Анна Моц

Любовь, которая убивает. Истории женщин, перешедших черту

A LOVE THAT KILLS

Stories of Forensic Psychology and Female

Anna Motz

© Anna Motz, 2023

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Посвящается трем женщинам, каждая из которых по-своему научила меня материнской любви: подруге и наставнице Эстеле Уэллдон, дочери Ханне и маме Лотте.

Введение

Уже более 30 лет я работаю с женщинами, которые расширяют границы представлений о психических расстройствах. За эти годы я столкнулась с описаниями ужасающего насилия и фантазиями о чем-то еще более жутком. Забыть их сложно, но самые яркие воспоминания касаются не действий или мыслей пациенток. И даже не чувства страха, порой возникавшего во время очных сессий, когда напротив меня сидел человек с опытом насилия, которому я могла показаться врагом.

Нет, картинки, которые сразу всплывают в памяти, относятся к наиболее спокойным ситуациям, где не слова, но все остальное говорит о женской травме и страданиях: о жизни и психологическом ущербе, которые подтолкнули к преступлению, иначе не поддающемуся объяснению. Я вспоминаю Мириам. Пятнадцать лет она прожила в закрытом крыле психиатрической лечебницы, где я работала. На одну из сессий пациентка пришла в необычайно взвинченном состоянии: она была так возбуждена, что с трудом могла говорить. В конце концов ей удалось объяснить причину. Медперсонал при осмотре палаты перевернул все вверх дном после сообщений о том, что Мириам тайно хранит неразрешенные вещи. Все ее пожитки, которые она так берегла (среди них фотографии, всякие мелочи и одежда), были в беспорядке, что привело в смятение и их владелицу.

Может показаться, что реакция чрезмерная: такие неаккуратные обыски – стандартная практика в любом месте ограничения свободы. Но лично для Мириам это было настоящей пыткой. Она оказалась в Великобритании в поисках убежища – ребенком без родителей, но с болезненным опытом эксплуатации и жестокого обращения. Мириам оставила родных и все ужасы, которые довелось увидеть, но с годами ей пришлось столкнуться с новыми сложностями, пока она жила в хостелах, приютах и на улице. Ее все время сопровождала нестабильность, и вещи, которые ей удалось накопить и бережно сохранить в палате, создавали ощущение, близкое к восприятию постоянного дома. Мириам вторжение в ее палату и переворачивание всего вверх дном казалось чуть ли не концом света. После сессии мы вместе вернулись в палату, и я смотрела, как она, стоя на четвереньках, собирала разбросанные по полу предметы. Казалось, что Мириам испытывала физическую боль, пока пыталась вернуть все на свои места, ведь ситуация напомнила о травме длиною в жизнь. Она посмотрела на меня и спросила, стало ли мне понятнее. Я смогла лишь молча кивнуть.

Страдания Мириам, а также многих женщин, с которыми я работала в тюрьмах, психиатрических больницах и специализированных клиниках, напомнили о человеческом факторе, который стоит за каждым преступлением. Этих женщин воспринимают исключительно как убийц, насильниц, поджигательниц, сталкеров и растлительниц малолетних. Однако виновницы преступлений, поражающих воображение, почти всегда сами подвергались насилию или имеют травмы. Они и жертвы, и преступницы. Моя задача как судебного психотерапевта – выявить взаимосвязь между этими двумя фактами и помочь пациентке сделать то же самое. Важно изучить источники и психологическую географию преступления, чтобы потом это понимание послужило доказательством на судебном заседании. На его основе можно оценивать риски при рассмотрении права опеки или определять необходимое лечение.

В судебной психологии мы рассматриваем личность человека в целом, все факторы, которые его сформировали, и как события из одного периода или сферы жизни повлияли на развитие и действия в других. Эти связи не всегда очевидны или осознаются пациентом. Нередко до них получается добраться только спустя десятки часов бережной терапевтической работы. В ходе психотерапии следует учитывать всю сложность и противоречивость, чтобы найти связующие нити в хаосе жизни: это позволит объяснить человеку причины его поступков и мыслей, о которых он прежде и не подозревал. Вместе мы определяем и восстанавливаем значение совершенных преступлений. Этот процесс требует принятия и спокойствия, отказа от личных чувств по поводу того, что сделал собеседник: тогда обе стороны смогут понять мотивы.

На протяжении 30 лет я работала с женщинами и мужчинами в тюрьмах, отделениях больниц с усиленной охраной и вне учреждений: и оценивала состояние, и вела терапию. Я получила образование в области клинической психологии, где основными направлениями были когнитивно-поведенческая терапия (разговорная терапия, цель которой – определить и изменить вредные модели мышления и поведения) и психодинамический подход (здесь мы стремимся помочь человеку открыть для себя бессознательное, чтобы понять мысли и чувства). Но большая часть моей работы связана с судебной психотерапией, где психоаналитический подход встречается с миром преступлений: психодинамические методики позволяют определить мотивы и значение преступных действий человека. Многолетний опыт показывает, что это действительно помогает людям распознать влияние бессознательного на их жизнь и объяснить те или иные поступки. Кроме того, такое понимание создает прочный фундамент для работы с этими проблемами и в какой-то степени для их устранения. В самых успешных случаях это позволяет людям, которые ранее страдали от невыносимых эмоций, сдерживать импульсы, прежде не поддающиеся контролю, и сделать жизнь более стабильной.

В той части моей работы, которая связана с судебной психотерапией, меня больше всего интересуют насилие и преступления, совершенные женщинами. Женское насилие – вопрос, природу которого зачастую понимают неверно, ему не придают должного значения. Для многих членов общества (от представителей СМИ до некоторых медиков и юристов) существование женского насилия – слишком горькая правда, которую они не готовы принять. Эта табуированная тема разрушает идеальный образ женщин как тех, кто любит, воспитывает и заботится. Людям сложно поверить, что иногда матери вредят детям и даже убивают их, а еще – что женщины, находясь в позиции того, кто заботится, могут насиловать или как-то иначе плохо обращаться с теми, кто от них зависит. Даже мысль об этом косвенно угрожает нашему социальному строю: шок от жестокого обращения с детьми и взрослыми проникает в нашу уютную жизнь, построенную вокруг концепции любящей и заботливой семьи.

Когда тема женского насилия все же затрагивается, это неизменно делается в резком тоне с опорой на предубеждения, глубоко укоренившиеся в истории и культуре. Страницы старейших произведений литературы наполнены стереотипами о мстительных женщинах. Это и опасная соблазнительница Юдифь, которая в библейской истории обезглавила ассирийского полководца Олоферна, пока тот спал в своем шатре. И отвергнутые жены, доведенные до убийственной ярости в греческих трагедиях: от Клитемнестры, закалывающей беспомощного Агамемнона в ванне, до Медеи, которая настолько ослеплена гневом из-за предательства Ясона, что убивает не только его новую жену, но и собственных детей. Современные образы жестоких женщин не менее радикальны. Майра Хиндли, Розмари Уэст, Эйлин Уорнос и Беверли Алитт[1] – все они стали объектами ненависти в желтой прессе: их не только изгнали из общества, но и отделили от женской половины человечества. Они считались чудовищами, ангелами смерти, злом во плоти: женщин превратили в демонов, не имеющих ничего общего с идеалами, которым они угрожали. В общественном сознании прочно закрепился образ этих девушек, угрюмо смотрящих с первых страниц газет: для людей нет больших злодеев, чем женщины-убийцы. Эти примеры показывают, как идеализация женственности в целом и материнства в частности может быстро превратиться в осуждение и отвращение к тем, кто разрушает идеальный образ.

В ходе работы я постоянно убеждалась, что правда гораздо сложнее и тревожнее, чем эти карикатурно преувеличенные изображения. Часть тех женщин, которые убивают, насилуют и иными способами проявляют жестокость, действительно социопаты и психопаты, но далеко не все. Нередко они сами переживали ужасное насилие со стороны родителей, опекунов, партнеров или родственников. Многие в результате страдают от серьезных психических расстройств или психологических травм. Кого-то отчаянный поиск любви и заботы, которых они были лишены, приводит к жизни с жестоким партнером, беременности, на которую они возлагают несбыточные надежды, и возрождению травмы, проявляющейся в актах насилия, что повторяют те, от которых они когда-то страдали сами.

Эти женщины не бесчеловечные чудовища, описанные в таблоидах. Это не какой-то особый подвид людей, движимых безумием или злом, которых мы никогда не сможем понять. На самом деле они не так уж отличаются от большинства из нас, поскольку зачастую их преступления – жестокий итог знакомых нам эмоций: желания любить и быть любимым, разочарование и страх при воспитании ребенка, разрушительный стыд и ненависть к себе. Только эти чувства искажаются из-за пережитого опыта насилия. Трагедия преступлений заключается в том, что, пытаясь избежать ужасов собственного детства, многие обречены на воспроизведение того, что пережили сами. Другие живут с психическими расстройствами: это заставляет их совершать преступления и верить, что они помогают человеку, которому наносят вред, порой несовместимый с жизнью. Но в подавляющем большинстве случаев женщины, с которыми я имела дело, не были лишены эмпатии, понимания или шанса на реабилитацию, хотя иногда добиться этого оказывалось сложно.

Во многом я посвятила карьеру работе с женщинами, совершившими неописуемо жестокие преступления, и изучению такого рода насилия. Этот важный вопрос заслуживает того, чтобы в нем разобрались. Известно, что лишь 5 % заключенных – женщины, и далеко не все из них совершили насильственные преступления. Однако мы знаем, что женская жестокость нередко проявляется скрытно, дома, и не всегда становится достоянием общественности. К недостаточной заметности проблемы добавляется отношение людей к тем женщинам, о чьих преступлениях узнали: или их демонизируют, или, что так же опасно, к ним относятся снисходительно – мол, они не способны на преступления, ведь это выходит за рамки образа женщины и матери. По общему мнению, женщины проявляют жестокость, а в особенности сексуальное насилие, только если их к этому принуждают мужчины. Эти стереотипы звучат из уст специалистов в области юриспруденции и медицины, что влечет за собой последствия для общества. Если женщин, совершивших насилие, воспринимают как неисправимых злодеек и относятся к ним как к преступницам, то утрачивается возможность реабилитации. Если же потенциальных нарушительниц закона игнорируют и не замечают, потому что они не соответствуют общепринятому представлению об убийцах или о растлительницах, то мы не можем защитить будущих жертв. Невежество и отрицание в вопросах женского насилия вредят и тем, кто совершает преступления, и тем, кто от них страдает.

В своей работе я руководствуюсь стремлением понять, что подталкивает женщин к насилию, и желанием сострадать им. Я видела примеры, когда моих пациенток считали недолюдьми – не только журналисты, писавшие заголовки в газетах, но и специалисты, которые определяли их судьбу и отвечали за содержание. Вместе с коллегами – профессионалами из разных областей, среди которых медики, начальники тюрем, политики, медсестры и преподаватели, мы работаем над трансформацией системы в местах заключения и психиатрических больницах, которые прежде способствовали ретравматизации огромного числа женщин. Слишком часто девушек, с которыми я работала, воспринимали исключительно как жестоких преступниц, но совсем не видели в них людей с обычными потребностями[2]. Изменение системы и устранение этой несправедливости – процесс не быстрый, и он продолжается до сих пор.

Жестокость и преступления женщин интересовали меня с самого детства. Я росла в Нью-Йорке в 1970-е годы. Меня завораживали новости о Патрисии Хёрст – эффектной девушке и богатой наследнице, которую похитили террористы из Симбионистской армии освобождения и держали в заложниках на протяжении 74 дней. Позднее Патрисия примкнула к группировке и стала участвовать в преступлениях: во время ограбления банка она попала в объективы камер наблюдения с автоматом в руках. Меня захватили жаркие споры по поводу Хёрст. Ее поведение – это то, что позднее назовут стокгольмским синдромом (жертва начинает чувствовать симпатию к агрессору)? Или же возможность поступать радикально вывела наружу скрытые желания? Она была жертвой, преступницей или и той и другой?

Случай с Патрисией был самым ярким среди множества преступлений, которые совершались в Нью-Йорке во времена моего детства. Бабушка, пережившая холокост, «развлекала» меня броскими заголовками из желтой прессы: девушку убили, пока та работала няней; в метро изнасиловали старшеклассницу; в боулинге похитили близнецов. Я на самом деле боялась, что меня кто-нибудь похитит по дороге в школу, пока ехала на метро из Куинса на Манхэттен. Травма – часть истории моей семьи. Родители – венские евреи, а бабушка, будучи подростком, три года прожила при нацистской диктатуре: некоторые из ее близких друзей стали ярыми партийцами и принимали активное участие в ежедневном угнетении евреев и представителей других национальных меньшинств. Рассказы родных, услышанные в детстве, разрушили иллюзию, что женщины по природе своей добры, а материнский инстинкт непоколебим. Я ничего не забыла: порой эти истории помогали понять травмы женщин, с которыми я контактировала, и проявить к ним сочувствие. Пока я наблюдала за Мириам, которая с отчаянием взирала на беспорядок в больничной палате, во мне пробудились личные переживания. Я бессознательно ощутила уязвимость и потерю чувства безопасности, о которых рассказывала мама: в 1938 году во время Хрустальной ночи нацисты пришли к дому ее детства на Шёнербрунерштрассе в Вене. В ночь погрома были захвачены или разрушены многие еврейские дома и магазины.

Я работаю психологом уже более 30 лет, но на самом деле в области психиатрической помощи я еще дольше. В начале 1980-х годов, будучи студенткой в Коннектикуте, я была репетитором в психиатрической лечебнице. Моими учениками были пациенты, которых признали невменяемыми: я помогала людям, не окончившим школу, получить необходимые знания. Именно тогда я впервые столкнулась с железными дверьми, пустыми коридорами и пациентами с отсутствующим выражением лица, которым давали сильные лекарства. После переезда в Великобританию для завершения обучения я работала санитаркой в Литлморе – психиатрической больнице в окрестностях Оксфорда, которая располагалась в бывшей викторианской лечебнице. Я мыла пациентов, меняла постельное белье и, что важнее, разговаривала с мужчинами и женщинами, которые зачастую жили там уже десятилетиями. Именно в Литлморе я впервые вживую увидела многолетнюю травму, прочно закрепившуюся в сознании и теле женщин, которые попали в ловушку ее последствий. Как-то раз я пыталась помочь пациентке (ей было под 50) раздеться и принять ванну. Женщина вырвалась и села, поджав колени к груди и закрывшись руками в защитном жесте. «Оставьте девочку в покое», – плакала она. Мне тогда было всего 22, и освоила я немногое, но в тот момент сразу стало понятно, что она пережила.

Через год я приступила к изучению клинической психологии. Это стало началом карьеры, в ходе которой мне довелось поработать на разных должностях в тюрьмах, закрытых отделениях больниц и вне учреждений, а также нередко выступать экспертом на судебных заседаниях. Мои задачи различаются в зависимости от обстоятельств. Иногда меня просят дать психологическую оценку, чтобы определить, возможно ли лечение, или использовать экспертное заключение в суде. Кроме того, я анализирую, есть ли в поведении женщины признаки психологического расстройства, которые позволят заявить, что она не полностью отвечает за свои действия. Я также оцениваю, насколько обоснованно решение сохранять родительские права матери, если она прежде нанесла вред ребенку, при условии что она проходит терапию и находится под регулярным наблюдением.

Параллельно с оценкой состояния, иногда с теми же людьми, я занимаюсь психотерапией. Обычно это месяцы или даже годы регулярных сессий, на которых я помогаю пациентам разобраться в тех моментах, влияниях и травмах, которые определяют их жизнь. Мы смотрим на то, как все это способствует переживаемым чувствам и жестокости, которую проявляют пациенты. Это неспешная, порой болезненная работа, неизбежно сопряженная с внутренним конфликтом. Мы обращаемся к тем воспоминаниям и событиям, что ведут к пониманию и исцелению. Но в то же время этот процесс потенциально может травмировать, ведь человек возвращается к худшим мгновениям жизни. Задача психолога с соответствующим образованием – помочь пациенту безопасно пройти этот путь, обратиться к прошлому, но не дать ему поглотить себя. В то же время интенсивность воспоминаний влечет за собой риски дестабилизации и специалист должен быть к этому готов. У терапии есть две важнейшие цели: с одной стороны, помочь человеку прийти к более безопасной и насыщенной жизни, с другой – снизить опасность, которую он представляет для себя и окружающих. Помогая пациенту перейти от импульсивного стремления совершить жестокое или извращенное действие к более спокойным мыслям и рассуждениям, мы нередко снижаем степень травматичности переживаний и уменьшаем вероятность будущих преступлений.

В работе я должна внимательно следить за собственным настроением и состоянием психики. Я контейнирую[3] травмирующие воспоминания людей и сглаживаю их злость. С опытом делать это легче, но эмоции все равно оставляют след. Эта задача лежит в основе судебной психотерапии, где пациент использует специалиста как посредника для важнейших людей из детства и юности. Человек проецирует сильнейшие чувства (делает перенос) и в процессе узнает, как он относится к другим и как бессознательные страхи и желания формируют паттерны привязанности. Иногда пациенты не могут передать глубокие переживания словами: тогда в ход идут изображения, стихотворения и музыка. Все это помогает увидеть, понять и контейнировать опыт и эмоции, которые находятся в подсознании, что позволяет пролить свет на скрытый смысл преступлений.

Психотерапевт со своей стороны узнает больше о внутреннем мире и образе мышления пациента, на основе чего может составить план лечения. Каким бы вопиющим ни было преступление, моя задача – выслушать, разобраться и в конечном счете помочь сделать то же самое человеку, который сидит напротив. Даже когда я оцениваю состояние и подготавливаю рекомендации, я должна консультировать и поддерживать, а не порицать и наказывать. Я помогаю человеку вне зависимости от того, хочет он получить помощь в этот момент или нет.

Но каким бы качественным ни было мое образование и какое бы количество душераздирающих историй о жесткости и насилии я ни выслушала, каждый случай все равно на меня влияет. Сначала я должна осознать и проработать собственные чувства, связанные с преступлением (это может быть неприятие или потрясение), а затем дать профессионализму выйти на первое место. Мне нужно сохранять открытость, восприимчивость и готовность принять, но в то же время помнить о выражаемой злости и боли. Иногда мой контрперенос (мои чувства и мысли, вызванные пациентом) проявляется где-то на уровне тела, а не сознания: тогда я испытываю боль, страх или сильное желание заплакать или закричать.

Важность отношений пациента с терапевтом означает, что моя деятельность неизбежно сопряжена с интенсивными переживаниями. В клинике или тюрьме работа редко бывает спокойной. Мы имеем дело с травмированными и нередко разгневанными людьми, которые находятся в стрессе или не понимают, что происходит. Порой человек воспринимает меня, психотерапевта, как мать, которая его оставила, или партнера, который проявил насилие. Нередко я становлюсь сосудом для самых диких чувств, и здесь мне нужно оставаться спокойной перед лицом бури. В конечном счете я должна сгладить гнев, страх, любовь и ненависть, чтобы сохранить надежду на изменения. А если преступления пациента вызывают у меня сильные эмоции или воспоминания, то моя обязанность – обдумать их после сессии и не дать им повлиять на работу. Здесь не обойтись без поддержки коллег, в том числе моего психотерапевта, а также без супервизии моих сессий.

Порой работа меня тревожит и приводит в ужас, но я продолжаю заниматься своим делом, так как считаю, что каждая пациентка заслуживает того, чтобы ее выслушали, какой бы сложной ни была ее ситуация. Лишь тогда она найдет способ иначе выразить свою боль и злость и сможет изменить поведение и жизнь к лучшему. Кроме того, я считаю, что важно узнать и понять случившееся, рассмотрев проблему целостно. Важно выявить конкретные механизмы женского насилия: что приводит женщин к необычайной жестокости, что можно сделать в вопросах лечения отдельного человека и выводах для общества в целом. Отворачиваться от жестоких женщин – значит отворачиваться от насилия, которому подвергаются девушки и девочки, и от мизогинии в обществе, готовом воспринимать женщин или снисходительно – как беззащитных жертв, или с осуждением – как бессердечных чудовищ. Это значит отрицать способность женщин действовать самостоятельно, игнорировать травму, которая подталкивает их к актам жестокости, и не обращать внимание на социальный контекст, который породил людей, совершивших насилие в отношении самих женщин. Нам нужно нарушить табу и освещать тему женского насилия. Тогда тем, кто борется с мрачными порывами и подвергался жестокому обращению, будет легче получить помощь.

В книге изложены истории женщин, содержащихся в тюрьмах и психиатрических больницах Великобритании и живущих на свободе. Это истории тех, кто начал взаимодействовать с судебным психологом и психиатром из-за жестокости, совершенных преступлений или потенциального риска для детей. В книге рассказывается о пережитом опыте и лечении тех пациенток, с которыми мне довелось поработать. В целях обеспечения безопасности девушек я изменила важные детали. По этой причине невозможно определить расу или этническое происхождение моих пациенток, но важно знать о несправедливости, с которым сталкиваются женщины из числа темнокожих, азиаток и этнических меньшинств как в обществе, так и в рамках системы правосудия. У них чаще встречаются психические расстройства. С одной стороны, это вызвано расизмом и неравенством, с другой – редкими случаями диагностики и недостаточным лечением[4]. Кроме того, женщины такого этнического происхождения совершают больше преступлений. Их арестовывают в два раза чаще, чем белых женщин, а в случае с темнокожими девушками вероятность вынесения приговора о лишении свободы выше на 25 %[5].

Структурно книга построена как серия случаев из моей работы с сотнями женщин в самых разных условиях на протяжении 30 лет. Каждая история затрагивает различные темы в спектре женского насилия: от ужасающих ситуаций, когда матери причиняют вред собственным детям или убивают их, до подчинения импульсам, побуждающим к поджогам и самоповреждению, от опыта домашнего насилия и насилия над партнером до случаев сексуального насилия над детьми, находящимися под их опекой. Опираясь на опыт работы в тюрьмах, больницах, клиниках и суде, я выбрала наиболее типичные примеры, с которыми встречаюсь каждую неделю. Они отражают тот факт, что женское насилие чаще всего носит бытовой характер и направлено в одном или нескольких из трех направлений: против себя, против партнера и против ребенка. Все три влекут за собой риск насилия, долгосрочного вреда, а в нескольких случаях, о которых я также расскажу, – смерти.

Это сложно назвать легким или приятным чтением. Если вы держите книгу в руках, обратите внимание: некоторые подробности могут вызывать отторжение и неприязнь, но опустить их не получится, потому что цель – представить реалистичный портрет пациенток. Но даже в темное царство пробивается луч света. Проживать боль клиентов довольно тяжело. Но я постоянно находила вдохновение во внутренней силе женщин, преодолевших те трудности, которые многим из нас и не снились, в определенной степени восстановившихся и создавших островки стабильности, имея в прошлом опыт насилия и невероятную травму. Терапия создает проблески надежды и человечности в коридоре ужаса, через который мы проходим вместе с пациенткой. Наверное, это прозвучит неожиданно, но возникают забавные и приятные моменты: девушки вспоминают будничные истории и делятся своими достижениями. Поддерживать женщин, на чьей жизни остался шрам травмы и насилия, помогать им обрести счастье и стабильность – величайшее преимущество моей деятельности.

Когда я рассказываю кому-то о работе, часто возникает вопрос, не боюсь ли я сидеть в одном помещении с той или иной девушкой, которая совершила ужасное преступление. Честный ответ такой: моменты, когда мне становилось страшно за себя, возникали крайне редко. У меня еще не было повода нажимать тревожную кнопку, которая, как правило, располагается где-то поблизости. Гораздо сильнее я боюсь, что плохо справляюсь со своими задачами – не могу помочь пациенту и разрушить стену отрицания и подозрений, не уверена, удалось заслужить доверие человека или же меня воспринимают как добычу или хищника.

Мне бывает сложно справиться с чувствами по поводу женщин, которые оказываются одновременно и жертвами, и виновницами преступления. Многие из них злые, агрессивные и пугающие, но в то же время напуганные, уязвимые и травмированные. Некоторые кажутся кроткими и мягкими, но при этом они прибегают к крайнему насилию, в реальность которого сначала сами не могут поверить. Помочь человеку и в конечном счете обрести понимание более широкого контекста можно только в том случае, если рассматривать личность и ситуацию со всех сторон – не только преступление, но и травмы и боль, которые за ним стоят. Обязанность всех членов общества – стремиться к пониманию и исцелению этих женщин, а также к их поддержке, чтобы они смогли вырваться из круга насилия, которое длится уже не одно поколение, и понять на собственном опыте, что такой судьбы можно избежать. Чтобы этого добиться, нужно перестать очернять, навешивать ярлыки и искать простые объяснения. Лишь признав всю сложность такого явления, как женское насилие, мы сможем пролить свет на социальную проблему, которой прежде уделялось недостаточно внимания, и тогда появится надежда устранить ее источники и последствия.

1

Мэри. Пожар и угасание

С Мэри я познакомилась на заре своей карьеры судебного психолога – на втором месте работы после окончания университета. Моя пациентка, напротив, была чрезвычайно опытной: она уже 25 лет обитала в разных больницах закрытого типа, оказавшись в ловушке последствий поджога, который совершила полжизни назад. Ситуация в Мидлендсе – той части Англии, где все еще заметны шрамы деиндустриализации, – сильно отличалась от современных клинических стандартов: женщины жили в смешанных палатах по соседству с мужчинами, коих было большинство. Риски такой организации содержания игнорировались, если о них и вовсе кто-нибудь задумывался.

В отделении, где я работала, а Мэри жила, в основном руководствовались концепцией бихевиоризма. Ее суть заключается в том, что при изучении и лечении пациента необходимо сосредоточиться на наблюдаемых явлениях в поведении человека, а не на внутренних психических процессах. Утверждается, что окружающая среда в раннем возрасте оставляет неизгладимый след и влияет на привычное поведение – то, как мы реагируем на наказание и поощрение: нередко эти реакции не осознаются и становятся привычками. Бихевиоризм – психологический подход к изучению и корректировке реакций, который отличается системностью и четкой структурой. Сейчас его используют в рамках когнитивно-поведенческой терапии (КПТ). Терапия в отделении с применением этого подхода была «ориентированной на нарушения»: пациентов различали скорее по их преступлениям, а основное внимание уделялось искаженным моделям мышления, которые привели к таким поступкам. При этом их символическое и бессознательное значение не учитывалось.

Меня удручали явные ограничения программ, сфокусированных на преступном поведении, особенно в отношении девушек, чьи потребности не принимались в расчет. Поэтому я пробовала другие подходы. Примечательно, что в 1991 году я прибегала к судебной психотерапии, которая в то время казалась методом радикальным, но именно она и определила мою карьеру. В судебной психотерапии считается, что преступное поведение – это симптом скрытого конфликта или ряда эмоций, и задача психотерапевта – помочь пациенту сначала заметить их, а со временем осознать и взять под контроль: перевести действие в размышление и в итоге развить самосознание. Вместо того чтобы просто положить конец такому поведению или изменить его, человек учится понимать его значение и истоки. В отличие от поведенческого метода в судебной психологии большое значение придается отношениям между терапевтом и пациентом: это призма, позволяющая выявить шаблон привязанности пациента и понять страхи, мотивы и опыт, которые привели его к этому состоянию. Здесь нет установленной программы действий. Вместо этого есть стремление создать безопасную среду, в которой человек сможет поделиться снами, воспоминаниями, страхами и фантазиями – проявлениями бессознательных потребностей, которые подталкивают к совершению преступлений. Далее их можно изучить и интерпретировать.

Параллельно с работой в отделении я записалась на курс по судебной психотерапии в клинике Портман в Лондоне. Его разработала доктор Эстела Уэллдон, под чьим наставничеством я познакомилась с совершенно иным способом работы с людьми, которых в лондонской лечебнице называли пациентами-правонарушителями. При использовании этого способа терапевт не просто наблюдает за поведением пациента, а старается понять и проанализировать смысл его поступков: что это говорит о прошлом человека, его жизненном опыте, сознательных и бессознательных мыслях и фантазиях. Именно этот подход я хотела привнести в закрытое отделение, где, как мне казалось, жизнь пациенток оставляет желать лучшего. Во-первых, самый очевидный пример: в смешанных палатах женщины, которые подвергались сексуализированному и физическому насилию, жили рядом с мужчинами, часть из которых совершали преступления именно такого характера. Сейчас подобные условия представить невозможно, но тогда это было травмирующей реальностью. Во-вторых, хотя палата, в которой я работала, была задумана как модифицированное терапевтическое сообщество, это было так лишь на время сессии. Казалось, что совместное проживание мужчин и женщин подрывало клиническую целостность и чувство безопасности. В-третьих, конкретные истории утрат, травм и насилия, с которыми сталкивались женщины, не учитывались и особых условий для пациенток не создавалось.

Можно сказать, что Мэри угодила в разлом этой несовершенной системы: она жила практически инкогнито, не участвовала в групповых сессиях и не получала помощь от медперсонала. Лишь посредством самоповреждения – порезов и ожогов – она изредка запрашивала внимание и получала его. Обычно это происходило, когда ее собирались переводить в учреждение более открытого типа, где увеличивается личная независимость пациента. Такое поведение – форма сознательного или бессознательного саботажа, который поставил ее в каком-то смысле в подвешенное положение: ее нельзя было назвать ни по-настоящему больной, ни по-настоящему здоровой, из-за чего обстоятельства жизни оставались все теми же. Мы начали работать, когда ей было уже около 50, а за плечами оказалось более двух десятилетий лечения с перерывами, по большей части неэффективного. В рамках подхода с «ориентацией на преступные нарушения» в основном рассматривалась ее склонность к поджогам, а в дополнение к этому психиатры выписывали лекарства, чтобы приглушить депрессию. Кроме того, Мэри жила в обстановке, где курение считалось нормой – как для пациентов, так и для персонала. Нередко медсестра, чтобы успокоить разозленного или встревоженного пациента, выходила вместе с ним покурить. Получается, Мэри – поджигательница, которая продолжала наносить себе вред через ожоги, – постоянно была окружена сигаретами, спичками и зажигалками.

Мое предложение опробовать на Мэри судебную психотерапию было принято. По большей части не из-за веры в мои силы, а из-за несколько беспечного подхода, который главенствовал в больнице: детали не важны до тех пор, «пока работа выполняется». Мой начальник был рад поручить пациенток женщине-психологу, поскольку сам он не уделял им должного внимания, в чем честно признавался. Отчасти он объяснял это тем, что в присутствии мужчины пациенткам может быть некомфортно. Я же, в свою очередь, ухватилась за возможность применить на практике тот курс лечения, который, на мой взгляд, в худшем случае никак не навредил бы уже вдоволь настрадавшейся женщине. В лучшем случае я смогла бы помочь Мэри понять скрытое значение замкнутого круга, в который она угодила, и дать надежду на то, что из него есть выход.

На первых сессиях меня поразило, насколько внешний вид женщины отражал атмосферу безразличия и отсутствия надежды. Ее движения были медленными, а голос – мягким. Часто она приходила на наши встречи с немытой головой и в грязной одежде. Ее манера держать себя была невыразительной, блеклой: казалось, что пламя личности и жизненной энергии кто-то потушил – передо мной был человек, угодивший в систему, в которой сам решил остаться навсегда.

Самоповреждение Мэри – явный показатель ярости и внутренней потребности в заботе, которые прятались за безразличным фасадом. Ее не слушали, травму не замечали, а нужды игнорировали. Все это приводило к тому, что она наносила себе ожоги и устраивала небольшие пожары, которые держала под контролем. Таким способом она привлекала внимание медперсонала. Действия Мэри показывали: эмоции, которые на пике привели к тому самому преступлению, никуда не делись. Лечение пациентки было нерегулярным и ограниченным, и к этим эмоциям не обращались должным образом. На одной из первых сессий Мэри заметила, что толком не знает, что из себя представляет терапия и как она может ей помочь. Меня сильно удивили ее слова.

Конкретная цель лечения Мэри – работа с депрессией и склонностью к самоповреждению. Я надеялась, что с помощью судебной психотерапии мы прольем свет на проблему селфхарма – что ею движет и какое сознательное и бессознательное значение есть у ее действий. Со временем мне хотелось найти причины, по которым она стремилась устраивать пожары, и снизить риск поджогов в будущем. Для начала следует сказать, что прогресс был медленным. Мэри жила в больницах закрытого типа примерно столько же, сколько я – на белом свете. Поэтому я понимала, что внутренние барьеры окажутся прочными: защитные механизмы, выстроенные против невыносимого существования и прошлого, с которым она была не готова столкнуться. В первые часы наших зарождающихся отношений пациента и терапевта в воздухе подолгу висело молчание: Мэри смотрела в пол, а затем поднимала взгляд, будто проверяя, не ускользнула ли я за дверь незаметно для нее.

Сессии давались Мэри тяжело, но нельзя сказать, что она не хотела рассказывать о детстве и юности. Один из долгих периодов тишины был прерван внезапным осознанием: она не могла перестать наносить себе вред, так как казалось, что по ощущениям это будет сравнимо с потерей лучшего друга. В ходе беседы мы постепенно пришли к пониманию, что Мэри долгое время считала, будто ее тело не представляет ценности.

Эта мысль поселилась в ее голове из-за сексуализированного насилия со стороны отца, пережитого в подростковом возрасте. Как-то раз, когда Мэри было 14 лет, она вернулась из школы раньше обычного – как раз в то время, когда проснулся отец, работавший в ночную смену. Дома не было никого, кроме них: мама, у которой была инвалидность, находилась в больнице на плановом уходе. Отец отвел Мэри в ее комнату и стал приставать, тем самым положив начало безжалостному циклу насилия. Мужчина угрожал, что уйдет из семьи, не оставив им ни гроша, из-за чего детей отправят в детдом.

Насилие причинило Мэри вред сразу в нескольких аспектах. Впервые оно произошло вскоре после начала менструации, из-за чего стало прочно ассоциироваться с переходом к зрелости. Девушка стала ненавидеть повзрослевшее тело – символ ее беспомощности и унижения, то, что принадлежало ей по праву, но было отобрано отцом. Помимо отвращения к себе, Мэри испытывала сильное чувство вины: ей казалось, что она стала соучастницей этого насилия, пусть и из страха за судьбу четырех братьев и сестер, а еще – что она каким-то образом заняла место матери за счет молодости и здоровья. Девушка была слишком напугана и ничего не рассказывала болеющей маме. При этом она на интуитивном уровне чувствовала ту ярость и фрустрацию, с которой могла столкнуться: иногда матери жертв сексуализированного насилия направляют злость на собственных детей и обвиняют их в тех ужасах, что они пережили, – таким образом родитель защищает себя от гнева, беспомощности и ощущения предательства.

С возрастом Мэри лишь упрочила представление о себе как о грязной и ущербной, ее чувства злости и стыда усилились. Одним из катализаторов послужило начало серьезных отношений с Нейтаном – уборщиком, с которым Мэри познакомилась на работе. Он казался дружелюбным, даже добрым. Через полгода девушка забеременела, и тогда его поведение изменилось. Он относился к беременности как к провокации, спрашивал, точно ли отец он, а не кто-то другой, и открыто заявлял, что Мэри таким образом пытается вынудить его жениться. Парень стал раздражаться все больше, когда Мэри полностью отказалась от секса: ей и без того было некомфортно, а теперь она и вовсе не могла справиться с чувствами, когда посягали на ее тело. Нейтан вступил в бессознательную борьбу с еще не рожденным ребенком за тело Мэри и стал вести себя агрессивно. Он бил ее, обвиняя в изменах и лжи. Мэри очень стыдилась насилия со стороны отца, поэтому не смогла рассказать об этом Нейтану и объяснить, почему на самом деле ей так тяжело вступать в физический контакт.

Отец Мэри никогда не признавал, что совершает насилие. С Нейтаном же было иначе: каждый раз он раскаивался, молил о прощении и пытался загладить вину походами в ресторан или покупкой цветов. На наших сессиях Мэри отмечала: ее немного утешало то, что Нейтан, казалось, понимал неправильность своих поступков. Но иллюзия исчезла, когда ближе к концу срока он ее изнасиловал. У Мэри началась сильнейшая депрессия: ее накрыли чувство беспомощности и вера в то, что она не хозяйка своему телу и жизни в целом. Лишь понимание, что внутри нее растет малыш, сглаживало невероятную тяжесть плохого обращения, которое было регулярным.

Боль, стыд и злость – естественные последствия многолетней травмы и сексуализированного насилия, с которыми пришлось столкнуться Мэри. Единственным лучом надежды для нее был сын Том, который родился здоровым и в срок. Свое тело Мэри казалось загрязненным, а вот малыша она воспринимала совершенно иначе. Для нее он служил доказательством того, что когда-то часть ее была хорошей, чистой и заслуживающей любви. Она направила на него все теплые чувства: защищала сына от жестокого мира, а он дарил ей ощущение безопасности и любил в ответ.

Трагедия жизни Мэри, травма, которая оставила гораздо больший отпечаток, чем насилие и плохое обращение, заключается в том, что у нее отобрали единственный источник надежды и любви. Жестокие нападки Нейтана не прекратились с появлением ребенка, ведь ему казалось, что его вытеснили из круга привязанностей девушки. Однажды Нейтан побил Мэри, пока та держала на руках Тома, из-за чего у малыша появились синяки. Кто-то из родственников попытался защитить Мэри и вовлек во всю эту историю социальные службы – сообщил, что девушка регулярно подвергается домашнему насилию.

Мэри отчаянно пыталась вырваться из круга насилия и сохранить то хорошее, что у нее было. Несколько недель она прожила с сыном в убежище для женщин отдельно от Нейтана. Но что-то тянуло ее обратно в эти отношения. Она не могла противостоять мольбам партнера вернуться и заверениям, что он изменился. Даже то, что у Нейтана появилась любовница, не помогло разорвать их связь.

Из-за такого нестабильного положения Мэри перестали однозначно воспринимать как заботливую мать. Том попал в группу риска, и его начали регулярно проверять органы опеки. Когда стало понятно, что Мэри не уходит от агрессивного партнера, который угрожает здоровью ребенка, местные власти постепенно увеличили давление на девушку, чтобы та отказалась от родительских прав. Мальчика отправили на патронатное воспитание, а затем с неохотного согласия матери – в новую семью. И хотя Мэри считала, что сын «заслуживает лучшего», отказ от опеки вселил в нее чувство беспомощности и лишил надежды и цели в жизни.

Через четверть века было очевидно, что она до сих пор от этого страдает. Принятое решение (отказаться от ребенка под внешним давлением) не осталось в прошлом, а продолжало преследовать ее в настоящем – женщина снова и снова думала о том, что она могла сказать или сделать иначе. Действия местных властей вполне понятны, но было невозможно не посочувствовать Мэри. Жестокий партнер, чьи угрозы и поведение напоминали об отце, и чувство собственной никчемности, а также мысль о том, что идти некуда, – это сочетание привело девушку в ловушку абьюзивных отношений: она не смогла отказаться от привязанности, повлекшей разрыв с единственным человеком, которого она по-настоящему любила. Безжалостность судьбы состоит в том, что Мэри, пережившая насилие, оказалась лишена шанса стать хорошей, любящей матерью, что соответствовало ее желаниям и возможностям.

Потеря родительских прав стала ключевым моментом жизни Мэри – она мучилась из-за этого решения, о котором рассказывала на сессиях. В тот момент искры любви и заботы оказались окончательно потушены потоком боли, вины и травмы, после чего внутренний гнев вырвался наружу – ничто в жизни ее не сдерживало, она не беспокоилась о последствиях.

Событие, которое предшествовало заключению длиною 25 лет, произошло в воскресенье. За день до этого она виделась с Томом, который тогда был на патронатном воспитании. Но все удовольствие от встречи пропало после слов социального работника о том, что мальчику нашли постоянную семью. Это уничтожило надежду Мэри на воссоединение с ребенком. В воскресенье Мэри сидела одна в комнате, которую снимала, пока временно жила отдельно от Нейтана (он тем не менее часто к ней наведывался). Девушка хотела встретиться с сестрой, но в последний момент та поменяла планы. Из окна Мэри наблюдала за тем, как мамы с колясками прогуливались в парке. На сессиях она вспоминала, что чувствовала в день, когда потеряла все. Никто не хотел ее слушать, никто ее не защитил, а теперь у нее собирались забрать самое ценное – навсегда.

В тот вечер она подожгла шторы в комнате. Мэри говорила, что какое-то время сидела на кровати и смотрела, как пламя поднимается по полотну, а дым заполняет тесную комнату. В голове у нее была мысль о побеге в новую жизнь, в новый город, подальше от пустого и жестокого места, которое она теперь хотела сжечь. Мэри сказала мне, что ей нужно было что-то сделать, чтобы избавиться от боли и злости. Она не думала, что огонь так разгорится или что она подвергнет опасности других людей.

Когда прибыли пожарные (их вызвал прохожий, который заметил дым, валивший из окна), Мэри сидела на лестнице у здания. Она заявила, что ничего не знает о пожаре, но зажигалка с отпечатками пальцев свидетельствовала об обратном. Так как в здании в то время были заселены и другие комнаты, ей предъявили умышленный поджог с угрозой жизни окружающих и признали виновной. Пожар стал не только символом и проявлением ее злости, но и действием, которое, на мой взгляд, выражало неосознанное желание быть пойманной и наказанной – казалось, что она была убеждена, будто все плохое в жизни – ее вина.

Потенциальная опасность пожара была огромной, но Мэри ее не осознавала. Она подожгла шторы ближе к вечеру – в таком отчаянии, что даже не подумала, вернулись ли домой другие жильцы. Позднее она выразила обеспокоенность тем, что люди были в своих комнатах и могли пострадать и даже умереть. К счастью, благодаря быстрой реакции прохожего и приезду пожарных удалось эвакуировать несколько десятков жильцов.

Решение Мэри устроить пожар – характерный способ, к которому прибегают женщины для выражения сильных эмоций, когда не могут дать им иной выход. Среди поджигателей девушек меньшинство. Однако исследования показывают, что, как правило, поджигательницы в детстве сталкивались с различными формами насилия. При этом по сравнению с женщинами, совершившими другие преступления, они чаще переживали сексуализированное насилие.

Вероятно, пожар – способ показать чувства для тех, кому кажется, что выбора не осталось. Для поджога не нужна физическая сила. Это форма проявления жестокости, которая кажется доступной и в то же время дает надежду на очищение: отчаянная попытка человека, который страдал от немыслимого насилия, выразить подавленный гнев и уничтожить свидетельства собственной боли.

Огонь восхищал и завораживал Мэри. Она помнила, что в детстве подростки, жившие по соседству, разводили огонь в урнах, а однажды подожгли машину. В ту ночь Мэри наблюдала за пожаром: смотрела, как желтые языки пламени взметались вверх и контрастировали с синими мигалками полицейских машин. Поджигатели нередко остаются на месте преступления – их будоражит драматичность событий, а еще они находят подтверждение собственной силы в том, что приезжают аварийные службы.

Огонь волновал Мэри, но одновременно с этим и успокаивал. Он смягчал боль и помогал ее выразить. В тот роковой день через огонь доносился крик боли женщины, которая долго жила в отчаянии, ведь никто не обращал на нее внимания. Многие годы она терпела издевательства сначала от отца, а затем от партнера. Единственное, что она получила от властей, – заключение, что она недостаточно хорошая мать. Мэри сидела в съемной комнате как в ловушке, у нее вот-вот должны были навсегда отобрать сына, мир рушился. И тогда она решила его поджечь. Символично, что она подожгла вещь, которая прочно ассоциируется с чем-то домашним – чем-то, чего она была лишена.

Пожар, который Мэри устроила воскресным вечером, стал выражением всех подавленных чувств, которые успели накопиться за годы насилия и страданий. Он раскрыл все, о чем она не могла сказать или что, по ее мнению, никто не захочет слушать. Огонь вывел на поверхность ее бедственное положение, силу ее гнева и степень несправедливости, которую она чувствовала из-за обращения тех людей, которые должны были ее защищать. Не было произнесено ни слова, но это действие показало правду.

Мэри долго жила в заключении – сначала в тюрьме, затем в больнице закрытого типа. Но за эти годы боль, которая привела ее к отчаянному поступку, не уменьшилась. Изначально в тюрьме не обратили внимания на ее депрессию: там посчитали, что такое состояние – это не проблема для них и не угроза для нее. Лишь после того как Мэри несколько раз порезала себе вены, ее камеру обыскали. Оказалось, что она спрятала осколки стекла и спички. В этот момент она перестала разговаривать с сотрудниками тюрьмы и объявила голодовку, которая привела к опасной потере веса. После более серьезной попытки самоубийства (снова порезы вен) Мэри осмотрел тюремный психиатр и перевел ее психиатрическую лечебницу строгого режима, где она и осталась.

Все это случилось лет за 20 до нашего знакомства. В это время Мэри продолжала наносить себе раны, однако такие, чтобы это не угрожало жизни. Самоповреждение подобного характера – типичное проявление протеста. Это действие служит одновременно скрытым выражением глубоко спрятанных эмоций и публичной демонстрацией отчаяния и отчужденности. Мэри хотела показать всем свою ярость из-за того, как с ней обращались: она страдала от действий не только жестокого родителя и партнера, но и органов опеки, которые вынудили ее отказаться от сына. Мэри привыкла думать, что ее тело не представляет ценности. Самоповреждение казалось единственным известным ей способом сообщить о мучениях, которые терзали ее изнутри, – о круговороте эмоций такой силы, что сдерживать его было невозможно.

Мэри отмечала, что медсестры «разряжали» обстановку, а сама она чувствовала себя «выгоревшей» из-за пережитого опыта. Однако ее действия говорили об обратном: в душе она не обрела покой и все еще кипела из-за обращения окружающих и перебирала в голове события, которые принесли столько боли тихой и задумчивой женщине.

С тех пор как девушка впервые стала жертвой сексуализированного насилия со стороны отца, она попала в абьюзивные отношения, которым не могла положить конец, оказалась в ситуации, где была вынуждена отказаться от ребенка, в съемной комнате, что нестерпимо захотелось поджечь, и, наконец, в системном учреждении, где угодила в разлом несовершенной системы: ее состояние не было настолько критическим, чтобы улучшить уход и лечение, но и не было достаточным для освобождения. Хуже всего, что Мэри не могла найти выход из лабиринта собственной агонии: она бродила по одним и тем же мысленным коридорам прошлых решений, надеясь, что они выведут ее к лучшей жизни.

После нескольких сеансов мрачная реальность затруднительного положения Мэри прояснилась. Привязанность к Тому, месту и части личности, которая символизировала все хорошее, стала ложным обещанием – психологическим убежищем, где она мечтала об изменении прошлого, которое почти не поддавалось ее контролю, делая это на достаточном расстоянии. Из-за нереалистичности такой надежды возникла самая жестокая ловушка из всех, которая снова и снова вызывала в женщине всепоглощающий гнев, находивший выход в самоповреждении.

Я знала, что Мэри не перестанет воспроизводить этот цикл, пока ей не помогут увидеть и признать его, чтобы затем отделить себя от его последствий. Чтобы добиться успеха, психотерапия должна была освободить Мэри от беспрестанных внутренних упреков и разрешить ей то, чего она сама давно хотела: признания, что она не виновата в произошедшем и не способна изменить то, что уже случилось.

Работа с Мэри была осторожной и кропотливой. Психологическая тюрьма, в которую она себя загнала, была возведена для того, чтобы не пускать других. Женщина, которая по понятным причинам боялась близости и привыкла к предательству, относилась ко всем новым людям в ее окружении как к потенциальным источникам опасности. Мэри заинтересовали мое внимание к ней и акцент. Однако на первых встречах было видно, что пациентка ведет себя настороженно: она провела в стенах лечебниц больше времени, чем длилась моя карьера. В то же время Мэри жаждала любви и самореализации, которые ненадолго обрела в заботе о Томе. Я относилась к этому с повышенным вниманием, стараясь найти трещины в ее защите, чтобы установить контакт.

Внешняя безэмоциональность Мэри и мучительные внутренние переживания представляли непростую задачу, особенно на том этапе моей карьеры, когда я приспосабливалась к нюансам судебной психотерапии. Я все еще училась тому, как в качестве психотерапевта должна впитывать мысли и воспоминания, которыми пациент делится на встрече, а затем отражать их в доступной форме или контейнировать, потому что иначе справиться с ними было бы тяжело. Такая близкая работа с сильными чувствами может находить отклик в теле: специалист спроецирует их на свои разум и тело. На сеансах с Мэри я порой ощущала себя безучастной, невнимательной, бесполезной и сонной. Думаю, я таким образом реагировала на насилие, которое Мэри подавляла, и отождествляла себя с ее восприятием разума, который был разрушен огромным количеством боли. Иногда меня отвлекали урчание в животе, головная боль или сильный дискомфорт в ногах. Тело взяло верх над разумом. Казалось, это отзеркаливало то, как Мэри использовала свое тело одновременно в качестве оружия и холста: мысли и чувства, которые еще нельзя было обсуждать или облекать в слова, находили выражение в виде телесных ощущений.

При этом сильная боль, которую испытывала Мэри, не мешала ее любви к Тому и стремлению воссоединиться с ним. Большую часть времени мы обсуждали ее сына и представляли, каким мужчиной он вырос. Мэри постоянно думала о том, сможет ли Том когда-нибудь ее отыскать. Она цеплялась за эту надежду, потому что та давала шанс исправить то, что женщина считала худшим днем в своей жизни, – момент, когда сына забрали. Женщина хотела исполнить роль заботливой матери так, как она ее видела и как всегда мечтала. Мэри не жила совсем одна на белом свете. У нее были братья и сестры, и ей регулярно рассказывали об успехах племянников и племянниц. Но отсутствие Тома, зияющая рана в ее душе, означало, что радость, ощущаемая после общения с семьей, быстро рассеивалась перед лицом ее постоянного молчаливого горя. Он напоминал барабанный бой, который не могли надолго заглушить никакие хорошие новости.

Степень привязанности Мэри к Тому даже после стольких лет разлуки стала особенно очевидной в тот день, когда я пришла за ней, чтобы вместе пойти на сеанс. Она опоздала, что было ей несвойственно, а медсестры обратили внимание на то, что у женщины было плохое настроение в течение прошлой недели: она мало разговаривала и ела. Меня это обеспокоило. Я подошла к палате и обнаружила, что Мэри сидит на полу, обхватив колени руками, и тихонько раскачивается взад-вперед. По лицу текли слезы, а на коже появилось что-то похожее на волдыри. Медсестры быстро пришли на место, и стало ясно, что Мэри облила руки кипятком и потушила об них зажженную сигарету.

Никогда не забуду Мэри, которая продолжала сидеть на полу, пока вокруг нее кружились медсестры: ее глаза метались по безукоризненно чистой палате, как будто она никогда раньше ее не видела. Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, что не в силах пошевелиться или отвернуться, поскольку на меня смотрели десятилетия копившейся боли, горя и ярости.

Строгий протокол требовал, чтобы мы не встречались до запланированной сессии на следующей неделе, но из-за срочности ситуации я предложила провести сеанс в тот же день. Мэри согласилась. Мы сели, ее ожоги были перевязаны, и к ней вернулось знакомое чувство сдержанности и спокойствия. При этом, в отличие от предыдущих сессий, было видно, что Мэри хочет чем-то поделиться. Прежде чем я успела что-либо сказать, она протянула мне конверт, пожелтевший от времени, клей на нем давно засох. Внутри была фотография улыбающейся молодой женщины, которая держала на руках малыша. Оба смотрели на торт с единственной свечой. Мэри сказала перевернуть фотографию, и тогда я поняла, что она хотела мне сообщить: день и месяц, аккуратно указанные на обороте, были сегодняшними. Это был день рождения Тома – самый счастливый день в ее жизни, который теперь стал самой болезненной годовщиной.

На фотографии был запечатлен момент, к которому Мэри пыталась вернуться более 20 лет: она была с сыном, временно разошлась с жестоким партнером, и внутри нее теплилась надежда, что она сможет избавиться от влияния мужчин, которые прежде разрушали ее жизнь.

Вникнув в смысл фотографии, я сказала Мэри, что понимаю, насколько трудным и печальным был для нее этот день, но в то же время и насколько важным. Она кивнула и заплакала, рассказывая мне об этом – о единственном дне рождения, который они провели вместе, о том, какой счастливой она была и каким замечательным был сын. Было трудно не заплакать вместе с Мэри, когда она делилась своей тайной болью и ужасом от того, что радость от рождения Тома и первого года жизни привела только ко все большей жестокости со стороны Нейтана.

Для Мэри день рождения Тома был лишь одной из дат, которые продолжали преследовать ее, принося гнев и отчаяние: день его рождения, день, когда она согласилась на его усыновление, день, когда она видела его в последний раз. За свою карьеру я поняла важность таких маркеров для женщин в лечебницах и тюрьмах, где о них слишком легко забывают. Жизнь пациента или заключенного началась задолго до того, как он оказался там, где сейчас вынужден находиться. Планирование того, как отметить такие значимые дни, нередко является частью психотерапии. Можно зажечь свечу в память о ребенке, который умер или с которым разлучили, посетить церковь или просто поговорить о воспоминаниях. Так появляется возможность выразить горе и мучения, которые многие женщины вроде Мэри пытаются держать в себе, хотя это невозможно.

Наша встреча в день рождения Тома была поучительной: я наблюдала, как сливаются сила материнской любви и скорбь, жгучая боль от долгой разлуки с тем, что казалось неотъемлемой частью самого человека, и безудержная радость от того недолгого времени, что мама и сын провели вместе: это воспоминание не стирается с годами. Мэри переполняли ярость и отчаяние, но все пережитые страдания не смогли уничтожить стремление заботиться и быть окруженной заботой.

В отношениях между пациентом и психотерапевтом есть поворотный момент, когда доверие становится взаимным и постоянным. С Мэри он наступил, когда она передала мне конверт с фотографией Тома – самым ценным, что у нее было. Сделав этот жест, она обратилась за помощью так, как, возможно, не смогла бы выразить словами. Мэри открыла мне дверь в свой внутренний мир, в святилище и камеру пыток, к которому прежде доступ был лишь у нее одной.

Если бы я следовала строгим правилам психотерапии, то не взяла бы фотографию и не стала бы ее рассматривать. Согласно классической теории психоанализа, пациент и психотерапевт должны обмениваться лишь словами и мыслями. Позднее мне об этом напомнили: я отправила фотографию своей малышки психотерапевту, с которой работала, и она мягко меня упрекнула. Фото изменило образ моей дочери в ее сознании, который должен был формироваться исключительно на основе моих слов на сеансах. В случае с Мэри я посчитала, что женщина не только хотела, но и нуждалась в том, чтобы показать ту фотографию. Я ответила на ее бессловесный, но настоятельный запрос. Ей нужен был свидетель, а не переводчик.

На последующих сеансах мы вместе прошли хорошо знакомый ей путь: длинную и печальную цепочку событий, которые привели к разлуке с Томом. Мэри вернулась к событиям из прошлого с человеком, который мог возразить ее внутреннему голосу, знавшему лишь критику. Она стала осознавать, что на произошедшее можно взглянуть иначе: признать, что она не виновата и что лишь малая часть событий, которые привели к трагедии, поддавалась ее контролю. В течение двух лет совместной работы Мэри стала постепенно признавать новое изложение фактов, но не смогла до конца его принять. Первоначальная версия событий укоренилась настолько глубоко, что отказаться от нее полностью было невозможно. Но она стала воспринимать другие взгляды, уже не так настаивала на собственной вине и начала относиться к себе с большим сочувствием.

В жизни Мэри было слишком много травм, чтобы она смогла полностью избавиться от влияния прошлого. Не было ожиданий, что психотерапия сотрет боль от насилия и утраты сына, которого забрали навсегда. И насколько мне известно, Мэри не перестала заниматься самоповреждением. Она говорила, что не может представить, что больше не будет провоцировать ожоги. Однако психотерапия помогла ослабить оковы поведенческой модели, которые десятилетиями не отпускали Мэри: сначала она винила себя во всех бедах, которые с ней случились, а затем направляла на себя гнев и выражала его в самоповреждении, которое считала единственным способом выразить эмоции и искупить вину. Мягко и постепенно нам удалось убрать Мэри из этого цикла, но не уничтожить его до конца. Облекая чувства в слова, Мэри перестала наносить себе телесные повреждения с целью сообщить что-то или наказать себя. Мысль о свободе больше не казалась настолько пугающей, чтобы ее пришлось саботировать (прежде Мэри делала это неоднократно). Выйдя из лечебницы, женщина взяла собаку из приюта и на наших встречах рассказывала о радости и цели в жизни, которые подарил ей питомец. Он доказал (в первую очередь Мэри), что способность любить никуда не делась.

Я до сих пор вспоминаю Мэри – женщину, чья жизнь и страдания вызывали у меня чувство смирения и иногда беспомощности. Она показала мне мощь невыраженного гнева и трудности жизни в заключении женщины, которая столкнулась с горем и утратой, а также как боль, если с ней ничего не делают, грозит поглотить душу. Но в то же время Мэри продемонстрировала необычайную силу надежды: потребность в любви и умение ее проявить помогли пережить десятилетия ужасных наказаний и нашли новое выражение при правильной поддержке. Огонь гнева и раскаяния внутри Мэри все еще не угас, но вместе мы смогли сделать его слабее, чтобы он утратил силу и перестал ее поглощать. Такое смягчение произошло в результате перехода от невыносимого существования к способности начать новую жизнь.

Мэри была одной из моих первых пациенток в карьере судебного психотерапевта. С клинической точки зрения ее история – это случай поджога и самоповреждения. Однако настоящий урок, который я извлекла, касался боли: как она может тянуться из детства и медленно разрастаться на протяжении всей жизни; что невозможно запрятать ее поглубже, хотя люди часто стараются сделать именно это; как она выходит на поверхность в моменты насилия, часто направленного внутрь, и во время обвинения себя вместо тех, кто действительно должен нести ответственность за произошедшее, но не делает этого. Во время работы с Мэри я впервые осознала связь между непроработанной болью и насилием – шокирующим, но неизбежным следствием чувства, которое должно выйти наружу вне зависимости от того, обращают на него внимание или нет. Мэри показала, что утрату можно запрятать очень глубоко, но при этом продолжать втайне ее оплакивать.

Выявить причины боли и помочь пациенту их понять – главная задача психотерапии. А для этого нужно разрушить стены, которые человек возвел вокруг себя для защиты. Этому меня тоже научила Мэри. Искусство судебной психотерапии состоит в том, чтобы стать союзником человека, который изначально может воспринимать вас как навязчивого противника, желающего подорвать его авторитет или вступающего в сговор с другими людьми, настроенными против пациента. Это особенно важно в контексте судебной медицины, где пациентками выступают женщины, привлеченные к уголовной ответственности. В той или иной мере подобное отношение проявляла каждая пациентка, с которой мне довелось поработать в качестве судебного психотерапевта. Однако случай Паулы показал, что я окажусь не готова к пациенту, паранойя и агрессия который являются не просто отдельными чертами характера, а составляют личность целиком.

2

Паула. Вулкан и пропасть

За 30 лет мне довелось наблюдать, как пациенты на консультациях ведут себя странно, тревожно и вызывающе. Некоторые отчаянно пытаются скрыть воспоминания и эмоции, хотя задача терапии – вынести их на поверхность. Другие считают психотерапевта противником, которого нужно одолеть, и хватаются за возможность поменяться ролями, даже если воспринимают специалиста как возможный источник любви и понимания.

За все это время Паула оказалась единственной пациенткой, которая не хотела, чтобы я увидела ее лицо. На сессиях в течение нескольких недель она угрюмо сидела, спрятавшись за огромными темными очками и отказываясь их снимать. Очки – первый из многочисленных барьеров, которые эта вспыльчивая, травмированная и напуганная женщина стремилась воздвигнуть между собой и миром, где она видела презрение и насмешку в каждом слове, жесте и выражении лица. Я пыталась разглядеть личность пациентки и проблески зарождающихся отношений, но передо мной открывалась лишь темнота.

Из направления я узнала, сколько боли, гнева и агрессии скрывается за этим барьером. Опыт насилия в прошлом характерен для тех, кого направляют к судебному психологу. Однако, читая краткое описание положения вещей, я забеспокоилось сильнее обычного. Паула не просто страдала от насилия и проявляла его в течение жизни. Она вела себя агрессивно по отношению к медицинским работникам, которые пытались ей помочь, особенно если чувствовала, что они могут ее отвергнуть.

Я все еще жила в Мидлендсе и могла выбирать пациентов, с которыми планировала работать в качестве судебного психотерапевта. Традиционно работа с пациентками, которые были в меньшинстве и в целом не угрожали окружающим, считалась более сложной, чем с пациентами, которые совершили множество насильственных преступлений и составляли подавляющее большинство.

К судебному психотерапевту Паулу направила общественная группа психологической помощи: ее участники устали мириться со все более агрессивным поведением пациентки и посчитали ее слишком опасной для себя. А с ними, в свою очередь, связался напуганный терапевт, отчаянно нуждавшийся в помощи. На встречах с лечащим врачом она постоянно оскорбляла персонал клиники, так что в конце концов ей сказали, что больше не могут ее обслуживать. В ответ на это она взяла врача в заложники, вооружившись ножом. Позднее она вспоминала об этом случае смеясь. Пока Паулу выводили из клиники, она била стекла, пинала столы и срывала таблички с дверей. После того как первоначальные обвинения в причинении ущерба были сняты, Паула написала несколько писем врачу, где угрожала убийством. Ей предъявили обвинения по новой статье, которые включали угрозы убийством, и она признала себя виновной. Именно это привлекло к ней внимание сотрудников отделения судебной медицины и в конечном счете привело в клинику, где работала я: лечение было условием ее направления на пробацию.

Врач, оказавшийся в заложниках, физически не пострадал. Но позднее я узнала, что такая агрессия характерна для женщин, у которых уязвимость тесно переплетается с неуравновешенностью. Паула страдала от пограничного расстройства личности. Она не могла удержаться от того, чтобы не впадать в крайности. Я назвала их вулканом и пропастью: вспышки неистового гнева сменялись депрессивными эпизодами, которые приводили к изоляции, самокопанию и чувству отвращения к себе, из-за чего женщина была опустошена. Уверенная, вызывающая и агрессивная маска, которую она надевала, так хорошо скрывала глубоко укоренившиеся слабости – последствия жестокого обращения в детстве со стороны деспотичной матери и отца-алкоголика, который часто уходил из дома.

По всей видимости, мать Паулы страдала от послеродовой депрессии и относилась к дочери с долей презрения и жестокости, которая граничила с садизмом. Она винила Паулу (своего первенца) в том, что та прервала ее успешную карьеру танцовщицы. Весь гнев и отчаяние женщина сосредоточила на девочке, а другим детям дарила любовь. Отец Паулы в трезвом состоянии был любящим и внимательным, но под влиянием алкоголя становился жестоким: он набрасывался на нее и на мать. Поэтому девочка решила стать крайней, чтобы защитить сестер.

Из-за таких родителей Пауле часто приходилось одной присматривать за тремя сестричками или оставаться со взрослыми, которые совсем не подходили на роль нянек. Отсюда и постоянный страх девушки быть покинутой. С шести лет она подвергалась сексуализированному насилию со стороны одного из пожилых родственников. Это продолжалось до тех пор, пока ей не исполнилось 11. Он склонил Паулу к сексуальной связи, добиваясь ее молчания угрозами и подкупом. Девочка же принимала такое поведение за любовь. Насилие прекратилось только тогда, когда мужчина был арестован за растление другого ребенка, но родители Паулы никогда не спрашивали, не сделал ли он с ней то же самое, а она не рассказывала им из страха, что он выполнит свою угрозу и убьет ее. Ее подростковые годы можно описать как порочный круг агрессии, сексуальной распущенности, злоупотребления психоактивными веществами и, что стоит отметить отдельно, жестокости по отношению к животным в моменты отчаяния. Последнее казалось мне особенно удручающим, поскольку это свидетельствовало о садистских наклонностях и презрении к слабости. В 16 лет она познакомилась с мужчиной, за которого позднее вышла замуж, а в 18 забеременела и родила дочку.

Еще до знакомства с Паулой я поняла следующее: постоянное насилие и обесценивание чувств в детстве легли в основу расстройства личности, которое влияет на самооценку человека, его эмоциональную устойчивость и способность выстраивать отношения с другими. Как и в случае со многими детьми, которые подверглись жестокому обращению, в сознании Паулы глубоко укоренились чувства вины и стыда за пережитое физическое и сексуальное насилие. Внутри девушки шла борьба между этими чувствами и желанием быть любимой, которое не было удовлетворено в детстве. Пренебрежение со стороны тех, кто должен был о ней заботиться, и насилие со стороны тех, кто проявлял интерес, привели к представлению о себе как о женщине, которая одновременно жаждала любви и отвергала ее. Все это сформировало настолько уязвимую личность, что ее можно было ранить даже самым нежным прикосновением. А самовосприятие девушки оказалось таким хрупким, что его разрушал и слабый намек на пренебрежение или отвержение. Отношения Паулы складывались как серия конфликтов и противоречий, что характерно для людей с диагностированным пограничным расстройством личности. Девушка искала человека, который бы о ней позаботился, но, как только он появлялся, отвергала всякие попытки. Она боялась, что ее бросят, и поэтому пыталась спровоцировать расставание. Она хотела любви, но, получая ее, воспринимала чувства как нечто посягающее на ее свободу и сопротивлялась им.

Когда мы начали проводить сессии, Пауле было уже под 40 и она успела стать бабушкой. При этом на протяжении нескольких десятилетий она жила с ощущением собственной никчемности и мыслью о том, что ее невозможно любить. Это негативно сказалось на отношениях практически со всеми людьми, которые были для нее важны. Особенно с мужем Рубеном и двумя детьми. Пока они росли, Паула чрезмерно контролировала их, постоянно оскорбляла, а иногда опускалась до физического насилия, после чего горько жалела об этом и старалась показать заботу. Особенно агрессивно она вела себя по отношению к близким, когда те хотели уйти и встретиться с друзьями или когда она пыталась порезать себе вены и родные отбирали лезвия и перевязки. Лишь с помощью пьянящего насилия по отношению к себе и другим женщина могла избавиться от ужасных чувств или заполнить пустоту внутри. Паула поклялась, что никогда не станет обращаться со своими детьми так, как обращались с ней. Каково же было ее отчаяние, когда она обнаружила неумолимую тягу к повторению той жестокости и созданию нестабильной обстановки из детства.

Наши сессии начались в тот период, когда уязвимость Паулы обострилась: она не могла спать по ночам из-за страха, что родные покинут ее так же, как родители. Обстоятельства, которые свели нас вместе, усилили ее страх и деструктивное поведение: отказ от предоставления медицинских услуг вызвал чувство, будто ее изгоняют и притесняют. Паула нашла логичное объяснение своим действиям, которые привели к этой ситуации: компетенции персонала клиники оставляли желать лучшего, а врач заслужил ее месть из-за того, что решил отказаться от пациентки. По мнению Паулы, жертвой была лишь она. Женщина, рассерженная и напуганная, чувствовала себя еще более уязвимой из-за того, что ей приходилось посещать клинику амбулаторно. Необходимость обратиться за помощью сама по себе казалась ей унижением – признанием того, что ранимость, которую она так долго пыталась замаскировать насильственным поведением, существовала на самом деле.

Темные очки, за которыми она пряталась на первых сессиях, стали символом женщины, которая оказалась пленницей – как тела, которое она ненавидела, скрывая кожу со шрамами за длинной и свободной одеждой, так и эмоций – страстного желания быть любимой, которое переплеталось с параноидальной подозрительностью ко всем, кто проявлял по отношению к ней заботу. Она постоянно сопротивлялась тому, чего хотела больше всего, и не доверяла другим, ведь в конечном счете они получили бы возможность ранить или оставить ее. Ее поведение – наглядная иллюстрация тех противоречий, что одолевают жертв насилия, пережитого в детстве. Человек отчаянно нуждается в любви, но презирает это желание, считая его признаком слабости. Он боится, что его бросят, но при этом постоянно провоцирует окружающих и проверяет, уйдут они или нет. Такая стратегия дает ощущение контроля и упреждает уход близкого, который неизбежен. Потребность в заботе сочеталась с уверенностью в том, что она ее недостойна. Во время сессий Паула рассказывала о разрушительном страхе, что муж вот-вот ее бросит, и в то же время о желании, чтобы он ушел на самом деле и она обрела покой и определенность в том, что у нее нет партнера. Окончательное расставание казалось более привлекательной перспективой, чем постоянные переживания и ожидание этого момента.

Неизменным последствием детских травм стало то, что Паула цеплялась за контролирующее поведение как за основной источник стабильности и силы. Супругу и детям было от этого нелегко. Рубен стал ее главной мишенью. Мужчина любил ее, но при этом сам страдал от депрессии и злоупотреблял психоактивными веществами. Паула пристально следила за мужем каждую минуту: она не давала ему спокойно работать допоздна, встречаться с друзьями или проводить время без нее. Подобная повышенная бдительность характерна для тех, кто, как и Паула, вырос под присмотром безответственных или ненадежных взрослых. Такой человек постоянно находится начеку, анализирует обстановку на предмет опасности и изучает выражение лица близкого, чтобы выявить там признаки злости, грусти или нежности. Доверять не получается, поэтому человека стараются привязать к себе. Пауле казалось, что каждый случай, когда Рубена нет рядом, а заранее это не обговаривалось, – доказательство любовной связи на стороне. За этим следовало соответствующее наказание. Даже храп мужа казался женщине настоящей провокацией: он сладко спал, пока она лежала и мучилась от тревоги.

Сексуализированное насилие, которому Паула подверглась в детстве, вызвало у нее противоречивые чувства по поводу своей женственности. С одной стороны, ей хотелось быть нежной и милой, как мама, с другой – из-за травмы она ощущала себя грязной и никчемной, а также испытывала вину и стыд. Отождествляя женственность со слабостью, Паула в конечном счете переняла привычки, поведение и внешность, которые считала мужскими. Это включало в себя стендовую стрельбу, большое количество выпивки и употребление грубых, иногда нецензурных слов. В Рубене она видела партнера, который соответствовал такому представлению о себе: он мог бы выполнять роль покорной жены по отношению к жестокому мужу. Они поменялись гендерными ролями, что устроило обоих.

Со стороны казалось, что это обычная пара средних лет: у супругов был приличный доход, они ездили на хороших машинах, регулярно летали в отпуск. В браке Паула заняла доминирующую позицию, которую стереотипы приписывают мужчинам: она контролировала все сферы жизни мужа. Иногда Рубен отвечал насилием, но в большинстве случаев на физические нападки жены он реагировал с каким-то мазохистским принятием. Пока Паула бушевала из-за того, что Рубен вот-вот уйдет от нее, он постоянно заверял ее в своей любви и верности. Когда она отстранялась от детей или кричала на них, угрожая ударить и называя их гаденышами, он брал на себя роль опекуна. Как и многими людьми, которые терроризируют своих партнеров и чрезмерно их контролируют путем насилия и угроз, Паулой в большинстве случаев двигал страх. Она не могла сдерживать раздражение, но после начинала еще сильнее бояться, что супруг тоже ее оставит.

С неконтролируемым гневом Паулы сталкивались и окружающие – как родственники, так и просто те, кого она встречала в жизни. Однако главной мишенью и жертвой собственного насилия была она сама. Паула занималась самоповреждением и самосаботажем, отталкивала тех, кто любил ее и пытался помочь. Женщина не могла довериться и принять любовь и доброту. Пережив ужасное насилие в детстве, Паула все время стремилась защитить себя от еще большей боли, что привело к мрачному компромиссу: она сама стала источником насилия, страха и беспокойства для окружающих. По иронии судьбы, то, что она стала виновницей своей собственной боли, давало ей ощущение власти и контроля: она отвечала и за нанесение увечий, и за наказание. Примечательно, что Паула, как правило, проявляла жестокость по отношению к родным только в те моменты, когда они пытались физически удержать ее от самоповреждения. Это иллюстрация того, что психологи называют двойным вредом: насилие одновременно проявляется по отношению к себе и другим. Зацикленность на себе не позволяла Пауле увидеть, какую боль испытывают близкие, когда она наносит себе порезы, рискуя умереть от потери крови.

Несмотря на ограниченный и противоречивый подход к жизни, отчасти Паула все же понимала, что рискует потерять самых дорогих людей. Потребность в контроле за ситуацией, от которой ее переполнял ужас, привел женщину в клинику, где у нас проходили еженедельные встречи. Самое сильное напряжение Паула испытывала не во время сессии, а перед ней, пока ждала начала. Женщина то и дело бросала резкие слова в адрес сотрудников в приемной. Паула смогла признать, что сами психотерапевтические сессии оправданны, однако все, что им предшествовало, было настоящей пыткой. Ей было мучительно проходить мимо охраны, называть имя по домофону, ждать у кабинета – и это после того, как она преодолела страх и тревогу, чтобы вообще прийти на прием. Между женщиной и ее желаниями стояли препятствия, которые становились объектами смещенной агрессии. Еще сильнее Паулу раздражали другие пациенты, с которыми ей приходилось сидеть в приемной. Те люди сталкивались с похожими проблемами, однако женщина воспринимала их исключительно как «извращенцев», «идиотов» и «психов» – она называла их именно так и ожидала моей реакции (соглашусь я или упрекну). В моменты, когда я выходила, чтобы пригласить ее в кабинет, Паула напоминала ребенка, ожидавшего кормления: она была сильно возбуждена и находилась на пике чувствительности – хватало лишь намека на провокацию, чтобы она вспылила. Подобно младенцу, она не могла самостоятельно успокоиться, справиться с яростью и разочарованием. Единственный выход для эмоций – выплеснуть их на тех, кто рядом. В такие моменты ожидание казалось невыносимым. Она терпеть не могла, когда на нее смотрели. Ей было сложно оставаться наедине со своими мыслями даже на несколько минут.

Как следствие, к тому моменту, как начиналась сессия, Паула проходила через пик сильной тревоги и становилась относительно спокойной. Как и многие пациенты в подобных обстоятельствах, она рассказывала о чувстве пустоты, которое возникало после катарсиса в виде вспышки гнева или самоповреждения. Когда разочарование уходило, не оставалось ничего, кроме страха, тревоги и отвращения к себе, которые изначально довели до такого состояния. В моменты размышлений Паула понимала, что не контролирует себя. Но, подобно человеку с зависимостью, она не могла разорвать круговорот мыслей и чувств, из-за чего они достигали пика и им требовалось освобождение, что затем вызывало приступ отвращения к себе и запускало цикл по новой.

Ее поведение нельзя было назвать предсказуемым. Малейшие изменения в окружающей среде могли вызвать бурную реакцию как в клинике, так и дома. На одной из сессий в кабинет зашла администратор и принесла письмо на подпись. Из-за рассеянности она не сразу заметила пациентку, но, как только увидела ее, извинилась и вышла. До конца нашей встречи Паула ничего об этом не говорила, но по телу и взгляду я видела, как она напряглась: она смотрела на меня покрасневшими глазами (очки теперь лежали в футляре). Мы вышли из кабинета, и Паула заметила администратора в коридоре. Через секунду она уже кричала на нее, обвиняла в шпионаже и подталкивала к конфликту. В этот момент Паула заставила администратора испытать тот же страх, унижение и шок, с которыми сама сталкивалась в детстве.

Жестокость, которая сопровождала Паулу в ранние годы жизни, привела к тому, что женщина видела недобрые намерения в любом взаимодействии, даже самом незначительном. Она была напуганным человеком, у которого главная защита – вести себя как можно более устрашающе. Такое поведение ставило под угрозу то, чем она дорожила больше всего. А это, в свою очередь, пугало и раздражало ее еще сильнее. Паула использовала насилие как способ защититься от унижения из-за ранимости, которая была видна окружающим, а также как инстинктивный ответ на невыносимый страх отвержения и отказа. Однако это же насилие и делало ее еще более уязвимой чем раньше.

Паула запуталась в лабиринте проблем, с которыми сталкиваются женщины, пережившие жестокое обращение. Это проявлялось в ее изменчивом поведении, резких перепадах настроения и, самое главное, в ее почти магнетическом влечении к токсичным отношениям. Последний пункт – характерная особенность, влекущая за собой разрушительные последствия для тех, кто рос с жестокими родителями и видел насилие или испытывал его на себе. Исследования показывают, что знакомство с отношениями в детстве имеет определяющее значение. Модели поведения, которые демонстрируют родители, и то, как они относятся к самому ребенку, формируют паттерн привязанности, к которому человек будет стремиться уже во взрослом возрасте. Дети, подвергшиеся насилию или не получавшие достаточного внимания, не только с большей вероятностью столкнутся с расстройством личности, но и начнут копировать токсичные паттерны привязанности, которые стали первопричиной насилия и страданий. Травма ограничивает в такой же степени, в какой и вредит. Другими словами, ребенок в детстве наблюдает, как родители ссорятся, контролируют и донимают друг друга во имя любви, но не то, как они решают конфликты. Если ребенок не видел ничего другого, то ему нечего взять за основу для построения своих отношений в будущем. Объективному наблюдателю ситуация может показаться безопасной и надежной, но жертва насилия воспримет это как нечто рискованное и незнакомое.

На бессознательном уровне любые попытки построить отношения в какой-то степени представляют собой поиск известного. Если же в детстве человек столкнулся с домашним насилием, выше риск того, что он вступит в такие же абьюзивные отношения во взрослом возрасте[6]. Я работала со многими женщинами, которые пережили насилие в детстве и потом вступали в отношения с абьюзером. Они отмечали, что изначально воспринимали насилие и чрезмерный контроль как проявление заботы. Они не стремились к насилию и не выбирали его сознательно, однако на каком-то уровне оно казалось «нормальным» – так считывались важность в глазах партнера и собственная нужность. Лишь после многолетней тирании и жестокости со стороны близкого человека им удавалось рассмотреть насильственный контроль и не принимать его за доказательство любви, как им казалось ранее. Для женщин вроде Паулы ситуация может оказаться другой: они сами становятся агрессорами и контролируют жизнь окружающих. Это разрушает традиционное представление о мужчине как об абьюзере и может показаться еще более ужасающим, поскольку бросает вызов стереотипным представлениям о женщинах как о жертвах.

Паула выросла в семье, где постоянные ссоры были нормой. На сессии она поделилась яркими воспоминаниями об эмоциональном и о физическом насилии, которому подвергали друг друга родители. Это стало своеобразным психологическим ушибом, который оставался багровым даже спустя десятилетия. Паула не смогла не воспроизвести тот же цикл в собственном браке. Как часто бывает в токсичных отношениях, конфликт пары сам себя подпитывал: ярость Паулы заставляла Рубена пить и употреблять наркотики, на что она отвечала физическим насилием. Рубен чувствовал себя одиноким и никому не нужным, поэтому завязывал дружеские отношения с другими женщинами (исключительно платонические). Из-за этого жена злилась и ревновала его, что усиливало страх быть покинутой. В результате Паула стремилась к насильственному контролю, который стал лейтмотивом их отношений. На момент сессий они длились уже более 20 лет. Это модель токсичных отношений, в которых партнерам одинаково тягостно как вместе, так и порознь.

Во многом так же дела обстояли между Паулой и детьми. Беременность стала для нее пыткой: дискомфорт, тошнота и тяжесть оказались настолько сильными, что она описывала самочувствие словами, будто внутри нее растет инопланетянин. После родов Паула думала, что тело необратимо испорчено, а она сама при этом навсегда лишилась свободы. Нужно было регулярно кормить дочку и заботиться о ней. Это вызывало у молодой мамы отвращение, потому что постоянно напоминало о ее собственной уязвимости, которую она презирала и старалась запрятать как можно глубже. На протяжении всех месяцев ненавистной беременности единственной утешительной мыслью было то, что ребенок, ради появления которого она так страдала, может помочь ей снова почувствовать себя полноценной. Тем не менее, когда родилась Яна, женщина не смогла увидеть в ребенке ничего, кроме огромного, всепожирающего чудовища. Пауле казалось, что девочка высасывает из нее всю энергию и заботу и при этом постоянно плачет с явным упреком, заставляя мать чувствовать себя несовершенной и нежеланной. Как и многие девушки, которые не хотели детей и забеременели случайно, Паула отстранилась от ребенка и одновременно с этим чувствовала, что девочка ее не принимает. Пауле казалось, что всплеск эмоций ребенка – это не только форма притеснения, но и скрытое осуждение: доказательство, что она никудышная мать – ровно такая, какая была у нее. Пауле с ее чрезмерной подозрительностью казалось, что Яна заглянула ей в душу и поняла, что там ничего нет.

Позже она родила сына – Александра. Пока дети росли, Паула повторяла тот же паттерн, который был характерен для ее матери: чередовала жестокое обращение и пренебрежение. Ко второму ребенку женщина относилась с бо́льшим теплом. С сыном она отождествляла себя не так сильно, что было менее травмирующим. Однако она стремилась к такому же строгому контролю жизни сына, как и всех остальных: Паула с яростью реагировала на то, что ей угрожало, – например, на новую девушку или время, проведенное не дома.

Когда мы с Паулой познакомились, ее детям было уже чуть за 20, они жили отдельно и строили собственные семьи. Жестокое обращение с тремя самыми близкими людьми среди родных стало менее интенсивным, но суть контролирующего поведения никуда не делась. В моменты спокойствия Паула испытывала вину за свои действия, но страх быть оставленной и чувство отвращения к себе (факторы, которые подталкивали ее к таким поступкам) оставались столь же сильными и причиняющими боль, как и прежде.

Я, как психотерапевт, сталкивалась с проблемами, которые выходили далеко за рамки того, чтобы уговорить Паулу прийти на прием. Я была не первым специалистом, с которым она работала. Поэтому мне приходилось иметь дело не только с глубоко укоренившимися проблемами отдельного пациента, но и с последствиями предыдущих попыток помочь Пауле и с ее отношением к терапии на основе прошлого опыта. На наших сессиях часто звучали редкие замечания об эффективности работы, которую мы вели, а также завуалированные угрозы в адрес тех психотерапевтов, которые, по мнению Паулы, не справились с задачей или бросили ее.

Паула десятилетиями старалась контролировать окружающих, так что я не надеялась на то, что ко мне будет другое отношение. Она понимала, что мне известно о прошлых угрозах и нападениях на моих коллег. Более того, она сама рассказывала мне об этом и делилась тем, насколько ей понравился тот случай, когда она взяла врача в заложники. Она нередко указывала на то, что сейчас я у нее на хорошем счету, но все может быстро измениться.

Паула вела себя со мной так же, как и с другими важными людьми в ее жизни: старалась сделать меня своей заложницей в эмоциональном плане – таким человеком, которого она может контролировать при помощи вспышек гнева и угроз. Паула то и дело давала понять, что наши сессии проходят лишь благодаря тому, что она так решила, а передумать она может в любой момент. Это проявлялось по-разному: и в том, как она холодно и без приветствия входила в кабинет и в не очень-то завуалированных угрозах, которые звучали во время разговора. Иногда она спорила и придиралась к каждому слову. В другой раз она льстила и пыталась вовлечь в воображаемые войны с персоналом клиники: классический паттерн положительного и отрицательного подкрепления, к которому прибегает абьюзер и который сложно предугадать. Она все время пыталась прощупать мои уязвимые точки, но не показывала свои. «С чего это я должна с тобой делиться, когда ты мне ни фига не говоришь?» – так звучал стандартный ответ на любой вопрос, который ей не нравился. Ее раздражало, что я (как профессионал, конечно же) не стала ничего сообщать о своей жизни, браке и детях. С одной стороны, Паула хотела собрать обо мне своего рода досье, чтобы использовать его как оружие. С другой стороны, этому противостояло столь же мощное желание защитить себя от того, что такое знание могло ей раскрыть: мама меня любила, я не страдала от послеродовой депрессии, у меня были хорошие отношения с детьми. Как всегда в случае с Паулой, воинственность шла рука об руку с неуверенностью в себе. Она цеплялась за агрессивное поведение так же отчаянно, как и боялась его последствий.

С враждебно настроенными пациентами психотерапевту стоит внимательно следить за тем, чтобы не попасть в расставленные ловушки и не принять приглашение к действиям (пусть даже непреднамеренно), которые лишь закрепят нежелательное поведение вместо того, чтобы помочь с ним справиться. При работе с Паулой существовал риск того, что наши профессиональные отношения станут очередным токсичным партнерством – шаблон, который был выбран по умолчанию. Отчасти Паула хотела запугать меня до такой степени, чтобы я от нее отказалась. Тогда бы она получила странное удовлетворение от того, что ее представление о себе подтвердилось: она нежеланная, нелюбимая и неисправимая. Не могу сказать, что спокойно относилась к такому поведению. Иногда я с тревогой ожидала, что же принесет нам новый сеанс. Порой я боялась говорить, опасаясь того, какие слова или действия могли за этим последовать.

Пациенты с богатым опытом вроде Паулы понимают, как устроен кабинет психотерапевта, и используют это в своих интересах. Они знают, что рядом с вами тревожная кнопка, которую можно нажать в экстренных случаях. Они будут пристально следить за вашей реакцией после того, как озвучат угрозу. Собираетесь позвать на помощь? Вас удалось напугать? Кто контролирует ситуацию? Иногда это точно была Паула. Неоднократно ее поведение заставляло меня чувствовать себя в точности как ребенок, который в четвертый раз за неделю наблюдает за ссорой родителей: смотрит, чувствует беспомощность и задается вопросом, есть ли здесь его вина.

Один из сеансов в середине нашего курса длиною полтора года встревожил меня особенно сильно. Он состоялся после трехнедельного перерыва, во время которого я ездила на длинные зимние выходные в Нью-Йорк, чтобы повидаться с родными. Учитывая постоянный страх Паулы быть покинутой, встречи, которые происходили непосредственно до и после таких пауз, были особенно сложными для нас обеих. Не помогали заблаговременное предупреждение и объяснение причин, а также обсуждение чувств, которые могла вызвать кратковременная разлука: Паула с холодной яростью встречала ощущение того, что ее отвергли. Пока мы шли из приемной в кабинет на первый сеанс после перерыва, она не сняла очки и держалась на шаг позади меня, почти ничего не говоря. Я не до конца отошла от перелета и испытывала некоторый дискомфорт, а еще у меня было дурное предчувствие, но определить его причину я не могла.

Мы вошли в тот же кабинет, где работали в течение предыдущих девяти месяцев, при этом Паула стала осматривать его так, будто помещение было ей незнакомо. Она разглядывала стены и потолок, и складывалось впечатление, что она ищет жучки. Она заметила, что вообще-то не хотела приходить, но Рубен настоял: она вела себя «странно» и беспокойно по отношению к мужу и сыну, хотя с ребенком она обычно была терпелива и заботлива. Паула сама сняла очки, но я вздрогнула, когда она резко захлопнула пластиковый футляр: неестественный треск напомнил звук ломающихся костей – неприятный, но ей, казалось, он нравился.

Стараясь успокоить ее, я спросила, что, по ее мнению, выбило ее из колеи и стало причиной недавних изменений в поведении. Она вздохнула, а затем рассмеялась: «Специалист здесь ты, а не я. Откуда мне знать?» Я предположила, что причина – невозможность проводить психотерапевтические сессии в течение трех недель. Было ли у нее чувство, что я ее бросила? Взгляд, блуждавший по кабинету, остановился на мне: «Но ты же так и сделала. Ускакала в свою идеальную жизнь».

Она немного смягчилась, когда мы стали разбираться с причинами появившихся проблем. Сын Александр, его жена и маленькие дети остановились погостить и заняли спальню, в которую Паула частенько уходила, когда ей мешал храп мужа. Теперь же она спускалась в гостиную и включала телевизор – делала что угодно, чтобы отвлечься от тревоги: она переживала из-за того, что нужно выполнять роль хозяйки дома, продумывать меню, а еще что повсюду скапливается грязь, ведь она боялась разбудить детей и поэтому не пылесосила. Я кивнула, чтобы она продолжала, но она вдруг замолчала. Она засомневалась, может ли поделиться со мной программами, которые стала смотреть по ночам в одиночку. При этих словах я стала лихорадочно перебирать в уме возможные варианты. Это точно не порно, потому что секс вызывал у нее отвращение, и не кулинарные передачи, которые могли заставить ее почувствовать себя неполноценной. Я была уверена: она стесняется признаться, что смотрела мультфильмы, ведь отсюда вытекают ассоциации с уязвимостью.

Я подтолкнула ее к продолжению рассказа, напомнив, что моя задача – помогать, а не осуждать. Самую большую работу мы проделали как раз через обсуждение тем, которые вызывали у нее дискомфорт. Она уступила и рассказала. Новый интерес Паулы – документальный сериал о Третьем рейхе. Ее не просто увлекла, но и взволновала информация о том, как вел себя Гитлер, каким харизматичным он ей показался и сколько всего хорошего нацисты, по всей видимости, сделали для Германии. Кроме того, она решила углубиться в тему: нашла дополнительные сведения о Дэвиде Ирвинге и его опровержениях размеров и сути концентрационных лагерей. Она соглашалась с отрицателем холокоста в том, что масштабы преследования евреев наверняка были преувеличенны.

Паула рассказывала об этом с нарастающим воодушевлением, а я чувствовала, как быстро бьется сердце, пока я изо всех сил старалась сохранить невозмутимое выражение лица и спокойный голос. Знала ли она (возможно, поискав информацию обо мне в интернете), что я еврейка и что мои родители были австрийцами, бежавшими от нацистского режима? Намеренно ли она затронула одну из самых чувствительных и глубоко личных тем, чтобы еще раз попытаться выбить меня из колеи и наказать за то, что она посчитала пренебрежением в течение нескольких недель? Это было искреннее признание встревоженной пациентки или уловка манипулятора и абьюзера, воспользовавшегося самым мощным из имеющегося оружия? У меня в голове сразу возникло опровержение ее слов, но я сдерживалась, чтобы не озвучить его. В памяти всплыли рассказы мамы и бабушки о жизни при нацистском режиме. Это был один из тех редких случаев, когда я почувствовала сильную уязвимость и незащищенность, находясь в одном кабинете с пациенткой. Сложно было спокойно отреагировать на то, что казалось целенаправленной атакой.

Я заставила себя прекратить внутренний монолог, который раскручивался по спирали, и вернуться к началу. Цель наших сессий – позаботиться о нуждах Паулы, и мои чувства не должны были на это повлиять. Не важно, насколько неприятным мне казался разговор. Моя обязанность как терапевта – рассмотреть смысл и важность сказанного, а не судить об этом, опираясь на свои потребности и ощущения. Я дождалась паузы, которая наступила через несколько минут. Паула рассказывала, что смотрела и читала во время рождественских недель, пока я была в Нью-Йорке, ела латкес в компании пожилых родственников и чувствовала особенную связь с еврейской культурой.

Я сказала, что мне любопытно узнать, что именно привлекло Паулу в этих передачах и почему ее так заинтересовала упомянутая тема. Возможно, причина кроется в одержимости идеей искоренения того, что кажется слабым и уязвимым (как раз этого Гитлер пытался достичь с помощью геноцида и создания арийской расы)? Может, грубое абстрагирование и преувеличение собственных страхов и убеждений каким-то образом привело к волнению и возбуждению? Она согласилась. Она с улыбкой заметила, что в ее идеальном мире было бы сильное общество, состоящее из белых людей, где не было бы евреев и представителей других меньшинств.

Я видела, что Паула вела себя как расистка по отношению к некоторым сотрудникам клиники, и мне было сложно с этим мириться, но я не думала, что она сторонница евгеники или разделяет идею превосходства белой расы. Я отмахнулась от того, что сочла за вопиющую попытку провокации, и продолжила. Она действительно искренне верила в эти идеи? Или же это стало порождением того периода, когда она чувствовала себя еще более напуганной, одинокой и уязвимой, чем обычно: изгнанницей в собственном доме, лишенной еженедельных сеансов терапии, которые стали важной частью ее жизни? Чувство отвращения, которое вызывало восхищение Паулы нацистами, стало утихать, когда я представила себе напуганную и одинокую женщину: она сидела в гостиной посреди ночи и могла найти утешение только в теориях заговора, которые успокаивали ее и в то же время усиливали паранойю. Это помогало ей справляться с грустью и ощущением беспомощности.

Я поняла, что негласное противостояние, которым стал наш разговор, подошло к концу: Паула улыбнулась с облегчением и призналась, что сама испугалась такой реакции на передачу, поэтому ничего не рассказала близким. Последние несколько недель выдались тяжелыми. Она расстроилась, что ее система поддержки дала сбой, и постоянно переживала, что не сможет дать все, что потребуется, родственникам. В тот момент я поняла, что Паула рассказала про нацистов намеренно: это было возмездие за «наказание», коим она считала мой отъезд. Так она попыталась спроецировать на меня свое испуганное состояние. Но, что важнее, я видела, что она хотела оставить это в прошлом. В начале нашей работы Паула была человеком, который старался использовать слабость собеседника и довести ситуацию до такого состояния, что разрушены будут обе стороны. Но теперь для нее было в той же степени важно продолжить диалог и сохранить отношения. Она хотела наказать меня, однако в то же время стремилась ограничить наносимый урон. Она сердилась, но вспышка гнева не была бесконтрольной. Желание изменить поведение, которое омрачало жизнь, постепенно стало сильнее, чем потребность контролировать и терроризировать всех вокруг. В конце изнурительной и напряженной сессии я почувствовала, что мы справились с трудностями, и стала надеяться, что впереди нас ждет прогресс.

Исходя из ситуации Паулы, было ясно, что одним из самых сложных моментов в курсе психотерапии будет его успешное завершение. Я боялась этого момента с первого дня: волновалась, что это может спровоцировать словесные или даже физические нападки, хотя мы обе знали, что еженедельные встречи в итоге придется прекратить. Было крайне важно, чтобы Паула знала об этом с самого начала – так ей удалось бы обрести чувство контроля. Но это не придавало мне смелости в момент, когда нужно было сообщить о моем уходе из клиники. Время пришло, когда я сменила работу. Однако Паула взяла ситуацию в свои руки: она решила прекратить наши сеансы за две недели до положенной даты. Это указывало на то, насколько большого прогресса удалось достичь за полтора года совместной работы. Паула встала, чтобы в последний раз выйти из кабинета, повернулась ко мне, и в ее глазах, которые теперь не были скрыты очками, виднелись слезы. Она взяла меня за руку и, все еще не отрывая взгляда, сказала, что будет скучать. Меня удивило и тронуло такое неожиданное проявление честности и близости. Наше расставание (то, что в прошлом было причиной угроз и упреков) прошло почти гладко. Паула страдала от прежних страхов, но к этому моменту ей захотелось разобраться с ними, понять, откуда они взялись и почему продолжают так сильно на нее влиять. Если раньше она была закрытой личностью, то теперь начинала постепенно раскрываться. В последние месяцы мы обсуждали темы, которые не смогли бы затронуть в самом начале, в том числе стихи, написанные Паулой. Этот секрет она когда-то ревниво оберегала, потому что считала изобличающим доказательством слабости.

Паула – та пациентка, внутри которой всегда боролись потребность в переменах и страх перед их последствиями. Спустя полтора года мы не пришли к радикальным результатам, но баланс сил изменился. Вперед стала выходить та сторона Паулы, которая отчаянно хотела преодолеть свои страхи и выбраться из капкана повторяющегося насилия. Она начинала осознавать: больше всего ей не нравилось постоянное стремление ненавидеть себя и проецировать это чувство на окружающих.

Отчасти такая динамика – заслуга терапии, но не менее важными оказались изменения в семейной жизни Паулы. Одно из них – ухудшение здоровья матери. Мама была для нее угрожающей и непредсказуемой фигурой, которая была рядом на протяжении всей жизни. Но ее неявная власть неизбежно уменьшалась по мере того, как она становилась уязвимой и беспомощной пожилой женщиной. Однако большее значение имели отношения Паулы с внуком Лукасом. Девятимесячный малыш серьезно заболел, и Паула с мужем стали постоянно о нем заботиться, помогая дочери, у которой было много забот. Паула в роли матери регулярно проявляла насилие, поэтому я сомневалась, что ее уход за внуком – хорошая идея. Но я сильно ошибалась. Как бабушка, она постаралась передать мальчику все, что не смогла сделать для собственных детей. Женщина показала, что может быть нежной, заботливой и, главное, терпеливой. В случае с дочерью плач вызывал у Паулы гнев и отвращение к себе. Когда же плакал Лукас, моя пациентка чувствовала страх и беспокойство: малышу было больно, поэтому ему нужно было даже больше внимания, чем другим младенцам. Когда свои дети были очень маленькими, они казались Пауле хищниками, которые питались ее телом, а затем и каждой минутой жизни. Во внуках женщина смогла рассмотреть уязвимых малышей, которыми они и были на самом деле. На одной из встреч Паула рассказала, как болезнь Лукаса «перевернула все с ног на голову». Это признание из уст человека, который всю жизнь пытался скрыть свою хрупкость, – большое достижение.

Это нельзя назвать внезапным и полным изменением убеждений. Старые страхи и ревность никуда не делись, и, исполняя роль заботливой бабушки, Паула отчасти предпринимала еще одну попытку контролировать дочь и показать свое превосходство над ней, пока та с трудом справлялась со сложностями ухода и воспитания больного ребенка. Но большая часть изменений были содержательными. Паула и Рубен, которые так часто ссорились, воспитывая собственных детей, наверное, впервые стали действовать как команда, пока сидели с внуками. Они открыли для себя отношения, которые отличались от тех, что они знали. Что касается самой Паулы, болезнь внука поставила ее лицом к лицу с еще большим страхом, чем открыть миру свою уязвимость. Ей удалось унять часть своей собственной боли, пытаясь успокоить чужую – боль ребенка, который не был источником осуждения и презрения (того, чего она постоянно боялась). Паула смогла обсудить эти чувства на нашей встрече и поразмышлять о них в безопасных условиях психотерапевтической сессии. Она сформулировала то, что так долго оставалось неприкосновенной темой и не находило словесного выражения.

Было трогательно видеть эти перемены в Пауле в конце нашей совместной работы. Я наблюдала, как женщина, которая из-за страха превратила себя в тирана, училась быть терпеливой, по-матерински отзывчивой и доверяющей окружающим. Передо мной была пациентка, прежде державшаяся за ненавистный образ человека, который никому не нужен. Но теперь она открыла для себя роль, в которой была действительно желанной и необходимой. И я видела, как женщина, чье восприятие отношений было искажено жестоким обращением, наконец-то открыла для себя безусловную любовь.

История Паулы показала ужасные последствия травмы и то, как она может подпитывать склонность к насилию. Но в то же время она доказала, что на этот опыт не обязательно опираться до самой смерти. Люди способны меняться, особенно когда их вынуждают жизненные обстоятельства, предоставляя возможность поразмыслить над скрытыми страхами и желаниями. Шаблоны, которые определяют наши отношения, прочны, но их можно разрушить. Привычки, формирующие поведение, укоренились глубоко, но они тоже поддаются изменениям. Больше всех таким эффектом была удивлена сама Паула: беспомощный ребенок смог так повлиять на страхи, которые преследовали ее с детства. Она поделилась этим в контексте безопасных терапевтических отношений, где она чувствовала, что ее тоже видит и слышит другой человек. Достигнув этой точки, она смогла распознать определяющую потребность и ухватиться за нее. Чтобы получить то, чего она хотела больше всего на свете (любовь родных), сначала ей пришлось принять то, чего она сильнее всего боялась: масштаб собственной уязвимости.

Судебный психолог – это не просто пассивный и беспристрастный наблюдатель. Из-за эмоциональной природы историй пациентов, зачастую глубоко трагичных, психотерапевт в них погружается и находит фрагменты, которые соответствуют его собственному жизненному опыту. Пациенты же выявляют различия или сходство с вами. То, что Фрейд определял как перенос и контрперенос, при котором пациент может проецировать свои надежды, страхи и чувства на терапевта и наоборот, является одной из основных движущих сил любых психотерапевтических отношений. Это то, что необходимо постоянно анализировать и понимать. С одной стороны, перенос – это полезная и нужная часть психотерапии – например, когда он позволяет пациенту воспринимать специалиста как надежную родительскую фигуру, с которой он может построить более здоровые отношения, чем те, что у него складывались в прошлом. Возможно, он наконец-то сможет выразить гнев по отношению к родителю, который бросил его или причинил ему боль, и тем самым найти освобождение. С другой стороны, эти феномены могут оказаться вредны – скажем, если терапевт слишком сильно отождествляет себя с пациентом или с одной из его жертв, искажая восприятие и перспективу. Работа с Паулой стала жестким напоминанием о рисках контрпереноса: сочетание ее признаний и провокаций ненадолго поставило меня в неудобное положение, когда во время некоторых сеансов история моей собственной семьи в мыслях выходила на передний план, заставляя чувствовать себя в уязвимой, а не контролирующей позиции. Это угрожало «нейтральности психотерапевта» – моей роли человека, который стремился понять, а не осудить.

Я научилась справляться с направленным на меня вниманием и полностью включаться в процесс психотерапии, не позволяя ему чрезмерно на меня влиять. Это было важной подготовкой к тому, что составило большую часть моей карьеры: к работе с матерями, которые причинили вред своим детям или считались потенциальной угрозой для них. Меня часто приглашали выступить в качестве эксперта на слушаниях в суде и предоставить профессиональную оценку, которая могла бы повлиять на то, останется у родителя право опеки или нет. Из-за этого я нередко оказывалась в ситуациях, где на первый план выходил мой опыт как дочери и как матери, поскольку я сталкивалась со спектром радости, мучений, насилия и неоднозначности, который включает в себя материнство – один из священнейших идеалов общества и противоречивой реальности.

3

Саффир и Джеки. Материнство под судом

«Я, Анна Моц, как составитель данного отчета, заявляю, что считаю его содержание достоверным, и понимаю, что он может быть представлен на рассмотрение суда».

В некотором смысле это самые непримечательные, наименее спорные слова в оценке психологического риска, которая может содержать шокирующие подробности жестокого обращения. И в то же время они могут казаться самыми важными. Для человека, который ставит свою подпись, они подчеркивают следующее: отчет – это нечто большее, чем бумага, которую нужно составить и отправить анонимно, проставив ряд галочек и выполнив свои обязательства. Это документ, который окажет существенное влияние на жизнь тех, кого в нем оценивают или описывают. Людей, перед которыми вам, как правило, придется предстать в суде, чтобы изложить свою точку зрения и обосновать свои выводы. Сделанные выводы, скорее всего, серьезно повлияют на жизнь детей, чьих родителей анализируют в этом отчете.

Входить в здание суда (будь то суд по семейным делам, Королевский суд Англии и Уэльса или мировой суд) всегда волнительно. Над входом в Королевский суд висит герб с девизом британской монархии Dieu et mon Droit. Проходя под ним, всегда остро чувствую восторг и ответственность. Каждый раз я испытываю благоговейный трепет перед мощью судов наряду с осознанием собственной роли в судебном процессе. Я понимаю пределы того, что я вправе обоснованно заявить и насколько суд может полагаться на мои показания. Я также понимаю, что рискую показаться более уверенной в своих доказательствах и ответах на вопросы, чем есть на самом деле, ведь любой психолог старается честно проанализировать сложную ситуацию, в которой остается множество неизвестных и непознаваемых факторов.

Не все дела такие, какими кажутся на первый взгляд, – даже те, в которых было ужасное насилие или недосмотр. Иногда результаты психологической оценки удивляют, вселяя надежду там, где, казалось бы, ее нет. Судебного психолога просят рассматривать как статичный риск, основанный на доказанных фактах, так и динамический: он может меняться с течением времени в зависимости от обстоятельств, а также условий вроде будущей психотерапии. Иногда родитель, которого изначально определяют как угрозу для ребенка или как неспособного о нем позаботиться, может избавиться от такого ярлыка. Искреннее желание, грамотная психотерапия и поддержка порой меняют жизнь человека, и его начинают считать заботливым, безопасным и надежным взрослым. Для кого-то это означает окончательный уход от жестокого партнера, получение достойного жилья и доступа к профессиональной помощи для того, чтобы воспитывать ребенка. Для других это лечение психических заболеваний и избавление от наркотической или алкогольной зависимости. Участие государства через социальные службы, первоначально воспринимавшееся как навязчивое и бесцеремонное, может стать долгожданным источником поддержки.

Психолог также должен помнить о важности рекомендаций, которые его просят дать после оценки. Экспертный отчет, представляемый в суд, поможет определить судьбу нескольких человек, и эти изменения могут быть положительными или отрицательными. Не раз мне снились кошмары, в которых дети обвиняли меня в том, что я отправила их обратно к жестоким родителям или, наоборот, разлучила с теми, кто их любил и заботился, пусть и не был идеальным. Разве я не увидела, что мама врала? Разве я не понимала, что жестокое обращение будет и в детском доме? Знаю ли я, каково это: не иметь ни близких, ни дома?

Решения по этим нюансам и неизвестным моментам принимаются в зале суда. Иногда мне приходится отвечать на вопросы судьи и адвоката. Судебные разбирательства по вопросам опеки выявляют не только весь ужас жестокого обращения с детьми со стороны тех, кто должен заботиться о них, но и трудности, которые могут возникнуть при принятии решений с долгоиграющими последствиями – тех, которые отвечают интересам ребенка и являются справедливыми по отношению к родителю. Последнее тоже крайне важно учитывать, однако потребности ребенка стоят на первом месте. Эта обязанность суда подкрепляется трагическими историями, когда дети получали серьезные увечья или умирали после того, как их возвращали на попечение взрослым, которым было оказано чрезмерное доверие.

Представление доказательств и перекрестный допрос по экспертному отчету бывают трудными. В процессе вы встречаетесь лицом к лицу с теми, кому давали оценку, с теми, чьи действия вы судили, а теперь у этих людей появилась возможность судить вас. Нередко они наблюдают за вами с мрачным выражением лица, сидя в зале суда, пока вы даете показания. Серьезность обстановки и присяга заставляют психолога подвергать сомнению собственный анализ и выводы, задаваясь вопросом, насколько справедливо делать акцент на том или ином моменте или насколько уверенно можно давать рекомендации. Иногда бывает, что другие специалисты (судьи или эксперты с солидной репутацией) придерживаются точки зрения, которая сильно отличается от вашей, в отношении конкретного человека или обстоятельств дела.

За свою карьеру я давала устные показания в судах по семейным делам в рамках более чем 50 дел. В этой главе я расскажу о двух случаях, которые произвели на меня самое большое впечатление. В обоих делах тщательнейшим образом рассматриваются женщины, которые плохо обращались со своими детьми. Порой складывалось впечатление, что под судом оказалось само их материнство. Один случай выдвинул на первый план сложность решения по вопросам опеки в ситуации, когда мать явно совершала серьезные насильственные действия, но при этом также существуют смягчающие обстоятельства и перспектива изменения человека. Второй случай показал, что ни одно дело такого рода никогда не оценивается как объективная сумма его частей. Напротив, существует целая паутина предубеждений, окружающих одну из самых эмоциональных тем в жизни: что значит быть матерью и кто этого заслуживает.

Саффир

Психолог не должен заранее делать выводы о пациенте, но всем нам свойственно иметь определенные ожидания от человека, о котором вы много читали еще до первой встречи. Саффир – мама двух маленьких сыновей, самой ей 20 с небольшим. Меня попросили дать ей психологическую оценку после того, как дети пострадали и от физического насилия, и от пренебрежения с ее стороны. Я предполагала, что встречусь со сдержанной, отстраненной и защищающей себя девушкой. Это было свойственно тем женщинам в ее возрасте, с которыми мне доводилось иметь дело. Я сидела напротив огромного количества женщин, которые оказывались в подобных ситуациях: их обвиняют в серьезных преступлениях или несоблюдении родительских обязанностей, но сами они выглядят как напуганные девочки. Уйти из помещения они не могут, поэтому кажется, будто они пытаются спрятаться внутри собственного тела.

Саффир же изменила все элементы этого архетипа. Она была девушкой крупной, спортивного телосложения, которое сочеталось с добрым и великодушным характером. Она светилась и была эмоционально открыта. Взгляд ее был прямым, ясным и сосредоточенным – она не пыталась скрыть грусть или стыд. Она двигалась грациозно несмотря на множество слоев одежды, скрывавшей ее тело. Саффир быстро и оживленно ответила на мои первые вопросы – те, которые так часто наталкиваются на каменную стену несговорчивого пациента или подозреваемого. Как всегда, я рассматривала вероятность, что мной манипулируют: в начале нашего разговора она отметила, что я прекрасно умею слушать – и видно, что мне не все равно. Но мне было трудно избавиться от первого впечатления, что теплота и интерес Саффир – подлинная часть ее личности.

Я еще больше в этом убедилась, когда девушка стала рассказывать о сыновьях – четырехлетнем Оуэне и двухлетнем Джоэле. Как правило, родители, которые предстают перед судом по вопросам опеки, описывают детей одним из двух способов. Первый – в крайне негативных выражениях, подчеркивая плохое поведение ребенка, из-за которого они якобы вынуждены были поступать так, как поступали. Второй – рассказ об идеальных детях, которые никогда не плачут, не жалуются и не просыпаются посреди ночи («золото, а не ребенок» и «люблю безумно»). Оба подхода играют против родителя, который по какой-то причине не хочет честно взглянуть на произошедшее: он или создает нереалистичный и сентиментальный образ детей и родительства в целом, или полностью отрицает применение силы по отношению к невинному ребенку, видя в нем некого злоумышленника. Саффир не поддавалась ни одной из этих крайностей. Она просияла, когда я задала настолько открытый вопрос, насколько это возможно. Это был вопрос матери, детей которой нашли на улице в холодную погоду в грязной одежде. Было заметно, что они недоедают, а на худых телах виднелись синяки.

– Расскажите мне о мальчиках. Какие они? И что у вас как мамы получается с ними лучше всего? – спросила я.

Ответ оказался длинным и включал в себя описание характеров ребят, их потребностей и различий. По ее словам, Оуэн был веселым, общительным и энергичным. Это искатель приключений, которому нравится играть, ему интересно все, а самое любимое занятие – бегать или играть в футбол. Джоэл же более спокойный. Это «мечтатель», которому нравится слушать сказки и наблюдать за игрой домашних кошек. У каждого была любимая игрушка, которая была с ними всегда. Оба могли начать капризничать во время купания, если вода была хоть чуточку горячее или холоднее. Саффир переживала, что Джоэл, более рассудительный из них двоих, посчитает обстановку в яслях слишком суетливой и даже пугающей. Старшему брату там нравилось, и он должен был скоро пойти в начальную школу.

Саффир говорила так, как могла бы говорить любая любящая мать, женщина, которая никогда не окажется в зале суда, умоляя о сохранении опеки над детьми. Как у всех заботливых родителей, ее любовь проявлялась в том, насколько хорошо она знала своих детей, во внимании к тонкостям их характеров, в переживаниях о возможных сложностях, с которыми ребятам предстоит столкнуться, и в умилении их причудам. И все же Саффир не была обычной мамой, которая любит и с которой безопасно. Она наносила мальчикам телесные повреждения, которые были классифицированы как умышленные. Кроме того, она призналась, что била Оуэна, когда теряла над собой контроль. Социальные службы посчитали, что Джоэл относится к группе риска, так как его мать не выполняла свои родительские обязанности (к тому же, вероятно, его медленный рост свидетельствовал о проблемах с развитием). Саффир признала, что недостаточно заботилась о сыновьях, когда к ней пришли полицейские: соседи сообщили, что мальчики, грустные и растерянные, бродили по улице, потому что их не пускали домой.

Какой бы сильной симпатией я ни прониклась к Саффир во время первого разговора, как бы ни была тронута ее подробным рассказом о ребятах, мальчики серьезно пострадали. Для начала следовало выявить причины такого поведения – как те, что лежат на поверхности, так и те, что скрылись в глубине. Только после этого мы смогли бы приступить к обсуждению вопроса, можно ли в будущем воспринимать Саффир как безопасного и надежного родителя.

В деле Саффир сочетались две проблемы: неисполнение родительских обязанностей, поскольку для девушки была важнее ее социальная жизнь, и случаи насилия в сложных ситуациях, с которыми любой родитель маленьких детей должен научиться справляться безопасно. Саффир любила устраивать долгие и шумные вечеринки, которые вызывали беспокойство соседей. Проблема была не только в шуме, но и в том, что Оуэн и Джоэл подолгу оставались в саду, предоставленные сами себе. Мать была занята и не обращала внимания на их потребности. В дополнение к этому пренебрежению Саффир неоднократно применяла насилие к сыновьям во время вспышек агрессии. В такие моменты девушка думала, что иначе справиться с ребятами невозможно. Она рассказывала, как мальчики могли «превращаться в чудовищ», а на месте «доктора Джекилла появлялся мистер Хайд». Большинство родителей понимают, что подобное проявление характера – обычное дело для детей в этом возрасте. Для Саффир же это было невыносимо. Она сама впадала в приступы паники, ярости и истерии, готовая на все, чтобы заставить их замолчать. Она описала один случай, когда «не выдержала» и потянулась за каким-то предметом, чтобы пригрозить им. В руки попалась металлическая ложка, которой она только что помешивала горячий суп для полдника. В ярости девушка начала бить детей, оставляя на руках небольшие ожоги. Еще Саффир рассказала, что как-то раз сильно вывернула руки Оуэну и это привело к перелому – потребовалось ехать в больницу.

Нитью, связывающей цепочку тревожных происшествий, была эмоциональная неустойчивость Саффир: ее склонность то впадать в сильнейший гнев, то резко успокаиваться, при этом сопровождая процесс вспышками насилия. Они были пугающими, но кратковременными. Как только она понимала, что натворила и какие последствия имеют ее действия, она возвращалась к роли заботливого родителя. Она была поражена следами ожогов на руках сыновей, которые сама же оставила. А при переломе руки быстро отвезла Оуэна в больницу, как только поняла, что нанесла ему серьезную травму. Как Джекил и Хайд вели себя не мальчики, а их мать: она не могла контролировать дикие колебания между заботливым вниманием и яростью, сметающей все на своем пути.

Чтобы лучше понять поведение Саффир и ее искаженное восприятие собственных сыновей, я обратилась к работам Мелани Кляйн, австро-британского психоаналитика, которая оказала большое влияние на развитие профессии в первой половине XX века. Кляйн была известна работой с детьми, исходя из чего она сформировала одну из своих основополагающих теорий развития – параноидно-шизоидную позицию. Она описывает предполагаемую психологию младенцев в течение первых нескольких месяцев их жизни. Согласно теории Кляйн, младенцы не способны осознать, что и хорошее, и плохое могут сочетаться в одной и той же сущности. Ребенок не может понять, что мать, которая его кормит, может иногда лишать его чего-то или расстраивать. Вместо этого малыш «расщепляет» эти чувства: он видит «хорошую» грудь, которая дает, и «плохую», которая отказывает. Он чувствует, что этот контраст его преследует. Кляйн утверждала, что при нормальном развитии на смену параноидно-шизоидной позиции в возрасте примерно шести месяцев приходит депрессивная позиция: ребенок начинает понимать, что хорошее и плохое могут существовать в пределах одного и того же человека[7].

Способность выйти за рамки параноидно-шизоидной позиции, воспринимать амбивалентность и двусмысленность – это критический этап в развитии человека, обладающего эмпатией, социальными навыками и способностью формировать здоровые отношения, где мы признаем, что партнер, которого мы любим, может быть тем, кого мы порой ненавидим. Кляйн называла способность мириться с такой двойственностью «депрессивной позицией». Это развитие – важнейшая часть психотерапии, когда пациент заново учится через свои отношения с терапевтом тому, что хорошее и плохое, поддерживающее и критикующее должны сосуществовать. Тем не менее эта эволюция не всегда однозначна, и мы не обязательно полностью избавляемся от стремления видеть в «объектах» (в терминах Кляйн) исключительно хорошее или плохое. Она писала: «Любовь и ненависть одновременно борются в сознании ребенка. И эта борьба в определенной степени продолжается на протяжении всей жизни. Она может стать источником опасности в человеческих отношениях»[8]. В тревожные времена все мы можем вернуться к поляризованному и ригидному мышлению параноидно-шизоидной позиции: снова впасть в инфантильное состояние, где все или хорошо, или плохо. Если плохое существует вне нас, то ужасен мир. Если оно находится внутри нас, то мы ненавидим себя.

Я пришла к выводу, что такое отношение к другим и к самой себе лежало в основе недостатков Саффир как родителя. Часто она пребывала в состоянии, близком к параноидно-шизоидной позиции, опасно колеблясь между восприятием сыновей как источника всего замечательного в ее жизни и как причины конфликтов и страданий – «чудовищ», как она сама их называла. Ее неспособность помнить о хорошем и плохом, уравновешивая, как и положено любому родителю, моменты любви и радости с моментами усталости и разочарования, означала, что она не могла самостоятельно успокоиться в те мгновения, когда мальчики впадали в истерику. Вместо этого она втягивалась в битву, где ее ребенок становился плохим объектом, а насилие казалось единственным выходом из временно́й спирали.

Эта склонность также помогла мне объяснить ее крайне положительное, даже несдержанное отношение ко мне в начале нашей работы. Я привыкла к настороженному восприятию, когда новый пациент взвешивает, смогу я ему помочь или нет. Однако Саффир сразу стала хвалить меня и горячо приветствовать – так она поместила меня на пьедестал и начала считать «хорошим объектом» (то же, что заботливая и кормящая грудь). Это не значит, что Саффир вела себя абсолютно невинно на наших сессиях, пока я составляла оценку психологического риска. Как и многие в ее положении, она иногда пыталась поменяться ролями. Однажды Саффир спросила, есть ли у меня дети и как бы я себя чувствовала, если бы кто-то объявил меня «неподходящей матерью», которая не может поставить потребности детей выше собственных. Часто возникает соблазн отреагировать на эти вопросы: отклонить провокационное предложение или поделиться чем-то из своей жизни с пациентом, с которым вы чувствуете личную связь. Но важно сопротивляться этому желанию и сохранять четкие границы. Раскрытие информации о себе переводит в сферу дружбы и может нести в себе риск того, что оно вызвано потребностями терапевта, а не пациента. Психотерапевт должен, насколько это возможно, позиционироваться как чистый лист, на который пациент может спроецировать собственное восприятие и потребности, оставляя пространство для переноса и сводя к минимуму возможности для искажений и подозрений. Подтверждение, что у вас есть дети, может вызвать зависть, тоску или ненависть, а сообщение о том, что вы счастливы в браке или недавно развелись, создает реальность, которая может подорвать цель и целостность терапии[9]. Но эти вопросы важно рассмотреть даже без ответа на них. Они напоминают мне, что человеческий опыт непрерывен. Мы с пациенткой не находимся в разных мирах: я могла бы сидеть на ее месте, чувствуя ту же боль.

Начав готовить выводы для своего отчета, я понимала, что это дело не из тех, которые будут решены на бумаге. Жестокое обращение Саффир с сыновьями и пренебрежение к ним были очевидны и требовали действий. Ее рассказ о том, как внутри нее разгоралась ярость, превращая ее в чудовище, которое могло видеть в любимых сыновьях лишь зверей, нуждающихся в приручении, был таким же резким, как и действия, которые она описывала. Однако с точки зрения динамического риска нельзя было сделать вывод, что Саффир безнадежна. Несмотря на приступы ужасного импульсивного гнева и насилия, девушка, очевидно, была способна заботиться о сыновьях, сопереживать им и реагировать на их нужды. Она обладала не только способностью, но и желанием. Саффир хотела пройти курс лечения и не была против внимания местных властей к воспитанию ее детей. Она также понимала, зачем нужна оценка психологического риска. Она признала и приняла на себя ответственность за свои действия и подчеркнула, что сделает «все возможное», чтобы разобраться со своим поведением, подавить худшие побуждения и стать мамой, которая сможет обеспечить постоянный, безопасный и надежный уход за детьми. Когда я отметила, что это может включать в себя длительный курс психотерапии, сосредоточенный на ее гневе, его причинах и последствиях, включая глубокое погружение в детские воспоминания, Саффир сказала, что ей не терпится начать. Я занимала позицию осторожного оптимизма в отношении того, что удастся изменить один динамический фактор риска, который представлял наибольшую опасность для сыновей Саффир, – ее собственное неустойчивое поведение.

Подготовленная мной оценка рисков отражала двойственность, которая пронизывала жизнь Саффир и ее дело. Она была одновременно и источником насилия, и его жертвой. Ранее она состояла в абьюзивных отношениях, а ее детство прошло в детском доме и приемных семьях. В худшие моменты, когда Саффир обуревали молниеносные вспышки неконтролируемых эмоций, она явно была матерью, с которой небезопасно. И все же в подавляющем большинстве случаев она проявляла такую любовь, чуткость и заботу, которых ожидают от родителей. Саффир обвиняли в неисполнении родительских обязанностей, но в то же время она была внимательна к мальчикам, их характерам и внутреннему миру. Саффир отчаянно нуждалась в помощи, чтобы справиться со вспышками гнева, из-за которых она теряла контроль и становилась опасной. Она знала, что должна обеспечить детям спокойную и заботливую среду, которой сама была лишена.

Оценивая подобный случай, психолог должен распознать как хорошее, так и плохое, заключенное в одном и том же человеке, и разобраться в противоречивом поведении. Как и в других сходных делах, я беспокоилась, что могу слишком отклониться в ту или иную сторону: приуменьшу сохраняющийся риск для детей или недооценю возможность матери вроде Саффир изменить свое поведение[10]. В итоговом отчете было изложено все это, подробно описаны факторы, которые могут привести к причинению вреда детям в будущем, а также то, как лечение и защитные меры способны снизить эти риски – в теории до такой степени, что Саффир можно будет доверить заботу о детях без привлечения социальных служб. Завершив отчет словами о том, что я считаю его содержание правдивым и что он может быть передан в суд, я была почти уверена, что мое участие в этом деле еще не окончено.

Джеки

Если Саффир казалась мне обезоруживающей, то Джеки заняла оборонительную позицию с первых минут нашей встречи. Она ясно дала понять, что разговаривать не желает. Девушка считала, что процесс психологической оценки и все, что с ним связано, – это возмутительно, оскорбительно и вообще пустая трата времени. Она смотрела на меня с раздражением. У нее были короткие светлые волосы, куртка из искусственного меха свободного кроя и ботинки в стиле милитари. Такой образ казался чужеродным в непримечательном кабинете, где проходила наша сессия.

Дело было серьезным. Дочь Джеки Эми, которой тогда было 11 месяцев, взяли под опеку после серьезных травм, которые признали нанесенными умышленно. Среди них было кровоизлияние в мозг, которое могло стать результатом сотрясения, прямого удара или падения на твердую поверхность. У девочки также были порезы и синяки по краям лица, свидетельствующие о том, что ее ударили или поцарапали. В качестве потенциальных нападавших рассматривались только Джеки и ее партнер Леон, которые вместе занимались воспитанием Эми (так называемый круг подозреваемых). Эми отдали в приемную семью, она выздоровела, а Джеки в это время проходила ряд проверок – с девочкой и без. В рамках этого процесса Джеки и Эми оценивались по методике, которая называется «незнакомая ситуация»: ребенка оставляют в комнате с родителем, незнакомцем и в одиночестве, при этом соблюдая разную последовательность. Так определяется тип привязанности между родителем и ребенком[11]. Было отмечено, что Эми не проявляла особого беспокойства, когда Джеки уходила из комнаты, продолжая играть с предоставленными игрушками, а затем отползала от матери, когда та возвращалась.

Несмотря на ужасное насилие, которому подверглась ее дочь, Джеки вела себя так, будто главная жертва именно она. Она была в ярости из-за того, что у нее забрали Эми, и ясно выразила свое недовольство социальными службами и мной лично. Ни ее поведение, ни объяснение событий не были убедительными. Джеки утверждала, что Леон не мог нанести повреждения ребенку незаметно для нее и что она не видела царапины, кровоподтеки или какие-либо изменения в поведении Эми до тех пор, пока не решила везти ее в больницу. Я стала расспрашивать ее о том, как же могли появиться эти травмы, если их не наносили ни она, ни Леон. Джеки ответила, что знает только одно: она оставила Эми в кроватке на дневной сон, а девочка была энергичной и спать не хотела. Наверное, она попыталась встать и упала, а Джеки услышала непривычный пронзительный плач. Когда женщина вернулась к кроватке, то увидела, что Эми лежит лицом вниз, прислонившись головой к перекладинам. Вероятно, именно это могло стать причиной серьезных травм. Джеки посчитала, что Эми сама расцарапала себе лицо, и после этого ребенку коротко подстригли ногти. Девушка настаивала, что только после этого предполагаемого несчастного случая заметила, что дочка ведет себя странно, она бледная, и кажется, что у нее кружится голова. И в этот момент Джеки решила отвезти ребенка в больницу. Эта версия кажется неправдоподобной и не соответствует заключению врача. К тому времени, когда Эми привезли в больницу, синяки изменились в цвете, а выраженная припухлость на голове указывала на то, что травмы были нанесены по меньшей мере сутки назад.

Как психолог и судебный психотерапевт, я должна сохранять спокойствие, проявлять интерес и сострадание, воздерживаться от суждений и слушать. Но задача оценки риска резко контрастирует с более поздней стадией психотерапии и предъявляет иные требования. У специалиста есть разрешение как можно ближе подобраться к истине по серьезному и тревожащему вопросу, и времени для этого мало. У нас нет такой роскоши, как серия встреч на протяжении нескольких месяцев, когда квалифицированный психотерапевт аккуратно вытягивает пациента из сложных ситуаций – сознательных и бессознательных. Из-за сжатых сроков процесс оценки может стать крайне напряженным. Я почувствовала, как во мне зарождаются разочарование и безысходность, так как я посчитала, что мать, которая или применяла насилие к девочке, или игнорировала его, пыталась обмануть меня, выдав абсурдную версию произошедшего.

Однако мне пришлось отбросить это чувство, чтобы разобраться со второй половиной задачи: нужно понять, что привело Джеки в такую ситуацию, какие психологические причины лежат в основе ее действий как матери и есть ли возможность помочь ей, чтобы она стала родителем, с которым безопасно. У нее уже были выявлены расстройство личности (истерическое и пограничное) и замкнутость, а в анамнезе – послеродовая депрессия. В ее досье входили кражи в магазинах и воровство. Диагноз Джеки указывал на импульсивность, сложности в поддержании отношений и склонность к драматизации. Об этом же свидетельствовал, на мой взгляд, наиболее значимый факт в ее прошлом: она внезапно отказалась от старшего ребенка, когда начала встречаться с Леоном. За два года до этого она передала восьмилетнюю дочь на попечение отцу и после этого почти с ней не общалась. Джеки рассказала, что прежняя семейная жизнь казалась ей скучной и неинтересной: они жили в пригороде в отдельном доме, а она подрабатывала в пабе неполный рабочий день. Именно там она познакомилась с Леоном, который, на ее взгляд, был классным, привлекательным и помог ей снова почувствовать себя живой.

Будучи в таком возбужденном состоянии, она, казалось, оставила старую жизнь без колебаний и сожалений. Джеки отреагировала с раздражением и даже некоторой скукой на мой вопрос, как ее уход мог повлиять на дочь. Этот факт в сочетании с результатами проверки по методике «незнакомая ситуация» дал мне серьезный повод для беспокойства: я сомневалась, что Джеки способна создавать и поддерживать отношения, которые позволили бы детям сформировать надежный тип привязанности. Рассказывая о Леоне, девушка светилась и показывала заинтересованность. Описание дочери, напротив, было плоским и общим – таким, будто она говорила о ребенке, которого не знала или о котором слышала от кого-то еще. В нем не было той фактуры, любви и внимания к деталям, которые были у Саффир, когда она рассказывала о своих мальчиках. Если бы мы говорили о детях в целом, а не о ее дочерях, я бы предположила, что Джеки еще не стала мамой.

Мне было больно осознавать, что при оценке Джеки в роли матери я рисковала сделать больший акцент на этом пренебрежении, чем если бы анализировала поведение мужчины. Оценивать способность матери заботиться о ребенке и при этом не поддаваться влиянию сложившегося образа материнства – задача трудная. Я пытаюсь не предать свои феминистские убеждения и вместе с тем исполнить долг психолога перед судом, где будут опираться на мой отчет при определении судьбы беззащитных детей. При работе с Джеки я убедила себя, что не остро отреагировала на какой-то отдельный случай, а выявила тенденцию: передо мной переменчивая и импульсивная мать, которая не раз показывала, что благополучие ребенка не является для нее приоритетом.

Джеки не хотела или не могла подробно рассказывать о дочери, поэтому я сместила фокус разговора на ее ранние годы и воспоминания о родителях. Вскоре стало очевидно, что причина непостоянства, в том числе в принятии решений, кроется в детстве и атмосфере нестабильности. Отец Джеки работал в дипломатическом корпусе, и их семья жила за границей. Из-за этого они часто переезжали, а девочка все время оказывалась новенькой в классе, отчаянно пытаясь завести друзей. Джеки ценила свою «образцовую» мать, однако при этом боготворила отца: он души в ней не чаял, но часто был занят работой или выпивал. Джеки называла себя папиной дочкой, но в то же время рассказывала, что из-за пьянства отца и его перепадов настроения домашние ходили вокруг него на цыпочках, из-за чего чувство беспокойства лишь усиливалось. Девушка получила хорошее образование, несмотря на постоянную смену школ в детстве. Позднее это проявилось в том, как она представляла доказательства в суде.

Во многом последующий выбор и действия, которые совершала Джеки, были попыткой отречься от любящей матери и стремлением к идеальному образу непредсказуемого отца. Когда девушка оказалась в обстановке, которую большинство бы описало как безопасный и стабильный образ жизни (частичная занятость, надежный супруг Тоби, с которым можно было воспитывать детей), она с раздражением восприняла все его ограничения и сбежала вместе с мужчиной, который обещал опасность и яркие эмоции. Леон в прошлом проявлял жестокость и провел два года в колонии для несовершеннолетних преступников: он был осужден за умышленное нанесение телесных повреждений. Джеки сочла Леона притягательным и сменила размеренную жизнь в пригороде на клубы, вечеринки и наркотики. Это был тот образ жизни, которого, как ей казалось, она была лишена из-за прилежности в школе и раннего брака с Тоби. Джеки отошла от этого после рождения Эми, но Леон не последовал ее примеру. Он продолжал возвращаться домой поздно, употреблять наркотики и участвовать в драках. Из-за этого дома царила напряженная обстановка: Леон пытался отоспаться днем после кутежа, но этому мешал плач малыша.

Опираясь на эти факты, было нетрудно предположить наиболее вероятное объяснение травм Эми. Нанести увечья ребенку мог лишь кто-то из родителей, при этом отец девочки известен склонностью к насилию, употреблял наркотики и был недоволен ее поведением. Но, чтобы подтвердить эту теорию, требовалось или признание Леона, или свидетельские показания Джеки. Однако девушка отказывалась верить, что партнер это сделал, или же прикрывала его. Складывалась безвыходная ситуация: ни одного из родителей нельзя было окончательно идентифицировать как человека, жестоко обращавшегося с ребенком. Своего рода дилемма заключенного.

Как бы то ни было, моя задача – не раскрыть уголовное дело, а оценить, насколько Джеки подходит на роль родителя. Здесь вывод очевидный. На мой взгляд, вероятность того, что ребенок сам нанес себе повреждения, крайне мала. При этом, даже если сильно обобщать, Джеки умышленно закрывала глаза на вероятную вину своего партнера и старалась скорее защитить его, чем позаботиться об интересах маленькой дочки. Мне показалось, что девушка придумала объяснение, чтобы скрыть жестокость Леона. Она отчаянно за него цеплялась, хотя было очевидно, что оно противоречит действительности. Другая версия заключалась в том, что Джеки сама нанесла эти травмы из-за единичного случая потери контроля: девушка чувствовала сильный страх и вину, поэтому не хотела признаваться в содеянном. Я почти не сомневалась, что ни Джеки, ни Леон не являлись теми людьми, с которыми Эми была бы в безопасности. Однако в суде мне предстояло узнать следующее: то, что выглядит очевидным для одного психолога, может показаться сомнительным другому. Выводы, к которым я пришла относительно психологического состояния матери, были далеко не единственной интерпретацией. Представленные мной доказательства подверглись оспариванию.

В суде

Судебные заседания по вопросам опеки, на которых решают, где и с кем будет жить ребенок, представляют собой сложный процесс, на котором параллельно представлено несколько сторон. Это местные органы власти, которые должны обратиться в суд, чтобы добиться принятия различных видов постановлений, дающих им полномочия взять ребенка под свою опеку или осуществлять строгий надзор за родительской опекой. Это опекун ad litem – должностное лицо, назначенное судом для представления интересов ребенка. И наконец, это родители, которых часто по отдельности представляют разные адвокаты. Любая из сторон может привлечь меня в качестве эксперта, чтобы я провела оценку, а затем выступила на заседании. Однако моя задача заключается в том, чтобы быть независимым специалистом и в конечном счете отвечать перед самим судьей, учитывая, что приоритет – благополучие детей. Такая независимость подкрепляется несколькими аспектами: мои указания должны быть согласованы всеми сторонами, а выводы доступны всем одновременно. Кроме того, здесь, в отличие от уголовных дел, отчет нельзя проигнорировать, даже если он не понравится той стороне, которая его заказала.

Всякий раз, когда я даю показания в суде, остро чувствую ответственность: не только перед всеми сторонами конкретного дела, но и перед моей собственной профессиональной честностью и в конечном счете перед совокупностью психологических знаний и книг, на основе которых был проведен мой анализ. Участие в заседании и перекрестном допросе – процесс утомительный. От эксперта ждут независимости и отстраненности от дела, материалы которого нередко носят шокирующий и личный характер. Стиль общения британских адвокатов в зале суда напоминает плетение паутины красноречия, в которую должны попасть свидетели, порой даже исказив свои слова. Это представляет дополнительную трудность при попытке сохранить нейтралитет и невозмутимость. Главное – момент, когда вы встаете за трибуну и принимаете присягу, всегда остается волнительным, даже если вы делали это уже много раз. Так и должно быть.

В деле Саффир я выступала на предварительном слушании, где определяются текущие условия содержания ребенка до принятия окончательного решения об опеке. В течение полутора часов меня подвергали перекрестному допросу по результатам отчета об оценке психологического риска. Я пришла к выводу, что жестокое обращение девушки с сыновьями – серьезное нарушение, но она признала свою вину, прекрасно понимала потребности детей и была готова пройти курс лечения. На мой взгляд, эти факты следовало трактовать в ее пользу. Саффир больше не состояла в тех непостоянных отношениях, которые у нее были в момент, когда она сломала руку Оуэну. Она также согласилась регулярно проходить обследования на предмет употребления наркотиков. Я была убеждена, что лечение пойдет Саффир на пользу, и высоко оценивала вероятность того, что психотерапия на протяжении года или полутора лет может привести к значительному улучшению психологической устойчивости, способности к эмоциональной саморегуляции и пониманию того, как реагировать на меняющиеся потребности ее маленьких сыновей.

Когда адвокаты разных сторон задавали вопросы, ответы я адресовала судье. Это полезная тактика, которая напоминает, что мой главный долг – перед судом, а не перед адвокатом или какой-то из сторон. Нередко адвокаты последовательно требуют такой определенности, которой практически не бывает, когда мы имеем дело с непредсказуемостью лечения, сложностью человеческого поведения и силой психологического сопротивления переменам. Сколько времени займет лечение? Какова вероятность, что характер Саффир изменится и она научится справляться со стрессом? Когда мы поймем, что лечение успешно пройдено? Как эксперту, мне неудобно давать расплывчатые ответы и постоянно подчеркивать, что точно сказать невозможно. Однако не менее важно уйти от определенности в тех вопросах, которые непредсказуемы по своей природе.

Одним из наиболее уместных вопросов был последний, заданный судьей. Он спрашивал, может ли Саффир проходить курс психотерапии и одновременно заботиться о детях. Будет ли для нее дестабилизирующим фактором опека над Оуэном и Джоэлом, пока она проходит лечение, в рамках которого она с психотерапевтом будет подробно рассматривать тему насилия над детьми в прошлом? Или забота о детях сделает процесс более эффективным? Я поддержала вторую точку зрения: психотерапия не панацея, она должна сочетаться с другими мерами поддержки таких родителей, как Саффир. На мой взгляд, было лучше, чтобы она находилась под регулярным надзором и получала поддержку как родитель параллельно с психологическими сессиями, а не проходила терапию изолированно. В противном случае, когда настанет время, ей придется вернуться к роли, от которой и она, и мальчики, возможно, отвыкли. Я продолжала считать, что Саффир – заботливая мать, любящая своих детей. Мне казалось, что мальчикам будет лучше, если мама останется рядом, пусть и под пристальным наблюдением. Альтернатива – нестабильность перехода от одной структуры к другой. Я видела, как Саффир сияла, явно полная надежды, когда я подтвердила, что она сможет заботиться о сыновьях во время прохождения лечения, которое я была готова проводить амбулаторно в клинике при поддержке коллег.

Случай Саффир – пример того, какие трудности возникают, если стараться уравновесить различные потребности, а не примирить противоположные взгляды. Так или иначе все стороны согласились с тем, что вопрос заключается в том, как помочь Саффир стать родителем, с которым дети будут в безопасности. Опекун, назначенный судом, согласился со мной, что девушка может измениться. Отец мальчиков подтвердил, что дети должны остаться под ее опекой, если будут приняты меры предосторожности. На заключительном слушании был утвержден план работ по опеке, согласно которому местные власти обеспечивали тщательное наблюдение за Саффир, поскольку она сохранила опеку над сыновьями и начала проходить курс психотерапии со мной. В последующие 14 месяцев сочетание прогресса в лечении и более активного участия отца мальчиков в их воспитании дали положительный эффект, на который надеялись все участники слушаний. Саффир постепенно обретала бо́льшую осознанность, самоконтроль и чувство спокойствия в роли матери. Она смогла обуздать свой нрав и проявлять бо́льшую эмпатию к мальчикам и их взглядам на мир. В конечном счете при правильной помощи и поддержке она стала надежным и безопасным родителем и реализовала свой потенциал, как я и надеялась. Было приятно видеть и слышать, как она с гордостью рассказывала о мальчиках, об их развитии и о выстроенных близких отношениях.

Процесс по делу Джеки, напротив, был крайне враждебным. Я давала показания на заключительном слушании, где Джеки и Леон выступали против того, чтобы местные органы опеки забирали Эми. Это означало бы лишение их родительских прав и передачу девочки в новую семью (на время суда Эми жила в приемной семье). Еще одна сложность заключалась в том, что родители Джеки тоже подали заявку на опекунство над внучкой на случай, если дочь потерпит неудачу в суде. Джеки это не понравилось, и девушка продолжала настаивать, что не только она должна сохранить родительские права, но и Леон.

В отчете я дала рекомендацию не возвращать Эми под опеку Джеки и Леона. На мой взгляд, следовало выдать местным органам решение суда об установлении полной опеки, которое позволило бы навсегда отдать девочку в приемную семью. Адвокат Джеки, который привлек меня к процессу, не только не согласился с моим отчетом, но и поручил провести повторную оценку другому специалисту. Кроме того, меня вызвали на перекрестный допрос во время слушания в качестве свидетеля, дающего показания в пользу противоположной стороны. Судебный процесс стал еще более напряженным, когда меня и коллегу-психолога попросили присутствовать на заседании, чтобы выслушать показания друг друга и прокомментировать их во время перекрестного допроса. Иногда специалистов созывают на предварительное совещание, чтобы попытаться прийти к консенсусу и избежать рассмотрения спора. Однако адвокаты этого не сделали. Закон также не позволяет экспертам на данном этапе обсуждать расхождения в отчетах. Это действие было бы расценено как неуважение к суду.

Единственное, что мы могли сделать до заседания, – прочитать отчеты друг друга. Меня удивили как методология, так и выводы коллеги. Наши оценки резко расходились. Особенно заметно это было в акцентах, которые мы делали на ключевых элементах дела Джеки. Я посчитала, что Джеки – дееспособная и независимая женщина, которая прекрасно владеет собой. Мой коллега представил ее как молодую женщину, которой манипулируют и которая попала под влияние контролирующего и жестокого партнера. Меня в первую очередь беспокоили травмы, которые получила Эми. Коллега же сосредоточился на потенциальной травме Джеки из-за того, что ее разлучили с дочерью: фокус был смещен на послеродовую депрессию и проблемы, которые из-за нее возникли. В чужом отчете мало внимания уделялось тому, что Джеки оставила старшую дочь. В то же время особое значение придавалось факту, что Джеки перестала пить и курить, когда забеременела Эми, и что она кормила ее грудью до тех пор, пока их не разлучили. Джеки была представлена как любящая мать, у которой сформировалась тесная связь с дочерью, но ее внезапно прервали.

Рассматривая одно и то же досье и одного и того же человека, мы с коллегой пришли к удивительно противоречивым выводам. По моей оценке, Джеки страдала расстройством личности, демонстрировала склонность к непостоянному и импульсивному поведению, не могла сформировать устойчивую привязанность ни к одному из своих детей и была больше озабочена своими отношениями с Леоном, чем благополучием ребенка. Мой коллега, напротив, описал ее как трагическую фигуру, жертву несправедливости и преданную мать, которую нельзя разлучать с ребенком. Проверка по методике «незнакомая ситуация», которая показывала отсутствие надежной привязанности Эми к матери, и вовсе не упоминалась. Альтернативная интерпретация фактов никак не повлияла на мою уверенность в сделанных выводах: и местные органы опеки, и опекун ad litem склонились к выводам из моего отчета. Однако меня поразила огромная пропасть между двумя заключениями. Это напомнило о том, что абсолютно объективной оценки не существует и что придание разной значимости одним и тем же фактам может привести к кардинально разным интерпретациям.

Такой контраст продолжал сохраняться в течение всех пяти дней слушаний. Я присутствовала на четырех из них: либо чтобы дать показания, либо чтобы услышать показания других. Мой коллега-психолог и Джеки выступали передо мной. Таким образом им удалось задать тон и косвенно продемонстрировать, что я занимаю противоположную – негативную – позицию. Эта мысль показалась мне тревожной, пока я молча сидела в зале заседания. Чувство лишь усиливалось по мере того, как я слушала эмоциональный рассказ эксперта, который выступал за воссоединение Эми и Джеки и приводил грудное вскармливание в качестве доказательства их связи. Самопожертвование Джеки, отказ от курения и употребления алкоголя во время беременности и после нее показали, что она «начала все с чистого листа» из любви к ребенку. Сама Джеки была спокойна, сдержанна и убедительна. Хотя были свидетельства того, что Леон входил и выходил из дома Джеки, девушка отрицала, что они все еще состоят в отношениях. Она также заметила, что теперь допускает, что это он нанес ужасные травмы ребенку (на нашей встрече она отрицала такую версию). Рассказ Джеки, местами противоречивый, произвел на меня впечатление. Он подтвердил мое представление о ней как о женщине, обладающей независимостью и свободой воли, а не как о беспомощной жертве, которой ее пытался выставить второй эксперт.

Когда я в конце концов выступила в качестве свидетеля, изложив различные риски, которые, по моему мнению, представляла бы дальнейшая опека Джеки над Эми, у меня сложилось впечатление, что мои слова не были услышаны. Судья слушал другого эксперта внимательно, даже угодливо. Во время моей речи он казался рассеянным. Затем, когда я заметила, что отношения Джеки с Леоном вызывают беспокойство и, вполне вероятно, продолжатся, судья меня перебил:

– Мисс Моц, вы что, никогда не встречали женщину, которая любит мужчину?

Даже сейчас, проработав в этой сфере более 20 лет, в течение которых мне довелось иметь дело с жестокими и неуравновешенными пациентами, слова судьи по-прежнему остаются самой поразительной фразой из всех, что я слышала за свою карьеру. Я не могла поверить, что человек в его положении так открыто показывает собственные предубеждения. Эту мысль подтвердил и следующий вопрос:

– Мисс Моц, у вас есть дети?

Смысл такого прерывания моей речи был предельно ясен. Тогда я была молодой девушкой без мужа и детей, и мой отчет вместе с профессиональным заключением обесценили до такой степени, что их не учли, потому что один мужчина сделал свои выводы на основе моего жизненного опыта. Судья воспринял меня как наивную девочку, которая не понимает ни романтическую, ни материнскую любовь. Из-за этого его несильно интересовало, что я собираюсь сказать о Джеки, ее способностях как матери и рисках, которые она представляла для дочери. Долгие часы тщательной работы по составлению психологического портрета и всесторонней оценке рисков, казалось, были отброшены в сторону одним взмахом руки человека с предубеждениями.

После двух резких фраз судьи мне стало абсолютно понятно, чем закончится это дело. Неужели судья, в руках которого было будущее беззащитного младенца, оказался пленен рассказом о жертвенности девушки и материнской любви? Казалось, что он принимал решение, которое определяло судьбу нескольких человек, основываясь скорее на идеализированных представлениях о женственности и материнстве, а не на разумной оценке доказательств и мнении специалистов. В этих обстоятельствах неоднократный акцент моего коллеги на том, что Джеки кормила дочь грудью, получился непреднамеренным мастерским ходом для защиты одной из сторон процесса. Когда психолога снова вызвали на свидетельскую трибуну, чтобы прокомментировать мои показания, он утверждал, что я недооценила влияние, которое Леон оказывал на Джеки, и факт ее послеродовой депрессии. Он был категоричен в своих показаниях, описывая травмирующие последствия разлуки для маленького ребенка, а также непреклонен во мнении, что Джеки и Леон действительно расстались и что она была в состоянии защитить себя и Эми от возможного вреда. То, как разлука повлияла на старшую дочь Джеки, которой тогда было восемь, не обсуждалось.

Нельзя сказать, что мои слова о риске для ребенка остались гласом вопиющего в пустыне. Социальные работники и представители местных органов опеки засвидетельствовали, что Джеки и Леон отказывались сотрудничать с ними, и выявили недостатки в том, как они выполняли родительские обязанности – как вместе, так и по отдельности. Показания опекуна ad litem и педиатра, который осматривал Эми в отделении неотложной помощи и описал потенциальные долгосрочные последствия ее травм, тоже звучали убедительно. Однако судья остался при своем мнении. Он отклонил план, который предложили местные органы опеки (они рекомендовали забрать Эми у родителей), и сказал, что минимум, на который он был бы готов пойти, – это соглашение с разделением ответственности за Эми, включающее план ее возвращения под опеку Джеки. Местные органы не могли одобрить такое решение, поскольку не хотели делить ответственность с матерью, которую считали опасной. Им оставили возможность повторно подать заявку на получение распоряжения о надзоре, что, однако, не даст им права забрать Эми из-под опеки матери, пока не наступит момент, когда ее действия достигнут порогового критерия причинения вреда. Следовательно, если этого не произойдет, она может оказаться вне поля зрения.

Дело Артура Лабиньо-Хьюза, шестилетнего мальчика, убитого на попечении мачехи-садистки и жестокого отца в 2021 году, всколыхнуло Великобританию, что вполне понятно, однако это лишь один из множества подобных случаев. По данным Национального общества по предотвращению жестокого обращения с детьми, в среднем в Великобритании еженедельно убивают по меньшей мере одного ребенка. При этом дети в возрасте до года входят в особую группу риска, а родители (биологические или приемные) наиболее часто являются преступниками[12]. Именно поэтому большинство таких историй остаются незамеченными, кроме тех редких ситуаций, которые представляют как трагические исключения из правил. Никто не хочет признавать, что причина этих смертей – повсеместное нежелание противостоять насилию, которое происходит совсем рядом – в знакомых всем бытовых ситуациях. Писательница-романист и эссеист Сири Хустведт выявила эту тенденцию в проницательной работе о деле Сильвии Лайкенс[13]. В 1965 году юная американка погибла от рук женщины, на попечении которой она находилась, и других детей, с которыми она жила в одном доме. «Стрелка-одиночку, который „слетает с катушек“ и начинает стрелять по людям в церкви, синагоге или школе, и психопата-садиста, который тайно выслеживает свою жертву, легче мысленно держать на комфортной дистанции, объясняя их поведение психическим расстройством, чего не скажешь о группе людей (какой бы большой или маленькой она ни была), которая нападает на свою жертву с бешенством и яростью»[14].

Мы не признаем в полной мере масштабы материнского насилия в отношении детей, потому что это противоречит нашим убеждениям. Эта идея подвергает сомнению сложившиеся представления о семье и материнстве и угрожает той самой «комфортной дистанции», которую мы стараемся оставить между собой и возможностью серьезного насилия. Дело Джеки показало мне, что такой «близорукости» подвержена и система правосудия, и люди на высоких должностях, которые определяют ход жизни детей. На самом деле очень легко увидеть, что дети, находящиеся в группе риска, остаются в опасности, несмотря на то что существует масса возможностей это изменить.

Случай Джеки остается одним из самых тревожных примеров в моей карьере, когда ребенка возвращают на попечение матери, которую я сочла ненадежным родителем и потенциальной угрозой. Благодаря ему я поняла, насколько сильны предубеждения и нежелание отказываться от прекрасных представлений о материнстве. Не меньшее беспокойство вызывало и то, что постановление суда снизило информационную прозрачность ситуации. Если представители местных органов опеки не выявят, что Эми причинили серьезный вред (а сделать они это могут только во время визитов в соответствии с постановлением о надзоре), я не смогу следить за ее делом, опекун ad litem лишится будущих контактов, а после окончания срока постановления Джеки сможет спокойно воссоединиться с Леоном или другим партнером, который представляет потенциальную опасность для девочки. В этом деле за время наблюдения никакого вреда не выявили, поэтому долгосрочные последствия для Эми остаются тайной, вызывающей тревогу. Я сделала акцент на потенциальном риске, а мой коллега сосредоточил внимание на вреде от разлуки матери и ребенка. Хочется верить, что прав был он, а не я.

Опыт проведения оценки риска в рамках судебного процесса научил меня тому, что психолог должен привыкнуть к ситуациям, когда его профессиональное мнение могут проигнорировать, а рекомендации – не соблюсти. Однако я никогда не привыкну к тому факту, что, как бы мы ни старались, невозможно защитить всех детей от серьезного вреда со стороны опекунов даже при наличии явных признаков опасности. Причины этого носят как системный, так и психологический характер. Проблема не только в том, что отрицание – мощный психологический фактор, но и в том, что службы по защите детей не представляют собой единую отлаженную систему, а злоумышленники знают способы сокрытия преступлений. Все это приводит к серьезным сбоям. Часто дела отличаются сложностью: доказательства противоречивые или допускают разные толкования, и ни один из планов действий не дает гарантированного результата. Вполне возможно и даже приемлемо, что два специалиста могут прийти к разным выводам: они тщательно и добросовестно проанализировали одного и того же человека, изучили его медицинскую карту и свидетельства, касающиеся причинения вреда ребенку или неисполнения родительских обязанностей, прочитали отчеты социального работника и провели сеансы контактного наблюдения с родителем и ребенком. Решение или изъять ребенка из-под опеки родителей, или вернуть его им может оказаться трагически ошибочным, даже если его приняли с учетом всех имеющихся доказательств и в свете консенсуса экспертов.

Дело Джеки запомнилось мне в том числе и потому, что я до сих пор задаюсь вопросом: было бы решение судьи другим, если бы я давала показания сейчас, будучи женой и матерью? Или если бы я была мужчиной? Я также вынесла из этого урок, который не теряет актуальности даже при изменении личных обстоятельств или мнения в обществе, которое произошло за четверть века. Дела по вопросам опеки, где участвуют мать и ребенок, всегда тесно связаны с эмоциями. Они вызывают сильные чувства у всех, кого это касается, независимо от жизненного опыта и от того, какие принимаются меры, чтобы сохранять профессиональную дистанцию. Почти каждый, кто участвует в подобных делах в любой роли, в том или ином виде испытывал на собственном опыте уникальную связь матери и ребенка. Большинство из нас знают, каково иметь маму или потерять ее – и не важно, насколько хорошо она справлялась с родительскими обязанностями и как мы относимся к ней сейчас. Материнство существует не только как состояние, но и как идея в умах людей. Ни одно обсуждение не проходит в условиях абсолютной нейтральности – без опоры на личный опыт, сентиментальной привязанности и идеалов, которыми мы так дорожим. Дело Джеки помогло понять, что в судебных процессах такого рода мы соприкасаемся не только с юридическими нормами и клиническими оценками, но и с наслоениями глубоко укоренившихся социальных норм и со стремлениями людей. На женщину смотрят сквозь искажающую призму: воспринимают ее не как реального родителя, а как идеальную мать, которую в ней хочет видеть общество. Позднее я оценивала Грейс – мать, которая намеренно инсценировала и спровоцировала болезнь дочери. После этого случая я поняла, что идеализированные представления о материнстве не просто предрассудки, а убеждения, которые влияют на специалистов при принятии решений и создают риск для жизни детей.

4

Грейс. Под прикрытием заботы

В каждом деле, которое касается жестокого обращения с детьми, специалисты должны проявлять осторожность при оценке потенциальных преступников. В некоторых случаях есть прямые и недвусмысленные доказательства того, что родитель, опекун или иное лицо виновны в насилии. В других же ситуациях очевидные свидетельства нанесенного вреда не указывают на преступника явным образом. Иногда встречаются зацепки, которые никуда не ведут, предположения, которые сбивают с правильного пути, и настораживающие признаки, которые оказываются ложной тревогой. Социальные работники, медики и психиатры знают, что их главная обязанность по защите детей не подразумевает разлучения ребенка с родителями или опекунами в обход правовых процедур и без должного рассмотрения.

Вопрос, когда, как и насколько быстро необходимо вмешаться, встает особенно остро в тех редких, но в то же время возникающих ситуациях, когда жестокое обращение с ребенком не только маскируют с помощью отрицания, но и объясняют проявлением любви и заботы. К ним относятся случаи сфабрикованного или спровоцированного заболевания, когда взрослый человек или придумывает, или вызывает заболевание у ребенка, чтобы обратиться за медицинской помощью. Часто это делается для собственного удовлетворения. За пределами медицинских кругов это расстройство известно под названием «делегированный синдром Мюнхгаузена».

Такая форма жестокого обращения особенно опасна: ребенку причиняют физический вред, но из-за характера насилия момент его обнаружения оттягивается, из-за чего дети не сразу получают защиту. Большинство преступников – матери, и многие из них задействованы в сфере помощи окружающим или имеют медицинское образование[15]. Делегированный синдром Мюнхгаузена удается скрыть из-за наших предвзятых представлений о материнстве и заботе: нарциссическая правда прячется под жутко правдоподобным прикрытием родительского волнения. Эта маскировка остается такой эффективной, потому что соответствует стереотипам о человеке, который заботится о ребенке. Из-за идеализации мы рискуем не заметить суровую реальность – преднамеренное жестокое обращение со стороны матери, медсестры или другого человека, который осуществляет уход, может ускользнуть от нашего внимания.

Особенно трудно усвоить мысль, что встревоженный родитель, который оказался с ребенком в опасном состоянии, сам мог имитировать или вызвать его. Или понять, как медсестра может быть виновной в убийстве детей, находящихся на ее попечении. Пример – дело серийной убийцы Беверли Алитт. В 1991 году Алитт, прозванная Ангелом Смерти, была осуждена за убийство четырех детей, покушение на убийство троих детей и умышленное причинение тяжких телесных повреждений шестерым детям в больнице в графстве Линкольншир. В прошлом Алитт неоднократно симулировала болезнь: в том числе она убедила врачей провести операцию по удалению здорового аппендикса. Это похоже на проявление синдрома Мюнхгаузена, когда человек подвергается ненужному медицинскому вмешательству, что может быть предвестником такого же поведения по отношению к другим. Будучи медсестрой в педиатрическом отделении, она вводила своим пациентам слишком высокую дозу инсулина, чтобы вызвать реакцию и прийти на помощь. Алитт действовала настолько убедительно, что один из родителей попросил ее стать крестной матерью ребенка, пострадавшего от ее рук, а другой родитель нанял частного детектива, чтобы помочь женщине в уголовном деле, где против нее были выдвинуты обвинения.

Дела, где у подозреваемых выявляют делегированный синдром Мюнхгаузена, ставят важные вопросы перед любым психологом, чья работа связана с женщинами, которые причинили вред детям. Как могли совершить преступления те, кто должен был защищать? Как могли люди, которые поклялись (профессионально или негласно) не причинять вреда, стать источниками жестокости и обмана? Что заставляет человека, обязанного заботиться о ребенке и нести за него ответственность, создавать опасность для беззащитных малышей, которые зависят от него и полностью ему доверяют?

Во время знакомства Грейс произвела на меня приятное впечатление. Она была внимательна и хорошо разбиралась в медицинских вопросах. Если бы кто-то начал с ней общаться, предварительно не прочитав личное дело, этот человек не догадался бы, что женщину обвиняют в причинении вреда шестилетней дочери Алиссе и что специалисты оценивают, не представляет ли она угрозу для второго, еще не рожденного ребенка. Никто не смог бы сразу определить, что заботливая с виду женщина в положении – нарциссическая личность, которая так сильно зависит от внимания медиков, что готова подвергнуть опасности собственную дочь, лишь бы удовлетворить эту потребность.

Как показало дело Аллитт, делегированный синдром Мюнхгаузена способен привести к серьезным травмам и даже смерти. За свою карьеру я столкнулась примерно с десятью случаями проявления этого синдрома. В одном из них мать нанесла сыну тяжелую черепно-мозговую травму во время пребывания в больнице, которое она, очевидно, стремилась продлить – настолько ей нравилось получаемое внимание. Однако травма такой серьезности – нетипичное явление для ситуации, которая и так встречается нечасто. Обычно в случаях с подобным синдромом вред относительно умеренный. К врачу приводят ребенка, страдающего или от выдуманной болезни, которая не подтверждается при осмотре (например, с сыпью, нарисованной на коже), или от спровоцированной болезни, которая могла возникнуть и сама по себе. Именно отсутствие четкого «следа» затрудняет выявление синдрома. Обычно для того, чтобы всерьез рассматривать возможность виновности опекуна, необходимо установить закономерность ложных сигналов или подозрительные обстоятельства. В результате дети дольше страдают от такого обращения, в то время как должность или статус человека, который совершает насилие, на какой-то период отводят от него подозрения.

Грейс обращалась за медицинской помощью без объективной необходимости с самого начала жизни дочки – еще с тех пор, как была ею беременна. Она часто приходила к терапевту с опасениями, что ребенок не двигается, и требовала провести обследование, чтобы успокоиться до следующего приступа тревоги. Грейс неоднократно утверждала, что у нее развилась преэклампсия[16] (серьезное заболевание, которое иногда возникает во второй половине беременности). При этом врачи уверяли ее, что симптомов нет. Грейс настаивала на анализах крови и мочи, но они не выявили ни признаков диабета, ни недостатка железа в организме. Она стала хорошо знакома сотрудникам хирургического отделения: женщина звонила туда так часто, что ее узнавали по голосу еще до того, как она успевала представиться.

После рождения Алиссы мать начала беспокоиться по поводу ее развития. Муж Грейс, Маркус, вспоминал, как она звонила ему на работу, иногда по несколько раз в день, и жаловалась, что дочка плохо ест, ее тошнит и у нее высокая температура. Минимум три раза за первые полгода жизни ребенка Грейс говорила, что у дочери случалось что-то похожее на припадок, и вслух задавалась вопросом, не страдает ли та эпилепсией. К моменту, когда Маркус возвращался домой, Алисса всегда чувствовала себя хорошо. Грейс утверждала, что смогла успокоить девочку и опасность миновала.

Звонками в течение дня дело не ограничивалось. Ночью женщина будила мужа и настаивала на том, чтобы они отвезли Алиссу в отделение неотложной помощи. Однажды малышка была очень сонной и ее оказалось трудно разбудить, но Грейс заявила, что слышала затрудненное дыхание и видела признаки судорог. Когда они приехали в больницу, Грейс перешла от состояния сильной тревоги к оживлению и уверенности. Она подробно рассказывала о симптомах у дочки, знала все, что врачи говорили о состоянии здоровья и лекарствах, и настаивала, что девочку надо госпитализировать для тщательного обследования. Так и поступили. Однако врачи не обнаружили ничего, что могло бы указывать на эпилептические припадки Алиссы, о которых говорила ее мать. Грейс не успокоилась и не перестала регулярно обращаться к педиатру в следующие месяцы, сообщая о приступах и требуя провести дополнительные обследования.

Подобные случаи подчеркивают сложность распознавания, не говоря уже о доказательстве, ситуаций, когда мать фабрикует или провоцирует заболевание у ребенка. Нет ничего необычного или нелогичного в стрессе и беспокойстве во время беременности, а также в переживании родителей о благополучии ребенка, особенно если это их первенец. Может казаться, что такое волнение граничит с паранойей. Помню, как сама крайне беспокоилась по поводу кормления дочки и ее медленного набора веса – она родилась на три недели раньше срока. Я даже на время взяла домой весы, чтобы взвешивать ребенка между походами к врачу и хоть так немного усмирить свою панику. Никто из врачей не удивится просьбе родителей провести еще одно обследование, чтобы окончательно во всем убедиться, или их сомнениям в поставленном диагнозе, потому что он не соответствует их предположениям или прочитанному в интернете. Именно естественная обеспокоенность матерей так усложняет выявление случаев ложных заболеваний. На ранних стадиях постановки диагноза любой врач в значительной степени полагается на показания пациента. Когда этот пациент – маленький ребенок, который пока сам за себя сказать не может, специалист опирается на то, что говорит от его имени родитель или лицо, осуществляющее уход. В тревожных обстоятельствах, когда ребенка доставляют в отделение неотложной помощи, манипулирующее, своекорыстное и жестокое поведение скрывается под маской естественного беспокойства и страхов любого родителя.

Сложность ситуации заключалась и в том, что не все симптомы Алиссы были ложными. Во время посещения больницы из-за проблем с дыханием у девочки взяли анализы, которые показали: у нее сильная аллергия на молоко. Сочетание настоящих и выдуманных проблем со здоровьем привели к тому, что Грейс казалась просто встревоженной и чрезмерно опекающей ребенка молодой мамой, которая слишком много времени провела в интернете в поиске ответов на свои вопросы. Реальная ситуация была гораздо опаснее. Грейс не заботилась о дочери, а использовала ее как реквизит в любимой пьесе, который позволил выйти на центр сцены в роли незаменимой спасительницы.

Истинное положение вещей открывалось постепенно, когда отдельные факты начали накапливаться и складываться во все более тревожную картину. Часть доказательств носили медицинский характер: в анализе мочи обнаружили следы диазепама. Это рецептурный препарат, который можно давать детям, страдающим от мышечных спазмов и судорог, но Алиссе его не назначали. Грейс объяснила это тем, что так лечила эпилепсию – заболевание, которое после обследований у девочки не выявили. Другие улики были косвенными, но их оказалось трудно игнорировать. Педиатр заподозрил сфабрикованную или спровоцированную болезнь и провел беседу с отцом девочки. Маркуса спросили, случались ли при нем эпилептические припадки, о которых часто говорила Грейс, и видел ли он, что девочке дают слишком много лекарств. Мужчина вспомнил, что перед первым посещением отделения неотложной помощи он заметил в детской пустой флакон из-под «Калпола». При этом накануне он был наполовину полон. Девочку стошнило: рвота была густой и зловонной. Маркуса посетила «странная мысль», что супруга, возможно, дала дочке слишком много суспензии, но он от нее отмахнулся – особенно после того, как Грейс убедила врачей, что никаких лекарств не давала.

Смутные подозрения стали перерастать в более серьезные по мере взросления Алиссы: мать продолжала показывать ее врачам по самым разным поводам. Грейс последовательно добивалась того, чтобы дочь обследовали на наличие аутизма и СДВГ, что привело их в кабинет детского психиатра. Специалист не подтвердил ни один из диагнозов, однако, к большому удивлению и разочарованию Грейс, обратил внимание на некоторые аспекты взаимоотношений между матерью и ребенком. По мнению психиатра, Алисса проявляла повышенную бдительность к настроению и заявлениям матери, а также испытывала облегчение, когда та была довольна, и постоянно смотрела на нее, прежде чем отвечать на вопросы. Когда девочку спросили о частых проблемах со здоровьем, она лишь сказала, что нередко чувствует себя усталой. На это мать заметила, что это естественное состояние после припадков. Алисса также сказала, что терпеть не может, когда мама сажает ее в инвалидное кресло. Иногда Грейс делала так перед тем, как «пойти на прогулку», и запрещала другим детям приходить в гости, чтобы дочь не переутомилась и не заболела.

Параллельно с целым рядом заболеваний Алиссы, лишь немногие из которых, как оказалось, имели под собой реальную основу, росло расхождение между тем, как Грейс воспринимала свою дочь, и тем, как ее воспринимали специалисты. Мать считала, что у девочки есть нарушения умственного развития, она неуклюжая и плохо запоминает информацию – даже то, что произошло за несколько часов до этого. В школе же говорили, что Алисса способная, собранная и внимательная. Врачи отмечали, что у Алиссы иногда проявлялись симптомы предполагаемого заболевания в присутствии матери, но она выглядела лучше, когда ее разлучали с ней для обследования.

Стало ясно, что практически здоровому ребенку регулярно приписывали несуществующие болезни и в результате девочку подвергали шквалу ненужных медицинских обследований. Единственный вопрос заключался в следующем: Грейс – гиперактивная и чрезмерно бдительная мать, которой нужна помощь, чтобы спокойнее относиться к здоровью дочери? Или же под маской страха, заботы и беспокойства скрывалась насильница, которая использовала Алиссу и систему здравоохранения для собственного удовольствия?

Ответ пришел, когда Алиссе было шесть лет и она в очередной раз оказалась в больнице. На этот раз ее привезла не мать, а машина «Скорой помощи». Проблемы с дыханием, которые прежде были незначительными, на этот раз стали серьезными. Аллергическая реакция привела к анафилактическому шоку, и без экстренного введения эпинефрина (адреналина) девочка могла умереть. Когда медсестры попытались успокоить крайне встревоженную Грейс, она рассказала, что привело к такому состоянию, чем вызвала беспокойство собеседниц. Грейс посмотрела документальный фильм об экспериментальных подходах к лечению тяжелой аллергии у детей. В нем продвигали метод микродозирования: введение крошечных количеств аллергена якобы должно развить толерантность. Женщина была расстроена тем, что врачи, по ее словам, не желали воспринимать ее всерьез. Поэтому она решила самостоятельно провести «лечение» без контроля специалистов: мать намеренно кормила Алиссу молочными продуктами, хотя знала, что у нее аллергия. Она заявила, что это была радикальная попытка вылечить ребенка от аллергии, имеющая научную основу. Несмотря на то что ее дочери только что спасли жизнь, Грейс, казалось, не осознавала опасности своих действий. Кроме того, создавалось впечатление, что женщину скорее волнует то, как с ней общались врачи, а не состояние дочки.

Это происшествие вызвало немедленную реакцию. К делу привлекли представителей местных органов власти, детского психиатра, медиков и полицейских. Семья оказалась под официальным надзором, а Грейс при этом находилась на втором триместре беременности. Специалисты заново изучили медицинскую карту Алиссы и стали сомневаться, что у Грейс всего лишь повышенное чувство тревоги и ничего более. Грейс с возмущением отвергла предположение, что она намеренно причинила вред дочери. Однако привлеченные к делу люди начали рассматривать сфабрикованное или спровоцированное заболевание как возможное и даже вероятное объяснение серии тревожных событий. Местные власти запросили оценку риска, которую провела специализированная семейная клиника. Медики выразили глубокую обеспокоенность психологическим состоянием Грейс, отметив ее отрицание того, что симптомы были ложными, неспособность осознать вред, который она причиняет дочери, и постоянные обращения в службы здравоохранения и неотложной помощи. Вывод был такой: Алисса подвержена серьезному риску и вопрос об опеке Грейс и Маркуса над девочкой и еще не рожденным ребенком следует пересмотреть. Именно на этом этапе дело оказалось на моем столе. Меня попросили провести оценку возможности психологического лечения Грейс, что предшествовало принятию решения о том, можно ли устранить глубинные причины ее поведения и позволит ли это со временем признать ее надежным родителем. С самого начала было ясно, что Грейс не по своей воле пришла к курсу психотерапии, однако этого было не избежать, если она хотела доказать, что не представляет опасности для ребенка, и получить право опеки над детьми.

Первые встречи с Грейс были сложными и неутешительными, а порой даже возникали конфликты. Мне требовалось уравновесить свои чувства по поводу того, что она предположительно сделала с дочерью, и реальность. Передо мной сидела женщина, сильно обеспокоенная обвинениями в свой адрес и боровшаяся с печальной двойственностью ее положения: она была на шестом месяце беременности одним ребенком, а ее собирались разлучить с другим. Я постаралась успокоить ее и заверила, что я здесь не для того, чтобы осуждать, а для того, чтобы помочь ей понять, что заставило службы по делам детей так обеспокоиться ситуацией и как может выглядеть дальнейший путь. Но Грейс не находила себе места в течение первых часов совместной работы. Было видно, что ей отчаянно хочется уйти. Она уверенно начала рассказывать свою версию событий, излагая обстоятельства резкого ухудшения состояния Алиссы почти на автомате. Но вскоре эта маска слетела, обнажив истинное лицо женщины, которая одновременно испытывала злость, паранойю и страх.

Вторую встречу я начала со стандартного вопроса о том, что Грейс думала или чувствовала после первого сеанса. Она посмотрела на меня с ужасом и отвращением: «Думаю, вы меня ненавидите. Вы хотите отнять у меня детей». Я редко видела такую перемену между сеансами. Грейс разразилась речью о том, что она считала «фикцией». Я не выступала в роли независимого эксперта, а просто выполняла указания социальных служб, и все это было частью скоординированных усилий по ее преследованию. Мои попытки переубедить ее не возымели успеха, и к концу встречи женщина оставалась в таком же тревожном состоянии, как и в начале. Грейс реагировала на меня эмоционально, но это вполне ожидаемо. Многие становятся пациентами судебного психолога не потому, что они так хотят, а потому, что так надо: в случае Грейс это требовалось для сохранения опеки над детьми, а в других ситуациях – для избежания тюрьмы или сохранения отношений. Каким бы ни был случай, человек чувствует себя вынужденным проходить курс психотерапии, поэтому относится к процессу с подозрением, а иногда и враждебностью.

В третий раз мы встретились лишь через две недели: промежуточный сеанс Грейс отменила, сославшись на усталость и головную боль, а также заметив, что он совпадает с родительским собранием в школе Алиссы. Грейс снова выглядела бледной и расстроенной. Она расплакалась и сказала, что не спала с четырех часов утра, потому что беспокоилась из-за предстоящего сеанса и чувствовала, что разваливается на части. Именно в этот момент я предприняла необычный шаг и согласилась на ее постоянные просьбы о том, чтобы Маркус присоединился к нам в кабинете, а не ждал снаружи. Грейс сразу просияла: «Правда? Вы готовы принять нас вместе?» Такая смена настроения говорила о многом. Я почувствовала, что начинаю понимать эту противоречивую женщину, которая одновременно стремилась контролировать события и регулярно выставляла себя беспомощной жертвой обстоятельств. И я стала сострадать человеку, который, казалось, боялся оставаться один – даже со мной.

Обычно я не работаю с парой, если пациента направляют ко мне индивидуально, но есть обстоятельства, которые оправдывают такой подход и могут сделать его полезным. В данном случае в процессе оценки риска стало ясно, что Алисса страдает от жестокого обращения именно со стороны матери, однако в отношениях Грейс и Маркуса также существовала проблема понимания и коммуникации. Если Грейс и Маркус хотели сохранить опеку над Алиссой и еще не рожденным сыном, нужно было не только разобраться с прошлым Грейс, которое подтолкнуло ее к таким действиям, но и устранить дистанцию между супругами, из-за которой они не смогли поддерживать друг друга и воспитывать дочь в безопасных условиях.

Присутствие мужа заметно расслабило Грейс, помогая нам перевести разговор на неизведанную территорию ее детства. Когда мы это сделали, стали очевидны некоторые из основных движущих мотивов ее поведения как матери. Грейс забеременела, когда ей было около 25, и все важнейшие жизненные события до этого были так или иначе связаны с врачами и больницами. Она вспомнила, что мама регулярно водила ее к педиатру, ссылаясь на приступы астмы, замедленный рост и предполагаемую аллергию, в том числе на орехи. Для этих визитов к врачу ее наряжали (так, будто она собиралась в церковь или в гости к бабушке с дедушкой), и уровень заботы и внимания, которые она получала, заставлял ее чувствовать себя особенной. При посещении педиатра, для чего иногда нужно было ехать в больницу, мать Грейс казалась более оживленной и разговорчивой, чем обычно, и не была погружена в работу или в заботу о младшем брате. В детстве Грейс была в какой-то степени одинокой, потому что мать ограничивала ее общение с детьми вне школы. Это повлияло на то, как женщина позднее стала воспитывать собственную дочь. Грейс просили посидеть с сестрой, а ее это раздражало. Женщина отметила, что в детстве она чувствовала себя в безопасности только дома, на диване с мамой, смотрящей телевизор, или в больнице, где ее окружало так много заботливых специалистов, большинство из которых уделяли ей особое внимание.

Мы начинали подбираться к причинам такого поведения, и чувство отчаяния, которое я изначально испытывала из-за безнадежности ситуации, стало ослабевать. В частности, меня удивили слова Грейс о связи между вниманием медперсонала и эмоциональной заботой – на это часто ссылаются люди, страдающие от синдрома Мюнхгаузена (в том числе делегированного). Женщина с диагностированным синдромом описывала это так: «Дело во внимании и нежности, которую я получаю. Когда меня заносят в машину „Скорой помощи“, возникает ощущение, что меня любят и обо мне заботятся. Я чувствую успокоение и умиротворение. Это очень сильное чувство»[17].

Взгляды Грейс на здоровье и уход формировались не только под влиянием частых и, вероятно, лишних визитов к врачу, но также из-за проблем со здоровьем матери. Она страдала от настоящих припадков, первый из которых случился на глазах у Грейс, когда ей было восемь. Она быстро вызвала «Скорую» и была награждена похвалой и вниманием за то, что оказалась умницей, сохранила спокойствие в критической ситуации и позаботилась о маме. Будучи впечатлительной и лишенной важных аспектов детства вроде игр с друзьями, Грейс зацепилась за этот опыт. Это стало моделью поведения, которая позволяла получить доступ к заботе и вниманию взрослых. Грейс казалось, что она ими обделена – особенно со стороны отца, который за несколько лет до этого ушел из семьи и переехал в другую страну. Девочка редко когда получала столько любви, как в день припадка у мамы: тогда все фельдшеры и медсестры говорили ей, что она золотце. Будучи ребенком, подростком, а затем и матерью, Грейс продолжала искать это чувство и неизменно возвращалась на проторенную дорожку. Позднее это стало проявляться в лечении Алиссы – в рассказах о ложных симптомах и провоцировании болезни, чтобы получить внимание медиков. Однако до этого девушка хотела быть не только среди пациентов, но и среди тех, кто осуществляет уход. В подростковом возрасте она работала волонтером в «Скорой помощи Святого Иоанна», где впервые завела настоящие дружеские и романтические отношения. Как следствие, Грейс стала мечтать о карьере фельдшера – она не отказалась от этой идеи и на момент наших сеансов.

Детские переживания во многом повлияли на то, как Грейс действовала в роли матери. Так у нее возник страх перед одиночеством, вызванный уходом отца и чрезмерной опекой мамы, а также вера в то, что самый верный способ получить любовь – обратиться за медицинской помощью или стать для кого-то главным источником заботы. Грейс усвоила, что только болезнь может привлечь внимание взрослых и получить признание и уход. Она описала чувство глубокой уверенности, которое испытывала, когда мать заботилась о ней во время настоящей болезни. В этот момент я и сама неожиданно вспомнила свой восторг, когда в детстве за мной ухаживала бабушка во время моих частых приступов тонзиллита. Она приносила чай с медом и лимоном и часами сидела со мной, разрешая днем вместе смотреть передачи по телевизору и развлекая рассказами о детстве в венгерской деревушке. Еще я размышляю об удовлетворении, которое получаю благодаря возможности помогать другим в качестве психотерапевта. Под таким углом Грейс казалась не пугающей, а одинокой: женщина отчаянно нуждалась в подтверждении собственной ценности и стремилась взять на себя привычную роль страдающего или опекающего.

Эти страхи и желания усилились во время незапланированной беременности, а затем рождения дочери. С одной стороны, появление ребенка давало надежду на безусловную любовь, которую Грейс искала всю жизнь. Это был шанс взять на себя приятную роль человека, который заботится и ухаживает. Но, как отмечает психоаналитик Динора Пайнс, разрыв между ожиданиями беременной женщины и молодой мамы может быть огромным: ребенок оказывается не полным любви младенцем, а нуждающимся и голодным существом[18]. Грейс восприняла это с особой чувствительностью. Переход от роли будущей матери, которая из-за своей беременности находится в центре внимания, к роли замкнутой родительницы, столкнувшейся с вполне реальными потребностями хрупкого младенца, был поразительным. Вместо желанных любви и обожания она стала нести ответственность за маленького человека, который казался ей своенравным и требовательным, и изо всех сил старалась удовлетворить его потребности. Маркуса часто не было рядом из-за работы, поэтому Грейс пыталась справиться с обязанностями в одиночку. Вскоре это привело к тому, что она потянулась к единственной константе в своей жизни. Девушка искала любую причину, чтобы поехать в больницу – надежное убежище от преследовавших ее чувств отчужденности и незначительности. И в этих поисках она готова была прибегнуть ко всем доступным средствам.

Случай Грейс иллюстрирует один конец спектра сфабрикованных или спровоцированных болезней, где насилие остается незамеченным в течение, казалось бы, невообразимо долгого времени. По результатам британского исследования были определены сроки, которые проходят между предъявлением и идентификацией случаев: два года, если симптомы спровоцированы (за исключением отравления и удушения), и четыре года, если симптомы ложные и описываются лишь на словах[19]. Выявлению таких случаев препятствует не только наше предубеждение, что родитель – лицо заинтересованное и проявляющее заботу. Люди, совершающие насилие такого рода, лучше разбираются в медицине, чем обычные родители, и с большей готовностью оспаривают диагноз врача. Они хорошо знакомы с системой здравоохранения и понимают, как манипулировать ее неповоротливостью со всеми направлениями к специалистам, повторными заключениями и требованиями дальнейших обследований, создавая процедурные лабиринты, прохождение которых может занять месяцы или годы. Такие люди могут пытаться подделать медицинские заключения или повлиять на анализы (например, подменить образцы). Это еще сильнее мешает врачам найти ответы и выявить настоящий источник проблемы.

Сочетание предубеждений о материнстве и искусного лавирования по всем ветвям медицинской системы позволяет таким родителям, как Грейс, подпитывать свою зависимость за счет собственных детей в течение слишком долгого времени. Насилие может быть выражено гораздо менее ярко, чем в случае с физическими травмами или отравлениями (они тоже могут считаться признаками сфабрикованного или спровоцированного заболевания). Однако вред не менее реален. Если физический ущерб минимален или отсутствует, ребенок все равно страдает от того, что его убеждают в болезненности, не дают общаться со сверстниками и подвергают инвазивным медицинским процедурам. Ребенок рискует усвоить роль больного и начать воспринимать себя как слабого и хрупкого, подвергая сомнению свои способности. Он также может столкнуться с замешательством, когда родитель, которому он беспрекословно доверяет, говорит, что ребенок болен, хотя на самом деле он чувствует себя прекрасно.

Для медиков случаи юных жертв такого насилия могут стать загадками, для которых нет быстрого решения: пациенты кажутся здоровыми, но потом беспричинно заболевают; результаты анализов и симптомы, о которых сообщается или которые выявляются, не соотносятся друг с другом; ложные случаи заболеваний перемешиваются с настоящими. Неэффективность обычных методов диагностики в сочетании с трудностями, которые связаны с ненадежной информацией, поступающей от родителей-манипуляторов, и ребенком, который слишком мал, чтобы постоять за себя, создает сложную и нередко противоречивую доказательную базу. В некоторых случаях использовались необычные методы (например, скрытое видеонаблюдение) в попытке установить, действительно ли ребенок болен или страдает от припадков. Однако сейчас к этому прибегают все реже. Я видела шокирующие кадры, на которых обеспокоенная мать берет подушку и душит мирно спящего ребенка, а затем зовет на помощь и говорит, что малыш испытывает трудности с дыханием. Это было в 1990-х, и врач, показавший видеозапись на международной конференции, сам подвергся нападкам разгневанной аудитории, которая считала, что он невольно стал участником жестокого обращения. Современное руководство рекомендует врачам обращать внимание на то, что определяется как «необъяснимые с медицинской точки зрения симптомы» или «неясная клиническая картина», как на возможные первые признаки сфабрикованного или спровоцированного заболевания[20].

Сложность и противоречивость сфабрикованных или спровоцированных заболеваний не ограничиваются трудностью выявления и последующего доказательства того или иного случая. На противоположном конце спектра находятся родители, которых ложно обвинили в причинении вреда своим детям. Причем делегированный синдром Мюнхгаузена (прежде такой диагноз ставили часто) приводили в качестве доказательства при вынесении обвинительного приговора за убийство, который позже отменяли. В частности, ряд дел в конце 1990-х и начале 2000-х годов поставили под сомнение этот диагноз. Высказывались опасения, что атмосфера подозрительности и опора на неубедительные доказательства используются для очернения родителей, которые и так пережили муки потери ребенка не по своей вине. Внимание усилилось из-за личности ключевого свидетеля в череде судебных процессов, в ходе которых были вынесены неправомерные обвинительные приговоры. Этот свидетель – профессор Рой Мидоу, педиатр, который в 1977 году впервые определил делегированный синдром Мюнхгаузена как заболевание и впоследствии стал ведущим экспертом по этому вопросу. Его показания были скомпрометированы из-за использования недостоверных статистических данных в деле Салли Кларк. Изначально мать обвинили в убийстве двух малолетних сыновей, но затем приговор отменили. Мидоу предположил следующее: вероятность того, что в одной семье двое детей пострадают от синдрома внезапной детской смерти, составляет 1 к 73 миллионам. Это число было получено путем взятия показателя для одного ребенка, умершего при таких обстоятельствах в семье вроде Кларков, и возведения его в квадрат. Впоследствии Королевское статистическое общество объявило это «серьезной логической ошибкой». Мидоу также сформулировал печально известное правило: «Одна внезапная детская смерть – это трагедия, две – подозрительная ситуация, а три – убийство, пока не доказано обратное». Сам он называл это «грубым афоризмом, но в то же время разумным рабочим правилом для всех, кто сталкивается с этими трагедиями»[21].

С тех пор споры вокруг делегированного синдрома Мюнхгаузена и сфабрикованного или спровоцированного заболевания в медицинских кругах стали тише: их воспринимают как реальную, пусть и редкую форму жестокого обращения с детьми. При этом физическое насилие по отношению к ребенку встречается реже, чем фабрикация симптомов на словах. Однако та паутина, что окружает эти случаи, делает сложным не только выявление преступников, но и работу с ними. Судебный психолог вступает на незнакомую почву, изрезанную противоречиями и усеянную потенциальными ловушками, связанными с тем, чью сторону принять – матери или ребенка. Специалист сталкивается с особой формой отрицания: сам пациент убежден, что он проявлял лишь любовь и заботу по отношению к детям. Психологу необходимо понять, можно ли когда-нибудь вернуть ребенка под опеку человека, который в прошлом манипулировал врачами. Здесь особенно трудно определить, чему доверять: словам пациента или собственной оценке доказательств.

Существовали явные доказательства того, что Алисса не страдала ни от одного из заболеваний, о которых говорила Грейс. Но женщина продолжала настаивать, что она ничего не фабриковала. Она категорически отрицала, что когда-либо причиняла вред дочери, чтобы вызвать у нее симптомы. Поначалу она говорила, что использовала только подходящие лекарства. Подобная защитная позиция пациента – неотъемлемая часть моей работы, однако я чувствовала свою неопытность в делах такого рода. Вероятно, данные о сфабрикованных или спровоцированных заболеваниях занижены, но выявленные примеры исключительно редки: итальянское исследование десятилетней давности показало, что они стали причиной всего 0,53 % обращений к педиатру[22]. За свою карьеру я работала лишь с несколькими женщинами, которых подозревали в фабрикации болезней. При этом сотни моих пациенток считались потенциальной угрозой для детей из-за неисполнения родительских обязанностей, сексуального, эмоционального или физического насилия. Каждый случай уникален, но определенные сходства дают психотерапевту уверенность и создают ощущение, что он вступает на знакомую территорию. Напротив, относительная неопытность в ситуациях со сфабрикованными заболеваниями поначалу заставляла меня колебаться: я пыталась разглядеть причины и решение через туман отрицания и приверженности пациента своей версии событий.

В то же время я изо всех сил старалась сохранить профессиональный нейтралитет и противостоять чувству безнадежности, которое естественным образом сопровождало работу с женщиной, продолжавшей лгать перед лицом веских доказательств. Нельзя было также отождествлять себя с ребенком, который стал жертвой. Пока я слушала, как Грейс отрицает очевидное, мне казалось, что меня приглашают поучаствовать в обмане и сговоре, где насилие скрыто под маской заботы. Иногда ее нежелание признавать нанесенный вред и разыгрывание роли невинной жертвы вызывали у меня гнев, а иногда – смятение и замешательство. Справиться с этими чувствами мне, как это часто бывает, помог постулат судебной психотерапии: любой правонарушитель хочет быть пойманным, остановленным и наказанным[23]. Моя задача заключается не в том, чтобы наказать, а в том, чтобы разобраться: сказать преступнику правду без порицания. Я напомнила себе, что не могу позволить чувствам вмешиваться в психотерапевтическую работу с родителем, который, вероятно, жестоко обращался с ребенком, но при этом сам был болен и нуждался в лечении.

Я также понимала, что из-за болезни Грейс не полностью контролирует то, что думает и во что верит. Помимо соматизированного расстройства (состояния, вызванного чрезмерной сосредоточенностью на симптомах боли или болезни), у Грейс наблюдались признаки истерического и пограничного расстройства. Такое сочетание болезней придавало ей убежденность в собственной лжи, граничащую с бредом. Подобные расстройства нередко являются результатом травмирующих событий в детстве и отсутствия должного ухода. Как следствие, женщины чувствуют себя небезопасно и из-за недоверия к окружающим не позволяют им удовлетворять свои потребности. Как и другие девушки с соматизированным расстройством, Грейс верила в собственную ложь. Она часто проходила курсы лечения препаратами, которого так страстно желала, и не осознавала самообман.

Поскольку Грейс отождествляла медицинскую помощь и любовь, она считала противоречивой мысль о том, что ее обращение с Алиссой могло считаться насилием. Меня потрясло, что Грейс была готова подвергнуть здоровье дочери неограниченным рискам, начиная от диазепама, который она давала без назначения врача, до лактозы в микродозах, которая угрожала жизни девочки. Однако Грейс не понимала мир за пределами созданного ею пузыря: ее перемещения ограничивались дорогой от дома до больницы и обратно. Я поразилась тому, с какой уверенностью женщина перечисляла ряд предполагаемых заболеваний Алиссы, но при этом насколько расплывчато она описывала ее личность и характер. Грейс относилась к дочери не как к любимому ребенку, нуждающемуся в заботе, а как к пациентке: разум и тело девочки нужно менять до тех пор, пока они не будут соответствовать ложным представлениям о любви и заботе. Комфорт от внимания медиков и знакомая обстановка больницы были для Грейс единственным способом и показать любовь, и получить ее. Такая потребность зародилась в тот день, когда она, золотце и умница, спасла жизнь мамы. Но замкнутый и одинокий характер материнства возвел нужду в абсолют, сделав ее всепоглощающей частью жизни Грейс.

Было очевидно, что для Грейс одиночество – усугубляющий фактор. Поэтому я хотела использовать совместные сеансы с Маркусом, чтобы понять, какие проблемы есть в отношениях и как это повлияло на воспитание Алиссы. В процессе постепенно прояснились два момента. Первый: Маркус сам перенес эмоциональную травму, которая повлияла на его отношения как с женой, так и с дочкой. В детстве родители отправили его в школу-интернат, где он сформировал защитный механизм в виде преувеличенной независимости: мальчик стал полагаться только на себя и подавлял потребность в опоре на кого-то еще, а также почти не доверял окружающим. Чтобы справиться с одиночеством, Грейс обращалась за медицинской помощью, а Маркус – погружался в работу. В результате в их браке сложились неблагоприятные условия для воспитания ребенка: Грейс оказалась прикована к дому, где чувствовала себя одинокой, а Маркус часто отсутствовал и намеренно отстранялся от принятия решений, которые касались жизни Алиссы. Он считал, что жена больше знает о состоянии дочки и лучше разбирается в медицине. Маркус считал супругу очень грамотной и боялся спорить с ней по поводу здоровья ребенка. Грейс же завидовала «другой» жизни мужа: на ее взгляд, работа давала ему статус и роль, которой ей недоставало. Маркус явно боялся нарушить душевное спокойствие жены и был ей предан. В то же время он описывал ее как «женщину с высокими запросами», что свидетельствовало о его страхе перед проявлением эмоций с ее стороны и его склонности замыкаться в себе по мере того, как жена становилась все более встревоженной и огорченной.

Чтобы добиться прогресса, на совместных сессиях нужно было устранить физическую и эмоциональную дистанцию между супругами. Слышать рассказы друг о друге по-новому и с непривычной уязвимостью стало открытием для обоих. Прежде Маркус считал Грейс женщиной со сложным характером, но при этом очень способной и не страдающей от каких-либо проблем. Теперь же он понял природу ее страданий и оценил степень тревожности, которая плохо сказалась на воспитании их дочери. Он вспомнил о панике, которая охватывала Грейс, когда он уходил из дома, и узнал про чувство, будто в этот момент погружаешься в жуткую темноту. Грейс, в свою очередь, впервые услышала, как муж говорит об одиночестве и о беспокойстве. Она поняла, что его забота могла бы пойти ей на пользу, если бы она о ней попросила. Каждый из них стал видеть другого в более полном, истинном свете, который выявлял их недостатки и подчеркивал потребности. Самое главное, что в конечном счете начало нового этапа отношений послужило основой для сохранения опеки над Алиссой и Джейсоном, их новорожденным сыном. Семья находилась под надзором социальных служб, а также проходила регулярную оценку у меня, медицинских работников и специалистов из других учреждений в течение полутора лет после рождения малыша.

Принимать решения по судебным делам, в которых ребенку причинен вред, всегда сложно. Итоги могут показаться нелогичными, особенно если рассматривать их через призму прошлых действий, а не будущего риска, который должен быть главным фактором для тех, кто выносит приговор. Я понимала, почему Грейс и Маркусу удалось сохранить опеку над детьми несмотря на опасение местных властей. Это было сделано на строгих условиях, подразумевающих немедленное отстранение в случае, если возникнут новые подозрения. Но в то же время я задавалась вопросом, можно ли считать это примером невольных предубеждений, которые царили в системе. Интересно, был бы исход иным, если бы дело касалось пары, которая не относится к среднему классу и не умеет так четко формулировать мысли? Презумпция невиновности сыграла бы им на руку? Дали бы им такую же возможность показать, что они способны измениться?

Я продолжала работать с Грейс на индивидуальных сеансах после того, как она родила Джейсона. В течение первого года жизни малыша я наблюдала за тем, как состояние женщины постепенно, но уверенно меняется в лучшую сторону параллельно с семейными обстоятельствами. Во многом на это повлиял Маркус: он сократил рабочие часы, чтобы раз в неделю оставаться дома и сидеть с детьми. Так из отсутствующего родителя и супруга он превратился в более поддерживающего. Кроме того, Грейс стала свободнее и смогла устроиться на работу в благотворительный магазин на неполный день. Впервые за долгие годы у нее появились цель и новая роль, помимо матери и пациентки. Она смогла почувствовать себя нужной и значимой, не прибегая к панацее в виде медицинской помощи. Думаю, помогло и то, что второй ребенок – мальчик. Она воспринимала его не как Алиссу – нарциссическое продолжение самой себя и знакомый сосуд, с помощью которого можно воспроизвести переживания собственного детства. От новорожденного сына было легче отделиться.

На сеансах мы обсуждали, как рождение Джейсона изменило семью: какое значение забота о брате и игры с ним имели для Алиссы и как отцовство повлияло на Маркуса. Прежде Грейс видела людей и описывала их через призму имеющихся у них заболеваний. Теперь же она могла и хотела использовать более эмоциональную лексику в рассказах о себе и родных. Грейс все еще не признавала, что спровоцировала болезнь, чтобы получить внимание и заботу, но она согласилась, что вмешивалась в процесс в попытке вылечить Алиссу, следуя собственным «медицинским рекомендациям», которые почерпнула из интернета и телепередач. Она согласилась, что поступала неправильно. Ее концепция любви и заботы, которая так долго была сосредоточена на придумывании и решении проблем со здоровьем, в итоге переросла в необходимость регулярно оказывать эмоциональную поддержку. Раньше Грейс видела в дочери только организм, из-за которого нужно было сокрушаться. Теперь же она рассмотрела разум и личность, которую можно любить, не придумывая разные болезни. Результаты такой перемены отношения и подхода стали заметны в отчетах об успеваемости и записях социальных работников. Алисса больше не пользовалась инвалидным креслом, которое пыталась навязать ей мать, стала лучше общаться со сверстниками и не страдала от физического вмешательства и психологических мук из-за постоянных походов в больницу и медицинских осмотров. Другими словами, она стала обычным счастливым и здоровым ребенком, что раньше было невозможно из-за неуместной заботы со стороны матери.

Мне довелось работать со множеством женщин в разных обстоятельствах, которые страдали от других проблем, но укоренились они так же глубоко. Грейс, как и многие другие, воссоздавала тревожный опыт, пережитый в детстве. В то же время трудности, с которыми она сталкивалась, и насилие по отношению к дочери во имя любви были отражением простой и крайне распространенной проблемы – отсутствия поддержки. При знакомстве с пациентками вроде Грейс профессионалы зачастую стремятся определить, что с ними не так: выделить какую-то конкретную часть личности или ситуацию в прошлом, чтобы рационализировать действия, которые кажутся необъяснимыми. Однако специалисты уделяют недостаточно внимания тому, чего женщине не хватает. В случае с Грейс это отсутствие поддержки и развитие сфер жизни за пределами материнства. Вероятно, это помогло бы смягчить ее стремление к фабрикации заболеваний.

Вместе с этим осознанием приходит и другое: женщины вроде Грейс в силах изменить жизнь и выйти из отчаянной ситуации, найти безопасность и обрести комфорт. У Грейс это получилось благодаря изменению того, что она уже имела: супруга, которого почти не было дома, и чувства одиночества. Все это усиливало эхо детской потребности в любви и внимании.

Она стала надежным и заботливым родителем не через фундаментальную трансформацию характера, а через перемену в отношениях и самовосприятии. Пик кризисной ситуации, когда Грейс рисковала потерять все, положил конец опасной шараде. Другие родители, которые фабриковали или провоцировали заболевание у детей, говорили, что обнаружение их деструктивного поведения и встреча с правдой на самом деле приносят облегчение. Психотерапия помогла Грейс отказаться от игры в совершенство и навязчивого отношения к здоровью дочери. Грейс так и не признала, какой вред причинила Алиссе, но согласилась соблюдать строгие правила, установленные социальными службами. В соответствии с ними за медицинской помощью должен был обращаться Маркус, а ей запрещалось самостоятельно давать детям лекарства. Она отказалась от роли медсестры – неохотно, но окончательно. Когда супруги показали, что соблюдают все условия, социальные работники стали предоставлять им большую автономность. Угроза лишения родительских прав миновала, а уголовное дело в отношении Грейс из-за подозрений в жестоком обращении с детьми и неисполнении родительских обязанностей было прекращено.

Грейс отстранилась от лечения детей и в результате смогла осознать и проговорить собственную потребность в любви, заботе и внимании, не проецируя ее на дочь. Наконец она разглядела в Алиссе самостоятельную личность со своими потребностями и желаниями. В новой жизни было место как настоящей поддержке, так и ощущению статуса, признания и важности не только дома или в больнице, не только в роли матери и жены. Оставив в прошлом желание симулировать болезни, женщина почувствовала свободу и стала ценить и свое здоровье, и здоровье дочери. Брак Грейс прежде держался на представлениях о том, что она идеальная заботливая мать, а Маркус – надежный кормилец семьи, у которого нет эмоциональных потребностей. Теперь их союз опирался на реальность и стал крепче. Психотерапия помогла Маркусу и Грейс посмотреть друг на друга и на самих себя. Теперь Маркус был активным и внимательным отцом, другом и партнером Грейс, он мог проанализировать, как детство повлияло на его формирование и какие травмы оно принесло.

Я никогда не забываю о Грейс, которая преподала мне один из самых важных уроков за всю карьеру: вред иногда маскируется под заботу. Случай Грейс указал на важность близких отношений за пределами кабинета: это напоминание всем психотерапевтам, что жизнь каждого пациента включает в себя больше одного человека, которого мы видим напротив. Пациента необходимо рассматривать в социальном контексте и понимать, кто, помимо психотерапевта, для него важен. Человек – совокупность не только личности и опыта, но и его окружения, отношений с другими и жизненных обстоятельств. В процессе психотерапии поворотным моментом как для Грейс, так и для детей стало приглашение в кабинет Маркуса, а также более активное участие мужчины в жизни жены: вместе они построили более близкие отношения, в которых понимали друг друга и делили обязанности по воспитанию более равномерно. Это стало важным шагом к тому, что Грейс почувствовала любовь, уважение и, главное, безопасность: ей больше не требовалось прибегать к крайним мерам, чтобы получить то, что она хотела.

Грейс была не просто очередной пациенткой, которая разрушала табу на материнское насилие. Она показала мне, насколько эффективным может быть покров женственности, скрывающий акты насилия – настолько шокирующие, что для многих они кажутся немыслимыми. У меня часто возникают поводы вернуться к этому осознанию: по работе я имею дело с женщинами, которых мне поначалу трудно представить в роли преступниц. Снова и снова приходится преодолевать самую простую форму предвзятости – несоответствие между внешним видом человека и действиями, которые он совершил. Я редко чувствовала это расхождение так остро, как в деле Долорес – матери, за спокойствием которой скрывалось одно из самых ужасных преступлений, с которыми я сталкивалась.

5

Долорес. Любовь, которая убивает

Когда пациент впервые приходит в кабинет, для меня это уже в некотором смысле вторая встреча. Я успеваю ознакомиться с личным делом, прочитать факты из прошлого и продумать подход, который буду использовать на консультации. В мыслях появляется образ человека, его возможные реакции и предполагаемые защитные механизмы. Пациент будет угрюмым, агрессивным или непроницаемым? Меня будут воспринимать как угрозу, которую нужно отразить, или как потенциального союзника, с которым надо наладить контакт? Первый час встречи с пациентом (убийцей, насильником или террористом) отрепетирован: мне нужно завоевать доверие этого человека, а его проблемы – это теперь и мои проблемы.

Образ Долорес в моей голове оказался сильно искажен. Пугающее, суровое лицо в воображении растворилось, когда я столкнулась с реальностью: передо мной сидела спокойная и собранная женщина с бледной кожей и идеально уложенными волосами светлого оттенка. Она была грациозной, женственной и чем-то напоминала куклу, настолько выверенными были ее внешность и жесты. Она казалась игрушкой в натуральную величину – волосы так и хотелось бесконечно расчесывать и укладывать. Мне вспомнились любимые куклы, пока я рассматривала женщину, которая убила собственную дочь.

Я представилась, и Долорес улыбнулась. Она продолжала улыбаться не сводя с меня глаз, пока я описывала, что нам предстоит на этой сессии и на последующих в ближайшие четыре года. Как я уже говорила, психолог работает с людьми по самым разным причинам, чтобы помочь справиться с поведением, если оно создает проблемы или не поддается контролю, а также с чувствами (например, с подавленностью, тревогой, ревностью или страхом). Вместе с Долорес мы должны были рассмотреть события из прошлого, которые могли привести к возникшим проблемам, и разобраться, почему они продолжают влиять на жизнь.

Долорес кивнула и сказала, что все поняла. Улыбка никуда не делась, но в кукольном теле почувствовалось видимое напряжение. Мои слова будто полились успокаивающим и едва слышным водопадом. Женщина сидела в комнате, но мысленно была в каком-то другом месте.

Жутковатая нейтральность одностороннего диалога была нарушена, когда Долорес задала первый вопрос: «Это фабрика?»

Мы сидели в небольшом кабинете рядом с помещением общего пользования в закрытом больничном крыле. Долорес перевели сюда из-за частичной вменяемости после нескольких дней в тюрьме, куда она попала за убийство. Работавший с ней психиатр диагностировал у женщины психотическое расстройство и распорядился перевести в лечебницу в соответствии с Законом о психическом здоровье. Как ее психотерапевт, я в первую очередь должна была оценить психологическое состояние и определить проблемы, которые требовалось решить в процессе терапии.

Заданный вопрос будто оживил Долорес. Слова и страхи вышли наружу и помогли составить первое впечатление о вымышленном мире, в котором та находилась. Долорес считала, что мы сидим на экспериментальной фабрике, где правительство проверяет секретные наркотики на пациентах-террористах, которых связывают с «Аль-Каидой»[24], в том числе на Усаме бен Ладене. Якобы эта программа связана с деятельностью ЦРУ.

В таких ситуациях терапевту следует сохранять нейтральность. Нельзя спорить с пациентом, но в то же время запрещается потакать его заблуждениям. Задача состоит в том, чтобы проявлять чуткость и уважение, избегая конфронтации или расспросов, которые могут вновь пробудить травму. Психотерапевту нужно понять, как пациент пришел в эту точку, при этом не перегружать его вопросами, без необходимости не возвращаться к неприятным воспоминаниям и не укреплять его в вере в выдуманный мир. В таком состоянии человек связывает случайные или малоотносящиеся друг к другу идеи. Даже когда вы ощущаете замешательство, ужас или сочувствие, ваш профессиональный долг – сохранять внешнее спокойствие и методичность в подходе. Пациент должен знать, что вы всегда рядом и готовы помочь, а не осудить.

Волна признаний пошатнула сдержанность Долорес, и женщина почти задыхалась. За неровными краями разбитого спокойствия начала просматриваться страшная история. Обманчивые ощущения по поводу больничного крыла отражали те заблуждения, которые привели к смерти Николь, младшей дочери Долорес. Старшая София чудом спаслась. Психотическая иллюзия заключалась в том, что Долорес и ее дочерей преследовала банда преступников – якобы их хотели похитить, изнасиловать и убить. Женщина верила в то, что должна спастись сама и уберечь детей от вымышленного рока, который для нее стал страшной реальностью.

Люди, страдающие от психотического бреда, придают огромное значение маловажным и не относящимся к делу фактам, которые подпитывают их фантазии. Они найдут подтекст и личное послание в сказанном вскользь и сделают радикальные выводы на основании мельчайших деталей. В день, когда умерла дочь, Долорес, как обычно, отвезла девочек в школу. Но по дороге домой она заметила мужчину, который крутил на пальце обручальное кольцо. Рядом с квартирой она увидела еще нескольких мужчин с обручальными кольцами, которые разговаривали по телефону. Для Долорес это послужило неоспоримым доказательством того, что педофилы все ближе подбирались к ее семье. Банда усиливала наблюдение и готовилась к нападению. Долорес решила, что пора действовать.

У школьных ворот никто не заметил ничего подозрительного: молодая мама приятной наружности забирала детей, как и всегда. Долорес никому не рассказывала о своих планах и не делилась сильными страхами. Учителям и другим родителям она казалась самой обычной матерью. Собранность и опрятный внешний вид скрывали жуткие иллюзии, царящие в ее голове, и не позволили предположить исход, к которому они в итоге привели. Никто из людей, которые в тот день видели Долорес, не поверил бы, что она представляет опасность для двух дочек, которых так горячо любила.

Дома женщина попыталась заставить детей съесть хлопья, в которые она добавила барбитураты, но девочки не были голодны и несколько раз отказывались. Ее план заключался в том, чтобы дети мирно отошли в мир иной в результате передозировки, после чего Долорес покончила бы с собой. Но все пошло не так, как задумывалось, и она начала нервничать еще больше. Она вспоминала, как смотрела в окно, чтобы проверить, не приближаются ли к дому мужчины, которых она заметила ранее. Время шло, и у Долорес случилась истерика. В итоге она схватила на кухне нож для колки льда и ударила им обеих девочек. Семилетняя София получила травму, но смогла сбежать из дома с криками о помощи. Пятилетняя Николь истекала кровью из-за полученных ран, но не умирала. Долорес показалось, что она слышит приближение банды, поэтому она наполнила ванну водой и погрузила в нее голову дочери.

Когда прибыли полицейские, они обнаружили тело Николь в ванне, три пустые петли для повешения и две миски с хлопьями на кухонном столе. Долорес была взвинчена и искала Софию с криками, что ее все еще нужно спасти.

Описывая день убийства дочери, Долорес начала плакать. Она сказала, что чувствует свою вину. Я выразила сочувствие. Было нелегко вспоминать то ужасное событие. Вина, стыд и замешательство – естественные чувства, которые стала испытывать Долорес из-за осознания содеянного и психического заболевания, которое подтолкнуло ее к преступлению. Но я застыла в ужасе, когда она возразила. Да, она страдала от угрызений совести, но не из-за судьбы Николь. «Я чувствую вину за то, что София все еще в опасности», – сказала она со слезами на глазах.

Пожалуй, из всех слов, что мне доводилось слышать, эти повергли меня в самый сильный шок. Я поняла, насколько серьезно больна Долорес, насколько глубоко она погрузилась в психотические иллюзии и насколько длинным будет курс психотерапии, к которому мы собираемся приступить. В тот момент общение с ней напоминало встречу с тенью – испуганным и растерянным существом, которое живет в подземном мире, где обитают только призраки.

Следующие несколько лет я каждую неделю встречалась с Долорес, чтобы изучить события, которые привели к тому ужасному дню, и понять, как женщина утратила контакт с реальностью. Даже постоянно испытывая страх и паранойю, Долорес доверяла мне и была готова разговаривать. Мы были примерно одного возраста, и я заметила, что проникаюсь к ней теплотой, хотя порой мне было сложно думать о преступлении из-за того, насколько ужасным оно казалось.

Детство Долорес, как и в случае с другими мамами, которые причиняют вред детям, оказалось омрачено насилием, пренебрежением и отвержением со стороны тех, кто должен был ее опекать. Она подверглась сексуализированному насилию со стороны партнера своей матери, а в подростковом возрасте страдала от анорексии и булимии. Долорес рассказала, что всегда чувствовала ненависть матери, которую раздражали хорошие отношения дочери с отцом. Когда девочке было пять, мать в приступе гнева призналась, что ее удочерили в младенчестве. Травма стала еще серьезнее, когда в 21 год Долорес отправилась в Америку, чтобы познакомиться с биологической матерью. Девушка стремилась обрести любящую семью, которую искала всю жизнь. Но и биологическая мать ее отвергла. Женщина воспринимала Долорес как напоминание о кратковременном романе, который остался в прошлом, и груз ответственности в дополнение к трем другим дочерям.

Вероятно, второй материнский отказ стал поворотной точкой в жизни Долорес. За этим последовала не только зависимость от алкоголя и кокаина, которые помогали справиться с неудовлетворенностью жизнью и отвращением к себе, но и пристрастие к альтернативным реальностям. Жизнь в Великобритании была бедной, сложной и одинокой, поэтому девушка продолжала мечтать об идеальной американской семье биологической матери, своем месте там и возможности получить любовь и заботу, в которой ей было дважды отказано, что опустошало.

Именно в этот период случилась незапланированная беременность: Долорес тогда встречалась с мужчиной постарше, который иногда жестоко с ней обращался. Она готовилась стать мамой. При этом перед глазами у нее были такие примеры: приемная мать, которая, казалось, ненавидела ее, мужчина, который ее изнасиловал, и биологическая мать, которая от нее отказалась. Как и многие люди, в детстве пережившие насилие, Долорес искала любовь, которая была ей незнакома, и изо всех сил пыталась примирить травмы из прошлого с эмоциональными тяготами воспитания собственного ребенка. Она относилась к числу тех, кто, несмотря на разрушенное детство, не избегал рождения и воспитания своих детей, а стремился к этому, чтобы получить второй шанс. Такие родители возлагают на детей нереалистичные надежды, расстраиваются, если не находят в них доступный источник любви и обожания, и чувствуют ненависть к себе, когда замечают, что в своих поступках они копируют собственных жестоких родителей. В отношениях ребенка и взрослого возникает печальная инверсия: от невинного младенца ожидается, что он будет дарить любовь, но естественные потребности разрушают эту фантазию, и малыша начинают ненавидеть.

Женщины вроде Долорес запутываются: они одновременно идентифицируют себя и с ребенком, и с матерью, которая не уделяла должного внимания, жестоко обращалась с ними или позволяла делать это другим. Такая фигура вызывает отвращение, которое возрождается в собственном теле. По словам судебного психотерапевта Эстелы Уэллдон, женщины, причиняющие вред своим детям, часто относятся к отпрыскам нарциссически – как к продолжению себя. Они возвращаются к актам жестокости, от которых страдали сами, и воспроизводят их[25]. Становясь родителями, они дают вторую жизнь худшим воспоминаниям и переживаниям детства. Ребенок становится жертвой жестоких и мстительных побуждений, истинная цель которых – тени прошлого.

В своих показаниях члены семьи сообщили, что иногда Долорес жестоко обращалась с дочерьми, о любви к которым она мне так часто говорила. Когда Николь исполнилось четыре, женщина устроила праздник, но не пригласила друзей девочки. В итоге ребенок оказался в неприятной ситуации: стол, накрытый на шестерых, был пустым. Благодаря такому ритуалу одиночества Долорес вновь прожила грустные моменты собственного детства. Мне стало не по себе из-за того, что женщина вспоминала эту историю со смехом и без намека на сочувствие. Я все больше убеждалась в том, что Долорес не могла воспринимать Николь как нечто большее, чем продолжение себя, а детство дочери стало для нее повторением ее собственных ранних лет жизни.

Подобное воскрешение воспоминаний о трудном детстве и ассоциирование ребенка с самыми сильными и неприятными чувствами – типичное поведение для моих пациенток, которые в какой-то момент дошли до немыслимого убеждения, что ребенка можно или нужно убить. Как и в случае с Долорес, большинство женщин столкнулись с неподобающим или жестоким обращением в процессе взросления, при этом рядом не было человека, на которого можно положиться и взять с него пример. Психоаналитик Джон Боулби впервые описал значение ранней привязанности для жизни в целом и ее влияние в краткосрочной и долгосрочной перспективах. Такие формирующие отношения служат основой для паттернов в будущем. Это означает, что негативные переживания в детстве влияют на всю оставшуюся жизнь[26]. Психолог Питер Фонаги и психиатр Энтони Бейтман предположили, что из-за отсутствия значимого взрослого или разлуки с ним (например, с мамой) человек рискует лишиться способности к ментализации. Это приводит к неумению анализировать и интуитивно реагировать на свое душевное состояние и настроение окружающих[27]. Большинство учатся этому на определенном этапе детского развития: нас подбадривают и показывают пример те, кто о нас заботится. Но для детей, у которых отсутствовала такая ролевая модель, последствия могут оказаться катастрофическими: будучи родителями, они не смогут принять и обратить внимание как на неконтролируемую уязвимость младенца, так и на собственный жизненный опыт. Сочетание прошлых травм, непонимания эмоций и идентификации себя с ребенком может оказаться трагическим. Молодые мамы, которым в жизни не хватало заботы, описывают само рождение ребенка и его последствия как пустоту, которая зеркально отражает лишения и пренебрежение, испытанные в детстве. Ситуация, когда девушке приходится заботиться о ребенке, не имея на это моральных ресурсов, сначала вызывает разочарование, которое вскоре перерастает в источник невыносимой боли. Психоаналитик Динора Пайнз писала так: «Зрелая объектная любовь, в которой потребности „я“ и объекта взаимно понимаются и удовлетворяются, невозможна, и рождение ребенка рискует обернуться катастрофой»[28].

Работая с женщинами, материнство которых привело к самой ужасной катастрофе – убийству ребенка, я наблюдала трагичную динамику в действии и тревожную отстраненность, с которой они рассказывали об умерших детях. Часто складывалось впечатление, будто ребенок играл второстепенную роль в описании мести, ярости и несчастья, которые их оживляют. Я работала с Симоной, которой на тот момент было 24 года. Она убила одиннадцатимесячного сына Отто и в разговоре со мной постоянно старалась избежать подробного описания дня, когда совершила преступление. Она называла это исключительно «инцидентом» и не давала понять, что раскаивается в содеянном или хотя бы понимает, что ребенок был отдельной личностью. При этом она охотно рассказывала о ярости и об отчаянии, вызванных тем, что муж подал заявление на развод. Этот поступок вызвал неприятные ассоциации с чувством покинутости, которое девушка часто испытывала в детстве. Она очень разозлилась на отца Отто и так сильно отождествляла их друг с другом, что пришла к убеждению: мальчик не имеет права на жизнь.

Для женщины вроде Симоны убийственное насилие – способ коммуникации и выражения невероятной боли, ущемленного эго и помутненного рассудка, из-за которого утрачиваются даже фундаментальные инстинкты. Меня как психотерапевта поражает и порой выводит из себя следующее: гнев и травма на сеансах зачастую уступают место некой неземной отстраненности, и становится трудно представить, что пациент напротив меня виноват в ужасных преступлениях и не желает мириться с реальностью происходящего.

Как я выяснила в случае с Долорес, преодоление барьеров отрицания и самозащиты – процесс постепенный. Он требует постоянного поиска баланса: мы следуем за пациентом по выбранному им пути и в то же время ищем моменты, чтобы поставить человека лицом к лицу с реальностью, и стремимся постепенно избавить его от заблуждений. По ходу наших сессий и тщательной проработки печальных событий в жизни Долорес я не раз обращала внимание на то, что заметила еще на первой встрече: на полное самообладание и опрятный внешний вид, которые резко контрастировали с другими пациентами в закрытом крыле. Долорес была косметологом и рассказывала, что хотела бы вернуться к работе. Обычно наши сеансы начинались с беседы о ее гардеробе или макияже. Новая фантазия Долорес заключилась в том, что она воссоединится с Софией. При этом волосы женщины были уложены и блестели, она вернула себе прежний лоск и желание быть матерью. Такая броня в виде выверенной женственности не просто поверхностная защита. Она также характеризовала ее склонность к избеганию и дистанцированному общению: будто все травмы можно убрать с помощью пудры, а руки, утопившие дочь, снова станут невинными, если сделать яркие накладные ногти.

Но все эти фантазии и фасад не смогли оградить Долорес от масштабов произошедшего. Благодаря психотерапии и действию психотропных препаратов, назначенных из-за психоза, иллюзии стали рассеиваться, а понимание того, что смерть Николь не была необходимой, сопровождалось острой болью. Принимая душ, Долорес чувствовала, будто вода падает на голову градом крошечных кинжалов – она испытывала физическую боль, сама ощущая ножевые ранения, которые нанесла дочери. Эти инстинктивные акты физического вспоминания были первым языком памяти для Долорес. Они позволили ей делать то, что она делала всегда, локализуя боль и эмоции в теле, не видя различий между собой и дочерьми. Она могла приспособиться к физическому насилию, боли и увечьям, но не к мукам потери и страданиям из-за того, что произошедшее – ее вина. По крайней мере сначала. Сеансы с Долорес были одними из самых сложных в моей карьере. Мне хотелось выбежать из кабинета, а после встречи меня тошнило и трясло.

Каждый раз при длительном курсе терапии между врачом и пациентом образуется прочная связь. Как бы ни было важно сохранять дистанцию, в то же время необходимо сблизиться с человеком, чью жизнь и травму вы стремитесь понять. Вы стараетесь помочь пациенту чувствовать себя комфортно, побуждая его поделиться болезненными воспоминаниями и исследовать тревожные мысли. Многие будут с подозрением относиться к авторитетному лицу, которое вы имплицитно представляете, так как они основываются на предыдущем опыте взаимодействия с системами здравоохранения, социальной защиты и правосудия. С одной стороны, необходимо построить мосты в общении со скептически настроенным пациентом. С другой – крайне важно не стать активным участником жизни этого человека – тем, кто непреднамеренно усиливает заблуждения, провоцирует пагубное поведение или превращается в объект навязчивой фиксации. Каждый психотерапевт помнит о балансе между профессиональным и личным: мы проявляем себя в такой степени, чтобы построить отношения с человеком, чье доверие хотим завоевать, но в то же время не позволяем себе стать для пациента тем, из-за кого он повторит разрушительные модели прежних отношений. Разумное использование переноса позволяет психотерапевту замечать повторяющиеся паттерны и доводить их до сведения пациента без деструктивного повторения.

Для Долорес я олицетворяла множество персонажей, которых она хотела бы видеть в своей жизни. Мы были примерно одного возраста, поэтому казалось, что она относится ко мне как к подружке, с которой можно обсудить моду, макияж или похудение. Иногда я втягивалась в разговор и ловила себя на мысли, что хочу поделиться заурядными моментами из жизни, будто мы встретились в баре, а не в кабинете со светлыми стенами. Я сопротивлялась этому желанию, но оно было сильным. Параллельно она в некоторой степени воспринимала меня как мать, а нашу терапию – почти как суррогатный опыт материнской заботы и внимания, которых ей не хватало всю жизнь. На самом деле обе мамы не бросили Долорес: и приемная, и биологическая несколько раз приезжали, чтобы навестить ее в больнице, в том числе из-за границы. Однако девушка сфокусировалась на боли от предыдущих отказов: она была рада их визитам, но до прощения дело не доходило. Долорес продолжала чувствовать себя девочкой, которая хотела обрести дом, где бы ее защищали и любили. При этом обе матери воспринимались как символы отказа. Девушка сосредоточилась на мне и курсе психотерапии, что стало для нее некой заменой отношений между матерью и дочерью, отсутствие которых лежало в центре жизненных проблем.

Долорес отчасти воспринимала меня как мать, а я, в свою очередь, порой чувствовала себя в этой роли: я ощущала острую ответственность и иногда впадала в отчаяние из-за неспособности помочь и защитить. Этот контрперенос стал одним из самых сложных и тревожных за всю карьеру. Дезориентирующее сочетание миловидности и жестокости Долорес, контраст ее внешней женственности и внутренней брутальности привел к тому, что я не могла остановить колебания собственных эмоций. За один сеанс я могла резко перейти от ощущения, будто я ответственная мать, к состоянию испуганного ребенка, которого привела в ужас пациентка напротив: я чувствовала беспомощность и не понимала, что мне делать.

Эти эмоции усугублялись тем, что тогда я сама была молодой мамой и вечером после работы купала дочку в ванне, вернувшись с дневного сеанса с Долорес. Многочасовое обсуждение убийства в мельчайших подробностях привело к тому, что я не могла убрать образы из головы. Это испортило повседневные ритуалы ухода за собственным ребенком. После наиболее интенсивных сеансов я иногда ловила себя на том, что держусь на расстоянии от дочки. Это единственный барьер, который я могла воздвигнуть, чтобы ужасающие описания убийства Николь не просачивались в мою семейную жизнь. Дочери в то время было всего два года, и разлука с ней временами казалась невыносимой. Я не знала, как смогу продолжать жить, если она умрет, не говоря уже о том, что бы я чувствовала, если бы это произошло по моей вине. Самое тревожное, что в тех редких случаях, когда малышка была особенно требовательна или безутешна, я понимала, что действительно могу представить, как причиняю ей боль. Меня пугали эти мимолетные проявления примитивной ярости и осознание того, что мой собственный разум может пойти тем же путем, который привел Долорес к невообразимому финалу – убийству ребенка, которому она дала жизнь.

Непростая связь между материнством Долорес и моим собственным усилилась еще больше, когда я забеременела второй раз во время курса психотерапии. На тот момент мы с Долорес работали уже несколько лет: девушка теперь жила не в учреждении и приходила в больницу на сеансы каждую неделю. Я подождала четыре месяца, пока не будут видны первые признаки беременности, чтобы рассказать ей. Как я и думала, это ознаменовало серьезный сдвиг в наших отношениях. Решив завести еще одного ребенка, я переключила свое материнское внимание на кого-то другого, став третьей матерью, которая отвергла и покинула Долорес.

Реакция девушка на мою беременность была характерной – мягкая, но приправленная жестокостью. Она постоянно смотрела на мой живот и ласково, словно в шутку, уговаривала меня сбросить вес, который я набирала. Казалось, ей нравилось, что я становлюсь неуклюжей и тяжелой: это контрастировало с ее стройностью, которой она могла упиваться. Я же чувствовала вину, потому что было видно, как я проживаю то, чего Долорес хотелось бы больше всего: снова стать мамой. Такие противоречивые эмоции (связь опыта, который нас инстинктивно объединял и болезненно разделял) подвергли клинические отношения дополнительному стрессу. Самым тревожным оказался сеанс, во время которого меня охватило чувство, будто ребенок умер. Каждой будущей маме знаком этот страх, но во время обеих беременностей я никогда не испытывала подобного ужаса: я была в полной уверенности, что ребенок погиб в утробе. В течение нескольких часов я не чувствовала, как он двигается. Долорес же смотрела на меня так пристально, будто она каким-то образом смогла перенести на мое тело и беременность свою ярость из-за того, что ее место занял другой, а также токсичные эмоции в отношении материнства, включающие убийственный гнев. Лишь через несколько часов после сеанса я наконец ощутила, как ребенок шевелится, и паника утихла.

Через неделю Долорес попросила прекратить наши встречи. Я превратилась из источника заботы и поддержки в болезненное напоминание о прошлых отказах и в символ материнства, которое ей теперь недоступно. Но я считаю, что она также думала обо мне и о еще не родившемся малыше. Казалось, она интуитивно понимала, какой физический и психологический эффект могут иметь наши сессии, а также вред, который она способна причинить. Годы спустя я по-прежнему убеждена, что отчасти Долорес хотела сохранить меня для моих детей в качестве надежной и любящей матери, которой я временно послужила для нее. Подобно одинокому цветку среди сорняков, проблески ее инстинкта любви и заботы продолжали пробиваться сквозь слои травм, гнева и отвращения к себе, непоправимо изуродовавших ее жизнь.

Я перестала работать с Долорес как психотерапевт, но продолжила следить за ее жизнью на расстоянии. Она жила под опекой приемных родителей, а лекарства и регулярная диагностика помогали ей вести то, что внешне казалось стабильной жизнью, где было место раскаянию. Девушка сосредоточилась на волонтерской работе. Долорес не погрузилась в мрачные глубины психоза, но так и не смогла избавиться от моделей поведения, которые определяли ее взрослую жизнь. В больнице она снова забеременела от жестокого мужчины. Она решила пройти через боль родов и отдать ребенка на усыновление, потому что оставить его ей бы не разрешили. По словам Долорес, она чувствовала, что отняла одну жизнь и должна заменить ее другой. Но эта беременность и неизбежная разлука с малышом, сыном, пробудила скорбь как по Николь, так и по Софии. Она возлагала надежды на примирение с Софией, которой исполнилось 13, но отец девочки не позволил бы этому случиться по тем причинам, которые я понимала, но в то же время сожалела о них. По мере усиления депрессии и одиночества Долорес стала страстно хотеть того, что принесло ей и окружающим столько боли и страданий. Не желая продолжать терапию, она оставалась под наблюдением психиатров как амбулаторный пациент до тех пор, пока комиссия не признала ее годной к выписке из клиники.

Через 12 лет после смерти Николь Долорес покончила с собой. На оживленной двухполосной дороге она выехала на встречную полосу, врезалась в барьер и спровоцировала столкновение с другим автомобилем, которое едва не привело к смертельному исходу. Это было шокирующее публичное самоубийство, которое жутко контрастировало со спокойными часами, предшествующими этому событию: она провела время с родителями, в последний раз поцеловала их на прощание и ушла. Это была годовщина не только смерти Николь, но и первой попытки Долорес покончить с собой. В тот день, находясь во власти психоза, она не видела разницы между собственным телом и телами двух девочек. Когда здоровье восстановилось, пришло невыносимое осознание того, что ей не нужно было убивать дочерей, чтобы спасти их. Хотя Долорес сказала, что смирилась со своим преступлением, назвав это причиной отказа от продолжения лечения у нового психотерапевта, я считаю, что этого так и не произошло. Избавление от психоза, который привел ее к убийству, открыло новые раны из-за вины, горя и стыда, которые она так и не смогла преодолеть. Не имея возможности выразить свои страхи и чувства, она почувствовала, что вынуждена высвободить их с помощью последнего акта крайнего, компенсирующего насилия. Решение сделать это публично, способом, который легко мог бы убить кого-то еще, подчеркивало, что она до конца оставалась и жертвой, и преступником.

Я скорбела по Долорес нескольких месяцев после того, как узнала о ее смерти. Психотерапевты не спасители, и нам не следует предаваться нарциссизму подобного самовосприятия. Но человеку свойственно задаваться вопросом, что еще можно было сделать для пациента, чья жизнь закончилась таким образом. Я чувствовала вину за то, что не смогла довести психотерапию до конца, помочь Долорес справиться со всем спектром эмоций, которые мы исследовали, и за то, что заставила ее чувствовать себя покинутой и отвергнутой мной, хотя решение прекратить сессии принадлежало ей. Я не могла отделаться от мысли, что она, вероятно, сохранила бы жизнь, если бы мы продолжили психотерапию.

Меня до сих пор волнует трагедия женщины, которая осталась в ловушке безответного желания получить любовь и заботу, чье собственное жестокое детство и вызванное им психическое расстройство привели к ужасающей и неконтролируемой мести по отношению к невинным детям. За день до самоубийства вместе с предсмертной запиской Долорес оставила подарки дочери и сыну. Даже когда стыд и вина переполнили ее до предела, она продолжила тянуться к идее любви – последнему, нежному выражению желания, идеал которого она не смогла воплотить, а последствий – избежать.

Трагедия жизни и смерти Долорес осталась со мной не только из-за кошмарных воспоминаний, но и потому, что она связана со многими важными темами моей работы: жестокое обращение с детьми, которое тянется через поколения, последствия психического заболевания, когда его скрывают от посторонних глаз, и ужасная эмоциональная сила стыда. Социальная идеализация материнства может усилить скрытность и стыд женщин, которые борются с депрессией или психотическим расстройством. В случае с Долорес на пути к исцелению и восстановлению встал именно стыд за свои действия, когда она их осознала.

Нередко стыд – это основная эмоция, которую я вижу в процессе психотерапии. Именно стыд из-за жестокого обращения, которому они подверглись, заставляет многих пациенток избегать обращения за помощью и вместо этого использовать различные формы насилия в качестве механизма преодоления. Именно из-за стыда некоторые пациентки становятся невосприимчивыми и даже враждебными: они не хотят признавать реальность содеянного или возможность лечения. Иногда стыд выступает в качестве настолько мощного барьера, что психотерапия становится невозможной. Так было с Эмбер – женщиной, чьи преступления вызывали у меня глубокую тревогу и чье отношение я с трудом пыталась совместить со своим долгом и ролью терапевта.

6

Эмбер. Власть и извращенность

Сегодня файлы присылают в электронном виде, а в те времена, когда я работала с делом Эмбер, ко мне в офис приносили папки-регистраторы с арочным механизмом. Документы, аккуратно отсортированные внутри, складывались в фолиант пугающей толщины. Это хроника ужасов: кусочки мозаики из отчетов учителей и соцработников, показаний сотрудников полиции, историй болезни и клинических оценок. Все это составляло историю, как дети подвергались жестокому обращению со стороны тех, кто должен был о них заботиться.

Моя задача (и такую работу мне приходилось выполнять часто) заключалась в том, чтобы представить суду психологический отчет для решения, может ли Эмбер, которой предъявили обвинение в насилии над детьми по нескольким пунктам, считаться подходящим опекуном для собственных малышей – сейчас или в будущем – после лечения. В таких отчетах содержатся оценка рисков для детей на основе имеющихся доказательств и рекомендации по возможному лечению, а также заключение, можно ли провести это лечение в сроки, соответствующие потребностям ребенка.

В целом это было совершенно типичное задание, которое я выполняла много раз. Но я с самого начала понимала, что это будет необычный случай с острыми проблемами. Матерей, чье право опеки подвергается сомнению, часто обвиняют в «неспособности защитить» детей от физического или сексуализированного насилия. В данном же случае мать была еще и в числе подозреваемых. Я, как обычно, заставляла себя читать каждую страницу дела и пыталась отодвинуть в сторону чувства, вызванные шокирующими подробностями. Требовался холодный рассудок, чтобы понять, кто такая Эмбер, что она сделала и почему ей пришлось столкнуться с худшим кошмаром любой матери – лишением опеки над детьми.

Дела, касающиеся детей, становятся тяжелейшим испытанием профессиональной объективности психолога. Невозможно воздержаться от суждений о прочитанном и о родителе, действия которого требуется рассмотреть. Невозможно не дать образам самого ужасного, самого безжалостного насилия впечататься в сознание. Я до сих пор не могу забыть о пятилетней девочке, которая была так голодна, что ела собачий корм из миски на полу. Или о мальчике, которого в наказание заставляли часами стоять голым рядом с открытой морозильной камерой. Он сказал соцработнику, что «заслужил это» за то, что «был плохим». Никогда не выходят из головы и воспоминания об одном из самых жутких дел, с которыми мне доводилось работать. Родители заперли двух мальчиков в спальне, чтобы те перестали «хулиганить», и ушли. Дети сгорели заживо.

Такие дела неизбежно пробуждают личные чувства и воспоминания как о детстве, так и о родительстве. Я была долгожданным ребенком и появилась в жизни родителей относительно поздно. Но мама, при всем ее огромном желании иметь ребенка, не всегда была бдительной. Я не раз задумывалась, сохранила бы она вообще родительские права, если бы кто-то подсчитал многочисленные случаи ее халатности. Когда я была совсем маленькой, она оставляла меня без присмотра на берегу реки и уходила плавать. Она часто отпускала меня, когда мы гуляли вместе, и порой меня возвращала полиция. Она разрешала мне гулять в одежде, не подходящей для суровой нью-йоркской зимы. И что самое тревожное, она оставляла меня с людьми, которым многие родители не доверили бы своего ребенка, в том числе с проблемными детьми, которым она пыталась помочь. Один из них применил ко мне насилие. Попытался это сделать и один из взрослых, когда мне было всего девять.

Моя мать Лотте стремилась доверять миру, хотя три года прожила в Вене под властью нацистов. В 1941 году она со своей мамой и двумя братьями сбежала в Нью-Йорк через Лиссабон. Жизнь евреев в Вене после аншлюса была полна жестких ограничений. Многих еврейских мужчин уже тогда стали отправлять в лагеря смерти. Мой дедушка почти наверняка оказался бы среди них, но за несколько лет до этого скончался по естественным причинам. «Он умер, чтобы мы жили», – говорила бабушка. Имелось в виду, что, если бы дедушку забрали нацисты, наша семья (как и многие австрийские евреи), скорее всего, никуда бы не уехала, а осталась бы в надежде на его возвращение. А в итоге она выжила благодаря трагедии. Но повезло не всем. Моя прабабушка погибла в Освенциме вместе с лучшей подругой. И когда я была маленькой, мама все еще страдала от чувства вины выжившего. Ей было психологически тяжело из-за того, что ей посчастливилось жить дальше, а многим ее знакомым – нет. Поэтому она стала беспечно относиться к собственному благополучию, а нередко и к моему.

Читая такие файлы, как в деле Эмбер, я задумывалась о своей матери. Воспринималось бы ее поведение иначе, если бы она была не образованной девушкой среднего класса, а вышедшей из-под госопеки представительницей рабочего класса, за которой уже наблюдают социальные службы? Задача установить, следует ли разлучить мать с ребенком, также напомнила мне о бабушке. Она столкнулась с дилеммой: будет ли безопаснее для семьи, если ее маленький сын Херб не полетит из Вены через океан? В итоге она пришла к выводу, что не вынесет разлуки. И именно эти муки выбора часто приходят мне на ум, когда я размышляю о принудительном разлучении матери с ребенком.

История Эмбер была шокирующей даже по меркам таких дел. В документах утверждалось, что она применила сексуализированное насилие к нескольким детям, в том числе к своей дочери Саммер, когда той было всего семь. Врачи отмечали, что девочку неоднократно доставляли с симптомами, указывающими на сексуализированное насилие, включая синяки, ссадины, молочницу и мочеполовые инфекции. Учителей беспокоило, что Саммер приходила голодной и в грязной одежде, а еще пыталась играть с другими детьми в игры с сексуальным подтекстом. А судя по записям соцработников, Эмбер сопротивлялась любому вмешательству со стороны специалистов по уходу за детьми и проявляла к ним враждебность.

Моей задачей была оценка Эмбер, но внимание постоянно возвращалось к ее дочери. Поведение маленькой девочки показывало перенесенную травму куда отчетливее любого профессионального анализа. Ее учителя видели неуверенного в себе ребенка, о котором не заботились и который отчаянно пытался завести друзей, но отпугивал их непонятными и неприятными играми. Когда учитель отвел ее в сторону, чтобы об этом поговорить, она сначала впала в истерику, дрожа и рыдая, а потом умолкла и будто окаменела. В документах также содержалась информация об инциденте, который поверг меня в ужас. Как-то раз Саммер вышла на середину проезжей части и задрала юбку. Позже она призналась, что ждала, когда ее собьет машина. Меня еще долго преследовал этот жуткий образ. Эта попытка самоубийства указывала на сексуализацию и полное отчаяние.

При прочтении документов было тяжело не сожалеть и не переживать о прошлом: казалось, что было упущено множество возможностей для вмешательства. Тем не менее часть меня осознавала, в каком трудном положении находятся соцработники. Люди, которым поручено защищать детей, не могут вмешаться или изъять ребенка, пока не появится достаточно доказательств причинения вреда. А в случаях, когда ребенок погибает и наконец полностью открываются масштабы жестокого обращения, сразу видно, какие трагические ошибки были допущены и как родители вводили специалистов в заблуждение, но уже слишком поздно. Здесь школа Саммер связалась с местными властями, а те поместили ее в группу риска в связи с пренебрежением и жестоким обращением. Девочка все еще оставалась на попечении Эмбер, но за ней приглядывали социальные службы, приходя домой и в школу. Вот только Эмбер не разрешала дочери общаться с соцработниками, когда оставляла ее дома одну, а в школе Саммер была немногословна. Как и многим детям, пострадавшим от пренебрежения и жестокого обращения, ей угрожали, что накажут и выгонят, если она проговорится.

Но все изменилось после появления доказательств в ходе расследования преступления, в котором впоследствии обвинили Эмбер. Вместе с приятелем помладше она заманила в свою квартиру троих подростков, с которыми познакомилась во время подработки в местном магазине. Девочке было 12 лет, двум мальчикам – 14 и 16. Эмбер предложила подросткам каннабис и алкоголь, а потом подтолкнула к игре в покер на раздевание и половым актам друг с другом. Утверждалось также, что она сделала старшему мальчику минет. Это продолжительное насилие прекратилось лишь со звонком Шейна – отца Саммер: он сообщил, что привезет девочку пораньше. Когда Шейн и Саммер вернулись, они застали подростков в доме, где отчетливо пахло травкой и спиртным.

Шейн заподозрил неладное. Завязалась ссора, после чего Эмбер ушла из дома на три дня. Тогда он залез к ней в ноутбук, нашел там скачанную детскую порнографию и обратился в полицию. Только тогда Эмбер арестовали, а Саммер изъяли. Позже выяснилось, что Эмбер участвовала в Сети по торговле изображениями сексуализированного насилия над детьми в даркнете. Более того, предполагалось, что некоторые фотографии трехлетних детей она сделала сама. Расследование с целью установить, была ли Саммер среди детей на изображениях, ни к чему не привело. А сама Эмбер все отрицала. И хотя к раскрытию преступлений Эмбер привело очевидное насилие над детьми, которые втроем дали показания, никаких обвинений предъявлено не было. Дело в том, что она не фотографировала несовершеннолетних, а касалась только старшего мальчика. Он отказался от собственных утверждений об оральном сексе, а соцработнику впоследствии объяснил, что ему было стыдно и страшно писать заявление и идти в суд. Как и многие представители мужского пола, пострадавшие от сексуализированного насилия со стороны женщины, он боялся, что ему не поверят или не воспримут его слова всерьез.

Пока я корпела над файлами и готовила оценку, начались два судебных процесса. Первое дело – гражданское, где я должна была дать показания. Оно требовалось для определения, следует ли передать Саммер на попечение местным властям, которые впоследствии решили бы, куда ее отправить (подходящему члену семьи, приемному опекуну или на удочерение). Второе дело – уголовное. В этом процессе определялась виновность Эмбер в преступлениях, которые ей вменяли. Речь идет об обвинениях по множественным пунктам в хранении непристойных изображений, жестоком обращении с детьми и пренебрежении родительскими обязанностями по отношению к Саммер. В таких ситуациях вердикт по уголовному делу влияет на исход гражданского процесса. Очевидно, что осужденной секс-преступнице вряд ли разрешат опеку над ребенком. В то же время родитель, виновный в каких-либо преступлениях против детей, может восстановить право на опеку, но только при наличии веских доказательств, что его психологическое состояние и обстоятельства изменились с момента совершения преступлений. Даже если уголовное дело разваливается, судья по гражданскому делу может «установить факты», фиксируя определенные действия фигуранта и связанные с ними потенциальные риски.

Параметры моего отчета были понятны. Меня попросили оценить риск, который Эмбер представляет для своего ребенка, и определить наличие у нее какого-либо психического расстройства. Может ли она заботиться о ребенке и требуется ли ей для этого лечение? Или же доказательства причиненного вреда и будущие риски слишком велики? Если ее можно вылечить, то сколько это займет? Суды обычно понимают и принимают роль и эффективность психотерапии, однако зачастую требуют нереалистичной определенности относительно продолжительности и потенциальных результатов лечения – будто бы человеку прописывают антибиотики. Реальность же намного сложнее и зависит от многих факторов.

Частично оценку можно сделать и по документам, но для полноты картины не обойтись без психологического интервью. Оно должно было помочь мне глубже погрузиться в ситуацию, определить, как Эмбер понимает свои действия и их последствия, а также получить реальное представление о том, способна ли она сопереживать дочери и другим своим жертвам. А дальше я бы изучила ее собственную историю, чтобы оценить, что она поможет понять о причинах возникновения искаженного мышления, сексуальных отклонений и преступного поведения Эмбер, а также о возможной роли, которую в будущем способна сыграть психотерапия.

Перспектива беседы с Эмбер меня беспокоила. Ее дело встревожило меня сильнее обычного и вызвало чувства, которые могли поставить под угрозу выполнение профессиональных обязательств. Я должна была совладать с ужасом, который охватывал меня при мысли о Саммер – ребенке, над которым так жестоко издевались, что он оказался на грани самоубийства. Как советовал детский психоаналитик Дональд Винникотт в знаменитой статье 1949 года, нужно было сначала признать и осознать собственное чувство ненависти, а уже потом разбираться с эмоциями, движущими моей пациенткой. Он писал: «[Аналитик] не должен отрицать реально присутствующую в нем ненависть. Ненависть, которая оправданна в том или ином случае, должна быть выделена, сохранена и доступна для возможной интерпретации». По его мнению, проблема психоаналитиков не в том, что они испытывают мощные общечеловеческие эмоции по отношению к своим пациентам, а в том, что они не управляют этими чувствами. «Основное для практикующего аналитика – сохранять объективность в отношении всего, что приносит пациент, и особый случай здесь – необходимость ненавидеть пациента объективно»[29].

Готовясь к интервью с Эмбер, я нервничала сильнее обычного. Было тревожно от предстоящей встречи лицом к лицу с женщиной, которая, судя по материалам, бессердечно и расчетливо совершала сексуализированное насилие. Прокручивая детали дела в голове, я беспокоилась: как я вообще смогу находиться с ней часами? А еще волновалась по поводу способности «ненавидеть объективно». Нужно было воздержаться от суждений о том, что якобы сделала Эмбер, чтобы исполнить профессиональный долг: изучить, оценить и в итоге понять, что привело ее в эту точку. Сильное чувство осуждения ее преступлений и глубокая обеспокоенность за пострадавших от нее детей (особенно Саммер) не должны были помешать взвешенной оценке потенциальных рисков. Требовалось взять неприятные чувства под контроль и оценить пациентку, отбросив собственные предубеждения.

Встреча, из-за которой я переживала несколько дней, состоялась в небольшом и отдаленном кабинете в приемной ее адвоката, с серыми картотечными шкафами вдоль стен. Я приехала рано и стала ждать Эмбер в нашей импровизированной допросной. Через 10 минут вошла она. Ее манера поведения и внешний вид не очень-то меня успокоили. Одетая в потертую кожаную куртку и с сигаретой в руке, она уставилась на меня темными глазами, казавшимися больше из-за линз очков. Я предложила ей сесть. Она отодвинула стул и тяжело опустилась на него, не меняя выражения лица и не отрывая от меня взгляда.

Для начала я изложила условия нашего интервью и спросила Эмбер, понимает ли она, зачем мы встретились. «Ага, потому что соцслужбы говорят, что я совращаю детей и не забочусь о собственном ребенке, так?» – ответила она.

Когда я объяснила, в чем состоит моя роль как независимого эксперта, и сказала, что отправлю отчет всем вовлеченным в дело сторонам, она вздохнула. Эмбер последовательно отвергала все обвинения в сексуализированном насилии над Саммер. Тем не менее она признавала, что иногда пренебрегала дочерью, с которой ей было «трудно сблизиться». А вот то, что рассказала сама Саммер, когда наконец вышла из-под материнской опеки и почувствовала себя в безопасности, шокировало. Она заявила, что последние два года мать позволяла себе сексуализированные прикосновения, фотографировала и снимала ее на видео в откровенных позах, а также просила пользоваться при ней вибратором. Несоответствие между утверждениями Эмбер и рассказами ее дочери, полными жутких подробностей, разгневало меня. Хотелось заступиться за беспомощного ребенка, рассказавшего ужасную правду, которую холодно отрицали. Во мне проснулось желание немедленно противодействовать этому отрицанию, но я понимала: это бессмысленно и лишь дальше оттолкнет Эмбер.

Я объяснила, что уже ознакомилась с документальными доказательствами и теперь встретилась с ней, чтобы выслушать ее версию. Поскольку это интервью проводилось для отчета, никакие из ее показаний не могли быть конфиденциальными. Нам предстояло вернуться в прошлое Эмбер и обсудить ее детство, а также рассмотреть обвинения и вопрос о пригодности девушки для ухода за ребенком.

Говоря все это, я ощутила, как с гневом, вызванным ее пренебрежительным отношением, стали смешиваться проблески сочувствия. Обвинения против нее были просто ужасными. Ее реакция на высказанные опасения (я увидела то самое пренебрежение, о котором читала в материалах дела) указывала на полное отсутствие раскаяния и ответственности. Эмбер должна была ответить за злодеяния. С другой стороны, она была молодой женщиной, столкнувшейся с позором и унижением из-за обвинений в секс-преступлениях. Ей грозили тюремный срок и разлука с ребенком. Одна часть меня хотела, чтобы ее наказали. Другая видела напуганную и защищающуюся пациентку, которую надо было успокоить и убедить остаться в этой серой комнате. Она заслуживала того, чтобы ее выслушали, и ее историю нужно было понять.

Начало нашей беседы было недружелюбным, но потом Эмбер стала раскрываться, когда мы перешли к обсуждению ранних лет ее жизни. Они-то и дали понять, откуда взялись ее чувство несправедливости и виктимность. Ответ на стандартный вопрос, к кому она обращалась за утешением в детстве, когда ей было грустно или страшно, меня шокировал: «Ни к кому». Никто не мог обеспечить ей любовь, заботу и безопасность. В младшей сестре Эмбер, более милой и более умной, родители души не чаяли, а вот сама Эмбер, по их словам, родилась «случайно». Она всегда чувствовала себя одиноко. Девочка подолгу играла в своей комнате одна и нечасто получала отклик от родителей, когда пыталась привлечь их внимание. Единственной регулярной формой проявления внимания было наказание за плохое поведение. Оба родителя при любом удобном случае применяли шлепки и разные лишения, иногда обвиняя Эмбер в проступках, на самом деле совершенных ее сестрой. Это сочетание изоляции и жесткого воспитания сформировало неуверенную в себе девочку, которая пыталась скрывать свои ошибки, не могла завести друзей и подвергалась издевательствам в школе. Вспомнив детство, она заметно смягчилась. А я увидела печальную реальность одинокой и страдающей маленькой девочки.

Именно одиночество Эмбер, отсутствие заботы, воспитания и какой-либо социальной структуры сделали ее уязвимой. Из-за этого случилось определяющее событие: отношения, которые сложились у Эмбер с двоюродным братом, когда ей было всего восемь. Кори был на четыре года старше. Он приехал пожить в семье Эмбер, когда его маму положили в больницу на несколько месяцев. Кори был беспокойным и агрессивным, но проявлял к Эмбер интерес. Они часто оставались наедине, когда родители были на работе или отвозили любимую дочь на танцевальные концерты. Эмбер стала зависеть от Кори, ведь он был единственным источником любви и внимания, которых она была лишена.

Со временем Кори стал включать в их игры секс-элементы. Это сейчас Эмбер рассказывает, что Кори ее «испортил», а тогда одинокая и жаждущая внимания восьмилетняя девочка не могла осознать, что ее используют для сексуального удовлетворения. Она ошибочно принимала его сексуальный интерес за любовь и заботу. Их игры развлекали, отвлекали и даже утешали маленькую несчастную девочку. Кори стал заходить все дальше, и когда его навязчивые прикосновения начали причинять боль, Эмбер испугалась. Она попыталась рассказать о случившемся матери, но та не поверила и отругала за «небылицы». Несколько раз Эмбер и Кори вовлекали в игры ее младшую сестру, физической силой принуждая к интимным прикосновениям. Насилие, которому Эмбер подвергал Кори, они вместе применили и к ней. Эмбер вздрогнула, когда вспомнила об этом, а я задумалась: испытывала ли она хотя бы немного злорадства от возможности таким образом отомстить сестре, которую так любили и лелеяли родители, пренебрегавшие ею самой?

Насильственные и вводящие в заблуждение отношения с Кори стали формирующим опытом в жизни Эмбер. Именно они предопределили ее представление о том, как давать и получать внимание. Они создали внутренний шаблон отношений, где контроль шел рука об руку с заботой и стал источником силы и комфорта, которых жизнь была лишена. Установилась сильная ассоциация сексуального влечения с насилием, бессилием и обманом. Эмбер не знала чувства безопасности, которое большинству людей обеспечивают любовь и забота родителей и опекунов. Она отождествляла его с принудительными играми и секс-контактами. Благодаря этим играм она освободилась от чувства беспомощности и депрессии. Они захватывали Эмбер, даже опьяняли. Это привело к тому, что впоследствии она доверяла только тем, кем могла манипулировать, считая, что остальные ее отвергнут. Такое убеждение и ранний травмирующий опыт все сильнее подталкивали ее к сексуализированному насилию над детьми – и оно началось.

Отношения с Кори продолжились после того, как он съехал. В подростковом возрасте она присылала ему откровенные фотографии. Сначала только свои, а потом – сестры и других детей, с которыми она проводила время в качестве няни. Как и многие растлители малолетних, она тщательно выбирала жертв, казавшихся уязвимыми и одинокими. Эмбер, которая сама через такое прошла, понимала, кто наверняка будет молчать от стыда и страха признать насилие или обратиться за помощью. Она знала признаки ребенка, лишенного внимания и ласки родителей, который точно так же может спутать сексуальное влечение с искренней заботой. Она видела в таких детях себя.

Эмбер бросила школу в 16 лет. После этого их взаимодействие с Кори становилось все более скоординированным. Эмбер устроилась помощницей на полставки в местный клуб отдыха Playscheme. Там она обрела определенную ответственность и авторитет. Кори этим воспользовался. Он пригрозил, что их «отношениям» придет конец или он донесет на нее, если она не продолжит присылать ему все больше и больше откровенных фотографий детей. Манипуляция подкрепилась похвалой за умение завоевывать детское доверие. Позже Эмбер пошла помощницей в ясли и стала работать с детьми трех-четырех лет. Она отправила Кори снимки двух полуголых детей.

Они были среди фотографий, которые Шейн нашел в ее ноутбуке и которые в итоге привели к осуждению девушки за хранение непристойных изображений детей. Эмбер везде пользовалась своей ролью доверенной няни для получения доступа к жертвам. Как и в случае многих других секс-преступниц, ее жертвы были младше тех, кого обычно преследуют мужчины, хотя ее дочь уже почти достигла возраста, в котором Кори впервые применил к Эмбер насилие. Девушка ощущала себя в ловушке из-за сочетания угроз Кори и собственных импульсов. Ей нравилось ощущение власти, которое давала способность контролировать и использовать уязвимых детей. В то же время сама Эмбер цеплялась за брата как за единственного человека, постоянно проявляющего заботу и ласку. Ее ужасное насилие над детьми, которых ей доверили, полностью переплелось с самыми ценными отношениями в ее жизни. Она слишком боялась выбраться из системы, в которую Кори ее заманил, и стала слишком зависима от редкого чувства власти и контроля, чтобы разорвать порочный круг жестокого обращения и в целом увидеть это насилие в истинном свете. Она выставляла его безобидной игрой, которую дети любили и даже просили.

На протяжении двух долгих интервью Эмбер, описывая свои действия, демонстрировала холодный прагматизм при выборе жертв, свойственный многим секс-преступникам, и отсутствие раскаяния. Она не воспринимала этих детей как реальных людей: они были всего лишь объектами для удовлетворения их общей с Кори потребности в контроле, власти и сексуальном удовольствии. Она не испытывала угрызений совести, поскольку не воспринимала впечатлительных и беззащитных детей, с которыми жестоко обращалась, как жертв. Они были всего лишь выбранными ею участниками пагубной игры – ее единственного представления о человеческих взаимоотношениях. В этом смысле жестокое обращение с ее стороны представляло собой форму социопатии. Ее травмирующий опыт привел к нарциссизму, неспособности сопереживать и отсутствию доверия к миру. Все это – прямая дорога к превращению как в виновника, так и в жертву сексуализированного насилия. Когда я углубилась в эту тему, она ответила, что ее жертвы просто пережили то же, что и она, и для нее это «нормально». То есть она, как и многие травмированные и жестокие взрослые, утверждала, что подобное насилие никогда не причиняло ей никакого вреда. Но это, что для истории Эмбер было характерно, правдиво лишь отчасти. Позже, в ходе пробного периода психотерапии, она рассуждала о встречах с Кори: о его применении силы, о неприятных физических ощущениях и о чувстве, что их тайна была опасной. Ей стало не по себе. И она почти смогла осознать страх, несчастье и замешательство, которые испытывала в восьмилетнем возрасте. В итоге Эмбер не смогла принять, что сама является жертвой, потому что это было слишком болезненно, и стала защищаться путем воспроизведения того же травмирующего опыта на жертвах, которые были столь же незащищенными и податливыми, как когда-то она сама. Игнорируя чужую боль, она избегала необходимости столкнуться с собственной.

Как бы ни было тяжело такое слышать, насилие для Эмбер было всего лишь средством почувствовать себя сильной и получить заботу от единственного человека, чью нежность она ценила. Поскольку Эмбер видела заботу только через искажающую призму жестокого обращения и сексуализации, она считала насилие над другими детьми единственным способом удержать любовь. И в эту группу жертв в итоге попала и ее собственная дочь. Потребность Эмбер в романтической любви пересилила ее материнский инстинкт. Дочь в ее сознании едва ли была реальным человеком, не то что уязвимым ребенком, нуждающимся в материнской защите. Трагичность истории Эмбер в том, что жестокое обращение, которому она подверглась, привело к столь обширным разрушительным последствиям. Множество детей стали жертвами, а одинокая напуганная девочка превратилась в настойчивую и манипулятивную насильницу.

Два сеанса с Эмбер общей продолжительностью более восьми часов не оставили никаких сомнений относительно заключения в отчете. Передо мной была женщина, которая долго и охотно совершала сексуализированное насилие над детьми и не выразила никакого сожаления об этом. Я заподозрила, что жестокое обращение приносило ей не только эмоциональное, но и сексуальное удовлетворение, однако Эмбер было слишком стыдно в этом признаться.

Мой вывод: Эмбер продолжительное время представляла явную угрозу для детей, за которыми присматривала и с которыми просто контактировала. Модель ее поведения была устоявшейся и очевидной в разных ситуациях. Но проблема заключалась еще и в том, что она отказывалась ее признавать, а это важный первый шаг к выздоровлению. Она отрицала, что ее заводит сексуальная власть над несовершеннолетними или что она ассоциирует детей и подростков с сексуальным удовлетворением. Она была нечестна относительно масштабов своего поведения и его мотивов и, скорее всего, продолжала бы совершать сексуализированное и эмоциональное насилие над детьми.

Как ни странно, ее нечестность проявлялась не только в мелочах, но и в фундаментальных аспектах. Эмбер лгала даже о незначительных деталях: о дате рождения сестры, об адресе или продолжительности работы на том или ином месте. В ответ на упреки в этом она сослалась на «депрессию» и «забывчивость», но мне ее постоянное вранье виделось преднамеренной попыткой держать меня на расстоянии. Эта ложь казалась уже почти инстинктом человека, чья жизнь была построена на ужасных тайнах и двуличности, присущих участникам сетей сексуализированного насилия над детьми. Благодаря сочетанию обстоятельств и замысла Эмбер создала почти полностью свой мир, где царили ее правда, ее время и ее нравственность. Притворство стало образом жизни. Работая с делом Эмбер, я часто ловила себя на мысли, что она стала настолько неуловимой, насколько планировала. Ее паутина лжи (как мелкая, так и крупная) нередко заводила меня в тупик и заставляла задумываться, не ошибаюсь ли я.

Оба дела завершились приговором. Эмбер признали виновной в хранении и распространении непристойных изображений детей, а также в жестоком обращении и пренебрежении по отношению к дочери. Вердикт – двухлетний испытательный срок с настоятельной рекомендацией пройти курс лечения. Лишения свободы удалось избежать во многом благодаря выводу, что это Кори принуждал ее распространять фотографии. А вот самого Кори приговорили к тюремному заключению за хранение этих и тысяч других откровенных фотографий детей. Полиция нашла их на конфискованном ноутбуке.

Саммер не хотела участвовать в полицейском допросе, а принуждать ее к этому посчитали слишком травмирующим, поэтому ее заявления о сексуализированном насилии на суде не рассматривались. Что касается пренебрежения и жестокого обращения со стороны матери, то они были доказаны документами от врачей, школы и соцслужб. Это привело к осуждению Эмбер по соответствующим статьям. Судья устроил Эмбер разнос за ее действия и за злоупотребление положением по отношению ко многим детям, которых ей доверили. Ее зарегистрировали как преступницу категории Schedule 1 (сейчас упразднена), то есть как жестоко навредившего кому-то человека. Ей запретили работать с детьми и уязвимыми людьми в будущем, а если бы она снова забеременела, об этом немедленно узнали бы социальные службы. Единственным проблеском для Эмбер был отчет инспектора службы пробации, где ей рекомендовалось психологическое лечение.

В большинстве случаев на этом мое участие заканчивалось, оставляя много вопросов без ответа. Продолжит ли Эмбер отрицать свои действия, если предстанет перед судом? Осознает ли она когда-нибудь тяжесть ущерба, причиненного многочисленным детям? Поможет ли лечение превратить ее в человека, который больше не представляет угрозы детям и способен найти иные источники комфорта и контроля, не поддаваясь импульсивному желанию воспроизвести насилие, пережитое в детстве?

В этом деле, как и в любом подобном, в мой отчет входила оценка, можно ли снизить риск, который Эмбер представляет для детей, и какую роль в этом процессе может сыграть лечение. Я сомневалась, что лечение поможет Эмбер, учитывая ее стабильное сопротивление принятию какой-либо ответственности за свои преступления. Тем не менее, получив поручение снизить риски, которые она представляет для окружающих, и настоятельную рекомендацию инспектора службы пробации, я предложила пробный период психотерапии. Но я четко дала понять, что он служит для оценки эффективности дальнейшего лечения и что никакие результаты не гарантированы. Я чувствовала, что наши с Эмбер отношения, которые стали выстраиваться в ходе работы, позволяют мне стать ее психотерапевтом – если она, конечно, действительно готова сотрудничать. Поэтому я указала в отчете, что рекомендую ей проходить испытательный период психотерапии со мной с целью снизить риск, который она может представлять для детей при жизни в сообществе.

Я не давала Эмбер никаких поблажек. Меня все еще тревожило, насколько легко она сняла с себя ответственность за серьезные злодеяния и что она холодно все отрицала несмотря на страдания жертв (особенно Саммер), которые не выходили у меня из головы. Я сильно сочувствовала потерпевшим, в то время как моя работа заключалась в оценке и лечении преступника. Как писал Винникотт, мне предстояла эмоциональная битва с самой собой. Я должна была бороться с гневом и разочарованием, не позволяя им управлять нашими сеансами, и мне нельзя было забывать, что сама Эмбер – тоже жертва. Этот аспект также требовалось рассмотреть.

В случае с Эмбер было особенно важно избежать враждебности, которая может запросто возникнуть между психотерапевтом и пациентом. В труде о судебной психотерапии Эстела Уэллдон называла это «садомазохистскими отношениями»[30]. Все жестокое обращение Эмбер в итоге было обусловлено чувством никчемности и одиночества. Это заставило ее искать утешения единственным известным ей способом: применять насилие к уязвимым детям, над которыми она могла властвовать. Если бы я начала спорить с Эмбер или стала в ее глазах очередной авторитетной фигурой, желающей на нее надавить, я бы только усилила негатив. Искусство психотерапии заключается в том, чтобы держать перед пациентом метафорическое зеркало, в котором он сможет увидеть собственную проблему (в данном случае – крайне деструктивные модели формирования отношений), а не воспроизводить эту самую проблему. Нужно не угодить в эту ловушку. Психотерапевт должен действовать как свидетель, а не как судья, позволяя пациенту самостоятельно исследовать наиболее скрытые и постыдные части своей личности. Задача психотерапевта при этом – не поддаваться искушению вступить в сговор или впасть в осуждение.

Я хотела, чтобы Эмбер сама описала и исследовала собственную историю. Я надеялась, что так она начнет понимать, как семейные отношения сделали ее уязвимой для Кори. Отбросив моральные суждения, сочувствуя Эмбер как жертве и интересуясь ее душевным состоянием, я стремилась дать ей чувство безопасности, которое могло разрушить ее отрицание. Самая важная цель психотерапии в данном случае заключалась в том, чтобы Эмбер признала себя виновницей насилия и связала это с тем, что испытывала в качестве жертвы. Только тогда она могла бы постепенно прийти к пониманию и принятию того, что натворила по отношению к другим, и начать залечивать свои раны.

За несколько еженедельных пробных сеансов мы, увы, особо не продвинулись, зато сформировали психотерапевтический альянс. Нам удалось заложить основы продуктивных отношений пациента и психотерапевта, в которых Эмбер, казалось, чувствовала себя услышанной и понятой. Откровенная агрессия, с которой она изначально меня встретила, заметно снизилась к концу периода консультаций. Я, в свою очередь, стала больше ей сочувствовать. Но я все никак не могла добиться, чтобы она признала свои преступления, осознала всю их серьезность и взяла за них ответственность.

Эмбер не была бесчувственной, но эмоции, которые ее одолевали, препятствовали признанию более широких истин, которого я ждала. Стыд из-за того, что ее признали секс-преступницей, а семья, работодатель и немногие оставшиеся друзья стали ее избегать, пробуждал не самоанализ, а импульсивную реакцию, что во всем виноват Кори. Раскаяние не было направлено на ее маленьких жертв. Оно приняло форму самооправдания и жалости к себе, что еще сильнее отдаляло ее от принятия ответственности. Наряду со стыдом был страх, что нарушение условий испытательного срока приведет к тюремному заключению. Боялась она и того, что с ней, осужденной за насилие над детьми, могут сделать другие заключенные. Я не понимала, добились ли мы значительного прогресса и куда приведет наша работа, если ее продолжить.

Эмбер цеплялась за статус изгоя, который накрепко прикрепляется к женщинам, противоречащим всем социальным ожиданиям и подвергающим детей сексуализированному насилию. Ее самоидентификация как жертвы была настолько сильна (как в детстве, так и во взрослой жизни), что она не хотела и не могла создать психологическое пространство, чтобы взглянуть на себя как на преступницу. Эмбер так зациклилась на том, что она жертва, что даже не заметила, как страдает ее собственная дочь. Девочка настолько отчаялась, что вышла на оживленную дорогу в надежде погибнуть. Мне много раз было тяжело находиться с Эмбер в одном помещении. В частности, я испытала такое, когда она назвала Саммер лгуньей: было тяжело слышать, как Эмбер, которая когда-то сама чувствовала себя абсолютно одинокой девочкой, безапелляционно отрицает пренебрежение и жестокое обращение, которым подвергала маленькую дочь. Ее собственная обида затмевала чужую боль, из-за чего психотерапия не помогала.

В ходе пробных сеансов я также стремилась узнать о периоде до рождения Саммер, о беременности Эмбер и первых месяцах материнства. Казалось, что она стала матерью почти случайно. У Эмбер было несколько мимолетных связей, но она оставалась одержимой Кори. Она думала только о том, как доставить ему удовольствие, и закипала от ревности при мысли о других женщинах рядом с ним. А она знала, что они в его жизни есть. Поскольку родственники держались от Эмбер подальше, а друзей, кроме горстки собутыльников, было мало, Кори оставался для нее светом в окошке как в подростковом возрасте, так и во взрослой жизни. Поскольку в их паре сложилась глубокая связь между властью, насилием над детьми и удовольствием, Эмбер не особо нравился секс с другими мужчинами, от которых она скрывала истинные желания.

Она бы вообще никогда всерьез не рассматривала Шейна – друга и источника денег на наркотики и одежду – в качестве альтернативы Кори, но они часто занимались незащищенным сексом. Эмбер забеременела. Поначалу она задумалась об аборте, но вдруг обнаружила, что вынашивание ребенка – положительный опыт. Она наслаждалась ощущением, что наполняется жизнью изнутри. Но этот оптимизм испарился, когда Эмбер узнала, что у нее будет девочка, а не мальчик, на которого она отчаянно надеялась: эта новость пробудила ненависть к себе. Перспектива появления на свет маленькой девочки моментально вызвала неустранимую ассоциацию с нежеланным, уязвимым и совращенным ребенком, которым была она сама. И что важно, беременность не была запланированной, тем самым отражая «случайность» зачатия самой Эмбер. Мысль о сотворении девочки по своему образу и подобию стала невыносимой, и счастье вынашивания новой жизни вскоре сменилось противоположным чувством. По словам Эмбер, она ощущала, будто внутри нее растет нечто гнилое. Когда же Саммер появилась на свет, Эмбер начала страдать от послеродовой депрессии. Девушку преследовала мысль, что история повторяется, пугали хрупкость малышки, ее постоянный плач и бесконечные нужды. Когда я предположила, что плач Саммер казался ей эхом собственного крика о помощи, который так часто игнорировали, наступил редкий момент откровенности и взаимопонимания между нами. Она подтвердила, что ненавидит слабость в себе и других. Иногда это чувство было настолько сильным, что она подавляла звуки плача дочери, чтобы их никто не слышал.

Такое пренебрежительное отношение, граничащее с жестоким обращением, продолжилось, когда Саммер подросла. Эмбер сказала: бывало, что дочь прибегала к ней за историями, объятиями или играми, а она отвергала ее и отчитывала, ведь ровно так с ней поступали в детстве. Когда она это рассказывала, мне показалось, что в ней проклюнулись зачатки вины или сожаления. Но нет: Эмбер быстро вернулась к привычному обвинению жертвы, назвав отчаявшуюся дочь «прилипчивой» и «эгоистичной». Ее утрата ощущения материнской роли и игнорирование самых базовых потребностей ребенка, ищущего заботу, проложили путь к более серьезному сексуализированному насилию. Когда зарождающееся чувство материнства угасло, уже ничто не мешало ей относиться к Саммер как к любому другому ребенку, которого она могла использовать для сексуального удовлетворения. Она могла воспринимать ее исключительно как объект, а не разумное существо с потребностями и способностью испытывать боль. Казалось, Эмбер считала, что куда прочнее их связь не как матери и ребенка, а как жертв жестокого обращения. «История просто повторяется», – сказала она, пожав плечами с характерной холодностью. Она не хотела говорить или думать об этом.

После шести недель сеансов мне пришлось сказать Эмбер, что я не вижу смысла продолжать терапию. Она слишком боялась, чтобы открыться процессу, который вряд ли мог когда-нибудь стать для нее реальной формой лечения. Она присутствовала на сеансах лишь физически и не была вовлечена ни мысленно, ни морально. У нее не складывалось с самосозерцанием, а еще она слишком привыкла выставлять себя жертвой. Все это препятствовало честной рефлексии, необходимой для эффективной психотерапии. Хотя она немного потеплела ко мне и кое-что раскрыла о своем несчастье и стыде, работа могла растянуться на долгие годы. И даже в этом случае, возможно, все равно не получилось бы повлиять на девушку – настолько крепко она защищалась и настолько сильно стыдилась.

Эмбер вроде как почувствовала облегчение, когда я сообщила об окончании психотерапии, и только рада была сказать, что продолжение было бы пустой тратой времени. У меня же были противоречивые чувства. Я тоже испытала некоторое облегчение и благодарность, что мне больше не придется ни погружаться в ее жуткий мир сексуализированного насилия над детьми, ни сталкиваться с ее леденящим душу безразличием к реальности и последствиям ее поступков. Вместе с тем мне нужно было смириться с неудачей и ограниченностью моих возможностей как психотерапевта, а еще с грустью, что я не смогла найти к Эмбер подход и помочь ей. Может, никакое лечение не смогло бы ослабить власть стыда над Эмбер и разрушить стены отрицания, которые она вокруг себя воздвигла. Может, никакой психотерапевт не смог бы добиться от нее сотрудничества для выполнения такой задачи. Но в таких ситуациях все равно невозможно не испытывать вину, разочарование и чувство профессиональной и человеческой несостоятельности, особенно при осознании возможных последствий для многих людей.

Из-за отказа признавать свои преступления Эмбер продолжала представлять риск для потенциальных жертв и приносить боль Саммер, которая не только была лишена любящей матери, но и не получила даже малейшего раскаяния. Преступления Эмбер, как и преступления мужчин против половой неприкосновенности детей, были мотивированы одиночеством, проблемами в отношениях с другими взрослыми и низкой самооценкой, а также способностью искажать и рационализировать свои действия. Ее дело частично показало мне сложность преступного сексуального поведения: неспособность различить заботу и половой контакт, злоупотребление властью и особый уровень беспокойства у детей, привыкших угождать матерям или другим женщинам.

Я с прискорбием узнала, что Кори и Эмбер остались в тесном контакте, хотя ей не разрешалось навещать его в тюрьме, поскольку она была соответчицей по некоторым пунктам обвинения. Они планировали снова быть вместе, когда он выйдет на свободу. Казалось, что эта токсичная связь пересиливала любые соображения Эмбер, а влияние Кори было непреодолимым. В каком-то смысле Эмбер оставалась той самой девочкой, которую он когда-то совратил и сделал верной до гроба подельницей. Эта насильственная любовь убила любые возможности появления здоровой альтернативы. Эмбер оказалась заключенной внутри эксплуататорских отношений, которые стали смыслом ее жизни, и найти к ней ключик уже было нельзя.

Дело Эмбер было одним из определяющих в моей карьере. Оно приблизило меня к жестокой реальности, где женщины, как и мужчины, могут использовать детей для сексуального удовлетворения, комфорта и контроля. Я, опираясь на собственный опыт, полагала, что женщины редко совершают сексуализированное насилие над детьми, а матери – еще реже. Но я выяснила, что это своего рода миф и сексуализированное насилие со стороны женщин, по всей видимости, сильно недооценено. По данным Childline за 2006 год, четверть звонивших сообщить о сексуализированном насилии указывали, что пострадали от рук женщины. А исследования, сравнивающие официальную уголовную статистику с опросами потерпевших, показали, что доля женщин, совершивших половые преступления, может быть в шесть раз выше, чем число привлеченных к ответственности[31].

Дело Эмбер было моей первой встречей с насильницей. Оно стало почти что надругательством над моим сознанием, вызовом мировоззрению. Здесь мне пришлось работать усерднее обычного, чтобы выполнить поставленную задачу: распутать мотивы, лежавшие в основе действий, о которых было тяжело думать и которых страшно было касаться. Мои трудности отражали выраженную тенденцию общества закрывать глаза на сексуализированное насилие над детьми со стороны женщин. Образ педофила как неухоженного мужчины средних лет и заветная вера в то, что женщины не секс-хищницы по природе, мешают коллективному сознанию распознать такую насильницу, как Эмбер. Как показало ее дело, идеализация матерей влечет за собой общественные издержки. Насилие со стороны женщин загоняется в подполье, из-за чего мы не видим опыт как жертв, так и злоумышленников. Общий отказ рассматривать женщин как потенциальных секс-преступниц также может дать им опасную степень доступа к детям. Именно этим несколько лет пользовалась Эмбер. Ее случай был в некоторой степени типичным для модели, где секс-преступница, работая с сообщником-мужчиной, занимается вербовкой и соблазняет потенциальных жертв. В других контекстах сексуализированному насилию со стороны женщин даже можно придать приемлемый или привлекательный вид. А все потому, что существуют стереотипный образ «учительницы-любовницы» и предположение, будто бы мальчики, которых совратили молодые женщины, должны радоваться такому вниманию. Из-за этого жертвам вдвойне стыдно и трудно обращаться за помощью.

История Эмбер подтвердила, что, даже когда вскрываются случаи сексуализированного насилия женщин над детьми, люди часто обращаются к идее, что преступница преимущественно действовала по принуждению подельника-мужчины. Общественному сознанию трудно принять, что женщины сами могут совершать сексуализированное насилие над детьми. Ему проще усвоить указанную модель, чем признать личную ответственность этих женщин и сложное взаимодействие, где человек может быть одновременно жертвой и преступником. Самой Эмбер было гораздо проще сказать, что ее принуждал и контролировал Кори, чем сознаться, что жестокое обращение с детьми под ее опекой возбуждало и доставляло удовольствие.

Ее синдром жертвы лишь подчеркивал силу нарратива, определяющего секс-преступниц не как непосредственных виновниц сексуализированного насилия, а как пассивных соучастниц. Такое представление способствует укоренению пагубной лжи, которая скрывает сексуализированное насилие со стороны женщин. Такой же эффект и у паттерна, в котором раскрытых насильниц публично осуждают так, что нельзя достичь никакого понимания.

Эмбер была жертвой. Сначала – нерадивых и бессердечных родителей, затем – сексуализированного насилия со стороны брата. Но она также несет ответственность за выбор дальнейшего пути, за безразличие к последствиям своих поступков, за насилие над многочисленными детьми и жестокость по отношению к дочери. Широко распространенное игнорирование обществом таких секс-преступников, как Эмбер, привело к тому, что действия девушки оставались незамеченными более десяти лет и вскрылись благодаря случайной находке ее партнера.

Меня в равной степени напугало и огорчило, что Эмбер злоупотребляла доверием и властью с такой непринужденностью и что она продолжила все отрицать даже после того, как ее привлекли к ответственности. Она заслуживала того, чтобы ее услышали и поняли как жертву. Это могло стать основой для лечения, которое в теории помогло бы ей противостоять деструктивному шаблону любви и отношений – и в итоге его разрушить. Но для этого прежде всего потребовались бы ее готовность признать тяжесть собственных злодеяний, личную ответственность за них и психологические силы, которые вынуждали их повторять. Я провела с ней много часов и с грустью осознала, что такое признание маловероятно.

Я никак не могла помочь Эмбер, поскольку она отказывалась делать первый и самый трудный шаг: признать, что она поступала плохо. Я все еще лелею надежду, что однажды это изменится. Мой опыт показывает, что преклонный возраст и меняющиеся жизненные обстоятельства заставляют некоторых пациентов отказаться от некогда непоколебимых убеждений. Как бы то ни было, дело Эмбер навсегда останется со мной: и потому, что оно жуткое, и потому, что это пример ограниченной эффективности психологического лечения людей, которые не могут или не хотят принимать реальность или последствия своих действий.

Работа с Эмбер временами пугала и разочаровывала, а еще она вынудила меня столкнуться с ограничениями психотерапии. Было трудно и смириться с неудачей, и провести столько времени с женщиной, которая боится познавать себя, отказывается признавать свои преступления и не считает своих маленьких жертв за людей. История Эмбер – это история жестокого обращения и стыда, где единственный выход нашелся в повторении преступлений. Кроме того, это иллюстрация того, насколько сильна бывает зависимость от токсичных отношений, в данном случае с Кори. Эмбер с таким безразличием применяла насилие ко множеству детей отчасти для того, чтобы ублажить, задобрить и удержать единственного человека, который дарил ей хоть какую-то любовь и заботу.

Похожие отношения были у другой моей пациентки – Тани. Ее жестокое нападение на мужчину, связанное с травмирующим опытом сексуализированного и домашнего насилия, было вызвано наличием партнера, которого она одновременно боялась и любила. Так она хотела доказать ему свою преданность. Ее история и история Эмбер всегда напоминают мне, что женское насилие редко можно понять в отрыве от контекста. Это почти всегда отражение отношений, которые складываются или не складываются с другими людьми – с партнерами, которых женщины выбирают, и родственниками, которых выбрать нельзя. Только исследуя динамику, последствия и нередко травму таких отношений, можно понять и в итоге вылечить такую пациентку, как Таня.

7

Таня. Травма и месть

Что заставило ее так поступить? Я познакомилась с Таней, когда ей было 24. На первую встречу она пришла в джинсах и розовой кофте от спортивного костюма из велюра. Она напоминала мне мою дочь-подростка. Мне было сложно понять, как эта миниатюрная и хрупкая девушка, чью уязвимость не удавалось скрыть за аккуратно нанесенным макияжем, могла совершить столь жестокое преступление. Насколько мощным оказалось сочетание травмы, провокации и страха, что оно превратило встревоженного человека в садиста и мучителя?

Несколько месяцев ушло на то, чтобы подобраться к правде, слой за слоем убирая физическую и психологическую защиту, оберегавшую Таню – напуганного ребенка, прятавшегося под маской взрослого. Еще несколько месяцев потребовалось, чтобы отделить прошлое от настоящего (травмированную девочку от девушки, которой она стала) и убедить пациентку, что пережитое в детстве не обязательно будет влиять на всю оставшуюся жизнь.

Внешний вид и манера поведения дают психотерапевту первые подсказки о новом пациенте. Таня сказала, что внутри нее шла борьба: избавиться от груза травмы или запереть ее подальше, скрыть стыд из-за чувства вины или ощутить свободу из-за того, что ее поймали и привлекли к ответственности за поступки, вред которых она осознавала. Длинные накладные ресницы и ногти, похожие на когти, были символами гламура и служили для нее щитом, но броня давала трещины. Босоножки на высоком каблуке, казавшиеся на размер больше, открывали голые ступни с браслетом на щиколотке и изящной татуировкой. Смелый, почти воинственный наряд контрастировал с неспособностью поднять на меня глаза.

Наши сессии с Таней начались сразу после того, как ее выпустили из тюрьмы. Там она отбывала срок за незаконное удерживание человека, нанесение тяжких телесных повреждений и ограбление мужчины по имени Алан, который был на 20 лет старше нее. Преступление девушка совершила вместе со своим парнем Ли. Они пытали и унижали жертву в течение четырех часов: мужчину связали, после чего стали обжигать его зажигалкой, пинать и обливать голову мочой. Часть пыток пара сняла на видео и поделилась с друзьями через Snapchat. В кадре Таня и Ли смеялись и спрашивали, что им делать дальше.

Из показаний свидетелей я узнала, что издевательства прекратились только после того, как в дверь постучал сосед снизу: его встревожили звуки, которые доносились из квартиры поздно ночью. Ли и Таня испугались, что он вызовет полицию, поэтому оставили Алана истекать кровью в луже мочи. Мужчина лежал на полу почти без сознания, а преступники убежали в парк неподалеку и стали пересматривать снятые ролики. Они все еще испытывали эйфорию из-за ночных событий. Сосед вызвал полицейских, которые по прибытии обнаружили стонущего Алана с серьезными травмами. Когда мужчина пришел в сознание в больнице, он назвал имена нападавших, после чего Ли и Таню арестовали.

В основе сложной и тревожной истории лежат отношения между этими тремя людьми. Для Тани Алан был кем-то средним между другом и поклонником. Он был уязвим, сталкивался с трудностями при обучении и, как и она, злоупотреблял наркотиками и алкоголем. Его интерес к ней был в основном платоническим, и раньше они часто проводили время без каких-либо эксцессов. Ли, третья вершина этого рокового треугольника, встречался с Таней в течение полугода. В детстве Таня неоднократно подвергалась насилию, и в Ли девушка увидела кого-то более уверенного и решительного, чем она. Парень стал источником сексуального влечения и защиты. Ли – трансгендерный мужчина, которого Таня называла «мой парень» или «партнер». Его маскулинность транслировала спокойствие и защиту, но в то же время не вызывала в памяти Тани образы мужчин, которые жестоко с ней обращались.

На момент начала сессий жизнь Тани, которая и так не отличалась стабильностью, пришла в точку особенной неустойчивости. Девушка жила в общежитии для тех, кого освободили условно-досрочно. Она могла находиться там в течение года. Все это время она рисковала вновь попасть в тюрьму, если совершит преступление, нарушит правила общежития или пропустит встречи с инспектором по пробации. Для Тани складывалась опасная ситуация: девушка боялась собственных приступов гнева, а также переживала из-за того, что на относительной свободе вернется к спиртному, наркотикам и жестоким партнерам, а также что любая ошибка отдалит ее от шанса на восстановление опеки над Люком – ее восьмилетним сыном, который жил с бабушкой по отцовской линии.

На одной из первых встреч она произнесла фразу, которая застряла у меня в голове. Я объяснила, как будут проходить наши сеансы, и сказала, что понимаю, насколько тяжело опять возвращаться к прошлому, но уже с новым человеком. Она улыбнулась: «Тот же трейлер, но на другой стоянке».

Таня – молодая девушка, но люди в ее жизни постоянно менялись и не задерживались: это касалось социальных работников, психологов, полицейских и инспекторов по надзору за условно осужденными. Таня не доверяла никому из них. Она считала, что они существуют лишь для порицания после того, как гнев, отвращение к себе и страх вылились в преступление. Никто из тех, кто должен был поддерживать девушку, на самом деле этого не делал. Все просто оставались в стороне и не обращали внимания на то, что Таня сталкивается с насилием и пренебрежением. Они наблюдали, как она разрушает себя и других, но решили вмешаться лишь тогда, когда стало уже слишком поздно. Почему же в этот раз все должно сложиться иначе?

Стойкая привычка не доверять тянулась из детства: ее подводили почти все взрослые, которые должны были заботиться о ней. Таня была старшей из пятерых детей. С самых ранних лет своей жизни она сталкивалась с алкоголизмом, домашним насилием и проституцией матери. Девочка думала, что обязана защитить братьев, сестер и маму Мэй от того обращения, которое она точно предотвратить не могла.

Когда Тане было 10, к ним в квартиру переехал жестокий партнер матери, по совместительству ее сутенер. Мужчина приносил домой наркотики и проявлял жестокость по отношению к Мэй, Тане и одному из ее младших братьев. Пока мать была с клиентом, девочку выгоняли из дома. Она бродила по улицам в поисках какого-нибудь занятия, человека, который ее приютит, или места, где она с тремя братьями и сестрой сможет почувствовать себя в безопасности. Когда такое место находилось, она оставляла ребят и возвращалась в квартиру, беспокоясь о безопасности Мэй. Таня неоднократно видела, как маму избивали, и это вызывало ночные кошмары: безликие люди появлялись из темноты и душили мать, а она была не в состоянии пошевелиться.

Травмирующие обстоятельства отпечатались на характере Тани. Пренебрежение со стороны матери – это такая форма насилия, которая не оставляет синяков, но имеет долгоиграющие последствия. У Тани сформировалось стойкое чувство, будто она совсем одна во вселенной, ощущение пустоты и изоляции, из-за которых она стала попадать в отношения с жестокими партнерами.

У Тани ни одни отношения не были простыми. Мать, которую она любила и отчаянно старалась оберегать, страдала от алкоголизма и пыталась (к счастью, безуспешно) заставить дочь заняться проституцией, когда девочке было всего 10. Женщина не давала Тане обратиться в полицию из страха, что ее арестуют за растление, и она неоднократно уходила от трудных вопросов социальных служб, которые приходили по вызову обеспокоенных соседей. Первый парень Тани, тридцатилетний Даррен, появился, когда девушка была подростком. Он познакомил ее с кокаином, кетамином и спайсом, а также склонил к сексу с его друзьями. Лишь когда подруга призналась, что она тоже была одной из «малышек Даррена», Таня поняла, что принимала жестокое обращение и эксплуатацию сутенера за любовь и внимание партнера. Позже она стала воспринимать букву D на пояснице (татуировку, которую сделал Даррен) как своего рода клеймо, чем она, по сути, и была.

Даже Нэн, бабушка Тани и человек, практически заменившей ей мать, страдала от алкоголизма, как и Мэй. Таня вспоминала, как они танцевали на кухне бабушки под кантри (отсюда же и метафора про трейлерный парк) и мечтали о лучшей жизни. Но и эти воспоминания были омрачены. Наряду с танцами, объятиями и чувством безопасности, которое дарила Нэн, Таня вспоминала запах выпивки и пота и ощущение озабоченности, исходившее от ее бабушки, когда она употребляла спиртное. Это яркое, пронзительное и печальное воспоминание показывало, что ни один взрослый в жизни Тани не был источником чистой любви и заботы.

Пренебрежение дома распространялось и за его пределы. У голодной и забытой Тани школьный обед нередко оказывался единственным приемом пищи за день. Гордость и самоотречение стали частью ее образа. Она начала ассоциировать чувство голода с собственным контролем над ситуацией, а то, что ее кормят, – с жалостью и подчеркиванием ее отличия от окружающих, что вызывало стыд. Умение сопротивляться приступам голода и не просить еды стало крошечным островком контроля, который был доступен ей посреди окружающего моря хаоса и жестокости. В другое время она объедалась вредной пищей. Токсичные отношения с едой и голодом переросли в булимию: когда мы начали работать, у Тани постоянно случались приступы, она по привычке вызывала рвоту, стремясь не только оставаться стройной, но и избавиться от гнева, стыда и вины, которые преследовали ее. Она гордилась стройным, худым телом. Как и у многих людей, страдающих от анорексии и булимии, так выражался символический протест против взросления, которое, по опыту Тани, предвещало еще больше насилия, боли и страданий.

Когда Тане исполнилось 11, социальные службы наконец-то начали действовать: им пришлось отреагировать на ситуацию, когда пострадали братья – они угодили в эпицентр ссоры между Мэй и ее партнером и получили травмы. Мэй лишили родительских прав. Однако разместить братьев и сестер вместе было невозможно. Неоднократное устройство в приемные семьи срывалось из-за того, что Таня сбегала – часто к матери. В итоге Таню отправили в охраняемый детский дом – учреждение, где содержали детей, которым было небезопасно оставаться в приемных семьях, так как они хотели вернуться в родительский дом, откуда их забрали, а также те, кто совершил преступление, но возраст не позволял посадить их в тюрьму. Для Тани это стало очередным неподходящим и небезопасным местом – одним из тех, в которых она жила все детство. В нестабильной обстановке работники прибегали к ограничению физической свободы детей, когда чувствовали, что у них нет других способов установить границы. Там Таня познакомилась с Диланом, с которым потом стала встречаться. Покинув детский дом в 16 лет, девушка обнаружила, что беременна. У пары родился мальчик Люк, которого Таня воспитывала полгода, а затем он перешел под опеку матери Дилана. Год спустя, остановившись в приюте для бездомных, девушка познакомилась с Ли.

Психотерапия с Таней проходила медленно: в процессе мы осторожно, даже мягко, подбирались к безжалостному насилию и жестокости в прошлом. Воспоминания о том, что она видела и от чего страдала, были настолько сильны, что сохранялся риск возобновления травмы, заставлявшей Таню снова переживать самую острую боль детства, пока мы стремились понять, как это влияет на нее сейчас.

Но забота и поддержка не могли оградить Таню от последствий этих событий и от той физической формы, которую они приняли. Как и у многих женщин, переживших серьезную травму, воспоминания были закодированы в теле, сохранены физически, поэтому она чувствовала, что не просто вспоминает события, а активно переживает их заново. Как пишет психиатр Бессел ван дер Колк, «тело помнит все» и сохраняет повышенную бдительность: даже малейший триггер способен вернуть человека в то время и место, где произошло худшее событие в его жизни[32]. Для повторной травматизации может быть достаточно щелчка выключателя, шагов по половицам или открывающейся бутылки, если эти звуки когда-то были предвестниками серьезного насилия и страданий.

Для Тани этот риск существовал всегда. Она в мельчайших подробностях описывала мне чувства, которые испытывала, когда ей было больно и когда к ней прикасались против ее воли. Она вспоминала застоявшийся запах тела и секса, видела покрытое синяками и перекошенное лицо матери, слышала плач младшей сестры. Такие воспоминания хранятся не только в голове. Травмированный человек вроде Тани не просто вспоминает, что произошло, но и заново проживает это за счет активации телесной памяти. Таня будто возвращается в комнату, где с ней жестоко обращался значимый взрослый с алкогольной зависимостью, где били мать или где ее изнасиловали. Она может видеть пятна на стенах, чувствовать запах спиртного, исходящий о насильника, слышать музыку, которая играла на заднем плане.

Одно из самых глубоко травмирующих воспоминаний Тани было связано с событием, которое произошло вскоре после разлуки с матерью. В 12 лет, будучи в первой приемной семье, Таня познакомилась с ребятами постарше и пошла с ними на вечеринку – так ей казалось. Вместо этого парни отвезли ее в пустой дом и изнасиловали, удерживая в заложницах в течение нескольких часов. Ее принудили к оральному сексу, процесс сняли на видео и выложили в социальные сети. Когда Таню отпустили, она вернулась к приемной матери, но слишком стыдилась произошедшего, поэтому ничего не сообщила об этом ни взрослым, ни полиции. Пока Таня рассказывала о произошедшем, казалось, что она переживает все заново: девушка дрожала, краснела и даже прикладывала руки к горлу, будто вновь испытывая рвотные позывы. Первый сексуальный контакт и связанные с ним чувства вины, стыда и отвращения к себе преследовали девушку до сих пор.

В подобных ситуациях психотерапевт может помочь пациенту заземлиться: напомнить, что человек сейчас не в той комнате, а в этой; не попался в ловушку прошлого, а живет в настоящем; ему больше не угрожают те, кто подвергал насилию. Психотерапевт создает надежную, комфортную и безопасную атмосферу, возвращая пациента в текущий момент. После такой стабилизации человеку легче переносить боль от возврата к травмирующим воспоминаниям, с которыми необходимо разобраться для успешного лечения.

Сессии с Таней приходилось часто прерывать, потому что ее обуревали эмоции или возникал риск диссоциации. Мы использовали технику заземления: я просила назвать пять вещей, которые она видит, четыре – слышит, три – может потрогать, две – попробовать на вкус и одну, чей запах чувствует. Базовые упражнения такого рода напоминают страховочный трос: это путь обратно в настоящее, с помощью которого пациент может исследовать прошлое, но не заблудиться в нем и не угодить в ловушку травм. Вместе с этим психотерапевт должен оценить, как глубоко и как часто погружать человека в глубины памяти. Контроль всегда остается у пациента: у него должна быть возможность остановиться и сделать перерыв, если это необходимо.

Для таких пациентов, как Таня, процесс повторного проживания прошлого может быть мучительным, но он служит важной цели. В ходе психотерапии она смогла связать отдельные случаи пережитого насилия с разрушительными чувствами и моделями поведения, которых она продолжала придерживаться. Девушка стала осознавать, что булимия – это ответ на травму и крайняя форма контроля над телом, которое подвергалось такому обращению. Таня вызывала рвоту, чтобы удалить из организма то, чему там не место. Таким образом она возвращала себе контроль, которого ее лишили. Булимия также была символической формой очищения, воплощением веры в то, что она каким-то образом виновата во всем плохом, что с ней происходило. Частые чистки стали инструментом, помогающим стереть каждое яркое воспоминание, навязчивую мысль и болезненное ощущение, которые тянулись из детства. Для испуганного ребенка под маской взрослой женщины они казались способом наказать себя (Таня считала, что этого заслуживает) и обрести контроль над жизнью, который постоянно ускользал.

Нетрудно понять, почему Таня хотела причинить себе вред. От такого разрушительного хода мысли мы старались избавиться в процессе психотерапии. Мы отслеживали, откуда берутся эти чувства и что вызывает острые воспоминания, а затем старались находить более здоровые способы справиться с ними. Более сложный вопрос заключался в том, почему Таня, будучи семнадцатилетней девушкой, решила причинить такой ужасный вред человеку, которому симпатизировала и доверяла.

Со временем Таня смогла обсуждать эту тему, почувствовала себя в достаточной безопасности и не побоялась того, что ее захлестнет ужас от произошедшего. Это само по себе было достижением, и я понимала, насколько деликатно мне нужно подойти к вопросу.

Все начиналось как обычно: они с Аланом выпивали и курили травку – ничто не предвещало беды. Затем Ли ушел за выпивкой, и Таня осталась одна с Аланом. В этот момент (и, видимо, впервые) Алан начал к ней приставать, пытаясь обнять и потрогать грудь. Когда Ли вернулся, он застал их лежащими вместе на диване.

Именно слияние двух эмоциональных реакций – двух всплесков страха – превратило обычный день в тот, который определил следующие семь лет жизни Тани. Во взгляде Алана девушка увидела то, что к семнадцатому году жизни видела на лицах многих мужчин, желавших взять у нее что-то, но ничего не дать взамен. Она начала дрожать и мысленно перенеслась в комнату, где ее насильно удерживали и надругались. Ужас усилился, когда Таня прочитала обиду и гнев на лице Ли, вернувшегося в квартиру и увидевшего их вместе на диване. Ли пробудил страх быть покинутой, что ощущалось более остро: девушка рисковала потерять единственного человека в ее жизни, который был источником любви и защиты.

Семь лет спустя, по мере того как мы неделя за неделей работали над пониманием последовавших событий, некоторые вещи прояснились, в то время как другие оставались в тумане двусмысленности. Таня с легкостью признала: она сделала с Аланом то, что сделали с ней за пять лет до этого. Девушка лишила человека свободы, подвергла физическому насилию, а затем унизила в социальных сетях, предав это нападение огласке. Она поняла, что повторение одного из худших дней в ее жизни, но в другой роли, дало ей ощущение огромной силы и свободы. Она также вспомнила, что часто видела, как ее матери причиняли боль мужчины, с которыми она спала, и какое возмущение и беспомощность чувствовала маленькая девочка, ставшая свидетельницей подобных ужасов. В процессе все более жестоких издевательств над Аланом в голове всплывали не только изнасиловавшие ее парни, но и эти безликие тени.

Теперь безнаказанностью, с которой когда-то издевались над ней другие, пользовалась уже Таня. Ей было страшно вспоминать масштаб тех изощренных и продолжительных издевательств. Девушке было тяжело думать о зеркальной смене позиции – о переходе от жертвы к преступнице. Потребовались месяцы психотерапии, во время которой мы обсуждали детство девушки, прежде чем стало возможным хотя бы заговорить о том, что произошло между ней, Ли и Аланом.

Другие обстоятельства того дня оставались более расплывчатыми. Да, прошлая травма могла послужить толчком для инстинктивной реакции, однако вспышка страха и гнева не объясняет то, как развивалось нападение на Алана. Издевательства длились несколько часов и приняли расчетливый и безэмоциональный характер, из-за чего их трудно списать на момент кратковременных возмездия и эмоциональной разрядки. Воспоминания Тани оказались противоречивыми. На одних встречах она предполагала, что из-за алкоголя и наркотиков не понимала, что происходит. На других сеансах объясняла все влиянием Ли и желанием заслужить его одобрение. Иногда она рассказывала, как лицо Алана стало приобретать черты тех парней, которые ее изнасиловали, поэтому она не понимала, где она, кто перед ней и грозит ли ей опасность. Прошлое будто вторглось в настоящее.

Одним из аспектов, который не давал Тане покоя, стала видеосъемка нападения: девушке пришлось посмотреть ее в суде во время судебного разбирательства. Просмотр записи оказался настолько болезненным, что после этого Таня предприняла попытку самоубийства, вскрыв вены. Мы провели несколько трудных встреч, исследуя вопрос, почему они с Ли решили снять свое преступление на видео. Мы пришли к выводу, что для этого не было никакой причины, кроме импульса, инстинктивной потребности, которая усиливала возбуждение от захватывающего события. Подобно солдатам, совершившим военные преступления после потери моральных и этических ориентиров, Таня и Ли утратили связь со своей человечностью. В те часы Алан стал для них не более чем объектом – чем-то, что можно избивать, мучить и унижать ради удовольствия. Неосознанное решение снимать видео дополнило процесс объективации, в котором насилие стало почти безличным – простым развлечением для других, которым можно поделиться и в котором можно виртуально участвовать, подпитывая и восхваляя насилие.

Состояние физической и эмоциональной взвинченности, усиленное спиртным и наркотиками, в ретроспективе столкнулось с суровой реальностью съемки, которую они сами же и провели. Запись, скрыть которую было невозможно, не оставляла пространства для двойного толкования действий Тани: спутанные воспоминания не могли отвлечь от жестокости и порочности или смягчить эмоциональный удар от осознания того, как сильно она нарушила моральные принципы. Тане пришлось жить не только с собственными воспоминаниями о том дне, но и с объективной видеофиксацией событий. Это было неопровержимое свидетельство чего-то, что пугало ее, – внутренней дикости, способной уничтожить сострадание и умение рассуждать здраво. Это, в свою очередь, подтолкнуло к другому вопросу, который занимал важное место в наших встречах: была ли катастрофическая потеря Таней сдержанности и самоконтроля единичным случаем или существовала реальная опасность того, что это может повториться? Избавилась ли девушка от потребности в ответном насилии по отношению к призракам бывших обидчиков или эта ярость все еще жила в ней? Есть ли вероятность ее повторного проявления, если обстоятельства сложатся таким образом?

Ужасные издевательства в жизни Тани (и которым она подверглась, и которые совершила сама) означали, что психотерапия напоминала проход по минному полю, усеянному старыми травмами и потенциальными триггерами. Постоянная борьба шла за то, чтобы помочь Тане обрести самоощущение в настоящем: она была взрослым человеком, а детство со всеми его опасностями осталось позади. Погружение в прошлое представляло опасность как для самой Тани, так и для тех, кто ее окружал. Стыд, вина и отвращение к себе, которые тянулись из тех лет, привели к эмоциональному всплеску. Как показал случай с Аланом, было достаточно малейшей искры, чтобы разжечь пламя всепоглощающей силы.

На протяжении жизни Тане не хватало чувства контроля и сдержанности. Их мы и пытались развить в ходе психотерапии. Вся жизнь девушки представляла собой череду ужасных ситуаций, в которых она не могла ничего предпринять. Она чувствовала неспособность защитить мать, братьев и сестер от окружавших агрессоров; бессилие перед парнями, которые ее изнасиловали; уязвимость для таких хищников, как Даррен. В конечном счете она или не смогла, или не захотела удержаться от продолжительного акта насилия, который травмировал Алана и стоил ей семи лет свободы. Единственным средством осуществления контроля для Тани стали различные формы самоистязания: наркотики, употребление алкоголя до потери сознания, еда до тошноты, а затем попытки избавить свое тело от всего физического и эмоционального, что она не могла вынести. Разорвать этот порочный круг можно было с помощью психотерапии, для чего требовались две вещи: помочь Тане эффективно различать свое прошлое и настоящее «я» и выработать безопасные механизмы для снятия эмоционального груза травм и воспоминаний, который она продолжала нести и называла «демонами».

Неумение самостоятельно успокаивать себя – следствие разрушенных отношений с матерью и отсутствия надежного источника любви и заботы в детстве. У Тани никогда не было того, что психоаналитик Уилфред Бион описывает как взаимоотношения контейнера и контейнируемого: младенец проецирует на мать те чувства, которые не может понять или прожить; она их контейнирует, преобразует и возвращает эмоции таким образом, что это успокаивает плачущего ребенка и в итоге помогает ему распознавать и понимать собственные чувства и управлять ими. Мать нейтрализует первые переживания младенца, связанные со злостью, голодом и страхом, и возвращает их ребенку в удобной для усвоения форме[33].

Никто в жизни Тани не создал для нее таких условий, а чувство абсолютной безопасности – обязательная составляющая эмоционального развития. На месте защитников оказались лишь хищники и насильники. Даже мать, которая сама сталкивалась с жестоким обращением, пыталась склонить дочь к проституции. Никто по-настоящему не заботился о Тане, из-за чего она осталась наедине с сильными эмоциями, с которыми не могла справиться. Все это повлияло на детство.

Изначально цель психотерапии заключалась в том, чтобы предоставить Тане контейнер и научить ее самостоятельно контейнировать эмоции. Она должна была понять, как справляться со страхами и чувствами таким образом, чтобы они не захлестывали ее и не помещали в чистилище между прошлым и настоящим.

На этом пути нам помогла обстановка, которая в иных обстоятельствах показалась бы неподходящей. Наши встречи проходили в маленькой комнате в подвале общежития Тани. Это было анонимное пространство, которое воспринималось как собственный мир: сюда не доносился не только шум улицы, но и гул людей, занимавшихся своими делами.

В психотерапии играют роль разные детали, не выражаемые словами, в том числе обстановка. Пациенты часто проявляют повышенную бдительность и оценивают помещение на предмет грозящей им опасности. Поэтому важно создать надежное пространство, которое воспринимается одновременно как безопасное и нейтральное: пустой холст, не посылающий нежелательных сигналов. Комната в подвале оказалась идеальным вариантом для того, чтобы помочь Тане почувствовать себя заземленной и защищенной. Помещение было темным и укромным, из-за чего напоминало утробу матери. Оно представляло собой безопасное место и воплощение сдержанности, над достижением которой мы работали. Мы должны были встречаться в одно и то же время, в одной и той же комнате, в один и тот же день недели, чтобы Таня воспринимала и меня, и психотерапию как нечто надежное и безопасное.

Не менее значимый аспект – отношения между психотерапевтом и пациентом. На первых сессиях Таня всем своим внешним видом ясно давала понять, что она настороже. Потребовалось время для того, чтобы хотя бы слегка коснуться вопросов, лежащих в основе ее проблем, так как она вполне обоснованно опасалась, что при встрече с демонами те сорвутся с цепи. Таня также переживала из-за того, что именно ей предстояло пройти курс лечения, в то время как она с болью осознавала, какие физические и психологические шрамы остались у жертвы. На первых порах девушка сосредоточилась преимущественно на внешних изменениях: она хотела преобразиться внешне, вернуться на работу и повидаться с сыном. При этом она не осознавала, что отчаянно нуждается во внутренних изменениях.

Со временем в процессе наших еженедельных сессий Таня начала смягчаться. Теперь она приходила не в вызывающем наряде, а в удобных тапочках и спортивных штанах. Постепенно мы начали складывать воедино головоломку из множества частей: жестокое обращение, которому она подвергалась, прошлые травмы, наложившие на нее отпечаток, и последовавшие за этим проявления насилия как в виде вреда, причиненного ее собственному телу, так и в виде нападения на Алана. Робкие успехи, мое безоценочное отношение и регулярное присутствие, а также последовательное использование техник заземления помогли Тане по-другому взглянуть на прошлое: она не погружалась в него, а наблюдала со стороны – размышляла и рационализировала с позиции эмоциональной дистанции. Мой материнский контрперенос был полезен тем, что я чувствовала переживания Тани и транслировала их понимание. Это позволяло ей ощутить, что на сеансе ее «держат», а не выгоняют и отвергают как плохого человека. Девушка, в свою очередь, получила возможность как доверять мне, так и ругать за то, что я «недостаточно проявляю заботу»: она проецировала на меня чувство покинутости, которое испытывала по отношению к матери. Перенос Тани был сильным: в ее сознании я оказывалась то нерадивой матерью, которую она знала, то заботливой мамой, о которой она мечтала, то человеком, напоминавшим бабушку, – любящим, но непостоянным. В отличие от матери Тани я могла вынести ее гнев, не испытывая желания ответить тем же или уйти. Это позволило девушке справиться со злостью, интегрируя и ассимилируя агрессивные чувства, которые она когда-то попыталась спрятать, с неизбежным результатом – повторным проявлением, которое грозило стать мощнее предыдущего.

В ходе терапии я помогла Тане проанализировать жизненный опыт, назвать чувства и распутать клубок сложных эмоциональных отношений с матерью, которые включали в себя обвинения в неспособности защитить своих детей, ненависть за попытки принудить Таню к проституции и сочувствие как к постоянной жертве жестокого обращения, за чьими страданиями ей было больно наблюдать. Мы должны были противостоять гневу и усмирить чувство вины, чтобы Таня смогла осознать следующее: ненависть к матери за часть поступков, которые она совершила, не умаляет любви, которую девушка все еще испытывала к ней.

Месяцы терапевтической работы помогли ей увидеть, как жестокое обращение в детстве привело к появлению у нее чувства вины, отвращения к себе и желания наказания, которые стали первопричиной самоистязаний. Это также позволило ей осознать, что нападение на Алана было сродни попытке исправить то, что было сделано с ней, причинив равноценные и компенсирующие страдания другому человеку. Живя с Ли, она употребляла наркотики и алкоголь, чтобы облегчить боль от травм прошлого и почувствовать себя живой. Теперь она училась обходиться без этих анестетиков и видеть, что они не только не оживляли и не исцеляли ее, но и стимулировали разрушительные действия.

На протяжении всего опасного путешествия в прошлое я выступала для Тани контейнером. Моя задача – помочь ей поведать, что с ней произошло, вспомнить события, о которых она никогда ранее не рассказывала, и поделиться чувствами, приводившими ее в ужас, особенно взаимосвязь между ощущением собственной никчемности и желанием отомстить, заставить других испытать то же унижение, что и она. На первом сеансе у меня не было уверенности, что мы когда-нибудь дойдем до такой степени рефлексии и самопознания. Жесты и мимика Тани показывали, что она с трудом прячет от окружающих свои секреты, но девушка открыто поделилась тем, что боится с ними разбираться и думает, что их, возможно, стоит унести с собой в могилу. В Тане чувствовался дух несдержанности и в то же время попытки подавлять и пропускать через себя ужасные страдания, которые она успела пережить в столь юном возрасте. Этот неустойчивый конфликт психики вылился наружу семью годами ранее и привел к катастрофическим последствиям. На протяжении многих сеансов в укромном подвальном кабинете мы работали над этим конфликтом, чтобы Таня смогла развить стабильное самоощущение, которое позволило бы ей жить в настоящем. Благодаря этому девушка взглянула на прошлое как на скопление отдельных воспоминаний, а не кошмаров, способных ее поглотить. В результате Таня обрела контроль над самыми неуправляемыми элементами ее личности. Воспоминания, прежде имевшие лишь форму чувств, превратились в мысли, которые можно было изучить, переварить и рационализировать. Триггеры, представлявшие большую опасность и для нее, и для других, стали узнаваемыми, что позволило ей предвидеть их и подготовиться к реакции. Таня научилась отличать прошлое от настоящего, факты от фантазий, а себя от собственной матери. Она больше не чувствовала, что обречена на постоянное желание отомстить за боль матери или на страдания, которые она испытывала. Появление индивидуальности, которая действительно отражала характер Тани, не зависела от поколенческой травмы и существовала в настоящем, ознаменовало начало выздоровления.

Когда срок пребывания Тани в общежитии подошел к концу, она сняла комнату и продолжила посещать меня амбулаторно. На этих сессиях в обычном кабинете учреждения по надзору за осужденными не хватало камерности и интенсивности, которые были раньше. Но и здесь был заметен прогресс Тани. Она училась тому, чтобы самой быть контейнером для собственных эмоций, а также перестала нуждаться в физической поддержке или моем присутствии, чтобы ощутить безопасность.

Кроме того, Таня стала ходить в местную церковь. Интересно, что это сплоченное сообщество послужило параллельным источником контейнирования эмоций. Сочетание веры, структуры и социальной поддержки укрепило растущее чувство стабильности и нравственности девушки. Возможно, впервые в жизни Тани ее радушно принимали люди, у которых не было ни злого умысла, ни профессиональных обязательств перед ней. Связь с церковью апеллировала к акценту на грехе и наказании, который оставался центральным в мировоззрении Тани. Лучшее понимание эмоций и контроль над ними не означали, что она полностью освободилась от их влияния. На одной из наших последних встреч девушка сказала, что знала: она не простит себе то, что сделала. Но она надеется, что это сможет сделать Бог. Я не комментировала тему, выходящую за рамки моих компетенций. Однако меня утешала мысль, что Таня нашла выход, который давал ей надежду на освобождение мучительного чувства вины, сопровождавшего ее практически всю жизнь. Будучи нерелигиозным человеком, я понимала, что сообщество создает чувство сопричастности и безопасности.

Через полгода после окончания регулярных сессий мы встретились для контрольного приема. Меня поразила уверенная в себе девушка, которая вошла в кабинет и посмотрела мне прямо в глаза. Было сложно рассмотреть того испуганного ребенка, который прятался на первой встрече под маской взрослого. Эта часть Тани никогда не исчезнет полностью, но она нашла способы усмирить ее и отделить от своей жизни и идентичности в настоящем. Она ежедневно работала в кафе при церкви, каждую неделю виделась с сыном и встречалась с женщиной из общины, которая мало походила на жестоких партнеров, преследовавших ее в прошлом. Таня говорила, что теперь прошлое для нее – это то, что можно оставить позади. Девушка улыбнулась совсем иначе, когда вернулась к одной из первых мыслей, которыми она со мной поделилась. Наконец-то это был другой трейлер и другая стоянка.

Когда наша последняя встреча подошла к концу, Таня удивила меня вопросом, может ли она подарить мне кое-что в знак благодарности. Подарок от пациента – это нарушение границ, что, строго говоря, запрещено в рамках психоаналитического подхода. Однако психотерапевт должен взвесить, что означает этот подарок, не исказит ли его принятие ход терапии и не создаст ли конфликт интересов (в этом случае важным моментом является также стоимость подарка). Я могла бы отклонить просьбу Тани и заверить, что ее успехи – лучший подарок, но это показалось мне неправильным. Глядя на серьезное лицо Тани и заметив листья растения, я в тот же момент решила принять комнатную розу, сказав, что оставлю ее в общежитии, чтобы она радовала окружающих. Таня заметила, что хотела бы, чтобы растение осталось у меня: я могла бы смотреть на него и вспоминать о пациентке, которая продолжает расти – совсем как цветы.

В жизни Тани завершился удивительный цикл: он начался с предательства и насилия, перерос в ужасную по своей форме месть, а затем переродился, подобно розе, и расцвел хрупким спокойствием, некоторой степенью самопознания и перспективой стабильности. Роза и по сей день остается в саду общежития как вдохновляющее напоминание о силе выздоровления, стойкости человеческой души (пусть даже изрядно потрепанной) и возможности возрождения.

История Тани стала примером силы памяти и повторного воспроизведения: травма, живущая в глубине сознания, может внезапно вторгнуться в настоящий момент и привести к разрушительным последствиям. Она подчеркивала несправедливость мести, ведь жертва Тани была так же уязвима, как и она сама, когда над ней так ужасно издевались в детстве. Но главное, ее история доказала, что даже такие страдания не ослабляют потребность в любви и заботе, а также не уводят в сторону от их поиска. Таня нашла заботу и внимание в местном сообществе, и это послужило прекрасным напоминанием о том, что исцеление и самореализация возможны.

Однако такое стремление к любви (один из фундаментальных человеческих инстинктов) может стать корнем проблем и подтолкнуть к жестокому обращению. То, что начинается как классическая история любви, порой заканчивается одержимостью, ненавистью и насилием. Майя продемонстрировала в мельчайших деталях, как потребность любить и быть любимой может принять тревожный оборот.

8

Майя. Объекты одержимости

Начиная работу с новым пациентом, судебный психотерапевт должен заранее принять одно решение. С каким объемом правды может справиться этот человек? Он готов встретиться лицом к лицу с реальностью? Или попытка рассеять иллюзии или убеждения, которые привели его к совершению жестоких поступков, окажется слишком трудной и потенциально опасной?

Случай Майи относится ко второй категории. Она была из тех людей, кого следовало освобождать от колючей проволоки противоречивой логики с большой осторожностью, терпением и тщательностью. Фантазии девушки достигли такой крайности, что простые отношения между студентами превратились в спираль одержимости, кульминацией которой стала судимость.

Вымышленная жизнь Майи напоминала калейдоскоп: искаженная реальность разбилась на осколки, сложившиеся в причудливый узор, красоту которого могла увидеть только она сама. Даже после того как ей вынесли приговор за преследование бывшего молодого человека Тео и угрозы убить его новую девушку, Майя все еще была убеждена, что он ее любит. Она считала, что одержим Тео, а не она, а свидетельства, доказывающие обратное, можно объяснить тем, что парень попал под насильственный контроль новой девушки. Это не она прибегала к отрицанию, а он, потому что отказывался признать истинность их любви. Да, ее неоднократно отвергали и впоследствии осудили, но все это просто шаги на пути к тому, чтобы истина раскрылась и воплотилась в жизнь.

Энергичность таких убеждений контрастировала с мягким и даже кротким внешним видом Майи на первой сессии, которая проходила в амбулаторном отделении судебно-психиатрической службы. Мы встретились в светлом кабинете с плакатами на стенах и большими окнами. Здесь специально была создана такая обстановка, чтобы люди чувствовали себя непринужденно. Большинство наших пациентов – мужчины, и лишь немногим из них предъявили обвинения в преследовании. Я ждала, пока Майю направят ко мне, потому что было интересно узнать больше о ее обсессии.

Она говорила тихо, и в какой-то момент я поняла, что наклоняюсь вперед, чтобы расслышать ее. Однако поступки, которые привели ее в тот кабинет, были далеко не кроткими. Когда Тео расстался с Майей, она еще год его преследовала: атаковала сообщениями и звонками и ходила за ним по кампусу. Затем она переключила внимание на его новую девушку. Она писала ей по три раза в день, и в итоге нарастающая угроза переросла в слова о том, что ей перережут горло. Пара сообщила об этом в полицию и дала показания. После этого Майе предъявили обвинения и осудили ее за преследование, домогательство и угрозы убийством. В течение полутора лет девушка должна была ходить на общественные работы, а также посещать психолога, поэтому сотрудник службы пробации направил ее в нашу клинику.

Все это нисколько не поколебало глубокой уверенности Майи в том, что Тео по-прежнему любит ее и что однажды они помирятся. Свидетельские показания, обвинения и приговор для нее отходили на второй план как нечто незначительное. Гораздо важнее были скрытые послания, которые девушка считывала в выборе песен в плей-листе Тео на Spotify.

Продолжительная одержимость Майи стала очевидной, когда она описала начало их отношений. Ее рассказ был подробным и включал откровенные детали, на которые я должна была обращать внимание по требованию Майи, хотя я пыталась увести разговор в другую сторону. Девушка была очень оживлена, вспоминая о сексуальном напряжении, которое незаметно росло между ними на лекциях в университете, где они и познакомились, о прикосновении его пальцев к ее коже и об удовольствии от их занятий любовью. Она описывала его тело так подробно, что это вызвало бы неловкость даже у близких подруг.

Первые сеансы оказались тревожными не только из-за того, что раскрывали глубину страстного увлечения Майи, но и потому, что они привели меня прямиком к классической терапевтической дилемме. Как и в случае с другими пациентками, мне нужно было завоевать ее доверие и показать, что я ей сопереживаю, а не разделяю мнение тех, кто считает ее сумасшедшей. Однако слишком рьяно поддерживать ее версию событий, фактически соглашаясь с ее заблуждениями, тоже нельзя, поскольку это заложит основу для еще более плачевного исхода. Подобная тактика поставила бы меня в позицию союзника, который будет вынужден предать Майю в процессе развития отношений и стремлении отделить реальность от любимой фантазии.

Подобный танец между пациентом и психотерапевтом на тонком льду, который отделяет внимательное отношение к проблемам человека от их непреднамеренного усугубления, лежит в основе работы каждого психолога. Мне необходимо понять заблуждения человека и побудить его проработать их вместе со мной, но в какой-то момент я должна столкнуть пациента с реальностью, разрушив эти иллюзии. Как я позднее выяснила, в работе с Майей эта проблема будет стоять особенно остро, поскольку она тесно связана с ее искаженной моделью формирования отношений и опасным разрывом с Тео.

Все началось в университете, где Майя изучала психологию. Она познакомилась с парнем благодаря одной из подруг. Все они были из богатых семей и учились в частных школах, чего нельзя сказать о самой Майе. Во втором семестре девушку представили молодому человеку, и ее сразу привлекли приятная внешность, непринужденная уверенность и хорошие манеры. Она быстро поняла, что он «вскружил ей голову». И чувства эти были настолько сильными, что она решила игнорировать факты, который вызывали у нее беспокойство. Например, перед сексом он принимал кокаин для остроты ощущений и предлагал ей быть смелее и раскованнее, а еще иногда снимал процесс на видео. Девушка нашла рациональное объяснение своим сомнениям: все это – доказательства того, как сильно он ее хотел.

Растущее чувство привязанности к парню усилилось, когда ее пригласили погостить у его родителей в выходные. Для Майи это стало определяющим моментом в отношениях. В доме родителей Тео царила атмосфера тихой роскоши, что сильно отличалось от тесной муниципальной квартиры, где Майя росла с тремя братьями и сестрами. По мнению девушки, такое приглашение имело особое значение: это не просто знак гостеприимства и поддержка зарождающихся отношений, а официальное приглашение в мир Тео и заявление о серьезных намерениях. Майя вспомнила, что именно в те выходные начала мечтать о замужестве и создании семьи в доме, похожем на тот, где она гостила. Наряду с этими грезами, резко вторгавшимися в ее будни, появились муки сомнения и страха, убежденность в том, что она недостойна любви парня, и уверенность, что однажды он ее бросит. Эта паранойя оказалась столь же значимой для состояния девушки и последующих действий, как и ее страсть.

Я полагаю, что именно в этот момент Майя начала испытывать симптомы эротомании, или синдрома Клерамбо. Он получил название в честь французского психолога, который описал его как psychose passionelle – состояние, более известное как эротический бред. Это заболевание характеризуется навязчивыми чувствами, обычно возникающими у молодой женщины по отношению к мужчине, который, по ее мнению, влюблен в нее. Часто эротомания возникает в тех случаях, когда двое на самом деле не встречаются, а человек, подверженный синдрому, зацикливается на публичной личности, в чьих действиях видит скрытый смысл. В статье 1885 года, где впервые появилось определение синдрома, Гаэтан Гасьян де Клерамбо приводит в пример пациентку, которая считала, что в нее влюблен король Георг V. Девушка нашла этому явное подтверждение, когда посетила Букингемский дворец и заметила движение гардины: это был посланный ей тайный сигнал[34]. Иэн Макьюэн в романе «Невыносимая любовь», опубликованном в 1997 году, прекрасно описывает то, как эротомания сопротивляется доводам разума, контрдоказательствам и течению времени.

В растущей одержимости Майи по отношению к Тео можно было увидеть многие черты эротомании. И во время отношений, и после их завершения девушка придавала слишком большое значение сигналам или вовсе их придумывала. Для Тео предложение познакомиться с семьей было незначительным действием, а для Майи – прелюдией к браку. Зациклившись на человеке с совершенно иным происхождением, чем у нее, она попала в незнакомый мир, получив физическое воплощение той жизни из фантазий, которую она начала мысленно строить. Чем дальше она продвигалась по этому пути, тем больше рисковала потерять связь с истинным «я» и впоследствии с реальностью. В то же время чувство незащищенности и стремление к контролю привели к тому, что любовь к Тео сопровождалась подозрительностью: привязанность сочеталась с постоянным и навязчивым страхом, что ее покинут. Романтическая одержимость может начаться с влечения, но она усиливается страхом и становится абсолютной, когда страсть сливается с ожиданием предательства. К насилию склонно очень небольшое число людей, страдающих эротоманией (примерно 5 %). При этом исследование психолога Парка Дитца, проведенное в 1980-х годах, показывает, что редкие случаи жестокости направлены не на объекты одержимости, а на людей, которых эротоман считает препятствием на своем пути, или тех, кто якобы пытается отнять у них объект. Это заметно в истории Майи. Она угрожала, но не применяла насилия, и ее целью был не Тео, а девушка, занявшая ее место. Майя полагала, что парень попал под контроль новой партнерши.

Майя испытала на себе разрушительное воздействие романтической идеализации другого человека. Большинству это знакомо по сексуальному влечению. Но одержимость не ослабевает, не смягчается и не развивается таким же образом, как возбуждение. Она подпитывает сама себя и не требует взаимности, что делает объект обсессии практически второстепенным. Более того, если объект не отвечает или отдаляется, одержимый влюбленный впадает в неистовство и наращивает усилия по возвращению того, что он рискует потерять. Именно в этот момент состояние, которое знакомо практически каждому, превращается в опасную фиксацию, которая рискует закончиться психологическим срывом.

Как раз это и начала испытывать Майя на второй год отношений. Она чувствовала, как Тео отдаляется от нее, старается реже видеться и больше не отвечает на сообщения с прежней частотой. Они меньше занимались сексом, и он, казалось, стал больше полагаться на наркотики перед началом процесса. По мере ухудшения отношений страх и недоверие Майи стали усиливаться. Она начала расспрашивать Тео, где он был, с кем и почему. Майя все больше и больше времени проводила, погружаясь в мысли о Тео и пытаясь выстроить картину его передвижений, когда они были не вместе. Из-за этого страдали и учеба, и психическое состояние. Девушка стала чувствовать себя хрупкой, ела и спала меньше, чем требовалось для поддержания здоровья, а также не могла сосредоточиться на занятиях. Друзья заметили, что Майя становится замкнутой. Казалось, что ее интересует только Тео.

Их наблюдения однозначно указывали на ухудшение психологического состояния Майи. Одержимость Тео означала, что из-за все более частого отсутствия парня Майя ощущала, как разваливается и мир, и она сама. Самоидентификация как второй половины Тео до конца жизни стала настолько мощной, что девушка с трудом могла понять, кто она и в чем смысл ее жизни без него. По мере того как истощались физические и психологические ресурсы организма девушки из-за депрессии, недоедания и нехватки сна, обсессивное желание воссоединиться с партнером лишь усиливалось. Время, проведенное вместе, сокращалось и становилось менее содержательным. Девушка пыталась компенсировать это бесконечным потоком сообщений и обнаженных фотографий, которые перемежались с вопросами, где он и с кем. Через несколько недель такого общения Тео разорвал отношения с Майей, сказав, что изначально не хотел ничего серьезного, а ее напористость для него – это слишком. Он не изменил своей позиции даже после того, как девушка пригрозила самоубийством в случае расставания.

Конец отношений ускорил ухудшение состояния Майи. Фиксация на Тео стала сильнее, поскольку она начала целыми днями отслеживать передвижения парня по социальным сетям, увеличивая фотографии, чтобы выяснить, где он и что делает. Она мучила себя мыслями о том, что Тео проводит время с новой девушкой, гуляет с ней по парку, смотрит фильмы на ноутбуке и занимается любовью. Как только стало ясно, что у Тео действительно начались отношения с девушкой по имени Саския, которая внешне отличалась от Майи практически всем, гнев и паранойя слились воедино. Она постоянно возвращалась к воспоминаниям о выходных с семьей Тео и представляла, что теперь парень познакомит их с Саскией, а они предпочтут именно ее.

Когда депрессия Майи усугубилась, девушка начала преследовать Тео и в жизни. Она загнала его в угол и умоляла сойтись. Она говорила, что сделает все, что угодно, чтобы угодить ему. В другой раз Тео сказал, что ей нужно оставить его в покое и что он вообще никогда не хотел с ней встречаться. Это разозлило Майю, и она вновь пригрозила самоубийством. Отчаянные и безуспешные попытки вернуть парня усилили паранойю. Она стала думать, что он сохранил видео их занятий сексом и показывал кадры друзьям, смеясь над ней. Затем, когда она тайком следила за Тео во время ночной прогулки, девушка увидела, как он целует Саскию, что вызвало новый пик ярости и беспокойства и направило ее одержимость в другое русло. В голове Майи сформировалась такая идея: если она убьет Саскию, сломленный горем Тео обязательно обратится к ней за утешением. Майя начала контактировать с Саскией и в конце угрожала ей убийством, что привело к аресту и приговору. Как ни странно, но не отчаяние от потери Тео подтолкнуло Майю к поступкам, которые больше нельзя было игнорировать. Импульсом стала надежда на то, что она сможет вернуть его, а также ее дикие идеи о том, как это осуществить.

К моменту, когда ко мне попало дело Майи, по криминальной составляющей уже было принято решение. Девушку осудили за преследование и угрозы убийством и приговорили к общественным работам, при этом обязательным пунктом значилось психологическое лечение, которое проводила я. Единственный вопрос заключался в том, как разработать курс психотерапии таким образом, чтобы он помог девушке, которая была успешной и популярной студенткой до того, как эротомания привела ее к паранойе, депрессии, расстройству пищевого поведения, домогательствам и угрозам убить. Моя цель заключалась в том, чтобы помочь Майе разобраться с совершенными преступлениями, их значением, глубинными мотивами и событиями, которые привели ее в эту точку. Ее цель была более простая, но в то же время противоположная. Она хотела помириться с Тео и полагала, что именно ему нужно измениться, чтобы ситуация разрешилась. Очень тихо (настолько, что мне пришлось напрячь слух) Майя сказала, что важно понять: жертва – она, а не кто-то другой.

На первых сеансах я боролась не только с непримиримостью наших целей, но и с тем, что я начинала понимать истинные потребности Майи и ее представления о том, как нужно относиться к окружающим. Когда она рассказывала печальную историю отношений с Тео и своего личного угасания во время их разрыва, меня поразило не только содержание, но и манера изложения. Пока Майя говорила, она пристально наблюдала за мной, подмечая малейшие изменения в мимике или жестах. Если мой взгляд перемещался на какой-то предмет в кабинете, она смотрела туда же. Если я собиралась прервать ее рассказ, на лице девушки проявлялась нетерпеливость еще до того, как я успевала что-то сказать. Вскоре я поняла, что мне отводилась центральная, но пассивная роль: я была зрительницей на представлении Майи – мое присутствие имело значение, но я должна была выражать молчаливое согласие. Единственное, что девушка хотела услышать, – это повторение или подтверждение ее слов. Ко мне подходили как к зеркалу: от меня ожидали лишь отражения. Майя делала паузы только для того, чтобы проверить, что я все еще улавливаю ее мысль. «Понимаете?» – риторически спрашивала она и ждала утвердительного ответа.

Майя жаждала моего внимания как заинтересованного зрителя, но в то же время боялась, что я могу покинуть зал в любой момент. Я чувствовала себя чуть ли не заложницей ее версии событий и вела себя более осторожно, чем обычно, когда подвергала сомнению ее слова: мне не хотелось утратить доверие девушки. Однако неуверенность излучала именно Майя. Некоторым пациентам сеансы нравятся, другие принимают в них минимальное участие и явно хотят уйти из кабинета как можно скорее. Казалось, что Майя цепляется за меня сильнее всех пациентов, с кем я когда-либо работала. В ее жестах и позах чувствовалось отчаяние, и это заставило меня высказать редкое наблюдение: казалось, что девушка боится окончания сеанса с самого его начала. Она кивнула и сказала, что вне наших встреч все как будто разваливается: ей больше не с кем поговорить, а психотерапия – единственное, что у нее есть.

Потребность в эмоциональной поддержке и перенос на меня тех запросов, удовлетворение которых прежде ожидалось от Тео, начали прояснять модель отношений и проблемы, из-за которых мы оказались в этой точке. Становилось все более очевидным, что Майя искала не кого-то конкретного, а просто человека, с которым она могла бы достичь своего рода слияния. Это позволило бы смягчить чувство незащищенности, боязнь остаться одной и всепоглощающий страх быть покинутой. В нарциссической вселенной Майи она стояла в центре, а другие люди существовали лишь для того, чтобы удовлетворять ее отчаянную потребность в любви и восхищении.

Таким образом, Тео, объект ее одержимости, был не столько реальным человеком, сколько символом – воплощенной в жизнь идеей безупречного парня. Я тоже существовала не как отдельная личность, а как обобщенное понятие: безликий сосуд, в который она могла изливать свои истории, чтобы чувствовать себя услышанной и принятой. Ирония заключалась в том, что она стремилась к физическому присутствию и человеческому общению, не желая принимать реальность того, что представляет собой другой человек: индивидуальность со своими взглядами, жизнью и самостоятельностью. Майя требовала близости с телом другого человека, но не хотела и не могла вынести контакт с его разумом. Она желала любви, не обремененной трудностями и компромиссами, хотя без них не обойтись. У нее было неустойчивое представление об отношениях, из-за которого она постоянно чувствовала себя на грани срыва.

В поисках истоков этой глубоко ошибочной модели отношений я начала направлять наши разговоры в сторону ее детства. Стало ясно, что оба родителя причинили ей серьезный психологический вред – каждый по-своему. Отец ушел из семьи, когда Майе было всего шесть. Это посеяло семена, которые позднее прорастут в виде страха быть покинутой – определяющий элемент в жизни девушки. Общение с отцом с годами стало редким, поскольку он вступил в брак и завел детей от новой жены, из-за чего Майя чувствовала себя вычеркнутой из его жизни. Ее воспоминания о времени, проведенном с отцом, были телесными и даже имели слабый эротический оттенок. Майя рассказывала, как сидела у него на коленях, а он обнимал ее и пел. По ее словам, с тех пор она искала мужчину, который обеспечил бы ей такое же чувство безопасности и комфорта. Она согласилась с моим предположением о том, что в подростковом возрасте и позднее она часто путала сексуальный интерес с любовной привязанностью, смешивая эти два понятия и полагая, что физическая связь естественным образом приведет к стабильным отношениям.

Мать Майи, Джейд, была сиделкой. Она пропадала на работе и практически не получала поддержки от родных при воспитании четверых детей, из которых Майя была старшей. Мать-одиночка изо всех сил пыталась заботиться о близких и ежедневно сталкивалась со страданиями и агрессией со стороны пожилых пациентов. Она часто вымещала разочарование и тревогу на Майе. Она ожидала, что старшая дочь возьмет на себя заботу о других детях, но редко предлагала взамен доброту или понимание. Вместо этого Майя постоянно сталкивалась с новыми требованиями, подвергалась жестоким наказаниям и критике за выбор одежды, которую ее мать считала неподходящей.

Майя рано достигла половой зрелости, а еще от нее с юных лет ожидали, что она будет нести ответственность за братьев и сестер. Поэтому можно предположить, что у нее не было нормального детства, полного любви, заботы или стабильности. У меня тоже половое созревание наступило рано, поэтому ее рассказ задел за живое: я отчетливо вспомнила, насколько неприятным было нежелательное мужское внимание и как трудно примириться со стремлением к какому-то самоутверждению. В отличие от Майи мне посчастливилось чувствовать себя любимой дома, но у меня все же сложились непростые отношения с телом, вышедшим из-под контроля, и его неожиданной способностью привлекать к себе взгляды. Это был ключевой момент отождествления себя с пациентом: ваши общие проблемы ощущаются явственно, а чувство настоящего понимания и связи оказываются легкодоступны. Мне было легко сопереживать Майе, когда она описывала, как ее быстро взрослеющее тело стало привлекать внимание, к которому она была эмоционально не готова, и как в 14 лет она стала прогуливать школу и встречаться с мальчиками постарше. Это оказалось первым признаком ее потребности в мужской заботе и защите, чтобы заполнить пустоту, возникшую из-за ухода отца. Эта преждевременная сексуализация вызвала у Майи сильные и противоречивые эмоции. Отчасти ей было стыдно за то, как ее воспринимали в школе и с какой легкостью мальчики подходили к ней с недвусмысленными намерениями (опираясь на ее мнение). Другая часть находила утешение в повышении самооценки, которому способствовало их внимание.

В 15 лет у Майи появились первые сексуальные отношения с Максом, который был на два года старше нее и жил во временной приемной семье. Он познакомил ее с наркотиками и одурманивающим чувством облегчения, которое они могли дать, избавляя от тоскливой домашней жизни и школьных тревог. Но Макс сталкивался с трудностями, отчаянно пытался вырваться из системы опеки и боялся серьезных отношений. Когда он бросил Майю и уехал, сердце девушки было разбито. В ответ на это она порезала вены, выпила большую дозу парацетамола с водкой и впервые озвучила угрозу самоубийства.

Такие действия – пугающее отражение боли, которую Майя успела испытать за свою короткую жизнь, но они же повлияли на ее отношения с матерью. Джейд осознала, пусть и с опозданием, как сильно страдает дочь, и стала принимать активное участие в восстановлении ее здоровья. Поддержка матери и школьного психолога помогла Майе оправиться и преуспеть – возможно, впервые в жизни. Все еще расстроенная расставанием с Максом, девушка старалась отвлечься с помощью учебы. Желание контролировать, которое стало разрушительным в период ухудшения отношений с Тео, сослужило ей хорошую службу ближе к окончанию школы. Она полностью сосредоточилась на занятиях и превзошла все ожидания, получив хорошие оценки на экзаменах и поступив в университет. Именно здесь она надеялась изобрести себя заново: изменить течение беспокойной жизни, в которой она так редко обладала желаемым контролем.

Встречи, где мы обсуждали детство Майи, начали пробивать брешь в фасаде, который поначалу вызывал у меня столько беспокойства. После первых четырех сеансов я стала переживать, что из-за ее безграничной одержимости Тео мы, возможно, никогда не сможем уйти дальше знакомого сценария его любви к ней и неизбежности их будущего примирения. Мир ее грез казался нерушимым, а убеждения, на которых он основывался, непоколебимыми, так что я всерьез задумывалась, получится ли добиться прогресса и сможет ли Майя отличать фантазию от реальности. Для нее вымышленный и настоящий миры полностью слились, и я была не уверена, что нам удастся отделить один от другого.

Но в психотерапии, как и в жизни, иногда одно случайное событие меняет ситуацию в вашу пользу. Расписание автобусов не входит в список клинически проверенных методов психологического лечения. Но в нашем случае оно послужило катализатором: из-за непредвиденных изменений Майя опоздала на пятую сессию. Она злилась, расстраивалась и громко настаивала, чтобы мы продлили сессию и она соответствовала обычной продолжительности. Я ответила, что это невозможно, потому что после у меня стоит другая консультация. Из-за этого девушка пришла в ярость и стала кричать, что мне на нее плевать и я ставлю других людей выше нее. Разве я не понимаю, насколько важна для нее психотерапия? Почему другой человек не может подождать, пока мы проводим сеанс в полном объеме?

Когда она обвиняла меня в черствости и безразличии, я испытала физический страх, что на сессиях случается редко. Гнев Майи был настолько сильным и продолжительным, что я подумала, что она может наброситься на меня. И это была та же самая девушка, которая на первых сеансах говорила так тихо, что мне было трудно ее расслышать.

Наконец я воспользовалась паузой в ее гневной тираде, чтобы поделиться наблюдением. Она была расстроена не из-за того, что сессия продлится меньше обычного, а из-за того, что у меня были другие пациенты. Для нее это было равносильно предательству. Если я не готова работать исключительно с ней и больше ни с кем, то терапию вообще нужно прекратить. Это совершенно очевидное толкование, казалось, остановило Майю на полуслове. Она выглядела напуганной и грубо выбитой из привычной мысленной колеи, которая была удобной и знакомой. События этого дня невольно поспособствовали тому, что Майя впервые увидела во мне человека, который существовал вне этих сеансов и нес ответственность перед другими людьми, а не только перед ней. Это была ударная доза того, что Фрейд называл «принципом реальности», после того как ей поначалу удавалось вписать наши сессии в рамки вымышленной жизни. Гнев Майи иссяк и сменился слезами, а голос снова стал тихим. Она сказала, что мысль о других пациентах вызвала у нее ненависть к себе и моментальный вывод, что мне, должно быть, больше нравятся другие люди и с ними легче работать.

Поначалу девушка восприняла границы, которые я установила, как жестокие и несправедливые и как очевидное доказательство моего безразличия. Но они оказались одновременно важными и полезными. Майя столкнулась с одним из обязательных элементов психотерапии: она должна быть регулярной, проходить в одном и том же месте и в одно и то же время, создавать безопасное и надежное пространство для исследования дестабилизирующих мыслей и чувств. Проверка границ, которые не сдвинулись несмотря на протесты, стала отрезвляющим и важным событием для Майи. По щекам девушки потекли слезы, когда она призналась, что ей было страшно в момент потери контроля. Кроме того, она боялась, что я решу наказать ее так же, как раньше делала мать. Она впервые рассказала, что подвергалась физическому насилию в детстве: ей говорили, что она плохая, из-за любого действия, которое Джейд считала проступком. В оставшейся части укороченной сессии мы впервые смогли приступить к внимательному исследованию детства: затронуть то, как на нее повлиял уход отца, жестокость и равнодушие матери, а также шрамы, которые оставили первые отношения.

Это стало поворотным моментом с нескольких точек зрения. Я приняла и интерпретировала гнев Майи, а не стала ее наказывать, как она ожидала. Это стало еще одним ударом по сформированному мировоззрению. Девушка была настолько убеждена, что я ее брошу, что не смогла скрыть удивления и позволила себе насладиться редким и ценным моментом самоанализа. Ей пришлось признать, что ее предубеждения – это личные ожидания, которые проистекают из прошлого опыта, а не из объективной реальности. Наша конфронтация стала незапланированным столкновением с глубочайшими эмоциями: верой в то, что она никчемна, что другие высмеивают ее и что каждый человек, за которого она отчаянно цепляется, обязательно ее оставит. Волна этих мыслей, обрушившаяся на нее в и без того напряженной ситуации, сильно на нее повлияла. Казалось, мы наконец-то нащупали крошечную трещину в броне фантазий, которая раньше казалась неуязвимой.

Подобные неожиданные моменты могут привести к решающим прорывам в терапии. Разница между моим поведением в реальности и переносом на меня чувств Майи по отношению к матери потрясла ее до такой степени, что она на мгновение осознала свою личность и обстоятельства, которые ее сформировали. Ей пришлось столкнуться с границами и понять, что помощь в определенных пределах возможна, но надежды на слияние с другим человеком, бесконечную психотерапию и вечную любовь несостоятельны. Это был еще один важный момент, еще один узел на том канате, что соединял реальность с миром фантазий Майи.

Когда мы обсуждали детство, в ее поведении также были заметны перемены. Она больше не была звездой собственного представления, которая красовалась с помощью знакомого повествования и внимательно наблюдала за реакцией аудитории. Драматическая напряженность исчезла, когда беспомощная, напуганная маленькая девочка начала раскрывать себя. Такая хрупкость вызывала у нее тревогу, но пережить ее было необходимо, чтобы обратиться к событиям из прошлого, которые причиняли ей столько боли. Избавившись от величия иллюзий, мы приблизились к суровой реальности, стыду и невзрачности, с которыми ей нужно было столкнуться, прежде чем она сможет с ними справиться.

С каждым сеансом пелена спадала и с моих глаз. Поначалу я с недоверием относилась к диким, необоснованным фантазиям Майи, но постепенно начала понимать, какой цели они служили: защите от мрачных реалий детства, от которых нужно было спасаться не только физически, но и мысленно. Боль, бедность и жестокое обращение в ее маленьком мире были слишком сильны, чтобы она могла противостоять им, поэтому она научилась их скрывать: сначала от других, а затем неосознанно и от себя.

Прогресс на этих двух сессиях оказался значительным, но наша работа была далека от завершения. Майя достигла первой ступени разделения между фантазией и реальностью, но пока была не готова отказаться от своей одержимости Тео и от переноса потребности в привязанности на меня. В конце каждого сеанса девушка не спешила уходить, медленно собирая вещи, а затем задерживалась в дверях, пристально глядя на меня, будто пытаясь запомнить мое лицо. В начале следующей сессии она становилась осторожной и уклончивой, как будто мы встречались впервые и за прошедшую неделю что-то могло измениться, угрожая балансу в отношениях.

Ощущение покинутости в детстве привело к тому, что Майя не чувствовала постоянства и все время ожидала, что людей, на которых она полагается, не будет рядом, когда ей понадобится их поддержка. Это отражалось в отчаянной борьбе за то, чтобы избежать разрыва отношений с Тео. Девушка не нашла в себе силы смириться с таким прозаическим расставанием, поэтому цеплялась за представление о Тео как о спасителе: он должен примчаться к ней, убить драконов глубочайших страхов и обеспечить сказочный финал, где Майю будут любить и никогда не бросят.

Так как у девушки появились первые зачатки самопознания, на последующих сеансах мы сосредоточились на двух темах. Первая – внешнего спасителя не было и никогда не будет. Только Майя и никто другой может самостоятельно избавить себя от худших страхов. Нужно признать, что отказы исключить не получится, отношения не строятся по заранее прописанному сценарию, а близость требует принятия людей такими, какие они есть, а не такими, какими мы хотим их видеть.

Вторая – грусть и скорбь, центральная задача нашей психотерапии. Непростые отношения Майи с Тео были напрямую связаны с тем, что она так и не смирилась с уходом отца и не оплакала его исчезновение из многих сфер ее жизни. Их спорадические контакты в последующие годы усугубили проблему, вновь пробудив в ней стремление к общению и дав соломинку надежды, за которую она хваталась. Майя продолжала видеться с ним вопреки нежеланию матери, поскольку для Джейд способ справиться с его уходом состоял в том, чтобы просто притвориться, что мужчины не существует. Это опасный пример, который отпечатался в сознании Майи: горькую реальность можно изменить силой своего желания и воображения.

Оплакивание эмоциональной потери отца помогло Майе примириться с болью, которую причинило ей это событие, и найти щупальца, которые в результате протянулись через ее жизнь. Постепенно она начала понимать, что перенесла свою потребность в сильном защитнике сначала на Макса, а затем и на Тео. Девушка осознала, что ее ненависть к Саскии была вызвана вытеснением чувств ко второй жене отца и другим детям – людям, которые отняли у нее объект ее любви. Она также начала признавать, что перекладывание глубочайших эмоциональных потребностей на других и ожидание, что они помогут ей почувствовать себя целостной, привели к тому, что ощущение самоидентичности ослабло и почти исчезло. Для Майи слово «влюбиться» стало синонимом к «развалиться». Она поддалась фантазиям, которые выступали бессознательным средством защиты от боли, но в конечном счете затянули ее в глубокую яму депрессии, заблуждений и самоистязания.

Только сбежав из мира грез, освободившись от бесконечного круга заветных воспоминаний и несбывшихся желаний, Майя смогла выбраться наружу. Смирившись с самыми болезненными событиями в своей жизни, она вновь обрела самообладание и контроль. Главное – она начала осознавать, что не сможет испытывать здоровую любовь по отношению к другому, пока не наладит отношения с самой собой. Ей нужно было принять как сильные стороны, так и недостатки, примириться с прошлым, но не дать ему одержать верх, а также отказаться от идеи, что она заблудшая душа, которой нужен спаситель. Сперва наши отношения пациента и терапевта разрушили привычную модель привязанности и показали, что девушку не обязательно в конце оставят одну. Затем они стали спасательным кругом во время того, как Майя преодолевала туман, отделяющий фантазии от реальности. Она встала на твердую почву экспериментов с более здоровыми мыслями и чувствами.

На этот медленный переходный процесс ушло два года еженедельных сессий. Потребовались месяцы работы, чтобы наконец выбраться из лабиринта навязчивых идей Майи и сохраняющейся веры в ее отношения с Тео. Было нелегко отказаться от сценария, за который она так цеплялась во время наших первых сеансов – даже после того, как начала сомневаться в его достоверности.

При этом выздоровление Майи было хоть и постепенным, но устойчивым. Одна из важных вех – восстановление контакта с отцом: девушка начала регулярно видеться с ним и его новой семьей. Он проявлял к ней терпеливую любовь и тем самым развеял ее опасения по поводу реакции на новость об осуждении. Его отношение помогло девушке укрепить чувство идентичности как человека, о котором стоит заботиться. Другая веха – решение вернуться в университет и получить бизнес-образование. Здесь у нее завязались отношения с другим студентом, Оскаром, которому она в самом начале рассказала о своих преследованиях в прошлом. Мы обе понимали возникавшие риски, но я поощряла эти отношения, полагая, что Майе нужно доказать самой себе, что она способна сформировать здоровую привязанность, на совместное исследование которой мы потратили так много времени. По мере развития их отношений наши сеансы выступали как предохранительный клапан, когда девушку время от времени переполняли старые чувства незащищенности и паранойи и возникала необходимость отслеживать передвижения Оскара. Майя не избавилась от сильных страхов и потребностей, но она научилась не поддаваться им, а обсуждать. Для Майи, как и для многих пациентов, с которыми я работала, выздоровление означало не полное устранение боли, травм и эмоций, а контроль над ними: способность распознавать переполняющие чувства, справляться с ними и придавать им управляемую форму. Она не освободилась от внутренних демонов, но перестала быть их заложницей.

Когда пришло время заканчивать курс психотерапии, мы обе поняли, что осталось преодолеть последнее препятствие. Завершение совместной работы означало, что мы неизбежно столкнемся с одной из основных тем – проблемой покинутости. Нам обеим было непросто. Майя переживала, как она будет справляться без сессий, которые стали частью ее будней, и это вполне понятно. Мне нужно было преодолеть сильные чувства контрпереноса, приняв тот факт, что эта уязвимая девушка не моя дочь, которую я должна вечно опекать, а пациентка, которой следовало научиться самостоятельно поддерживать себя.

Наша последняя встреча вышла эмоциональной. Майя рассказывала о снах, где она тонула в море, а я просто проходила мимо, или не замечая ее, или проявляя безразличие. Это заставило меня задуматься о том, насколько сложно ей будет распознавать тревожные звонки и успокаиваться без моей помощи. И все же я понимала, что, каким бы сложным ни был шаг, но он обязателен на пути выздоровления Майи. Психотерапевт может выступать в роли проводника и защитника, который помогает человеку исследовать прошлое и направлять мысли и чувства в более безопасное русло. Но неизбежно наступает момент, когда пациента нужно оставить, чтобы тот сделал следующие шаги самостоятельно: дальнейший рост невозможен без предварительного отказа от контакта с психотерапевтом. Я знала, что должна дать Майе возможность выйти в мир без моего бдительного присмотра. Я поделилась с ней мыслью, которую высказал мне мой психотерапевт, когда наши сеансы подходили к концу. В течение года, следующего за окончанием отношений, пациент может интернализировать психотерапевта, обеспечив себе голос разума, терпение и готовность встретиться с трудностями, как если бы у него все еще была возможность с ним поговорить. В реальности встречи с психотерапевтом прекращаются, но бывший пациент все еще может извлечь пользу из его влияния и воображаемого голоса.

Девушке, которая прежде с таким удовольствием погружалась в мир фантазий, мысль о психотерапевте в воображении показалась интересной. Напоследок Майя сказала, что многое о себе узнала и поняла, что ей не нужно все время быть рядом с человеком, чтобы доверять ему. Я утешала себя тем скрытым смыслом, который рассмотрела в ее последних словах. Девушка, в чьей жизни доминировал страх быть покинутой, что чуть ее не сломало, наконец смогла смириться с мыслью, что можно быть одной.

Женское насилие по отношению к партнеру может возникать из-за привязанности, которая превратилась в навязчивую идею (почти это и произошло в случае с Майей). Однако более распространенным и зачастую серьезным является насилие, к которому прибегают женщины, долго находившиеся в абьюзивных отношениях: годами они страдают от жестокого обращения со стороны партнера, а затем отвечают ему тем же. Как показали случаи Салли Чаллен и Пенелопы Джексон, эти обстоятельства могут привести к крайнему насилию и даже убийству.

В моей работе встречалось много женщин, которые не стали бы со мной контактировать, если бы не оказались в капкане отношений с жестоким и властным мужчиной, делавшим жизнь невыносимой. В крайних случаях истории таких женщин попадают на страницы желтой прессы. Однако в таблоидных статьях все время опускается важный аспект: абьюзивные отношения, которые развиваются на протяжении длительного времени, становятся ловушкой, из которой женщина в страхе за свою жизнь не находит другого выхода, кроме насилия. Женщин вроде Лиллиан часто рассматривают исключительно в свете их преступления, но не учитывают годы и даже десятилетия жестокого обращения, которые поставили человека в положение, где насилие казалось неизбежным.

9

Лиллиан. Переломный момент

Я с самого начала понимала, что Лиллиан будет другой. Это стало ясно еще до того, как мы успели обменяться парой слов. На первую сессию Лиллиан пришла в узорчатом платье и жемчужном ожерелье, что резко отличалось от тапочек и спортивных штанов, в которых ходили пациенты в закрытом отделении больницы, где ее содержали. Поверх платья был накинут кардиган лавандового цвета, рукава которого женщина теребила на протяжении всего разговора. Завершали этот тщательно выверенный образ волосы с сединой, собранные в аккуратный пучок. Лиллиан казалась сотрудницей учреждения, которая работала с молодыми пациентками, составляющими большинство, и оказывала им духовную поддержку. Но на самом деле она убила мужа, с которым прожила более 30 лет: нанесла ему несколько ударов ножом, пока тот спал. Женщину ждал суд, а пока несколько психиатров и психологов проводили клиническую оценку ее психического состояния, чтобы выступить в качестве экспертов на слушаниях. Моя задача заключалась не в том, чтобы предоставить информацию для суда, а в том, чтобы начать курс психологического лечения до слушания и продолжить его после.

Когда я завершила вступительную речь и объяснила, как совместная работа позволит изучить факторы, побудившие ее совершить преступление, и что нам предстоит разговорная терапия, а не лечение препаратами или трудом, мое первое впечатление укрепилось. Эта пациентка отличалась от большинства тех, с кем мне доводилось работать в больничных условиях. Из ее ответа стало ясно, что она отчетливо понимала, почему мы здесь оказались. В конце я спросила, есть ли у нее вопросы. Она ответила: «Нет, милая. Я прекрасно знаю, что такое психология – она рассматривает человеческое поведение. Вам нужно поработать со мной, чтобы понять, был ли мой поступок оправданным и рациональным в контексте жестокого обращения или я просто сошла с ума. Есть ли у меня „синдром избитой женщины“ и сорвалась ли я. Вы собираетесь писать отчеты и определять мою дальнейшую жизнь. Я понимаю это слишком хорошо. Думаю, нам пора начинать. Приступайте».

Нет ничего необычного в том, что пациент судебного психолога занимает вызывающую, даже враждебную позицию. Некоторые стремятся к самоутверждению, к контролю над взаимодействием, как они его видят, и к нащупыванию потенциально слабых мест. Но редко когда я встречала женщин, которые делали это с такой хладнокровностью и эффективностью, создавая ощущение, будто пациентка видела меня насквозь. Лиллиан выделялась не только внешностью. По ее тону, манере поведения и усталой уверенности сразу стало понятно, что она будет стремиться к той же ведущей роли на сессиях, что была у меня.

Такое самообладание заметно противоречило характеру ее преступления – яростному нападению с ножом, в результате которого спящий мужчина был убит. Подобная жестокость не вяжется с кардиганом пастельного оттенка. Именно это преступление нам предстояло распутать и изучить, однако не через призму вины, невиновности или ответственности. Это задача экспертов, составлявших оценку, и адвокатов защиты. Моя цель – понять пациентку и определить, поможет ли ей лечение и в какой форме. У меня были десятки вопросов, касающихся Лиллиан, но уголовная ответственность в этом случае не входила в их число.

Из-за характера преступления Лиллиан мне было трудно начать работу без предвзятости, не строя предположений, которые возникают в таких случаях. Сложно полностью уйти от таблоидных черно-белых представлений о жене, убивающей мужа. Заслуживал ли он этого? Было это хладнокровной местью или же почти бессознательной реакцией на годы страданий? Я также обнаружила, что разрываюсь между личными убеждениями и профессиональным опытом. Как феминистка, я, естественно, сначала увидела ужас домашнего насилия и бесчисленных, зачастую безмолвных жертв токсичной маскулинности – тех, кто подвергся насилию или был убит в обществе, которое последовательно нормализует дегуманизацию женщин, девушек и девочек. Однако, как судебный психотерапевт, я также понимала, что иногда именно женщина терроризирует партнера, прибегая к жестокости, чтобы защитить себя от стыда и ужаса, которые испытывает. Я была не склонна рассматривать вероятность того, что Лиллиан убила Рэя, ее мужа, из-за супружеской неверности, руководствуясь холодным расчетом. На мой взгляд, она защищалась от жестокости партнера, однако первый вариант в теории тоже возможен.

Кроме того, меня насторожили спокойствие и искушенность, которые считывались в манерах женщины. Это обострило мою естественную склонность (еще одно проявление феминистских взглядов) не принимать без веских доказательств образ женщины как беспомощной и бессильной, лишенной всякого выбора и свободы волеизъявления. Первоначальное желание Лиллиан держаться на расстоянии вызвало у меня тревогу, что я окажусь не клиническим специалистом, проявляющим эмпатию и беспристрастность, а сторонним наблюдателем, который подглядывает за щекотливым уголовным делом. Если Лиллиан хотела сбить меня с толку и заставить усомниться в выбранном подходе, то ей это удалось. Передо мной была обеспеченная женщина средних лет, прежде не совершавшая преступлений. Дома у нее было две собаки, которых сейчас кормила убитая горем дочь. А сама Лиллиан столкнулась с ограничением свободы в месте, которое она и представить себе не могла. Я же оказалась в необычной позиции, когда не понимала, куда могут привести наши сессии.

В то же время я знала, что мне необходимо попросить женщину с травмами в прошлом и неопределенностью в будущем пройти долгий путь страданий и ужасов – тот самый, что привел нас обеих в этот кабинет. Мне показалось, что я заметила слезы, когда попросила рассказать о детях и доме. Дети выросли: Томми было около 30, и он уже сам стал отцом, а Элис – карьеристка, которая работала в маркетинге. В голосе Лиллиан звучала гордость, смешанная с горечью: женщина радовалась тому, что сын и дочь построили собственную жизнь за пределами дома, где они сталкивались с жестоким обращением, но вместе с тем она стыдилась того, что детям пришлось это пережить. Возможно, она также немного завидовала дочери из-за того, что девушка строила карьеру, а ей не удалось этого сделать из-за властного мужа.

Жестокость Рэя проявлялась на протяжении долгих лет брака, а началась она, когда Лиллиан забеременела Томми. Муж бил ее и оставлял синяки в местах, которые скрывала одежда. Рэй уходил в запои и часто думал о проблемах на работе. И то и другое нередко приводило к вспышкам жестокости. Лиллиан вспоминала, как по меньшей мере дважды в неделю сталкивалась с оскорблениями, а пару раз в месяц – с побоями. Нападки Рэя были не только проявлением его нестабильного психического состояния, но и средством контроля над женой. Они утихли, когда Лиллиан ушла в первый декретный отпуск после рождения Томми, но возобновились, когда женщина захотела вернуться к работе медицинским секретарем.

Когда Лиллиан рассказывала о начале жизни с Рэем, меня поразило, что она, казалось, вспоминала об этом с некоторой долей нежности, но в то же время со страхом и тревогой. Их брак был омрачен жестоким обращением и закончился смертью, но эти факты, хоть и были определяющими, но все же не всеобъемлющими. Как это часто бывает, все начиналось с романтических отношений, в результате чего на свет появились двое детей, которых Лиллиан по-прежнему любила. Это не значит, что нужно искать баланс между хорошим и плохим. Смысл в том, что даже те отношения, которые становятся источником травм и заканчиваются трагедией, имеют нечто общее с отношениями, считающимися нормальными. Работая с пациентками вроде Лиллиан, я всегда напоминаю себе, что лучше выслушать историю женщины целиком, а не выделять худшие ситуации, которые превратятся в мрачную подборку воспоминаний. Я пытаюсь углубиться в моменты, которые кажутся мне наиболее значимыми, но в то же время необходимо, чтобы пациент рассказал о своей жизни так, как считает нужным. Тогда я смогу понять, как возникли эти ситуации и что они означают для пациента. Это постоянная борьба между простым наблюдением и взятием на себя инициативы, между подталкиванием пациента в нужную сторону, а иногда и давлением на него для получения дополнительной информации, и попыткой в то же время избежать навязывания собственных предубеждений.

Не менее важно помнить, к каким последствиям может привести повторное погружение в травмы прошлого. Даже в случае с Лиллиан, которая казалась сдержанной и собранной, этот процесс должен был протекать бережно и в виде коротких подходов, чтобы она не чувствовала себя подавленной и мысленно не переносилась в дом, где происходило насилие. Сперва я предложила начать с конца и сосредоточиться на преступлении. Но Лиллиан возразила и дала понять, что ей хотелось бы постепенно дойти до этого момента, начав с безопасных тем – зарождения отношений и жизни детей. Я, разумеется, согласилась и напомнила женщине, что именно она задает темп: моя задача – поддержать, а не допросить. Но даже такой рассказ явно ее утомлял, и через полчаса она спросила, можем ли мы закончить сессию раньше. Я быстро согласилась и поблагодарила ее за откровенность. Лиллиан выглядела обрадованной тем, что начала снимать с души тяжкий груз, но в то же время и истощенной из-за того, сколько усилий на это требовалось.

После ухода Лиллиан я писала заметки, и у меня возникало все больше вопросов. В том числе меня интересовало, как такие непохожие люди стали парой. Детство Рэя было непростым, в его жизни было мало заботы и любви. Лиллиан же проявляла инстинктивный интерес к проблемам и потребностям окружающих. Она была младшим ребенком в состоятельной семье. Это означало, что ее воспитание включало не только хорошую школу и занятия теннисом и нетболом, но и волонтерство в благотворительной организации. К концу встречи я была довольна тем, что борьба за контроль в начале сессии переросла в продуктивное сотрудничество. Когда сеанс близился к завершению, взгляд Лиллиан задержался на мне, будто бы ища подтверждения тому, что я понимала, о чем она рассказывала. Мне показалось, что в этот момент мы по-настоящему познакомились и были готовы начать психотерапию как положено.

Моя работа с Лиллиан была потенциально травмирующей, поскольку проходила в напряженный период, когда женщина ожидала решения суда. Существовало два варианта исхода: ее могли отправить или в тюрьму, или в психиатрическую лечебницу в зависимости от того, каким было убийство – предумышленным или нет. Избавление Лиллиан от десятилетий домашнего насилия в форме крайней жестокости привело ее в точку, где она была на грани потери свободы и доступа к важнейшим элементам ее жизни: детям, питомцам и дому. Изначально женщину отправили в тюрьму в ожидании суда. Однако вскоре стало очевидно ее состояние подавленности и диссоциации после убийства Рэя, из-за чего ее перевели в больницу для диагностики в соответствии с Законом о психическом здоровье. Женщина 55 лет переехала из дома в пригороде в закрытое отделение психиатрической клиники, где ее жизнь рассматривали чуть ли не под микроскопом. Двери здесь запирались на замок, пациентов повсюду сопровождала медсестра, а большинство соседей были явно психически больны: они реагировали на голоса в голове и прочие галлюцинации, проявляли жестокость по отношению друг к другу и медперсоналу, а также прибегали к формам самоповреждения различной тяжести. Не спасала и обстановка в отделении, которая должна была успокаивать: растения в горшках, удобная мебель и окна от потолка. В коридорах царили угрожающая атмосфера и ощущение, что в любой момент насилие может вылиться в пронзительный звук сигнализации, который заставит медсестер бегать в поисках зачинщиков.

Наряду с объективной реальностью существовал психологический груз понимания, что женщина убила человека – того, кого она когда-то любила. Какими бы ни были обстоятельства, лишение другого человека жизни – это поступок, который несет в себе невообразимую тяжесть. Он, скорее всего, заставит преступника усомниться в собственном здравомыслии. Человек, пересекший эту черту, больше не сможет полностью полагаться на себя, не будет до конца уверен в уровне самоконтроля и не сумеет избавиться от мысли, что когда-нибудь это может повториться. Пересечение грани между воображением и реальностью означает, что исчезло чувство безопасности в мире фантазий. Паранойя, посттравматическое стрессовое расстройство и бред преследования – это серьезные факторы риска. Нам было важно учитывать возможность того, что Лиллиан захочет совершить самоубийство. Именно поэтому я начала работать с женщиной в тот период, несмотря на то что ей пришлось столкнуться с травмами прошлого с очередным психологом в момент особенной уязвимости и нестабильности.

В отличие от других пациентов Лиллиан не украшала комнату постерами, фотографиями близких или мягкими игрушками. Она не взяла с собой ничего, чтобы сделать обстановку более комфортной, хотя это стандартная практика в закрытом отделении больницы. Кроме того, она не позволяла кому-либо видеть себя в халате, пижаме и тапочках. Она продолжала оставаться такой же опрятной и собранной, как и на нашей первой встрече. Казалось, что порядок во внешности отражал порядок в мыслях. Перед второй сессией Лиллиан встретила меня в комнате отдыха с блокнотом в руках. В нем были выдержки из старого дневника, где она подробно писала о жестоком обращении Рэя с ней. Перечитав записи из прошлой жизни, она оживила в памяти события, которые интуитивно стремилась подавить, и это вызвало у нее желание возобновить наш разговор. Казалось, что слова сами вылетают из ее уст, пока она говорила о прошлом и о том, как эти воспоминания продолжали на нее влиять. Даже после смерти Рэй преследовал и пугал ее. Теперь он приходил к ней в повторяющемся сне: в одной руке он держал красную розу, а другой манил к двери. После чего он захлопывал дверь и запирал Лиллиан в узком пространстве, из которого не было выхода. За запертой дверью она видела Томми и Элис – во сне они были еще детьми. Пересказывая кошмар, Лиллиан начинала дрожать. Вероятно, он связан с недавним заточением в тюрьме, которое в первые ночи вызывало у нее панические атаки. Я постаралась успокоить Лиллиан, напомнив, что теперь она не в тюрьме, а в больнице, дети выросли, а Рэй больше не мог причинить ей вреда. Но это не остановило поток признаний, который лился со все большей скоростью. Несмотря на то что руки Лиллиан дрожали, было ясно, что она хотела продолжить рассказ.

Казалось, он оживил ее, будто возврат к определенности прошлого послужил бальзамом от тревог и мук настоящего. Женщина погрузилась в воспоминания. Ее настолько тяготила мысль об ответственности за убийство человека, что она на мгновение забыла о предстоящем судебном процессе и заключении. Лиллиан хотела начать с самого начала, но не ее или их, а его. С «дикого» детства Рэя на улицах Ньюкасла, с психически больной матери, которая то и дело попадала в лечебницу, с отца, который почти не бывал дома, и с братьев и сестер, о которых ему нужно было заботиться. Со временем его стали узнавать: сначала родственники и соседи, потому что он брал подачки, а затем полицейские, потому что он втянулся в мир мелких преступлений и уличных драк.

Даже сейчас, после долгих лет насилия со стороны Рэя, казалось, что Лиллиан интересовало, почему он так с ней обращался и что побудило его стать источником жестокости в жизни другого человека. Удивительно, но какая-то часть Лиллиан будто бы все еще переживала за Рэя, хотела понять его трудности и сопереживать им. Когда женщина делилась мрачными подробностями, в ее голосе звучали горечь и стыд, но вместе с тем нельзя было не услышать интерес, сострадание и даже слабый намек на любовь.

Эта необычная пара из разных слоев общества познакомилась в приемной терапевта, где она работала медицинским секретарем, а он был пациентом. Лиллиан очаровали акцент Рэя, его чувство юмора и непоколебимое желание сводить ее на свидание. Ему было 31, а ей – 25. Он не был похож ни на кого из тех, с кем она прежде встречалась. Лиллиан быстро поняла, что ее уносит волна внимания, которым он ее одаривал, а еще ей нравились его подтянутая фигура и связь между ними, возникшая после того, как Рэй поделился печальными воспоминаниями из детства и чувством, будто его невозможно любить, которое тянулось оттуда же. Девушка отбросила свою природную осторожность, которая обычно не давала отношениям развиваться слишком быстро. Она позволила Рэю задавать быстрый темп их личной жизни и получала удовольствие от его очевидного желания обладать ею и комплиментов, из-за которых она ощущала себя самой привлекательной женщиной в мире. Через год они поженились несмотря на аккуратные предостережения друзей: они отмечали, что Лиллиан ведет себя несвойственным ей образом. Она же считала их снобами, которые свысока смотрят на человека, работавшего на фабрике, в то время как они сами занимали конторские должности. По словам Лиллиан, после вступления в брак Рэй стал для нее целым миром. Лишь сейчас, спустя более 30 лет, женщина поняла, что именно этого он и добивался.

У Лиллиан закрадывались сомнения по поводу того, насколько далеко все зашло. Но она продолжала игнорировать их и в течение первого года замужества. Качества, которые так привлекали ее в Рэе, становились проблемами. Уязвимость начинала проявляться как неуверенность в себе, а сильная привязанность к ней – как собственничество. Она вносила коррективы в жизнь, чтобы подстроиться под него и успокоить, но еще не понимала, в какую ловушку попала. Лиллиан перестала пользоваться косметикой, потому что Рэй предпочитал «свежее лицо». Она отказывалась от вечерних встреч с подругами, чтобы избежать допроса от мужа по возвращении домой. Его поведение становилось откровенно контролирующим: даже если он знал, что она гуляет с подругами, все равно настаивал на том, чтобы Лиллиан позвонила ему до полуночи и сообщила предполагаемое время возвращения домой. Он купил ей блузки, которые называл «женственными», чтобы она носила их вместо любимых топов с глубоким вырезом. Когда Лиллиан ходила куда-нибудь со своим другом Сэмом, Рэй допрашивал ее с такой энергичностью и раздражением, что поначалу она стала скрывать от него встречи, а потом и вовсе их прекратила, хотя это было абсолютно безобидное общение между друзьями детства без намека на романтику.

Контроль и собственничество Рэя только усилились после того, как Лиллиан забеременела Томми. Такую эмоциональность выдавали за любовь и заботу. Это отражает общую картину, характерную для случаев домашнего насилия, когда жестокое обращение может впервые проявиться во время беременности, что часто является признаком будущей эскалации. Рэй каждый день говорил жене, что она может навредить ребенку или спровоцировать выкидыш. Такие предлоги он использовал, чтобы удержать ее от встреч с друзьями по вечерам. Если же Лиллиан встречалась с кем-то днем, он настаивал, что сам заберет ее, но приезжал в то время, когда было удобно ему, а не ей. Кроме того, Рэй стал больше пить, уходя в более продолжительные запои, которые обычно заканчивались тем, что он заливался слезами, кричал на Лиллиан и обвинял ее в изменах. Когда женщина была на шестом месяце беременности, Рэя обошли по службе. Он отправился в паб, вернулся домой пьяным и потребовал, чтобы она отдала ему свой телефон. Мужчина стал расспрашивать ее о каждом безобидном сообщении, а затем наткнулся на переписку с Сэмом: за неделю до этого Лиллиан обсуждала с ним ссору с Рэем из-за того, что он не разрешил ей пойти на девичник близкой подруги. Узнав о разговоре с другим мужчиной и увидев, что его унизили, Рэй пришел в ярость. Он резко схватил Лиллиан за горло и закричал, что убьет ее, если она не признается в романе с Сэмом. Лиллиан услышала свой голос, молящий о прощении и уверяющий, что она его не предавала, просто из-за желания положить этому конец.

Именно в этот момент Лиллиан отстранилась от потока истории, которая, казалось, полностью захватила ее, будто она слышала ее впервые. Она подумала, что это, возможно, был поворотный момент для их брака, потому что стало недвусмысленно ясно, что Рэй представляет для нее опасность. Впервые в жизни Лиллиан столкнулась с физическим насилием и запугиванием. На следующее утро она проснулась с дрожью и чувством стыда, прокручивая в голове план оставить Рэя, вернуться к родителям и позвонить в полицию. Теперь Лиллиан считает, что тогда она была ближе всего к тому, чтобы закончить отношения и вырваться из их тени, пока не началось самое страшное насилие. Теперь она винила себя в том, что осталась, хотя и понимала, что тогда невозможно было предугадать, насколько опасным станет ее положение. Вместо этого она поддалась Рэю, полному отчаяния и раскаяния: он стоял на коленях, извинялся и умолял простить его. Он сказал, что хотел убить себя из-за того, что причинил ей боль, и клялся, что это больше не повторится.

Мужчина взял выходной и продолжал окутывать ее вниманием, что напомнило о первых свиданиях, водил ее обедать, гулять в парк, приносил ей чай и пакеты со льдом от синяков, которые были видны на шее. Сейчас Лиллиан могла рассмотреть злой умысел в его действиях, но тогда она этого не понимала. Оставшись дома на весь день, Рэй фактически перекрыл ей пути к отступлению, гарантируя, что она не сможет ни скрыться в безопасном доме своих родителей, ни вызвать полицию. Как и многие агрессоры, он притворялся заботливым, в то время как на самом деле контролировал ситуацию. Рэй также занимался газлайтингом: мужчина заявлял, что именно он является уязвимым, и угрожал нанести себе увечья и даже покончить жизнь самоубийством, если она решит уйти от него. То, что он настаивал на силе Лиллиан и собственной относительной слабости, сбивало ее с толку: было в этом что-то неправильное и нелогичное. Он же говорил, что она сошла с ума, если сомневается в его правоте. Само удушение (символическая форма запугивания, теперь признанная уголовным преступлением, за которое можно получить тюремный срок) сопровождалось желанием Рэя ограничить возможности жены. Он ничего не оставлял на волю случая, гарантируя, что у Лиллиан не будет другого выбора, кроме как принять его извинения и еще больше замкнуться в себе. Его маневр увенчался успехом, поскольку она прервала все контакты с Сэмом и стала более разборчива в отношениях с подругами, избегая тех, к кому Рэй выражал свою неприязнь.

Чем усерднее Лиллиан пыталась успокоить жестокого и властного мужа, тем хуже становилось его обращение. С помощью дневника женщина вспомнила, что во второй раз он применил к ней насилие на поздних сроках беременности. Рэй проверял и сопоставлял даты и убедил себя, что зачатие Томми совпало с одним из дней, когда Лиллиан встречалась с Сэмом. Он решил, что ребенок не от него, и во время очередного запоя потерял контроль над собой, толкнул Лиллиан к косяку открытой двери и пригрозил ударить кулаком в живот, который она обхватила руками в защитном жесте. Кончилось все тем, что он пнул ее по ноге и плюнул ей в лицо, прежде чем выбежать и провести ночь в машине, вернувшись с запиской, в которой снова угрожал самоубийством, если она откажется принять его обратно и поклясться, что ребенок от него.

Оскорбления, запугивания и принуждение продолжались на протяжении всего брака: обычно они шли фоном, но иногда вспыхивали без предупреждения. Рэй нечасто применял физическое насилие по отношению к Лиллиан, однако воспоминаний о нем и угрозы повторения было достаточно, чтобы она фактически оставалась его заложницей – и когда дети росли, и когда они покинули отчий дом. Контролирующее поведение Рэя было более настойчивым. Он неустанно следил за ее телефоном и вел себя по отношению к гостям таким образом, что приходить второй раз не хотелось. Мужчина стремился не только ограничить ее общение с кем бы то ни было, но и подорвать уверенность себе. Особенно грубо он действовал, когда она пыталась возразить, и называл ее нерадивой матерью. Жестокое обращение привело к тому, что Лиллиан впала в депрессию и стала прибегать к помощи алкоголя. Это, в свою очередь, спровоцировало дальнейшие оскорбления, потому что супруг играл на ее страхах: называл алкоголичкой и говорил, что у нее отнимут детей. Последнюю угрозу он использовал для давления на нее.

Рэй был лицемером, ведь именно он заводил романы на стороне, в которых часто и необоснованно обвинял жену. Так он проецировал на нее собственную неверность. Рэй почти не пытался заметать следы, но когда Лиллиан спросила его о встречах с другими женщинами, он просто сказал ей, что это ее вина и что она не способна удовлетворить его сильное сексуальное желание. Иногда он просто отрицал это и списывал все на безумие и паранойю жены. К этому моменту психологическое влияние Рэя на Лиллиан стало настолько сильным, что она действительно порой сомневалась в своих подозрениях. В то время как Рэй все более открыто заводил романы, он продолжал использовать ложные обвинения в неверности, чтобы издеваться над женой. Однажды он надел на нее собачий ошейник и угрожал тем, что проведет ее голой по улице, прежде чем снимет поводок и выпорет им. Дети проснулись от криков матери, но отец заорал, чтобы они оставались в своих комнатах.

Обращение Рэя с Лиллиан соответствовало характерной модели домашнего насилия, при которой абьюзер подвергает партнера такому уровню запугивания, принуждения и агрессии, который позволяет ему контролировать почти все аспекты жизни. Агрессор контролирует жертву до такой степени, что в физическом насилии больше нет необходимости. Нередко та настолько привыкает к насилию, что становится к нему безразличной, принимает свою судьбу и не совершает попыток что-либо изменить. Ей кажется, что действия или не увенчаются успехом, или приведут к ухудшению ситуации.

За последние годы законодательство в области домашнего насилия претерпело значительные изменения: введение принципа принудительного контроля дало уголовно-правовое определение реальности, которую давно признают врачи: чтобы нанести вред жертве, агрессору не обязательно причинять ей физическую боль. В моей карьере встречалось множество случаев подобного рода, однако редко кто рассказывал о муках так полно, как Лиллиан: она вспоминала, как насилие сковывает жертву все сильнее с каждым грубым словом или вспышкой гнева. Женщина зачитала мне дневниковую запись, которую сделала после второго нападения Рэя. Она тогда носила в утробе их сына: «Я ненавидела Рэя за то, что он сделал, но в то же время любила. Мне было невыносимо смотреть на его боль, и я знала, что он не хотел сделать больно мне. Но как он поступит в следующий раз? Что мне делать, если я решу от него уйти? Знаю, что, если я уйду, он покончит с собой, а я не могу дать жизнь сыну, в которой не будет отца. Мне некому об этом рассказать. Никогда прежде я не чувствовала себя такой одинокой. Надеюсь, что я смогу порадовать Рэя рождением сына и он его полюбит, а еще это придаст ему уверенности и остановит творящееся безумие. Не могу до конца поверить, что очаровательный мужчина, которого я полюбила, превратился в чудовище».

Душераздирающие подробности истории Лиллиан были, к сожалению, знакомы мне по множеству других подобных случаев, однако финал у нее был иной. В течение нескольких недель Лиллиан рассказывала мне о своих отношениях с Рэем, описывая многочисленные унижения, постоянный гул подавляющего или контролирующего поведения и периодические пики шокирующего насилия. При этом женщина постоянно откладывала обсуждение события, которое привело ее в этот кабинет. Лишь незадолго до суда она наконец почувствовала, что готова поговорить со мной о том дне, когда убила мужа.

Убийство стало кульминацией не только трех десятилетий жестокого обращения, но и недавней эскалации их брака и его поведения. Когда дети переехали, Рэй все чаще терял контроль над собой и стал бить Лиллиан, оставляя следы там, где их уже нельзя было скрыть одеждой. Однажды он ударил ее по лицу, из-за чего под глазом появился синяк. Лиллиан пришлось отменить поход в гости к пожилым родителям. В другой раз он попытался ее задушить впервые с того момента, как она была беременна Томми. Лиллиан чувствовала, что ей угрожает серьезная опасность со стороны мужчины, чьи издевательства становились все более регулярными и который уже не пытался скрыть свои внебрачные связи, в том числе секс по телефону в пределах слышимости. Потенция Рэя ослабевала, поэтому он нуждался в более ярких сексуальных фантазиях для возбуждения. Вероятно, это и подтолкнуло его к беспечному использованию таких сервисов. Если он и знал, что Лиллиан может его слышать, или ему было все равно, или, что еще хуже, он наслаждался унижением и болью, которые это причиняло ей. Если бы он был моим пациентом, я могла бы сказать ему, что он по-садистски обращается с женой и вымещает гнев на всех женщин исключительно на Лиллиан. Я бы попыталась отстраниться от его агрессии, вылечить депрессию, которая лежала в основе такого поведения и подпитывала его, а также предприняла бы практические шаги по защите его близких. Я бы уточнила, есть ли дома оружие и что он может сделать, чтобы не утратить полный контроль над собой. Но он не был моим пациентом, а я не могла контролировать его агрессию – ни внутреннюю, ни внешнюю. Казалось, что и он тоже.

Лиллиан все сильнее боялась дальнейших действий Рэя, но в то же время впервые за долгие годы начала видеть возможность другой жизни. Пока дети жили с ними и Рэй регулярно угрожал, что или обратится в социальную службу, чтобы их забрали, или направит свой гнев на них, она просто смирилась со своей судьбой и изо всех сил старалась защитить тех, кто был ей дорог. Теперь же вектор страха сменился. Лиллиан беспокоилась, что, оказавшись в ловушке темной вселенной Рэя и подвергая себя риску, она может выпасть из жизни детей и упустить шанс поучаствовать в воспитании внуков. Она начала подумывать о том, чтобы рассказать обо всем родителям. Рэй никогда им не нравился, но они знали лишь о малой части тех издевательств, которые терпела их дочь. Незадолго до 54-го дня рождения женщина осознала, что остается не так много времени, чтобы спасти карьеру, о которой она когда-то мечтала. Это подтолкнуло ее к поиску работы, чего она долгие годы боялась делать. Лиллиан быстро получила предложение выйти на прежнюю должность медицинского секретаря.

Именно возвращение к работе привело к тому, что и без того нестабильная ситуация невыносимо обострилась. В понедельник утром Лиллиан должна была присутствовать на вводном инструктаже на работе, но в воскресенье вечером столкнулась с пьяным и сердитым Рэем, возвращавшимся домой из паба. Он немедленно набросился на нее, угрожал, что утром не даст ей выйти из дома, и обвинял в попытке начать новую жизнь без него. За все годы Лиллиан выслушала такое количество угроз и оскорблений, что привыкла сохранять спокойствие и минимизировать ущерб. Но, столкнувшись с угрозой независимости, о которой женщина снова мечтала, она сорвалась и ответила тем же. Лиллиан кричала, что и правда хочет начать новую жизнь. Она собиралась уйти от него. Она скорее умрет, чем останется заложницей в собственном доме. Ее здесь больше ничего не держало. Рэй пришел в еще большую ярость. Он схватил жену за горло, повалил на пол и удерживал мертвой хваткой, как ей показалось, целую вечность, из-за чего дышать было тяжело. Он плюнул в нее и не давал подняться. В этот момент она подумала, что вот-вот умрет. В конце концов он отпустил ее, но пнул, пока она лежала, а затем ударил кулаком по лицу с такой силой, что она чуть не потеряла сознание. Он отшатнулся и с силой пнул одну из собак, направляясь в гостиную.

Испытывая невыносимую боль, Лиллиан поняла, что вокруг ее глаза уже начинает образовываться синяк. Почти так же быстро она пришла к выводу, что ей придется сказаться больной и пропустить инструктаж. Она пришла в ужас, когда увидела собаку, скулящую от боли в углу комнаты, – уязвимое животное, которое никому не причинило вреда. Она чувствовала себя как та собака, беспомощная и раненая, – существо, о котором Рэй говорил, что любит и заботится о нем, но на самом деле проявлял жестокость. Рэй грубо разрушил мечту о свободе, которую она начала лелеять в предыдущие недели и месяцы. Во время ссоры муж назвал Лиллиан старой клушей и сообщил, что встречается с женщиной помоложе, которая в постели удовлетворяет его гораздо лучше, чем она. Затем он прибегнул к одной из своих излюбленных угроз. Если Лиллиан решит уйти от него, он накажет Элис: сделает больно ей, детям и собакам. Она привыкла к его мачизму и угрозам, но в эти слова женщина поверила. Мужчина часто хвастался тем, что в Ньюкасле был связан с организованной преступностью и мог раздобыть оружие, и она не сомневалась, что он способен почти на все, включая причинение вреда собственной дочери, просто чтобы наказать жену.

Во время этого ужасного нападения Лиллиан вспомнила момент почти спокойной ясности, когда она увидела отражение в зеркале – окровавленный нос и лицо в синяках. Тогда она поняла, что ее жизнь разрушена и ее мечте о свободе не суждено сбыться. Жгучий ужас и боль уступили место холодной ярости и решимости. Войдя в гостиную, она обнаружила, что Рэй погрузился в пьяный сон, недопитое пролилось ему на колени, а стакан стоит на полу у ног. Она вспоминала душевный подъем от того, что в таком состоянии он какое-то время не мог причинить ей вреда. Лиллиан сказала, что чувствовала спокойствие, решительность и собранность – как будто весь адреналин внезапно выветрился из ее тела. Она пошла на кухню и достала из ящика самый острый нож. Она несколько раз вонзила его в грудь Рэя, после чего он умер.

Мы сидели в небольшом кабинете в закрытом отделении больницы спустя полтора года после этого события, но Лиллиан говорила так, будто это произошло совсем недавно. Ударив его ножом, она вызвала полицию, которая прибыла и обнаружила, что она дрожит, снова и снова повторяя какие-то слова. Последовали арест и тюремное заключение, но мысленно она продолжала возвращаться в гостиную своего дома, к последнему спору в ее браке, к ощущению его рук, душащих ее, и ножа, вонзающегося ему в грудь. По ее словам, эти воспоминания часто вызывали панические атаки, из-за которых она тряслась, покрывалась потом и была вынуждена делать короткие, неглубокие вдохи.

Когда мы только начинали работать, Лиллиан предстоял суд, и она думала, как выстроить линию защиты. У нее было два варианта: отрицать виновность и утверждать, что она действовала в целях самообороны, или признать себя виновной в непредумышленном убийстве по причине частичной вменяемости, утверждая, что она была «не в своем уме», когда ударила Рэя ножом. Когда она выбрала последний путь, я испытала смешанные чувства. С одной стороны, облегчение от того, что она избежала тюремного заключения – вместо этого ее поместили в психиатрическую больницу до того момента, когда она будет признана годной для возвращения в общество. С другой стороны, разочарование от того, что она оказалась в положении, когда ей фактически пришлось признать себя невменяемой, чтобы избежать последствий поступка, который стал для нее неотвратимым. Юридические документы не будут свидетельствовать о том, что жестокий муж загнал Лиллиан в ловушку, из которой, по ее мнению, можно было выбраться только путем убийства. Нет, там будет зафиксировано, что Лиллиан страдала от состояния, которое Королевская уголовная прокуратура определяет как «отклонение в психическом функционировании», в ее случае – депрессивное расстройство с чертами «выученной беспомощности» и «синдрома избитой женщины». Я понимала логику юристов, которые выступали на ее стороне: заявление о самообороне повлекло бы за собой неоправданный риск полагаться на то, что присяжные согласятся с тем, что она столкнулась с угрозой жизни. Но мне было трудно принять это решение. Складывалось ощущение, что обвиняли не ту жертву, по крайней мере, с технической точки зрения. Ужасающее убийство в то же время было рациональным. Я полностью разделяла мнение Лиллиан о том, что ее жизнь была бы в опасности, если бы она решила уйти от Рэя. И я видела, что ее преступление можно было бы расценить как самооборону. Чарльз Юинг ввел термин «психическое угасание»: это психологическое воздействие продолжительного насилия, которое разрушает самоощущение жертвы. Он рассматривает его как следствие многолетней агрессии со стороны близкого человека. Это придает дополнительный вес представлению об убийстве жестокого, контролирующего партнера как об акте рациональной самообороны в невыносимой ситуации. Известная юристка Хелена Кеннеди, королевский адвокат, описывает историческую трудность обеспечения правосудия для женщин, которые убили своих партнеров-агрессоров после долгих лет насилия. Баронесса Кеннеди сыграла важную роль в изменении результатов судебного разбирательства в отношении женщин, подобных Лиллиан, и в более широком признании аргументов в пользу самозащиты на основании провокации[35].

В течение многих лет Лиллиан не допускала возможности того, что она может расторгнуть брак, который оставил отпечаток на ее взрослой жизни. Она вошла в состояние выученной беспомощности, смирившись с судьбой. И все же ее ситуация не была статичной. С того момента, как она выразила желание вернуться к работе и в какой-то степени обрести личную свободу, которая в молодости казалась ей чем-то естественным, Рэй усилил контролирующее поведение. Его ужасное нападение в тот вечер воскресенья ознаменовал эскалацию, из-за которой Лиллиан поверила, что он действительно может убить ее и причинить вред дочери, если жена решит уйти. У меня не было сомнений в том, что женщина лишила Рэя жизни из страха за себя и дочь, потому что уровень контроля, насилия и издевательств стал таким, что она просто не видела другого способа выйти из сложившейся ситуации.

Суд принял ее заявление о непредумышленном убийстве по причине частичной вменяемости. Мне не очень нравился вердикт, но я была рада возобновить работу с Лиллиан, когда она вернулась в больницу после суда. В течение двух последующих лет мы каждую неделю проводили сеансы, чтобы разобраться с последствиями абьюзивных отношений и помочь женщине справиться с депрессией и посттравматическим стрессовым расстройством. Затем сессии продолжались еще год с периодичностью раз в две недели, пока Лиллиан жила в отделении предварительной выписки на территории больницы, готовясь к возвращению в дом, в котором наконец будет безопасно.

Наша совместная работа проиллюстрировала тревожные реалии домашнего насилия и принудительного контроля – формы жестокого обращения, которая по самой своей природе гарантирует дальнейшее существование. Она паразитирует, питаясь любовью и привязанностью, которые в первую очередь свели двух людей вместе, и столь же яркими эмоциями, которыми она затем их вытесняет. Лиллиан описала множество случаев, когда она чувствовала себя загнанной в ловушку, неспособной закончить отношения и уйти из дома, потому что всегда существовала угроза причинения вреда. Отчасти это был стыд, который испытывают так много жертв домашнего насилия: ощущение, будто станет только хуже, если кто-нибудь узнает, что они переживают. Отчасти это было чувство вины: неизбежное ощущение того, что женщина должна быть в чем-то виновата, которое подпитывалось постоянной травлей Рэя. Но в основном это был чистый страх – опасение, что, когда она уйдет, все станет гораздо хуже той ситуации, в которой она находилась. Это страх не за себя, а за детей. Что случится, если она уйдет, а Рэй получит полную опеку над дочерью и сыном?

Женщин, которые оказались в положении Лиллиан, часто спрашивают, почему они не ушли. Тем, кто непосредственно не сталкивался с домашним насилием, этот шаг кажется простым. Случай Лиллиан был одним из многих в моей карьере, которые подчеркнули, насколько этот взгляд ошибочен и примитивен. Наряду с эмоциональными ловушками жестокого обращения, существуют и практические последствия: женщина, которая пытается разорвать абьюзивные отношения, сталкивается с тем, что она также отрезает себя от общих друзей и родственников. Приюты и убежища существуют, но их возможности ограниченны, а некоторых женщин отпугивает мнимая стигматизация или реальная незащищенность, связанная с ними. Зачастую нужно учитывать интересы детей, и мать оценивает стабильность их жизни выше собственной безопасности (правда, необходимость защиты детей может быть фактором, который в итоге вынуждает женщин уйти от партнера). Даже обращение в социальные службы или полицию с заявлением о домашнем насилии сопряжено с риском того, что семья будет признана небезопасной, а мать – неспособной защитить детей от вреда, что повлечет за собой лишение родительских прав. Сочетание практических и психологических факторов создает невероятно высокую стену, через которую нужно перебраться. Почти всегда в голове женщины звучит не просто внутренний голос, который говорит, что лучше остаться, а реальный голос человека, которого она прежде любила, а теперь боится и презирает. Она слышит угрозы самоубийства или, что хуже, убийства с последующим самоубийством. Как и в случае с Рэем, шокирующие вспышки агрессии часто сопровождаются мольбами о прощении и обещаниями измениться. Это еще одно препятствие, которое встает на пути разрыва.

Работа с психологическими последствиями этого поступка была основной задачей психотерапии в течение нескольких лет. Я помогала Лиллиан понять, что она была жертвой насилия и травмы, а не убийцей или чудовищем. Даже зная, что она действовала из страха и необходимости, бремя убийства человека, которого она когда-то любила, отца ее детей, все еще сильно на нее влияло. Чувство вины, которое она необоснованно испытывала как жертва Рэя, теперь приобрело новую форму, когда она осознала всю серьезность своих действий, какими бы необходимыми они ей ни казались. Последнее и, возможно, даже самое жестокое наследие, которое оставил Рэй, заключалось в том, что Лиллиан была вынуждена совершить поступок, повлекший за собой столь серьезные последствия, избавиться от которых невозможно. Женщина думала, что в какой-то степени сама в него превратилась.

Лиллиан чувствовала не только вину, но и гнев, когда в процессе психотерапии смогла оглянуться на годы брака. Несмотря на то что она приложила немало усилий, чтобы скрыть правду о жестоком обращении Рэя от других людей в своей жизни, она была уверена, что ее друзья и семья, должно быть, имели некоторое представление о том, что происходит. Им хватало чутья и интуиции, чтобы читать между строк и видеть, что все далеко не так хорошо. Объективный анализ брака в спокойной обстановке заставил Лиллиан столкнуться лицом к лицу не только с собственными поступками, но и с бездействием других людей, которое сопровождало десятилетия насилия, а также с верой в то, что окружающие могли помочь ей и предотвратить хотя бы часть страданий.

Психотерапия не может помочь Лиллиан полностью избавиться от этих мыслей и чувств. Эмоциональный ландшафт жестокого брака стал неотъемлемой частью личности женщины, слишком тесно связанной с ее самоощущением, чтобы от него можно было отказаться. Но это не означало, что она была обречена оставаться во власти прошлого. Осмыслив свои действия через призму травмы и пройдя курс лечения от посттравматического стрессового расстройства, научившись определять причины своей паники и используя методы уменьшения воздействия травмирующих воспоминаний, Лиллиан начала обретать контроль над эмоциями, которые когда-то полностью ее захватывали. Благодаря нашей кропотливой психотерапевтической работе она начала исследовать сознательные и бессознательные силы внутри себя и видеть токсичную динамику брака, который так крепко связывал ее. Она поняла, что гнев был частью ее самой – той, которую нужно было понять и которая в конечном счете заслуживала прощения.

Параллельно мы сосредоточились на восстановлении тех уголков ее психики, которые когда-то были в равной степени присущи ее самовосприятию, но подавлялись на протяжении долгих лет жестокого обращения. Мы нашли для нее возможности стать педагогом, а также сиделкой и воспитательницей: она постепенно заняла центральное положение в жизни закрытого отделения больницы, оказывая материнское влияние на окружающих, играла ведущую роль во многих мероприятиях и помогала малограмотным пациентам писать письма домой. Именно это во многом помогло Лиллиан найти путь из лечебницы обратно во внешний мир. Это дало ей ощущение цели и идентичности, помогло снова почувствовать себя личностью, а не чудовищем, которым она считала себя в течение полутора лет, постоянно возвращаясь к моменту убийства Рэя. Она продолжала находить способы реализовать поставленную цель и после того, как покинула больницу. Она посвятила себя защите прав женщин и стала вести полноценную жизнь с родными и близкими.

Как и многие мои пациентки, Лиллиан продолжала бороться с чувствами вины и стыда даже после того, как в ее будни вернулась некоторая нормальность. Она смогла возобновить жизнь в обществе, но за ней следовала дурная слава совершенного преступления, а также чувство страха, которое временами охватывало ее, когда она просыпалась в панике из-за кошмара, где Рэй заманивал ее в ловушку. Она размышляла о том, могла ли она найти другой способ сбежать от мужа, если бы ей удалось предотвратить раздробление своего сознания до такой степени, что убийство показалось единственным решением. По сей день она иногда пишет мне письма, в которых подробно описывает эту внутреннюю борьбу. Как во время психотерапии, так и после вопрос о прощении остается для нее центральным. Это то, что она не может до конца принять. Лиллиан – многогранная и высокообразованная женщина, которой не нравятся простые объяснения без рассмотрения деталей. Она сопротивлялась некоторым выводам, к которым я пыталась ее подвести, даже если признавала их полезность. Но тем не менее она научилась жить в гармонии с собой, нести бремя, которое легло на нее после многолетних травм, и в то же время наслаждаться жизнью с дорогими ей людьми. Теперь Рэй ей не угрожал – по крайней мере, физически. Она пришла к пониманию, если не к полному принятию, что поменяла его жизнь на свою.

Случай Лиллиан показал, как годы постоянного скрытого насилия могут окончательно сломить женщину, вплоть до того момента, когда она меняется ролями с жестоким партнером и воспроизводит его ярость в отчаянном акте самосохранения. Наконец-то тело заговорило, и годы боли и насилия вырвались наружу. Лиллиан казалось, что насилие – единственный способ выжить. Через него она выражала силу и действенность того, что может показаться неразумным и «неженственным» поступком.

Опыт, извлеченный из сессий с Лиллиан, я перенесла на последнюю работу в качестве психолога в женской тюрьме. Здесь я ежедневно наблюдаю, как женщины, от которых этого совсем не ожидаешь, могут превращаться из жертвы в преступницу. Иногда они направляют агрессию против себя, совершая повторяющиеся и вызывающие беспокойство акты самоповреждения. Моя работа с девушкой по имени Скай показала, что это насилие над собой – не просто выражение боли и крик о помощи, как принято считать, а по-своему мощное средство выживания и самовыражения.

10

Скай. Разговоры через кожу

Когда мы приблизились к камере, новой пациентки не было видно. Я различила лишь бесформенную массу под серым постельным бельем – тело, которое можно было бы вообще не заметить, если не приглядываться. Согласно протоколу, я ждала снаружи, пока надзиратель постучал, вошел и назвал имя Скай. Когда ответа не последовало, он подошел ближе к кровати и сунул руку под одеяло – не для того, чтобы разбудить ее, а чтобы осмотреть. Надзиратель проверял одно: есть ли на шее Скай перевязка, которую девушка неоднократно затягивала, иногда по несколько раз в день. Она делала это достаточно туго, чтобы оставить кровоподтеки, но в то же время не слишком сильно – чтобы можно было дышать. Мужчина ничего не сказал, но быстро обнаружил, что искал, и достал из кармана инструмент, чтобы перерезать резинку, которую заключенная туго завязала вокруг шеи. Пациентку, с которой я пока не успела познакомиться, все еще частично закрывало одеяло. Я услышала тихий вскрик протеста и мучения, но сопротивляться девушка не стала. Это были бессловесный танец боли и порядок действий, хорошо известный обеим сторонам, свидетельницей которых я не раз становилась.

Это краткое описание той сцены, которая часто встречалась мне как в начале карьеры тюремного психолога, так и на последнем месте работы. Большое количество людей, которые страдают от психических расстройств или психологических травм и живут рядом друг с другом в условиях жесткого контроля, создает особую и нередко тревожную обстановку для тех женщин, с которыми я работаю. Находясь в окружении других людей с похожими или более тяжелыми состояниями и зная, как механизм власти будет реагировать на различные раздражители, мои пациентки сталкиваются не только с реальностью собственного заболевания или дистресса, но и с условиями жизни, которые могут активно усугублять их. Порой акты самоповреждения становятся единственным доступным способом заявить о себе и попросить о помощи. Их может спровоцировать действие сокамерника или другого заключенного, которое воспринимается ими как приглашение к соревнованию. Иногда самоповреждение превращается в эффективный способ передать информацию о неудовлетворенных потребностях, которая требует немедленного реагирования. В таких случаях женщины могут начать копировать друг друга и конкурировать за заботу. В стенах тюрьмы окружающая обстановка бывает столь же значимой, как травмы и психологическое состояние отдельного человека.

Как только Скай развязали и освободили от перевязки, мы перешли в кабинет, чтобы провести первую сессию. Мне впервые удалось хорошенько ее рассмотреть, но вскоре она свернулась во что-то напоминающее шар, сидя на стуле: она отвернулась – и прямо на меня были направлены кроссовки без шнурков. Мне пришлось обратиться к записям, чтобы удостовериться, что девушке на самом деле было 23. Из-за худощавой фигуры она легко могла сойти за подростка. До нападения при отягчающих обстоятельствах, которое привело к тюремному заключению, она была бездомной и до сих пор производила впечатление человека, который, возможно, спал на улице. Бледная кожа подчеркивала темные синяки на шее от многочисленных перевязок, которые она делала. Даже когда у Скай отобрали очевидные варианты для повязок вроде шнурков, девушка находила способы смастерить их из подручных материалов: резинок от белья, тряпок для уборки или лоскутов, оторванных от простыни.

Моя работа в тюрьме в качестве психолога-консультанта направлена в первую очередь на тех, кто относится к категории преступниц повышенного риска: женщин, чьи сложные случаи и истории требуют интенсивного психологического подхода. Параллельно я работаю с персоналом, который ежедневно с ними взаимодействует. Я также оказываю поддержку заключенным, которые, как считается, представляют значительный риск для самих себя. Скай была одной из девушек, направленных ко мне в рамках недавно введенной «Стратегии работы с самоповреждениями» – программы, в разработке которой я принимала участие. Стратегия должна помочь сотрудникам тюрьмы, работающим непосредственно с заключенными (в том числе надзирателям, медсестрам и управляющим), понять, что лежит в основе поведения женщин, которые наносят себе частые или серьезные повреждения, какой цели служат эти действия и есть ли прогресс при лечении. Это была попытка расширить институциональную реакцию на самоистязания, которая до сих пор жестко фокусировалась на количественной оценке поведения заключенного, а не на изучении триггеров и травм, которые могли бы его объяснить. Наш новый подход заключался в том, чтобы задействовать сотрудников тюрьмы всех уровней и рассматривать человека в целом, а не только характер его самоповреждений, выработать понимание, которое можно было бы распространить и использовать в работе с персоналом.

Я с энтузиазмом относилась к более комплексному плану, однако в то же время у меня были сомнения по поводу того, как он будет реализован в специфической и искажающей обстановке тюрьмы. Сотрудники в целом поддерживали более широкий подход, однако на практике мне приходилось больше фокусироваться на работе с заключенными и особенностями их поведения, а это влекло за собой риск того, что в результате женщины станут более одержимы самоповреждениями. Скай понимала, что на ней испытывают новый подход из-за недавнего акта селфхарма, поскольку за ней закрепилась слава заключенной, которая чаще других причиняла себе вред. Изначально девушка заняла оборонительную позицию по отношению ко мне, но из записей следовало, что ей нравилось работать с медицинским и духовным персоналом тюрьмы. Я хотела помочь Скай разобраться с тем, что подталкивает ее к самоистязанию, но в то же время переживала, что вместо прерывания цикла порезов и связывания мы добьемся обратного эффекта. Наши встречи могли укрепить в ее сознании связь между самоповреждениями и заботой, а также мысль, что только связывание себя поможет ей получить желаемое признание и общение.

При работе с каждым новым пациентом возникает беспокойство по поводу того, как пройдет психотерапия, насколько восприимчивым будет человек и есть ли шансы на успех. В случае со Скай я волновалась еще больше: не из-за того, что не смогу ей помочь и она останется в мире, где селфхарм – единственный выход, а из-за того, что наше взаимодействие может ей навредить. Работая с человеком из группы риска в нестабильной обстановке, я испытывала опасения, хотя и считала, что мы поступаем правильно, участвуя в этом процессе.

Согласившись на позицию в тюрьме, я завершила карьерный цикл, ведь моей первой работой была как раз должность клинициста в мужской тюрьме максимально строгого режима Белмарш. Во многих отношениях тюрьма Белмарш заложила фундамент моей карьеры. Там я узнала о тяжелом жизненном опыте, который часто лежит в основе агрессивного или нестабильного поведения, о жестоком обращении в детстве и о том, как оно может влиять на всю жизнь человека, а также об удивительно близких, заботливых отношениях, которые являются важной особенностью внешне жестокой и безжалостной тюремной среды. Не забуду слова пациента, которому тогда был 21 год. Он спокойно сказал, что Белмарш – «просто детский дом для взрослых». Как и многие другие заключенные, большую часть детства он провел без родителей, а тюрьма стала очередным учреждением такого рода в его жизни. Он помог мне понять, что тюрьмы – это не просто центры содержания под стражей для тех, кто отбывает наказание. Зачастую это единственное безопасное место для людей, которые в обществе чувствуют себя никому не нужными. К сожалению, для многих тюрьма становится вместилищем эмоций, заменяя домашний очаг, родителей или опекунов. Это своего рода «кирпичная мать» – так психоаналитик Анри Рей описал психиатрическую лечебницу Модсли.

Как бы то ни было, в такой враждебной среде началась моя карьера. В первые несколько месяцев работы в Белмарше я лежала без сна, потому что меня переполняли тревога и воодушевление. Умом я понимала, что опасность мне практически не грозит: коридоры патрулируют охранники, а кабинеты для психотерапии оснащены тревожными кнопками. Но во мне все равно бушевал адреналин, когда я думала о тюрьме, где мне нужно будет контактировать с группой непредсказуемых пациентов, прошлое которых пестрит преступлениями. Ирония заключалась в том, что нежелательное внимание ко мне проявляли не заключенные, а сотрудники тюрьмы: они приподнимали брови и отпускали комментарии, что сами с удовольствием оказались бы на моем диване. Некоторые заключенные старались меня защитить. Один пациент как-то сообщил, что вступился за меня, чтобы сокамерники не обсуждали меня и мою деятельность в грубых выражениях.

Реальность тюремной работы разрушала мои несколько упрощенные представления. Но даже когда я начала привыкать к обстановке, она все еще вызывала у меня волнение: там все время был какой-то шум и движение, а еще постоянно ощущалось напряжение. Это касалось и зоны ожидания в нашей клинике: прозрачные стены напоминали аквариум, в который каждый мог заглянуть и увидеть, кто уже занимается с психологом, а кто еще ждет. Подробности беседы с пациентом оставались конфиденциальными, но было странно проводить терапию в обстановке, лишенной приватности, хотя обычно на сессиях наблюдается обратное. Еще я так и не смогла до конца привыкнуть к странному сочетанию власти и ответственности, которое появилось после того, как мне выдали собственный набор ключей. Так у меня появилась возможность кричать, чтобы другие оставили для меня ворота открытыми, и самой прокладывать путь по лабиринту коридоров.

В начале 1990-х наша работа в Белмарше считалась экспериментом – одним из первых, который проходил в рамках сотрудничества Национальной службы здравоохранения и Государственной пенитенциарной службы. Оно было сосредоточено на психологических подходах к поддержке заключенных с расстройствами личности. Благодаря энергичному настрою старшего психолога, доктора Джеки Крессати, и отзывчивости начальника тюрьмы мы смогли стать первыми, кто внедрил такой подход в работу с преступниками, касавшийся всего персонала тюрьмы: от высшего руководства до рядовых сотрудников. Вернувшись к работе в тюрьме спустя почти 30 лет, я увидела прогресс, которого удалось достичь за эти годы, но в то же время неизбежные трудности, возникающие из-за несовпадения культуры и задач здравоохранительной и пенитенциарной систем, что приводило к сохранению ряда проблем.

В Белмарше я работала не только с заключенными, но и с сотрудниками тюрьмы: исследовала, с какими психологическим сложностями они сталкиваются и как на них влияет то, что их окружают люди, совершившие серьезные преступления, а они должны заботиться об их благополучии. Я вела групповую терапию для сотрудников, которых относили к группе уязвимых. В основном они работали с насильниками, которых содержали в отдельном крыле для их же безопасности. На одном из особенно тяжелых сеансов надзиратель не смог сдерживаться, рассказывая о пережитом в детстве сексуализированном насилии. Это стало напоминанием о хрупкой человечности, которая пронизывает среду и рабочее место, где каждый носит ту или иную униформу и ходит с непроницаемым выражением лица. В случае с заключенными ранимость просматривалась через татуировки, мышцы и манеру держать себя развязно. Меня поразили, можно сказать, мягкие отношения между заключенными (преимущественно молодыми парнями) и сотрудниками тюрьмы, которые выступали одновременно и пленителями, и заступниками. Эта теплота оставалась невысказанной, пока приказы отдавались через люки в дверях камер, а по коридорам разносилось эхо запираемых замков.

В период между первой и последней работой в тюрьме я не так часто посещала места заключения. Там я проводила индивидуальные оценки психологического риска, вела тренинги для персонала или читала лекции о судебной психотерапии. Возвращение в тюремную среду, в частности в учреждение для женщин, открыло мне глаза на огромные проблемы, которые все еще остаются при оказании поддержки пациенткам с серьезными ментальными травмами и потребностью в социальной и психологической помощи. Кроме того, я знаю, что на каждого пациента, с которым я работаю, приходится еще несколько, которые нуждаются в помощи, но из-за нехватки ресурсов они не получают ее, так как считается, что они не подвергаются настолько сильному риску. Память хранит слова, которые доносились из-за закрытых дверей камер, пока я шла по коридору: «Вы врач? Я могу с вами поговорить? Мне нужна ваша помощь, в голове бардак». Трудно уходить в конце рабочего дня с чистой совестью, когда понимаешь, скольким женщинам в заключении в состоянии стресса требуются помощь, внимание и забота. Многие пациентки не преминули указать на то, что в итоге только одна из нас спокойно уходит домой. Кроме того, нельзя забывать, что большинство заключенных в женской тюрьме совершили ненасильственные преступления. Помимо этого, женщины-заключенные часто являются матерями-одиночками. Нередко тюремное заключение влечет не только ограничение личной свободы, но и травмирующую разлуку с детьми, партнером и домом. Все это усугубляет бремя травм, которое они несут.

Чтобы помочь людям внутри учреждения, нужно разобраться с ним самим. Этот основополагающий принцип работы в сложноустроенных организациях вытекает из трудов Изабель Мензис Лит, психоаналитика и крупнейшего эксперта по связи между устройством институций и поведением пациентов. Она показала, как социальная защита, создаваемая учреждением, отражает бессознательные тревоги тех, кто в нем работает. Согласно этой логике, люди, работающие в тюрьме, бессознательно создают системы и процедуры, направленные на ограничение их контактов с заключенными. Это уменьшает подверженность сложному опыту, который может пробудить в них чувство гнева или отчаяния и даже прошлых травм. Следовательно, нужно разобраться с самой организацией, прежде чем переходить к людям, которым она должна служить. Необходимо выявить типы социальной защиты и устранить их. Такой «общесистемный» подход лежит в основе текущей правительственной стратегии по улучшению условий содержания в женских тюрьмах Великобритании.

Один из важнейших аргументов Мензис Лит заключается в том, что сотрудники учреждения должны понимать смысл системного поведения, чтобы бороться с ним, а также осознавать собственные чувства и мысли – то, как они реагируют на людей, содержащихся в учреждении. Это может показаться очевидным, но тюремная бюрократия, которая иногда оказывается необходимой, слишком быстро нивелирует этот подход: женщина превращается в цифру, а действие – в показатель, за которым необходимо наблюдать. При этом реальные проблемы игнорируются. Здесь проявляются бессознательные силы, которые не сразу заметны, но тем не менее требуют распознавания и анализа. Существует множество способов, с помощью которых учреждения создают структуры, позволяющие свести к минимуму контакты между работниками и обитателями: медсестрами и пациентами, надзирателями и заключенными. К числу таких мер защиты можно отнести частую смену сотрудников, закрепленных за пациентками. Это мешает развитию доверительных профессиональных отношений или приводит к тому, что человек просто выполняет свои задачи строго по протоколу без отступлений в сторону. Это создает непреднамеренную защиту от переживаний, которые может вызвать эмоциональный контакт, а также делает менее четкими значение и функцию такого поведения. Наш новый подход был направлен на борьбу с этим. Мы хотели создать пространство, где сотрудники могли бы собраться и поговорить о работе и о том, какое влияние она оказывает на них лично, а также взглянуть на женщин, с которыми они работают, вне рамок строгих протоколов.

Однако груз процедур все еще нависает над нашей работой. В рамках этого процесса для каждой заключенной, причинившей себе вред, делается запись в специальной книге. Сотрудники везде носят ее с собой, сопровождая заключенных на работе, занятиях, в спортзале или медицинском центре. Книга важна, но в то же время она представляет собой символ распространенного отношения к лечению: запись сама по себе кажется эффективным проявлением заботы, а процесс отслеживания поведения заключенной ставится во главу угла. Книга так удобна в работе как раз из-за того, что сглаживает истории отдельных людей, их мысли и настроения и сводит все к статистическим данным, которые легко отслеживать. Каждый сотрудник обязан зафиксировать информацию о женщине, если считает, что она находится «в группе риска» и может нанести себе вред или покончить жизнь самоубийством. Из-за этого заключенная считает, что про нее точно не забудут.

Такое восприятие легко подхватывается самими женщинами. Некоторые из них начинают идентифицировать себя через книгу и считать, что запись там сродни знаку почета – наравне с теми, шрамами, которые остаются от порезов и самоудушения. Заключенные впадают в зависимость от внимания и бдительного отношения, которые сопровождают наблюдение после селфхарма. На их взгляд, проверка 12 раз в день – это забота, а если их будут проверять всего шесть раз – это уже пренебрежение. Система, которая должна решать проблему, может в итоге непреднамеренно способствовать ее усугублению. В этой системе наблюдений есть безошибочная определенность, конкретность и неукоснительность, которые в точности повторяют внутреннюю логику самого самоповреждения. С обеих сторон взаимодействие и разговоры ценятся в первую очередь как единица, которую нужно нормировать и подсчитывать – совсем как таблетки. Иногда отмечалось, что заключенной «назначено» два-три разговора в день. Такая конкуренция за заботу среди и без того уязвимых людей явно деструктивна, поскольку самоповреждение может стать основой взаимодействия как друг с другом, так и с персоналом. Сотрудники же, в свою очередь, порой впадают в отчаяние из-за невозможности добиться прогресса.

Попытка понять Скай, опираясь исключительно на ее поступки и не обращая внимания на ее взгляды и психологическое состояние, прямо противоречила всему, чему я научилась и что делала на протяжении своей карьеры. В то же время это подчеркивает практически невозможный баланс для учреждения, на которое возложена обязанность одновременно содержать преступников в заключении и защищать их, заботиться об их благополучии и других потребностях, используя только те ресурсы, которые у него есть, а не те, которые ему необходимы. Формальный подход имеет много несовершенств, но некоторые учреждения не могут позволить себе ничего иного, поскольку им нужно позаботиться об огромном количестве людей с непростыми и противоположными потребностями.

Мое взаимодействие со Скай в рамках «Стратегии по работе с самоповреждениями» было более глубоким. Мы хотели проверить, сможем ли изменить сложившуюся культуру путем предоставления подробных индивидуальных формулировок, которые помогут персоналу справиться с самоповреждением заключенной, а также предложить ей курс терапии, аналогичный тому, который был бы нормой для людей, представляющих серьезную опасность для самих себя из-за селфхарма. Пребывание Скай в тюрьме продемонстрировало неэффективность попыток бороться с поведением, не исследуя его глубинные причины. К моменту нашей встречи она уже подверглась многочисленным вмешательствам людей на разных уровнях тюремной иерархии, начиная от обещания выдать сертификат за подписью начальника тюрьмы в знак признания того, что она на неделю прекратила самоистязания, до мягкой игрушки, чтобы сгладить отсутствие домашних животных, которых она так любила, и заканчивая работой в тюремной библиотеке, о которой она просила. Проявленные к ней забота и сострадание были трогательными. Однако все это оказалось эфемерным: девушка продолжала демонстрировать свою травму и добиваться помощи лучшим способом из известных ей, а именно через перевязывание шеи подручными материалами так, чтобы она покрывалась рубцами и синяками. Сами попытки отучить Скай от такого поведения приводили к обратному эффекту: она повторяла свои действия, ведь, когда ее состояние «налаживалось», она получала меньше заботы и внимания. Девушка приходила в ярость, когда другие заключенные, прибегавшие к селфхарму, занимали ее место. Она полагала, что оно принадлежит ей по праву. В результате любое снижение уровня самоповреждения и связанного с ним вознаграждения неизбежно вели к тому, что поведение вновь становилось агрессивным.

Наши встречи часто проходили с перерывами, и, похоже, она рассматривала меня как еще одного человека, с которым благодаря селфхарму она могла посидеть и поговорить, а также пожаловаться на мнимое пренебрежение. Скай постоянно напоминала мне, чтобы я приносила на сеансы специальную книгу и записывала в нее свои наблюдения. Она с нетерпением пыталась узнать, сколько проверок в день ей «назначено». Официально число ей никто не называл, но она ценила его и использовала в качестве критерия для сравнения с другими.

Параллельно с этим девушка предъявляла своего рода «список задач»: ее жалобы и запросы по поводу содержания в тюрьме. Наша терапия длилась полгода, и на первых встречах казалось, что сессии стали очередным винтиком ее замкнутого существования – того, что она довела до уровня искусства и от опасной реальности которого не собиралась уходить. Когда я попыталась перевести разговор на тему причин, побудивших Скай нанести себе увечья, она ответила, что ей слишком больно обсуждать прошлое и что из-за него у нее «помутился рассудок». Главное, что у нее не было особого желания разбираться с самоповреждениями, потому что ей они казались не проблемой, а способом сообщить о боли, вывести ее наружу и попросить о помощи. Скай охотнее обсуждала преступление, из-за которого она оказалась в тюрьме: девушка напала на пару, которая тоже жила на улице. По ее словам, они ее обокрали. Она со смаком рассказывала, как пинала мужчину и била его бутылкой по голове. Для нее это было доказательством того, что она не робкая или хрупкая девушка, а стойкий боец, сражавшийся за свою жизнь разными способами.

Однако в отношении центральной темы нашей терапии Скай оставалась сдержанной. Спустя несколько сеансов, когда девушка снова пришла со списком в руках, я решила изменить привычный ход событий. Я сказала, что наши встречи ничем не отличались от любого другого занятия в течение дня. Для нее всё и все были одинаковыми. Пока я пыталась пробиться через ее защиту, я заметила, что она ценит меня так же мало, как и саму себя. Казалось, что последнее замечание сломало стену неуверенности в себе. В ответ Скай посмотрела на меня так, как не делала прежде. Складывалось ощущение, что она впервые рассматривала мое лицо. До этого момента она неохотно и в общих чертах рассказывала о самоповреждении и тем более не желала делиться мыслями и прошлым. Ее прежняя невозмутимость наводила на мысль о смирении с тем, что это просто неотъемлемая часть ее жизни, будто завязать на шее шнурок – все равно что сделать утром зарядку или перекусить после обеда. Но теперь из-за скуки, фрустрации или провокации она, наконец, решила немного рассказать о прошлой жизни и о том, как оказалась в тюрьме.

С девяти лет Скай жила в детских домах и приемных семьях. В 15 лет ее впервые осудили за нанесение тяжких телесных повреждений социальному работнику и поместили в колонию для несовершеннолетних. Детство Скай и ее младшего брата Джейкоба было тяжелым. В конце концов их родителей, давно употребляющих наркотики, лишили родительских прав, а детей, которые были свидетелями домашнего насилия, забрали из-под опеки. Несколько раз Скай и Джейкоба помещали в приемную семью, но озлобленность из-за того, что им пришлось столкнуться с такими переживаниями, приводила к тому, что их каждый раз возвращали в детский дом. По сравнению с сестрой Джейкоб был более замкнут и молчалив, Скай же открыто показывала свой гнев. Девочка острее испытала чувство покинутости, когда семья, которая изначально хотела взять двух детей, усыновила только Джейкоба, потому что от Скай было бы «слишком много проблем». Скай не только проявляла агрессию, но и, как и многие травмированные дети, страдала от недержания дольше, чем считалось нормой. Также она сталкивалась с двойным недержанием. Стыд, который она испытывала при этом, только усугублял ее поведенческие проблемы: она пыталась скрыть беспорядок, лгала приемным родителям и совершала кражи.

Меня поразили ее слова о том, что она чувствует себя «вывернутой наизнанку», не способной контролировать ни чувства, ни собственное тело. В связи с этим я вспомнила фрейдовское представление об эго как о чем-то, что сначала выражается через тело, а не через разум: «Первое эго – это телесное эго»[36]. Малыш, о котором родители заботятся, удовлетворяют его потребности и держат на руках, познает границы своего телесного эго через контейнирование со стороны взрослого. У детей вроде Скай такого психологического контейнера нет. Из-за этого они становятся уязвимы и их полностью поглощают физические ощущения, эмоции или нечто другое. У девушки было очень слабое представление о себе как о целостном существе, способном поддерживать в равновесии потребности тела и разума. Скорее, она жила в состоянии упадка из-за неконтролируемых чувств, которые интернализировались в теле и отождествлялись с ним, а затем выражались тоже через него – в детстве в виде недержания, а во взрослом возрасте в виде самоповреждений. Кожа стала полем эмоциональной битвы: одновременно и оружием, и полотном для самовыражения. Позже Скай ясно дала понять, причем убедительно, что она не была склонна к самоубийству и на самом деле использовала шнурки, чтобы остаться в живых, бороться с чувством невидимости, пренебрежения и стресса.

Случай Скай характерен для женщин в тюрьме. Существует диспропорция: заключенные женского пола чаще в детстве страдают от жестокого обращения (53 % среди всех женщин, отбывающих наказание в тюрьмах Великобритании, по сравнению с 27 % мужчин[37]) и гораздо больше подвержены риску нанести себе повреждения (треть женщин-заключенных по сравнению с 15 % мужчин-заключенных)[38]. Самоповреждения могут служить защитным механизмом, который спасает жизнь, хотя прибегающие к нему люди не всегда это осознают. Это способ восстановить права на тело, исходя из собственного желания, а не для использования или насилия со стороны окружающих. В общепринятом понимании самоповреждение можно рассматривать как сочетание потребностей, не выраженных другими способами: крик о помощи и просьба о заботе, выражение боли и травмы, проявление чувства вины, которое испытывают многие люди, пережившие насилие, считая, что именно они виноваты в том, что с ними случилось.

Однако самоповреждение постоянно понимается упрощенно, даже в тюремном контексте, где это происходит особенно часто. Нередко селфхарм воспринимается как неумение выразить свои мысли, в то время как на самом деле женщины, которые наносят себе порезы, ожоги и синяки, зачастую выразительно дают понять, что они делают и зачем. Скай, как и многие пациенты, с которыми мне доводилось работать, вела письменный учет своих повреждений. В ее случае это был дневник, другие прибегали к рисованию и сочинению стихотворений. Этих женщин объединяет то, что для них нанесение увечий – это способ самовыражения, который они выбрали сами, а не прибегли к нему из-за отсутствия альтернатив. В нанесении меток и увечий на кожу есть своя выразительность, чувственная непосредственность и приятная срочность, выражающая истину о горе, стыде, боли и травме, которую не способно передать устное или письменное слово. Может быть больно и горестно слушать рассказы пациентов о том, как они причиняют себе вред, и рассматривать хитросплетения шрамов, которые всегда с ними на каждой конечности, доступной взору. Но я не могу позволить этому заслонить мысль, которую многие женщины пытались донести до меня по-своему: самоповреждение – это не отчаянный и бессмысленный крик, оно может быть осознанным и намеренным выражением самых глубоких эмоций человека. Кроме того, иногда селфхарм становится компульсией. Такой способ расслабиться вызывает привыкание, и отказаться от него сложно. Акт самоповреждения не всегда является публичным действием или призывом о помощи. Как мне рассказывали многие пациентки, с которыми я работала в рамках частной практики, нередко у женщин есть тайные ритуалы самоповреждения без внешних тревожных или насильственных признаков, но это не делает их менее компульсивными. Нередко девушкам бывает за это стыдно, но они воспринимают такие действия как единственный спасательный круг.

Теперь, когда между нами установился настоящий, пусть и непродолжительный, эмоциональный контакт, Скай начала рассказывать мне, как она открыла для себя самоповреждение в подростковом возрасте, пока находилась в детском доме. У нее не было человека, к которому она могла бы обратиться. Когда Скай поделилась с сотрудником интерната, что ее коллега грубо с ней обращалась и обзывала, та ей не поверила. После сексуализированного насилия со стороны другого воспитанника Скай попыталась рассказать обо всем взрослым, но ей заявили, что она преувеличивает. Девочке казалось, что она сходит с ума. Ей хотелось поделиться этим с матерью, но, как и следовало ожидать, та к ней не приходила, хотя обещала это сделать. Отчаявшись из-за того, что на нее не обращали внимания, Скай порезала ногу лезвием – так она пыталась доказать, что нечто плохое действительно произошло. Отметка на коже не оставляла пространства для отрицания – ни ей, ни кому-либо еще. В тот момент она никому не рассказала о порезе и сама его обработала. Боль осталась невысказанной, но рана была настоящей. Скай вспоминала, как ей было приятно из-за того, что проступила кровь. Это сняло напряжение и создало ощущение, будто из нее вытекает яд. Во время рассказа девушка выглядела так, будто погрузилась в транс. Затем она подняла на меня испуганный взгляд: «Думаете, я сошла с ума? Мне место в психбольнице?» Я покачала головой и отметила, что для нее это был язык, который выражал то, что не удавалось донести словами, и она оставалась одна со своей болью.

Признание Скай ознаменовало поворотный момент в наших терапевтических отношениях. На сеансах она стала прослеживать историю своего селфхарма и обнаружила, что это не только средство общения с другими людьми для привлечения внимания, но и своего рода «карта памяти» для себя, способ отметить значимые события. Она воссоздала образ маленькой девочки, которая оказалась в суровых условиях вне дома. Она сама была и виновницей увечий, и медсестрой, которая залечивала нанесенные раны. Скай чувствовала контроль над собственным телом, когда наносила порезы. Так она будто доказывала, что тело принадлежит ей и никому другому. Ей не нравились собственные шрамы. Она показывала, как они тянулись вверх по ее рукам. Но в то же время она берегла их, потому что они доказывали боль и валидировали ее переживания. Мне было трудно смотреть на шрамы Скай, но я понимала, что она хотела, чтобы я их увидела. Так я и сделала, не выказывая тревоги или страха.

Меня все больше трогали и впечатляли ее проницательность и зрелость, столь контрастировавшие с внешним «я» – дикой девчонкой, которая, казалось, может сорваться, если ее не удержать. У нее был тайный способ общения с самой собой и метод сохранения воспоминаний через метки на теле. Однако порезы становились слишком сильными, и в 15 лет Скай решила подобрать им менее «уродливую» замену. В 16 она сделала на запястье татуировку в виде птицы – изящное изображение в мягких серых и сиреневых тонах, к которому, по ее словам, она прикасалась всякий раз, когда ей хотелось порезаться, прося боль «улететь». Слышать такое было почти невыносимо: в воображении всплывал образ одинокой и отчаявшейся девушки. Но я восхищалась тем, что человек, который не знал настоящей поддержки, нашел настолько творческий способ смягчить деструктивное поведение.

В 18 лет Скай покинула детский дом и стала жить у разных друзей, в хостелах и у отца, который постоянно выгонял ее на улицу. Девушка перестала носить с собой лезвия, но начала завязывать на шее шнурок каждый раз, когда ее переполняли чувства или воспоминания. Раздобыть шнурок было легко: его можно было вытащить из обуви, скрутить из пакета или резинки. Со временем она перестала скрывать самоповреждения, и синяки на шее стали более заметны. Мать, с которой Скай теперь регулярно встречалась, видела эти отметины и беспокоилась о ней. Именно тогда Скай поняла, что показывать людям свои физические раны – это один из методов попросить о помощи, а также облегчить боль единственным известным ей способом. Психоаналитик Бетти Джозеф писала о пациентах с «зависимостью от состояния на грани смерти»: они получают удовольствие от. актов самоповреждения, не желая умирать, но в то же время не могут принять жизнь такой, какая она есть»[39]. Я чувствовала, что Скай попала в сильную зависимость от этих действий, и поэтому мне нужно было продолжать верить в вероятность, что она от нее избавится. Более откровенный разговор со мной о прошлом, несмотря на стыд и ощущение ненужности и нелюбимости, стал для девушки шагом на пути к освобождению.

Помощь пациентам, достигшим той стадии, когда самоповреждение кажется привычным и даже ценным, – процесс постепенный и неопределенный. Для Скай осознание того, как мало она замечает окружающих, ее неспособность воспринимать и относиться к ним как к целостным личностям, стало первым этапом. Лишения в детстве привели к тому, что у нее сформировалась «ненадежная привязанность»: девушка не верила, что кто-то способен ее защитить или позаботиться о ней, но при этом бессистемно искала людей, на которых сможет положиться, как будто любого из них реально было заменить. Признание своей неспособности воспринимать других людей как отдельных личностей привело к тому, что Скай поняла: к себе она тоже относится как к телу, и телесное эго занимает доминирующую позицию. После этого разговора в ней произошла заметная перемена. Скай продолжала составлять списки и напоминать мне о необходимости носить с собой книгу, но вместе с тем начала описывать, что она чувствовала перед недавним удушением и что послужило триггером. Проведя столько лет в плену телесного эго, Скай наконец увидела себя со стороны, выйдя за рамки мучений и выявив некоторые движущие силы. Других девушка стала воспринимать как отдельных людей, а не как безликую массу «надзирателей» и «работников». Она впервые по-настоящему увидела и себя.

Это был важный шаг в правильном направлении. Последующие беседы помогли мне разработать формулировки, описывающие самоповреждения Скай, их триггеры и функции, которые они выполняли для нее, включая выражение гнева и отчаяния. Как и многие женщины, Скай направляла внутрь себя гнев, вызванный другими людьми. Так она защищала окружающих, но вредила себе. Составленный мной документ был передан сотрудникам тюрьмы, которые наиболее часто работали со Скай. Он должен был помочь им понять движущие силы ее поведения, а также его внешние проявления. В соответствии с нашим общим подходом смысл заключался в том, что общение со Скай должно быть сфокусировано не на самом удушье, а больше на построении отношений с ней вне проблемы самоповреждения. Задача состояла не только в том, чтобы сотрудники тюрьмы лучше понимали заключенную, но и в том, чтобы Скай начала видеть людей, которые работали с ней, в другом свете – как личностей с уникальными характерами и интересами, а не безликих и постоянно меняющихся участников ее цикла селфхарма. Девушка училась видеть себя со стороны – так, как ее видели окружающие, а других – изнутри, как отдельных людей со своим мировоззрением и чувствами.

Я знала, что не существует волшебного способа решить проблемы со столь укоренившейся и значимой моделью поведения. Но в то же время я была уверена, что мы не сможем найти никакого решения, если не разберемся с режимом в учреждении, который окружал селфхарм и непреднамеренно служил его усилению. Прогресс в достижении этой цели был неоднозначным. В крупных организациях, которые по природе своей являются средой с высоким уровнем контроля, процессы меняются постепенно, а отношение к ним – еще медленнее. Я неоднократно подчеркивала, что цель – вырвать Скай из цикла самоповреждения через построение межличностных отношений, чтобы она почувствовала себя в безопасности. Но в ответ на это мне твердили, что главное – «остановить» акты самоистязания, как будто можно дернуть какой-то рычаг в голове. Несмотря на поддержку высшего руководства тюрьмы, которое подтверждало, что мы стремимся устранить боль, лежащую в основе вреда, в разговорах постоянно повторялся один и тот же вопрос: «Сколько раз за сегодня Скай перевязывала горло?» Она и еще несколько человек, которые занимались селфхармом особенно «плодотворно», доминировали на еженедельных собраниях, где зачитывалась и обсуждалась статистика. Даже после того как новый подход получил широкое признание, акцент на количественной оценке поведения превалировал над стремлением понять его причины. Скай же была привязана к старому распорядку со всем его комфортом. Мне показалось примечательным, что девушка продолжала носить тюремные спортивные штаны, несмотря на то что ее более «привилегированный» статус позволял ей надевать обычную одежду. Во многих отношениях это был единственный стабильный дом, который она когда-либо знала, и она не желала отказываться от одного из самых заметных его проявлений. Мне кажется, Скай продолжала оставаться в запущенном состоянии, потому что бессознательно хотела, чтобы мы – персонал – ухаживали за ней и проявляли заботу.

Моя работа с девушкой пришлась на последние месяцы ее тюремного заключения. Наш прогресс во многом был неустойчивым. Она продолжала завязывать шнурки на теле, и часть моей работы заключалась в консультировании сотрудников тюрьмы. Я помогала им справиться с разочарованием и тревогой из-за риска, который Скай представляла сама для себя. Их всеобщее сострадание и забота о благополучии Скай были выдающимися. Сотрудникам было трудно вынести то, что они воспринимали как постоянные нападки человека на самого себя. Они воспринимали ее как ребенка: это вызывало желание заботиться, но в то же время и нетерпение. При этом акцент на построении отношений с заключенной вне привычного шаблона начал приносить плоды. На наших встречах Скай стала рассказывать о своих надеждах, страхах и секретах, в том числе о том, что была влюблена в одну из более зрелых надзирательниц. Еще она впервые заговорила со мной о другой форме своего деструктивного поведения: порезах на внутренней стороне бедра, где никто не мог их видеть. Для этого ей приходилось запасаться острыми предметами, в том числе лезвиями, которые выдавали для еженедельного бритья. Иногда она брала скрепки из степлера, которым пользовалась в библиотеке. Как и у других женщин, занимающихся самоповреждением, у Скай был обширный набор самых разных методов, и она умела придумывать такие приспособления, которые я не могла себе представить. Даже когда у нее забирали последнюю перевязку, сделанную из шнурков, лоскутов, резинки от нижнего белья, завязок от толстовок, порванных простыней и пластиковых пакетов, она всегда находила способ каким-то образом причинить себе вред.

Когда девушка рассказала мне о своем тайнике и о том, как она раздобыла его содержимое, я увидела, что Скай испытала чувство триумфа, а также облегчения: она знала, что, если внутри ей будет слишком плохо, она сможет вывести боль на поверхность тела. Когда Скай чувствовала себя забытой и незаметной, она могла сделать что-нибудь видимое и ощутимое – то, что можно показать надзирателю, а затем и медсестре. Внутреннюю боль можно было игнорировать, а вот внешние раны – нет. Впуская меня в свой мир тайны, ритуалов и телесного выражения психической боли, Скай приближалась к разрешению внутренних конфликтов, и я видела постепенные сдвиги в ее способности думать о рассудке, чувствах и обо мне.

Кроме того, Скай начала налаживать отношения с другими заключенными, что тоже было в новинку. Один из надзирателей разработал программу, в соответствии с которой Скай могла гулять раз в день на свежем в воздухе в компании одних и тех же женщин. Некоторые из них были постарше и заняли материнскую позицию, получая удовольствие от общения. Такие прогулки стали частью повседневности и не были связаны с фактом накладывания удушающей повязки. За счет этого удалось сместить внимание с самоповреждения на регулярное и осмысленное общение в кругу знакомых, а также на принадлежность к сообществу заключенных. Возможно, сформированные дружеские отношения были не очень прочными, но они имели два важных аспекта. Дружба строилась по иному шаблону, чем те отношения, в центре которых было причинение вреда, к которым Скай стремилась ранее, а также представляли собой форму адаптации к жизни после освобождения. Они дали Скай надежду на то, что она окажется интересна не только сотрудникам тюрьмы, получавшим зарплату, но и обычным людям: под всеми слоями нужды и отчаяния они разглядят ее чувство юмора, творческую натуру и доброту.

Тюрьма стала для Скай самым надежным пристанищем за ее короткую жизнь. Я боялась, что освобождение повлечет за собой бо́льшие риски, чем акты самоповреждения. Свобода лишила бы ее не только «кирпичной матери», но и привычной заботы и внимания, на которые она полагалась. Я знала, что Скай не перестанет причинять себе вред. Самоистязания стали важной частью ее жизни и надежным союзником в борьбе с травмами, поэтому она не смогла бы полностью отказаться от них. Но тем не менее я видела, что мы добились прогресса благодаря сочетанию психотерапии и добросовестной, участливой работы сотрудников тюрьмы. Совокупность этих мероприятий помогла Скай увидеть, что за ее поведением скрывается глубокая потребность в отношениях с другими людьми. Девушке удалось понять, что ее самоповреждение во многом является криком о помощи. Знание этого факта, а также освоение нового шаблона привязанности и построения отношений позволили ей по-другому взглянуть на мир и на саму себя. Самоповреждение все еще оставалось неотъемлемой частью ее личности, но оно уже не было тотальным, всепоглощающим влечением, которое затмевало любые эмоции и потребности. Скай всегда испытывала желание говорить через кожу, но она начала осваивать и другие способы общения. Это дало мне надежду на то, что, находясь вне стен тюрьмы, она сможет постепенно выйти из-под власти селфхарма.

Через несколько месяцев после своего освобождения Скай написала мне, что она освоилась в обществе, хотя покидать тюрьму было страшно. Иногда она думала о самоповреждении и рассматривала его как «последнее средство», как убежище от невыносимой боли, но пока ей удавалось противостоять этой тяге. Девушка устроилась на работу на неполный рабочий день в приюте для животных и поддерживала контакт с двумя старыми друзьями. Скай рассказала, что до сих пор проводит пальцами по контуру татуировки, когда у нее возникают позывы к самоповреждению, а также разыгрывает наши беседы, представляя, что я нахожусь с ней в одной комнате и слушаю. Девушка вспоминала свои слова о том, что без явных отметок кажется себе невидимой, а я ей тогда возразила, что со временем она сможет найти способы быть услышанной и замеченной, а еще поверить, что другим она небезразлична, даже если они не ухаживают за ее ранами. Теперь, писала Скай, она научилась полагаться на голос и слова, а тело должно зажить и восстановиться. Письмо Скай висит на моей пробковой доске.

Заключение

Истории сотен женщин, с которыми я работала, охватывают весь спектр женского насилия. В основном они причиняли вред себе, своим детям или партнерам, но некоторые, будучи в бреду, нападали на совершенно незнакомых людей. Мои пациентки разными путями оказывались в ловушке повторяющихся циклов травм. Они были вынуждены воссоздавать извращенные узы, укоренившиеся еще в раннем детстве, и действовали из страха, отчаяния или тяжелого психического заболевания, которое выводило их за рамки реальности. Их истории тронули и потрясли меня. Я испытала тревогу и шок, узнав об ужасах, которые многие из этих женщин пережили, а некоторые – совершили. Часть оставила меня с ощущением беспомощности, неспособности дать отпор безжалостной силе бредовых убеждений или сдержать их навязчивое стремление воспроизводить травму из прошлого. И это несмотря на мои годы обучения и десятилетия психотерапевтического опыта. Но все же куда больше пациенток меня вдохновили. Эти женщины пережили худшее, что только можно представить, но смогли восстановиться и перестроить жизнь, превратив мрачное наследие в виде травм и жестокого обращения в будущее, исполненное робкой надежды. Именно эти женщины живут в моем сознании, внушая мне веру в возможность выздоровления и искупления.

Пациентки могут быть любого возраста и происхождения, с разным жизненным опытом, но их всех объединяет одна реальность. Психотерапевтический процесс неминуемо завершится. Вопрос лишь в том, достигнет он логического конца или досрочно прервется из-за обстоятельств или решения пациента. Все женщины, с которыми я временно нахожусь рядом (будь то несколько часов или несколько лет), однажды выходят из моего кабинета в последний раз – и редко возвращаются. Эти расставания порой сопровождаются моим беспокойством о будущем пациенток. В иных случаях есть оптимистичный настрой относительно их перспективы обрести безопасность и стабильность в той или иной форме. И хотя я не знаю, как дальше живет женщина, с которой я близко познакомилась (если только она сама мне об этом не напишет), я обычно полна надежды. Я верю, что хорошие отношения могут сохраняться и после прекращения психотерапевтического лечения. Контейнирование, предложенное психотерапевтом, идеи, которыми специалист и пациентка делились друг с другом, выводы, к которым они пришли, установившиеся между ними отношения – все это может оставаться с пациентками в виде якорей и напоминаний, к которым можно вернуться в трудные времена. Это внутреннее ощущение «дома» и понимание, что о тебе помнят и думают, могут долгие годы поддерживать их нормальную жизнь.

Пациентки остаются в моей памяти. Я часто думаю о Мэри, которая снова смогла жить спокойной и полноценной жизнью в обществе после десятилетий страданий в почти полном молчании. И о Пауле. Ее страх и гнев отбрасывали очень длинную тень, но она сумела выйти из нее и позволила себе снова любить. Обе женщины, которые так долго скрывали боль с помощью насилия, были примерами того, чего можно достичь с помощью психотерапии: построить безопасные отношения, помогающие снова научиться оказывать и получать помощь. Истории других женщин из этой книги, в том числе Тани и Майи, напоминают мне, что психотерапия может быть актом принятия для людей, которые в своей жизни в основном сталкивались с отторжением. Важным шагом для этих девушек было понимание другими их уязвимости вместо осуждения и изгнания за преступления.

Благодаря взаимодействию с жестокими женщинами я узнала больше не только о травмах и о том, как жертвы насилия могут стать его виновницами, но и о собственных импульсах, страхах, желаниях и сильных чувствах. Иногда мне хочется защитить или наказать пациенток, а иногда – волшебным образом изменить их жизнь и отменить их прошлое. Порой их боль угрожает сокрушить меня, и я могу засомневаться, способна ли я ее вынести. Мне нужно было сдерживать и интерпретировать эти эмоции. Это помогает понять человека и личность, которые поначалу могут показаться необъяснимыми.

А еще я многое узнала о жестокости и нетерпимости со стороны общества. Оно не выносит правды о свободе воли и сложности женщин. Оно их идеализирует, а затем демонизирует и изгоняет склонных к насилию, вместо того чтобы признать запутанность их ситуаций и предложить поддержку. Такой подход лишь укрепляет порочный круг жестокого обращения и травм дальнейшей стигматизацией части наиболее уязвимых женщин в обществе. Из-за этого они лишаются как психологической, так и физической свободы.

Характер работы предполагает, что две половинки моей жизни часто сосуществуют в непосредственной близости. Все самые важные события моей взрослой жизни произошли на фоне света и тьмы профессиональной деятельности. Когда я родила и стала воспитывать детей, я мучительными часами помогала женщинам распутать правду о том, как они поступали с собственными детьми: пренебрегали, наносили вред, убивали. Мои дорогие мама, бабушка и дяди ушли из жизни, пока на работе я слушала рассказы женщин об их потерях и о жестоком обращении со стороны тех, кто должен был их любить и защищать. И я наблюдала, как растут мои дети, и выслушивала зачастую невыносимые признания женщин, пострадавших от физического и сексуального насилия в детстве. Эти травмы предопределили неизбежный курс их дальнейшей взрослой жизни.

У меня не было варианта полностью отделить личное от профессионального. Поэтому я понимаю и принимаю: такое погружение в жизнь другого человека означает, что его история в некоторой степени становится частью моей. Она показывает мне переживания, размышления и травмы, о которых уже невозможно навсегда забыть и которые иногда даже всплывают во снах. Такая реальность может быть болезненной, но, когда другой человек раскрывает тебе ужасы прошлого и глубочайшие страхи, это еще и привилегия. И нужно отплатить пациенту за такое доверие. Сделать это можно добросовестным выполнением своей работы, которая поможет женщинам понять, что с ними на самом деле произошло, почему они так думают и ведут себя и как в итоге разорвать циклы травмы, определившие ход их жизней. Я неизбежно ловлю себя на размышлениях о том, как же мне повезло, и о том, как поступала бы я, если бы мне пришлось даже частично пережить ужасное насилие и потери, с которыми столкнулись мои пациентки.

Начиная работу с любой женщиной, я верю, что разорвать порочный круг жестокого обращения и травмы возможно. Увы, иногда, как показывают истории в этой книге, сделать это не удается. Моей путеводной звездой на протяжении всей карьеры была история моей собственной семьи. Наверное, главный урок, который я из нее извлекла, состоит в том, что у людей, переживших нечто ужасное, есть шансы на светлое будущее, даже если травма останется с ними навсегда. Ее можно заглушить, но нельзя устранить. Мы все уязвимы перед жестокими и неожиданными событиями, но в то же время большинство из нас способно восстановиться при должной поддержке. И я стараюсь придерживаться этого простого убеждения, даже когда работаю с самыми сложными пациентками и женщинами, чьи истории и поступки расстраивают меня и ужасают. Мой долг – попытаться понять и помочь, а не осудить. И я буду исполнять его до тех пор, пока это не станет явно невозможным.

У запутанных историй о жестоких женщинах, которые применяют насилие и убивают, не бывает простых или откровенно счастливых развязок. Да, эти женщины – преступницы, и система правосудия нужна как раз для того, чтобы определить степень их виновности и вынести подходящий приговор. Но если история целиком сводится к преступлению и наказанию, то мы умаляем значение жизней, которые могут многому нас научить, даже если большинство предпочитает не слышать эту правду. Истории в этой книге демонстрируют, что зачастую женское насилие – кульминация многолетнего переживания травмы (жестокого обращения в детстве или в отношениях). Безусловно, женщины, как и мужчины, могут совершать насилие без причины, но моя работа показывает, что женское насилие очень часто обусловлено страданиями. И без их осмысления не получится объяснить преступление и уменьшить возможные риски. Почти все мои пациентки были жертвами жестокого обращения в детстве или в отношениях до того, как стали преступницами. Таким образом, большинство поступков, с которыми я сталкиваюсь, – это истории о том, что такое быть девочкой и женщиной. Детство, подростковый возраст, интимные отношения, материнство – как показывают истории в этой книге, жестокое обращение и насилие чрезвычайно распространены на всех жизненных этапах.

Лиллиан пострадала от партнера и пошла на убийство, а ведь раньше и предположить не могла, что ее доведут до такого страшного поступка. Стыд и стигма вокруг роли жертвы такого насилия помешали ей обратиться за помощью, раскрыть жуткие секреты и, возможно, предотвратить фатальный исход. Инцест и совращение Эмбер извратили ее сексуальные чувства. Она стала искать утешение и удовлетворение в насилии над детьми. Эмбер делала и отправляла откровенные фотографии детей партнеру, которого боялась потерять. Фото были одновременно подарками и данью. В обоих случаях женщины были и жертвами, и преступницами.

Сосредоточение внимания исключительно на катастрофических последствиях женского насилия – это не просто тривиализация. Это еще и подход, отрицающий суровую реальность женоненавистничества и распространенности насилия над женщинами и девочками. Ни одна из жестоких женщин, которых я знаю, не стала такой внезапно. Любая из них была продуктом общества, которое слишком легко предает женщин, слишком часто потворствует их обидчикам и слишком стремительно осуждает тех, кто не соответствует его стереотипным представлениям о женственности. Лишь заменив тягу порочить на инстинкт заботиться и защищать, мы создадим более справедливое и безопасное для женщин общество. Так мы не дадим многим из них стать сначала жертвами, а затем и виновницами насилия. Если же жестокие женщины останутся в нашем коллективном сознании лишь как жуткие портреты рядом с таблоидными заголовками, то не надо удивляться, что их преступления продолжат находиться в тени, а их потенциальные жертвы – в опасности. Посмотрите, как широко распространенное отрицание того, что женщины могут совершать насилие над детьми, скрывало Долорес, Грейс и Эмбер – и их жертв. Все изменилось, только когда вскрылись факты причинения серьезного вреда.

Эти истории тяжелые и неприятные, но мы можем и должны извлечь из них уроки. Мы, как общество, должны признать реальность психических заболеваний, а также материнского отчаяния и агрессии. Мы должны научиться лучше распознавать, как женщин и девочек совращают и подвергают насилию, еще до того, как они сами станут преступницами. В этом случае мы станем лучше обучать сотрудников социальных служб и сфер здравоохранения, образования и правосудия выявлять людей в зоне риска. Но для этого нужно отбросить сентиментальные и идеализированные представления о женственности и материнстве. Надо признать, что женское насилие существует, понять, откуда оно берется, и увидеть, что от него можно вылечить. Только так можно надеяться на изменение общественных установок и поддержать женщин, которые иначе остаются без помощи. Уметь выявлять признаки насилия и жестокого обращения чрезвычайно важно и нужно. По поведению детей, приходящих в школу с синяками, можно распознать пренебрежение или агрессию родителей. А женщины с повреждениями зубов, которые отгораживаются от друзей и семьи, резко меняют внешний вид и привычки, а также перестают появляться на работе, могут быть жертвами домашнего насилия, но боятся об этом рассказать. Вместо этого они, как Лиллиан, переполняются стыдом и винят себя до тех пор, пока не оказываются не в состоянии это выносить.

Поддержка и защита жертв жестокого обращения еще до того, как они сами станут его виновницами, были важной частью моей работы вне психотерапии. Вместе с коллегами из систем здравоохранения и уголовного правосудия я выступала за улучшение условий содержания женщин в тюрьмах: создание терапевтических пространств, организацию комнат матери и ребенка, проведение культурно-специфических практик и предоставление доступа к свежему воздуху. А еще мы поощряли инициативы, уводящие женщин подальше от тюрьмы и помогающие бывшим заключенным обрести работу и стабильность. И в этой работе, и в психотерапевтической меня мотивировали и вдохновляли личные истории женщин, которых я встречала: то, как они боролись, и то, как многие из них достигли своего рода обновления.

Я часто вспоминаю, как Скай научилась сдерживать желание навредить собственному телу и обрела свой голос иначе: стала писать и размышлять над нашими беседами. Я думаю о том, как Саффир научилась контролировать гнев и фокусироваться на потребностях сыновей, а еще о болезненном пути, который прошла Грейс. Она признала вред, который нанесла дочери, и освободила их обеих из порочного круга, где жестокое обращение стало синонимом заботы. Выиграть эти битвы было вовсе не легко. Этим женщинам потребовалась огромная смелость, чтобы признать ментальные проблемы и нанесение вреда – как себе, так и детям. И то, что такие потрясающие преобразования возможны, внушает мне надежду и подтверждает цель моей работы. Боль и неуверенность, которые могут сопровождать психотерапевтический процесс, окупаются: пациентка вырастает в женщину, способную вернуть контроль над своей жизнью и восстановить стабильность. Наблюдать за тем, как эти женщины развиваются и переходят к самопознанию от жестокости как единственной формы коммуникации, просто чудесно. Обратимся к истории Скай. Незадолго до освобождения из тюрьмы она взглянула на кожу, которую безжалостно изуродовала, и сказала: «Я поняла, что мои шрамы – это мои непролитые слезы». На одном из последних наших сеансов она наконец смогла заплакать – это был знак перемен, самопознания и доверия. Путь к такому моменту порой занимает годы, и я часто беспокоюсь, что он никогда не наступит. Но когда это все-таки происходит, я получаю очередное напоминание, зачем занимаюсь своей работой. Чтобы помочь женщинам испытать (некоторым – впервые), что значит жить вне тени насилия.

Благодарности

На то, как я думаю и пишу, повлияла работа многих друзей и коллег по судебной психотерапии. Отдельно хочется отметить Гвен Эдшед, Энн Айегбуси, Джеймса Гиллигана, покойную Джилл Макголи, Эстелу Уэллдон и Джессику Якли. Близкие друзья и коллеги побудили меня показать свое недовольство несправедливостью и постараться изменить жизнь женщин, заключенных в тюрьму, – реальную и метафорическую. Выражаю благодарность Фатиме Алькантара, Стиву Энглси, Керри Бекли, Джулии Блэзделл, Джоанне Баррелл, Джеки Крэссати, Максин Деннис, Элеаноре Феллоус, Мэгги Фишман, Шарлотте Фокс-Уэбер, Кристи Питфилд, Шейле Редферн, Ифтаху Решеффу, Бенджамину Россу, Ане Сауме, Джулии Тартаковер, Кейт Томпсон и Сью Торп. Благодарю за сотрудничество и дружбу Сири Хустведт, чью обратную связь и поддержку на последних этапах работы сложно переоценить. В процессе написания книги меня подбадривали и другие близкие друзья, особенно Дэнни Брант, Джин и Лори Баррелл, Тед Колман, Кристиан Дэвид, Шон и Маолиоса Хэнд, Мелисса Миджен, Пол и Элли Монтгомери, а также Филлис и Элайза Вайнер. Обсуждения и споры по поводу природы насилия и реакции на него, особенно когда дело касается женщин, сформировали мои взгляды и усилили желание привлечь внимание общественности к опыту девушек, чьи истории часто замалчиваются.

Будет нелегко перечислить всех коллег и друзей из отделения «Здоровье и правосудие» фонда NHS Foundation Trust в Центральном и Северо-Западном Лондоне, команду Women’s Policy Criminal Justice Team, экспертную группу по вопросам женщин при Министерстве юстиции и сотрудников тюрьмы Бронзфилд, но я хотела бы сказать им спасибо за поддержку проекта и жизненно важную работу. Особую благодарность выражаю Саре Аллен, Эмили Банье, Кайли Холден, Луизе Минчин, Кристин Моррисон, Мишель О’Салливан, Вики Робинсон, Кейти Треуик и Яну Уайтсайду, а также творческой и увлеченной команде Safer Custody. Спасибо Люси Болдуин, Лоре Декруз, Джой Доал, Джуд Келман, баронессе Хелене Кеннеди, Каролине Логан, Кейт Парадин и Лоре Сибом за вдохновение, которое дарит их приверженность преобразованию служб для женщин в системе уголовного правосудия.

Я очень благодарна редакторам издательства Weidenfeld & Nicolson, а в особенности Дженни Лорд, Мэдди Прайс и Клариссе Сазерленд, а также Адаму Гонтлетту из Peters Fraser and Dunlop и Вики Уилсон из Knopf. Их заинтересованность, предложения и вера в книгу бесценны.

Огромное спасибо родным – Ханне, Джошуа и Найджелу Уорбёртон, которые проявляли терпение и доброту и поддерживали меня, несмотря на то что я на несколько месяцев ушла в книгу с головой. Я благодарна им за комментарии и мнения. Я ценю то, что Ханна помогала с вычиткой и предложениями на всех этапах. Мои тети – Мариан и Труди Васснер – и Гаэль Ниссон тоже проявляли заинтересованность на протяжении всего процесса работы, а двоюродная сестра Сьюзан Эдлис постоянно меня подбадривала. Мои покойные родители, Лотта и Ханс Моц, дяди Герберт и Стефан и храбрая бабушка Джизи проявляли любовь, чувство юмора и любознательность – все они служат для меня жизненными ориентирами. Их рассказы о ссылке и иммиграции, а также раскрывающиеся тайны нашей семьи до сих пор вызывают отклик в душе.

Наконец, благодарю всех женщин, с которыми я работала в качестве терапевта в течение всех этих лет и которые позволили мне войти в их жизнь. Они показали мне, что вполне возможно справиться с невероятными травмами и обрести надежду там, где ее, казалось бы, нет.

Об авторе

Анна Моц – консультирующий клинический и судебный психолог и психотерапевт. Более 30 лет она работает с женщинами, совершившими насилие, в тюрьмах и за ее пределами, а также с персоналом, который имеет с ними дело. Анна – ведущий эксперт по вопросам женского насилия.

Notes

1

Майра Хиндли вместе с напарником Иэном Брэйди совершила серию убийств детей, названную «Убийства на болотах». Розмари Уэст – британская серийная убийца, которая вместе со своим мужем Фредом Уэстом пытала и убивала молодых женщин и девочек. Эйлин Уорнос – американская серийная убийца, убила и ограбила семерых мужчин. Беверли Алитт – британская преступница, работавшая детской медсестрой и совершившая серию убийств в стенах больницы. – Прим. изд.

2

Motz, A., Dennis, M. and Aieygbusi, A., Invisible Trauma: Women, Difference and the Criminal Justice System (Hove: Routledge, 2020).

3

Термин, родившийся из предложенной британским психоаналитиком Уилфредом Бионом модели «контейнер – контейнируемое». Модель, при которой пациент передает эмоции, напряжение, бессознательные переживания (контейнируемое) психоаналитику (контейнер), а тот должен их переработать и вернуть пациенту в новой форме, придав им осмысленное содержание. – Прим. изд.

4

Watson, H., Harrop, D. et al., ‘A systematic review of ethnic minority women’s experiences of perinatal mental health conditions and services in Europe’, PLoS ONE 14(1) (2019): eo2ioj87.

5

Cardale, E., Edgar, K., Swaine Williams, K. and Earle, J., Counted Out: Black Asian and Minority Ethnic Women in the Criminal Justice System (London: Prison Reform Trust, 2017).

6

Whitfield, C. L., Anda, R. F., Dube, S. R. and Felitti, V. J., ‘Violent childhood experiences and the risk of intimate partner violence in adults: Assessment in a large health maintenance organization’, Journal of Interpersonal Violence, 18(2) (2003), 166–85.

7

Klein, M., ‘Notes on some schizoid mechanisms’, International Journal of Psycho-Analysis, 27 (1946), 99–110.

8

Klein, M., Love, Guilt and Reparation And Other Works 1921–1945, Volume 1 (New York: Free Press, 1975).

9

Зигмунд Фрейд сформулировал это так: «Врач должен быть непроницаем для пациента и должен, как зеркало, не отражать ничего, кроме того, что ему показывают». Gibson, M. F., ‘Opening up: Therapist self-disclosure in theory, research, and practice’, Clinical Social Work Journal, 40(3) (2012), 287–96 at p. 288. DOI: 10,1007/ s10615-012-0391-4.

10

Winnicott, D. W., Playing and Reality (London: Tavistock Publications, 1971).

11

Ainsworth, M. D., & Bell, S. M. (1970). Attachment, exploration, and separation: Illustrated by the behavior of one-year-olds in a strange situation. Child Development, 41(1), 49–67. https://doi. org/10.2307/1127388.

12

Statistics Briefing 2021, NSPCC https://learning.nspcc.org.uk/media/1652/statistics-briefing-child-deaths-abuse-neglect.pdf.

13

Сильвия Лайкенс – американская девушка, убитая в возрасте 16 лет после длительных истязаний. Ее история легла в основу романа Джека Кетчама «Девушка по соседству», а также фильмов «Американское преступление» (режиссер Томм О’Хэвер) и «Девушка по соседству» (режиссер Грегори Уилсон). – Прим. изд.

14

Hustvedt, S., ‘The Scapegoat’ in Mothers, Fathers and Others: New Essays (New York: Simon & Schuster, 2021).

15

Royal College of Paediatrics and Child Health, Fabricated or Induced Illness by Carers, 2002.

16

Осложнение, ключевыми симптомами которого являются повышенное артериальное давление, избыточное накопление жидкости в организме (отеки) и нарушение работы почек. – Прим. изд.

17

S. Crawford, ‘I have Munchausen’s syndrome like Corrie’s Curtis and I hurt myself to feel loved’, Mirror Online, 2 December 2021.

18

Dinora Pines, A Woman’s Unconscious Use of Her Body: A Psychoanalytical Perspective (London: Virago Press, 1993).

19

RCPCH, Fabricated or Induced Illness by Carers, 2002.

20

RCPCH, Perplexing Presentations (PP) / Fabricated or Induced Illness (FII) in Children RCPCH Guidance, February 2021.

21

Sweeney, J. and Law, B., ‘Gene find casts doubt on double “cot death” murders’, Observer, 15 July 2001.

22

Ferrara, P. et al., ‘Factitious disorders and Munchausen syndrome: The tip of the iceberg’, Journal of Child Health Care, 17(4) (2013), 366–74.

23

Freud, S., (1916) ‘Criminals from a sense of guilt’ in Some Character Types Met with in Psycho-analytic Work, S.E. 14, 332–3 (London: Vintage, 2001).

24

Запрещенная в России террористическая организация. – Прим. изд.

25

Welldon, E. V., Mother, Madonna, Whore: The Idealisation and Denigration of Motherhood (London: Free Association Books, 1988).

26

Bowlby, J., ‘The nature of the child’s tie to his mother’, International Journal of Psychoanalysis, 39 (1958), 350–71. Bowlby, J., Attachment. Attachment and Loss, Volume 1: Loss (New York: Basic Books, 1969).

27

Bateman, A. W. and Fonagy, P., ‘Mentalization-based treatment of BPD’, Journal of Personality Disorders, 18 (i) (2004), 36–51. DOI: io.i52i/pedi.i8.i.36.32772. PMID 15061343.

28

Pines,D., A Woman’s Unconscious Use of Her Body: A Psychoanalytical Perspective (London: Routledge, 2010), p. 86.

29

Winnicott, D., ‘Hate in the counter-transference’, International Journal of Psycho-Analysis, 30 (1949), 69–74.

30

Welldon, E. V., Playing with Dynamite: A Personal Approach to the Psychoanalytic Understanding of Perversions, Violence, and Criminality (London: Karnac Books, 2011).

31

Cortoni, F., Babchishin, K. M. and Rat, C., ‘The proportion of sexual offenders who are female is higher than thought: A metaanalysis’, Criminal Justice and Behavior, 44(2) (2017), 145–62. DOI:10.1177/0093854816658923.

32

Van der Kolk, B., The Body Keeps the Score: Mind, Brain, Body in the Transformation of Trauma (London: Penguin, 2001).

33

Bion, W. R., Learning from Experience (London: Heinemann, 1962; reprinted by Karnac, 1984), ‘The K-link’, pp. 89–94. By permission of Karnac Books.

34

Turner, T., ‘Erotomania and Queen Victoria: Or love among the assassins?’ Psychiatric Bulletin, 14 (1990), 224–7.

35

Kennedy, H., Eve was Shamed; How British Justice is Failing Women (London: Chatto and Windus, 2018).

36

Freud, S., The Ego and the Id, Standard Edition, Volume XIX (London: Hogarth, 1923).

37

Prison Reform Trust, ‘Majority of women in prison have been victims of domestic abuse’, 4 December 2017.

38

Ministry of Justice, ‘Statistics on Women and the Criminal Justice System 2019’, 26 November 2020, p. 33

39

Joseph, B., ‘Addiction to near-death’, International Journal of Psychoanalysis, 63 (1982), 449–56. PMID: 7152808.

Content

Анна Моц
Любовь, которая убивает. Истории женщин, перешедших черту

Введение

1 Мэри. Пожар и угасание

2 Паула. Вулкан и пропасть

3 Саффир и Джеки. Материнство под судом

4 Грейс. Под прикрытием заботы

5 Долорес. Любовь, которая убивает

6 Эмбер. Власть и извращенность

7 Таня. Травма и месть

8 Майя. Объекты одержимости

9 Лиллиан. Переломный момент

10 Скай. Разговоры через кожу

Заключение

Благодарности

Об авторе

Notes