это ничего не меняет. Мне все еще кажется, что я тону, хватая ртом воздух на суше. Меня охватывает шок.

– Подожди… – выдыхаю я, все еще отчаянно надеясь, что ошибаюсь или что это просто дурной сон. Какой-то кошмар наяву. – Ты… ты Икс?

Взгляд Оливии снова останавливается на мне, и, хотя она не отвечает на мой вопрос, выражение ее лица говорит само за себя. В нем нет ни замешательства, ни любопытства по поводу того, что я имею в виду. В выражении ее лица все та же сдержанная уверенность, которая делает ее похожей на неприступную статую.

– Я удивлена, что Дариус Леджер не упомянул об этом при тебе, – холодно говорит она. – В конце концов, он похитил тебя в попытке использовать в качестве рычага давления, чтобы перестать быть у меня в услужении. Он был мне должен, как и твои мальчики, но, как и им, ему надоело выполнять мои приказы. Поэтому он попытался шантажом заставить меня простить его долг.

Я смотрю на нее, разинув рот, и мысленно возвращаюсь в комнату, где Дариус держал меня привязанной к стулу. Я помню, как он сфотографировал меня на свой телефон, но тогда я просто подумала, что у него не хватило времени отправить снимок ребятам.

Но он вовсе не им планировал его отправить. Не против них хотел меня использовать.

Он взял меня в плен, потому что знал – я важна для Оливии, а не для братьев Ворониных.

– Кстати, спасибо, что разобрались с ним, – говорит Оливия троим парням, столпившимся вокруг меня. – Вы действительно хороши в своем деле.

– Но Дариус сказал, что это он убил Илью, – выпаливаю я. – Он был там, когда Илья похитил меня той ночью.

– Да, – говорит она, пренебрежительно взмахивая одной из своих изящных рук. – Потому что я поручила ему следить за твоими маленькими защитниками и он понял, что ты сбежала той ночью. Он должен был привести тебя ко мне, но Илья забрал тебя прежде, чем это произошло. Поэтому я приняла… другие меры.

– Ты – Икс?

Голос Виктора звучит напряженно. Я практически слышу, как шестеренки в его голове болезненно скрежещут, точно механизм, в который бросили горсть песка. Мне это знакомо. Я чувствую себя так, словно меня ударили по лицу. Это внезапное открытие оказалось слишком ошеломляющим для осознания.

А как он, человек, ценящий порядок, до скрупулезности наблюдательный, мог пропустить нечто подобное? Скорее всего, это просто сводит его с ума.

– Все верно. – Оливия издает нетерпеливый звук, как будто ее раздражает, что ей дважды задают один и тот же вопрос. – Ну, вообще-то это мой покойный муж дернул за ниточки, чтобы вытащить из тюрьмы Мэлиса. Но когда он скончался, я взяла на себя управление поместьем. Именно тогда я узнала, что несколько его деловых партнеров обманули его незадолго до его смерти. Поэтому все наследство было на грани разорения.

В ее голосе слышится нотка грусти, когда она говорит о моем дедушке, но теперь я понятия не имею, насколько это реальность, а насколько – притворство.

Хоть что-то в ней было реальным?

Или все, что касается ее, – лишь видимость?

Она играла в эту игру неделями, с той самой ночи, когда пришла в больницу и притворилась, будто только сейчас узнала, что я жива. Она разрешила мне пожить у нее, сняла квартиру и помогла мне встать на ноги. У нее так хорошо получалось вести себя как добрая бабушка, как человек, который заботился обо мне.

– Я делала все, что могла, чтобы вернуть нашей семье прежний уровень могущества, – продолжает Оливия тихим голосом, оглядываясь назад и вежливо улыбаясь распорядителю похорон, который все еще ждет на расстоянии. – Но это было непросто. Пока, конечно, я не поняла, что моя давно потерянная внучка все еще жива. И живет с тремя мужчинами, которых мой муж шантажом заставил помочь ему. – Она снова переводит взгляд на нас, ее глаза холодные и проницательные. – Все было бы так просто, если бы вы просто передали Уиллоу, когда я попросила. Но вместо этого мне пришлось пойти другим путем, чтобы добраться до нее.

– Я не понимаю. Если ты хотела причинить мне боль, то почему была так добра ко мне? – спрашиваю я ее дрожащим голосом. – Почему ты просто не…

Я качаю головой, у меня не хватает слов.

Оливия хмурится.

– Моя дорогая девочка, я вовсе не хочу причинять тебе боль. Я говорила серьезно. Мне и правда нужно, чтобы помогла мне в восстановлении наследия. Я хочу, чтобы ты вернула ему былую славу. Если бы ты просто согласилась на мое предложение, то, возможно, этой неприятной ситуации можно было бы избежать.

– Но… зачем я тебе для этого? – спрашиваю я, беспомощно качая головой. – Я ничего не знаю о том, как управлять бизнес-империей или поместьем.

– Нет. Но ты, похоже, знаешь толк в том, как раздвигать ноги, – холодно бросает она. – Именно это ты и будешь делать для мужа, которого я тебе выберу. Мне нужно объединиться с другой богатой семьей, чтобы спасти поместье от финансового краха, и брак – самый эффективный способ сделать это.

Я смотрю на нее в полнейшем шоке, внутри все переворачивается. Внезапно я отчетливо вспоминаю ее слова о том, как важно для нее, чтобы я вышла замуж и завела семью – как можно скорее. Она, казалось, была в восторге от того, что я иду на свидание с Джошуа, и даже позвонила мне, когда узнала, что я в итоге не пошла с ним. Я приняла это за простое бабушкино беспокойство, но это было вовсе не оно.

Что было бы, если бы я приняла ее предложение? Как долго она продолжала бы разыгрывать из себя любящую бабушку, прежде чем начала бы подталкивать меня к тому, чтобы я вышла замуж за человека, с которым она договорилась? Сколько времени прошло бы, прежде чем она показала бы свое истинное лицо?

От одной мысли об этом мне становится дурно. Я медленно начинаю осознавать, что моя бабушка была вовсе не той женщиной, за которую я ее принимала.

С другой стороны, не уверена, что осознание – это хорошо.

– Ты хочешь, чтобы я вышла замуж за Джошуа, – выдыхаю я, и это наполовину вопрос, наполовину понимание. – Вот почему ты сказала мне, что я ему нравлюсь. Вот почему ты посоветовала мне сходить с ним на свидание.

– О, нет. – Она одаривает меня суровым взглядом. – Для меня это была не самая привлекательная сделка, но я была готова принять предложение руки и сердца, если ты согласишься на это добровольно. Но ты тянула время на каждом шагу. Притворялась больной, проводила все свое время с ними. – Она кивает в сторону братьев, и ее губы кривятся в усмешке. – Поэтому теперь эта дверь закрыта. Время, когда у тебя был выбор, прошло. Ты выйдешь замуж за Троя Коупленда. Я уверена, ты его помнишь.

У меня скручивает живот. Мысль о том, что моя бабушка согласовывала за моей спиной брачные сделки, сама по себе вызывает тошноту. Но при мысли о Трое Коупленде у меня мурашки бегут по коже. При каждом моем общении с ним он был скользким и развратным, смотрел на меня как на какого-то фрика, хотя, скорее всего, в то же время представлял, как трахает меня.

– Хрена с два, – взбешенно рычит Мэлис. – Ни за кого она не выйдет, ты, злобная тварь.

Все трое братьев Ворониных начинают двигаться вперед, явно готовые встать между мной и Оливией. Мэлис пышет ненавистью, и у меня нет никаких сомнений в том, что они без колебаний причинят ей боль теперь, когда знают правду.

Но, несмотря на ужасающую картину, которую они втроем представляют, Оливия даже не дергается. Она остается на месте, высокая и гордая, с поднятым подбородком и непоколебимым взглядом.

– Вы серьезно намерены это сделать? – резко спрашивает она. – Тут столько свидетелей.

Она кивает в сторону небольшой семьи, которая отдает дань уважения всего в паре сотен футов от того места, где стоим мы, затем незаметно указывает на распорядителя похорон.

– Вокруг так много людей, которые немедленно позвонят в полицию, если увидят, как трое преступников совершают нападение на богатую пожилую женщину, – добавляет она. – Я знаю, это тяжело, но постарайтесь быть умнее.

Эта фраза останавливает их всех, но я вижу, чего это стоит Мэлису. Он тяжело дышит, каждый мускул его тела напрягся, готовясь к нападению. Рэнсом кладет руку ему на плечо. Мэлис смахивает ее, но больше не приближается к Оливии.

Моя бабушка торжествующе кивает.

– Молодцы. Так-то лучше. А теперь позвольте сказать вам кое-что. Всем вам. – Ее взгляд скользит по нам четверым. – Я немедленно отправлю Мэлиса обратно в тюрьму, если Уиллоу не сделает то, что я хочу. Возможно, я даже найду камеры и для вас двоих. – Она кивает на Рэнсома и Виктора. – Работы, которую вы для меня сделали, более чем достаточно, чтобы упрятать вас троих за решетку на очень, очень долгий срок.

Мэлис издает низкий горловой звук, и это разбивает мне сердце. Он похож на стон раненого животного – дикий, злой и отчаявшийся. У меня такое чувство, будто на грудь навалился камень, который выдавливает весь воздух из легких.

Оливия снова поворачивается ко мне.

– Это заняло у меня больше времени, чем мне хотелось бы, – говорит она, – но я думаю, что наконец-то нашла для тебя подходящий стимул. Я бы хотела, чтобы ты помогла мне восстановить поместье нашей семьи просто по собственному желанию. Но если не поэтому, то ты сделаешь это ради твоих мальчиков, не так ли? Ведь я говорила серьезно. Если откажешься, Уиллоу, то я отправлю всю эту прекрасную троицу в тюрьму и ты больше никогда их не увидишь.

– Да пошла ты, – шипит Виктор, его голос почти неузнаваем. Стоящий рядом с ним Рэнсом сжимает руки в кулаки. Кажется, все трое вот-вот потеряют контроль, бросятся вперед и нападут на Оливию, несмотря на весь риск.

Но если они это сделают, даже если им удастся вывести ее из игры до приезда полиции, они все равно окажутся в тюрьме.

Они в любом случае закончат свои жизни за решеткой.

Если только…

Одна-единственная мысль проносится у меня в голове с абсолютной ясностью. Я должна защитить их. Они столько раз защищали меня, приходили на помощь, убирали людей, которые пытались причинить мне боль.

Теперь я должна сделать то же самое для них – чего бы мне это ни стоило.

Я с трудом сглатываю и встречаюсь взглядом с Оливией, открывая рот прежде, чем братья Воронины успевают сделать свой ход.

– Я согласна, – говорю я ей. – Я выйду замуж за того, за кого ты захочешь.

Примечания

1

(Vehicle identification number, VIN) – уникальный код транспортного средства, состоящий из 17 знаков. В коде представлены сведения о производителе и характеристиках транспортного средства, а также о годе выпуска.

Content

Ева Эшвуд
Прекрасные дьяволы

1. Уиллоу

2. Рэнсом

3. Уиллоу

4. Уиллоу

5. Уиллоу

6. Виктор

7. Уиллоу

8. Уиллоу

9. Уиллоу

10. Уиллоу

11. Рэнсом

12. Уиллоу

13. Уиллоу

14. Мэлис

15. Уиллоу

16. Уиллоу

17. Виктор

18. Уиллоу

19. Рэнсом

20. Уиллоу

21. Мэлис

22. Уиллоу

23. Виктор

24. Уиллоу

25. Уиллоу

26. Мэлис

27. Уиллоу

28. Уиллоу

29. Уиллоу

30. Уиллоу

31. Уиллоу

32. Уиллоу

33. Уиллоу

34. Виктор

35. Уиллоу

36. Рэнсом

37. Уиллоу

38. Уиллоу

39. Виктор

40. Уиллоу

41. Уиллоу

42. Рэнсом

43. Уиллоу

44. Мэлис

45. Уиллоу

46. Уиллоу

47. Уиллоу

Примечания