Долг памяти

Мечта погибшего друга

Сколько помню пермского художника Анатолия Николаевича Тумбасова, столь и неизменен его облик в памяти моей. Прежде всего запоминается тихая, добрая улыбка, вроде бы постоянно присутствующая на бледноватом лице от скрытого, таимого волнения и радости, изредка озаряющих лицо негустым и неярким румянцем, беловатые волосы, высветленные солнцем и ветром брови, и небольшие светло-голубые, внимательные-превнимательные глаза, таящие в себе какую-то глубокую печаль и даже виноватость.

Как видите, портрет и облик художника, мне запомнившиеся, так и просятся определить его в детстве и в юности в какое-нибудь городское предместье, в интеллигентную скромную семью, в примерную школу полугородского, окраинного пошиба, где много кружков по искусству, военной подготовке, где все чего-то лепят, мастерят и рисуют, бросают деревянные гранаты и колют самодельные чучела врагов, где обязательно присутствуют два-три лохматых учителя, одержимых идеями невиданных изобретений, открытий, путешествий, будоражащих юные души.

Но, увы и ах, родом-то Анатолий Тумбасов из шахтерского поселка, ныне города, с самым ему подходящим названием, над которым долго не надсаживались административные умы — Пласт Челябинской области, в пятидесяти верстах от станции Нижне-Увельской.

«Поселок этот можно окинуть взглядом с любого шахтерского отвала. В поселке всего было несколько двухэтажных зданий на городской манер: больница, девятая и десятая школы, две-три конторы, а все остальное — домишки с палисадниками и огородами», — напишет впоследствии о своей «малой Родине» Тумбасов и с горьким выдохом добавит: — «И вот тебе, почти четыре тысячи погибло». В числе погибших на войне был и отец художника, и друг, роднее кровного ему брата, мечтавший стать художником, Иван Чистов, убитый десятого сентября 1943 года в Смоленской области возле деревни Шуи.

Так вот она откуда, глубоко таимая и неистребимая печаль в глазах художника — он-то вернулся с войны, а Ваня, отец и еще миллионы остались на веки вечные «там». Неизбывна война в сердцах тех, кто уцелел на войне, и груз ее тяжкий нести нам — фронтовикам — до конца дней наших.

Оба они: и Толя Тумбасов, и Ваня Чистов — страстно мечтали стать художниками, и мечта одного из них исполнилась: он рисует, пишет и работает «за двоих», как наказывал ему покойный друг.

Художники, как и многие творческие люди, много и серьезно работающие, не любят, чтоб им мешали, изобретают всевозможные запоры и замки, ограждая себя от любопытных, праздных «гостей», но сколь я знаю Тумбасова — а знаю я его уже более тридцати лет — двери его мастерской всегда открыты для людей и всегда согрет для гостей крепкий чай, и редкого по сердцу ему пришедшегося гостя он отпустит без подарка — этюд с реки Камы, подаренный мне еще в пятидесятых годах, объехал со мною не один уже город, сменил не одну квартиру. И при всем при этом Тумбасов не только много и плодотворно работает, он много ездит, у многих людей бывает. А тут еще начал «пописывать» и изредка издавать очень милые и добрые книжки со своими рисунками, содержание которых чаще всего составляли записи путешествий по Уралу или словесные этюды с рисунками о природе, о цветах и деревьях, исторических местах. Урал облазил и изрисовал, кажется, от крайнего севера до родного юга. Но в общении с людьми он любит больше слушать, чем говорить, однако его «молчаливое общение» так активно, такое в лице его внимание и любовь, что и не замечаешь его неучастия в разговорах и спорах.

Но мне доводилось, и не раз, слушать и его рассказы, не о себе, нет, не о своих работах, а о том, где он был, что видел, с кем встречался — и открывалась душа глубокая, глаз не просто приметливый, но и остро памятливый, и еще юмор, тихий юмор, всегда присутствующий в его рассказах, и самоирония, а это уж верный признак души, богато одаренной природой и озаренной светом добра.

Повторяю — не припомню, когда бы мой сверстник по годам и войне говорил о себе, хвалился собою, своей работой и успехами, вот о друзьях-товарищах — пожалуйста! О них он всегда готов поведать хоть изустно, хоть письменно.

Друг его, Ваня Чистов, был сиротою, и его на воспитание к себе взяла одинокая бабушка Яковлевна, которая в японскую еще войну была сестрой милосердия и которую два отрока, возмечтавшие быть художниками, все донимали расспросами о великом русском художнике Верещагине, который, казалось им, должен был быть на самом заметном виду, поскольку знаменит.

Так вот отличник учебы, неизменный староста класса, горевший на общественной работе и самоуком постигавший секреты творчества, беспрестанно рисовавший, лепивший, изучавший в библиотеке, в доступных книгах и по открыткам, искусство, мечтавший хоть бы раз побывать в настоящей картинной галерее и увидеть картины Репина, Шишкина, Левитана, но так ничего этого не увидевший, Иван Чистов раньше своего преданного друга уходил на фронт, а тот, много-много лет спустя, предметно вспомнит, как провожал Ваню, который преобразился на глазах, возмужал, но как попал в компанию новобранцев, как зажали его в кузове автомашины, так бравый призывник все искал глазами защитницу — бабушку Яковлевну, а она, бабушка, стояла в стороне, у изгороди, и плакала, ничего не видя.

Скоро авиаоружейником стал Тумбасов, но переписка друзей не прекратилась, и с родины приходили письма: «Я уже наизусть знаю начало и конец маминых писем», — простодушно признается другу Анатолий. А тот в ответ: «Друг мой, я очень соскучился и не могу забыть ни на минуту родные места и те счастливые дни, когда мы рисовали. Пока есть возможность — рисуй, рисуй день и ночь. А какие замечательные здесь места, так и вырвался бы порисовать, но нельзя. Надо овладевать противотанковым ружьем». И еще: «Я, Толя, когда иду в строю, то все смотрю по сторонам и в результате — запнешься и станешь другому на ногу — за это попадает»… «Помнишь: тихая ночь, снежинки, а мы говорили об искусстве, о будущем… Мне кажется, что после войны будет другая жизнь…»

Я не случайно и не зря так много цитирую из горького и бесхитростного рассказа Анатолия Тумбасова о своем незабвенном друге, мечта которого оборвалась на взлете и могилу которого так и не смогли найти ни юные следопыты, ни друг его верный — на месте тяжелых боев под Шуей шумят хлебными колосьями колхозные поля.

Чуть позже, в голодные послевоенные годы с Золотого таежного рудника, что затерян в дебрях Сибири, пробирался на попутных «в центр» другой подросток, мечтавший стать художником. С тяготами, муками, лишениями и со счастьем в сердце он поступил и окончил краевое художественное училище, затем был принят в Ленинградскую академию художеств и зодчества, откуда вернулся в родные края скульптором, живописцем, виртуозно владеющим рисунком, как владели им в старые времена русские художники, неистовые и требовательные к себе и к своей работе великие мастера.

О Ленинграде, об академии, о том, как добывался хлеб насущный на пропитание, этот человек, мой земляк, ныне известный скульптор, может рассказывать часами, да все с юмором, и лишь когда дело доходит до имен преподавателей, становится он предельно серьезным, на глаза его наплывает пленка благодарных, сыновних слез.

Год или полтора назад его преподаватель по классу живописи, старый и ныне всемирно признанный мастер, пользуясь тем, что в Ленинграде было какое-то широкое мероприятие и съехались многие художники, в том числе и «послевоенные», его самые любимые и трудолюбивые ученики, решил провести вместе с ними урок, поделиться своим накопленным мастерством, а главное, пообщаться, помочь живописцам, графикам и скульпторам окунуться в современную творческую атмосферу.

Прекрасные классы, мастерские, новомодные мольберты и станки, краски и кисти, о каких в провинции приходится лишь мечтать, материал для лепки любой, натурщиц два десятка да одна другой пластичнее и краше, а в те, послевоенные годы, все не хватало натуры и средств на натуру. Сам мастер пришел подтянутый, помолодевший, в торжественном одеянии и настроении, но в класс-то, на урок его, человека престарелого, до крайности занятого, явилось всего одиннадцать душ: те, «послевоенные» его ученики, среди которых много уже общепризнанных, сединами украшенных мастеров. Нынешние же его ученики, жаждущие немедленной славы, перекормленные не только сладкой едой, но и искусством, сплошные «новаторы», предпочли общению с «бесконечно отсталым хламьем» торжественный банкет.

А мы еще сетуем: отчего так невыразительны, тусклы, однообразны многочисленные выставки в манеже и других выставочных залах, почему так долго не появляются новые Корины, Фаворские, Пластовы, Дейнеки, Мыльниковы, Моисеенки, Савицкие?

Горько, очень горько это знать, и еще горше стало на сердце, когда я прочел рассказ Анатолия Тумбасова о погибшем друге, так жадно, непобедимо, с открытым сердцем и чистыми помыслами стремившегося в искусство.

И снова, и снова глаза мои отыскивают и пробегают по строкам последнего с фронта письма к другу Ивана Чистова: «Рисуй больше, не жалей ни сил, ни времени, рисуй за двоих. До свидания. Спешу заклеить письма тебе и бабушке картошкой из супа».

…Много уже лет назад, на берегу тогда еще самой в Европе красивой, всемирно прославленной уральскими писателями и живописцами реки Чусовой, художник Тумбасов нашел одинокую могилу партизана или красноармейца, погибшего в гражданскую войну. Он возмечтал нарисовать картину с этой могилы и много раз бывал на том скорбном месте, сделал множество этюдов, начинал картину и так и этак, и все она у него не получается и, наверное, никогда не получится, потому что могилу своего самого любимого друга он не нашел, и мучает его та могила, как мучают все наше поколение не найденные нами и не открытые могилы, не закопанные нами впопыхах наступления окопные друзья, а вот очерк-воспоминание получился. Пронзительно горький и простой документ героического времени, может, и картина о потерянном друге, о погибшей его мечте, о безвестной солдатской могиле, затерянной в просторах любимой Родины, когда-нибудь получится.

Виктор АСТАФЬЕВ

Березы

Над лесом вставало большущее солнце. Мне мечталось: если дойдем до опушки и солнце еще не успеет подняться высоко, то можно будет его потрогать. И я старался не отставать от отца, ловчился идти в ногу с ним. Мы спешили на заготовку дров: отец нес пилу, а я топор с новым топорищем.

Проселочная дорога, испечатанная копытами, поворачивала в лесную утреннюю прохладу. Она забиралась под рубашку, отчего я, невыспавшийся, вздрагивал. Умытые росой березы, кое-где просвеченные золотистыми лучами, отливали холодной синью. И отец все торопился, пока за деревьями впереди не увидал людей.

— Вот и делянка наша, — сказал он, сбавляя шаг.

Разбуженные иволгой деревья тихо перешептывались, будто еще дремали, но лесорубы уже выбрали березу, смерили ее взглядом и наотмашь ударили по бородавчатому комлю. Эхо вместе с топором увязло в коре, листья мелко задрожали, осыпая нас градом капель, но с каждым ударом они сыпались меньше. Наконец, пустили в дело пилу. Она зазвенела, ходко врезаясь в ствол, береза качнулась и, трепеща листвой, повалилась. Хлестнула ветвями влажную траву, спружинила, словно вздохнула последний раз, и замерла. На свежем спиле я увидел гнилую сердцевину и немного успокоился, перестал по-мальчишески с болью жалеть старую развесистую березу. В траве под ней умолк кузнечик, билась захлестнутая бабочка и поблизости тревожно кричала спугнутая иволга. Я вместе со всеми насел на березу обрубать сучья.

Долго еще звенели пилы, стучали топоры, лишь в полдень мы спрятались в тень. Отец успел осмотреть поляну, осыпанную цветущей клубникой, и сказал радостно:

— Ягодное лето нынче будет!

Усаживаясь рядом со мной в траву, он старался не помять цветов, не сломать молодой побег. Разговаривал отец обычно мало, не ругался, лишь иногда «счувал» меня за баловство, но сегодня, довольный мной, даже хвалил. И нам хорошо было сидеть вместе, обедать, разламывая пшеничную витушку. В березах казалось празднично из-за белостволья, точно в прибранной горнице. Ветер то сплетал над нами, то расплетал ветви-пряди. И я уже знал, что заготовим дрова, будем сено косить, и тогда отец возьмет отпуск.

Неожиданно все сломалось — началась война…

Помню, как отец, придя с работы, долго мыл руки и как бы невзначай проронил: «Ухожу в армию, жена». Наступила гнетущая минута растерянности, после чего горько заплакала мама. А я выскочил на улицу и сообщил ребятам:

— Отца берут на войну!

Но это было воспринято почти обычно, провожали тогда многих, и горе разливалось по земле, по семьям, уже были оплаканы погибшие.

На прощание отец ткнул меня колючим подбородком. А родные и соседки, не скрывая бабьих слез, наперебой просили и наказывали кто о чем: «Может, Федю там встретишь…», «Возвращайся…», «Пиши чаще, не забывай…».

Отец написал, что маршевая часть, в которую призвали его, формировалась под Челябинском. Узнав об этом, мама сказала:

— Толкну тебя в машину с новобранцами, чего с парнишки взять — съездишь к отцу. Нас-то, баб, не пропустят.

Отправляли в армию разные возрасты: у кого кончалась отсрочка, а кому подошло время служить. В грузовике ехали вроде бы пожилые и совсем молодые. Я вообразил себя тоже солдатом и гордо смотрел с высоты кузова на мальчишек, бежавших за машиной.

— На войну повезли! — кричали они, топотя босыми ногами по пыльной дороге…

Воинская часть расположилась в сосновом лесу: куда ни посмотришь — всюду солдаты. По адресу полевой почты я долго искал отца. Желая помочь мне, солдаты спрашивали:

«Откуда, хлопец, будешь? Как зовут батьку?..»

«Не мой ли сынишка?» — кричал кто-нибудь издали.

Вконец измучившись, я нашел отцовский почтовый номер. Но солдаты были на ученье, а часовой с винтовкой погнал меня от ворот:

— Иди, малый, здесь не положено посторонним.

Я отошел к одинокой, затерянной среди сосен березе, опустился на вытоптанную поляну, прижался щекой к шершавой коре и долго слушал знакомый шум листвы. Время тянулось медленно.

Под вечер вышли музыканты, выстроились у ворот. От дальнего леса показалась серо-зеленая колонна. Музыканты прильнули губами к трубам — и замерли, кося глазом на дорогу. Когда колонна поравнялась, оркестр грянул марш.

Солдаты шли мимо оркестра, мимо часового, застывшего на месте.

Шли они нескончаемым строем, увешанные скатками, противогазами, гранатами, винтовками. Я всматривался в загорелые лица, и то в одной шеренге, то в другой виделся отец. Но скоро в выцветших пилотках и потемневших от пота гимнастерках все солдаты стали казаться мне одинаковыми, я утомился, растерялся и уже машинально провожал их глазами.

— Сын!!! — вдруг услышал я, метнулся на знакомый голос, увидел отца и побежал рядом с колонной, а она двигалась, не сбавляя шага.

Отец махнул мне, дескать, подожди здесь. На загорелом лице его радостно блестели глаза. «Папка», — выдохнул я и, стараясь не потерять его из виду, остановился. А солдаты шли и шли, вздымая тяжелыми ботинками серое облако пыли.

Прошла колонна, пыль, клубившаяся вслед за ней, улеглась, длинные вечерние тени исполосовали дорогу, а отца все не было. Я ждал, смотрел на ворота, в которых скучно маячил часовой, и сердце мое впервые заныло надсадной болью. И вот он, отец, быстро, можно сказать, бежал ко мне. Мы встретились как мужчины, сдержанно подав руки. Я не мог обхватить широкую ладонь отца, а он сжимал мою мальчишескую руку, как пойманного воробья, и не хотел отпускать.

— Пап, — растерянно заговорил я и тряхнул узелком, — пирожков тебе привез, вот…

Мы сели под той же березой, отец снял пилотку, расстегнул гимнастерку, и я увидел чистый белый подворотничок, а выбритое лицо уже не казалось таким осунувшимся.

«Эхма!» — выдохнул он и с размаху положил пилотку рядом с собой.

— Ну, как живется, сын?

— Живем, — ответил я по-взрослому. — Мама поклон шлет. Петьку убили под Харьковом…

Отец слушал, опустив голову, а я рассказывал:

— И Леня Выдрин погиб, и на дядю Павла пришла похоронная.

Мы замолчали.

В наступивших сумерках пахнуло откуда-то сеном, вспомнился дом, вечера на покосах. Я смотрел на отца, опустившего устало плечи, на глубокую складку над его переносьем, на резко очерченный подбородок — и сердчишко мое колотилось.

«О чем бы еще рассказать?» — думал я, но слов не находил.

Меня пропустили с отцом в солдатскую столовую. За длинными столами, сколоченными из досок, под открытым небом ужинали солдаты. Они ели торопливо, точно по команде работали ложками, старательно заскребая в котелках.

Пожилой, глянув на меня, подвинулся:

— Садись, сынок, привыкай, служить доведется…

Но дальше я его не слушал, заглядывая в котелок с супом из соленой рыбы. Отец, доставая ложку из кармана, долго отцеплял ее, а сидевший напротив парень подмигнул мне, будто равному. Я с завистью улыбнулся ему и подтолкнул отца локтем:

— Пап, а зачем ты привязываешь ложку?

Парень-солдат весело засмеялся:

— Как же, братишка, нам без ложки нельзя, тоже оружие — баландомет. Слыхал?

Но это не показалось смешным, я радовался, что на какое-то время разрешили мне побыть с военными, и с гордостью поглядывал на отца.

Уставший за день, сразу уснул, накрытый шинелью, и утром не слыхал раннего солдатского подъема. Проснулся, отца рядом уже не было; два яруса деревянных нар пустовали, а у выхода сидел дневальный. Отец скоро принес полный котелок чаю, поставил на скамейку, закапанную ружейным маслом, достал горбушку хлеба. Посмотрел на меня по-доброму и как-то виновато — угостить больше нечем.

Подал мне из вещмешка полотенце, кусочек мыла, завернутый в лист репья. Я сбегал к умывальнику и принялся за теплый, едва подслащенный чай, а отец развернул серую бумагу, разгладил ее на колене и стал писать домой. Писал неровно, огрызком карандаша, торопился… На прощание подарил мне масленку, которую можно было приспособить под чернильницу. Вот и свиданию конец…

Когда вышли за расположение части, отец остановился: дальше солдату идти было нельзя. Впереди виднелись склоненные к солнцу подсолнухи в огородах, за ними крыши, над крышами скворечники. Мы постояли, посмотрели на сельский мирный пейзаж и сели у опушки.

В траве размеренно постукивали кузнечики — тишина, как будто и не было вовсе войны на земле. Отец лег на спину, заложил руки за голову — большой, сильный. Я смотрел на него, вспоминая: придет, бывало, он с работы, вот так ляжет отдохнуть, а я примощусь к нему, положу голову на тугой мускул, чувствуя, как ритмично толкает, бьется в нем какая-то «жила».

Но теперь я не решался прилечь к отцу-солдату, словно он стал чужой. Отец будто почувствовал это, приподнялся и потрепал меня за волосы, а я покрутил головой, как бы высвобождаясь, и несмело придвинулся к нему. Сердчишко мое опять стучало, стучало, оттого я не помню, как мы простились. Отец, не оглядываясь, скрылся в лесу, а я, выйдя к крайнему дому, попросил напиться. Женщина, стоявшая на крыльце, позвала меня в дом. Я примостился в кухне на лавку — и, больше не сдерживаясь и не стыдясь, заплакал навзрыд.

Хозяйка принесла воды в кружке, поставила на стол и, пока я плакал, молча стояла надо мной. Приходя в себя, я отвернулся к окну, увидел березу, распустившую плакучие ветви до земли, и закашлялся, утирая горючие слезы…

— Всё провожаем, докудова это, — сказала хозяйка и с сердцем добавила: — А встречать когда будем?

В голове у меня все путалось, не то это явь, не то сон. Гибкие ветви березы не качались, а плавали в воздухе. Сиротливо висел скворечник, из него не выглядывал и не цвиркал птенец.

Под березой стояла рассохшая бочка, обручи с нее давно спали, но никому до этого не было дела. Хозяин в гимнастерке и пилотке строго смотрел с карточки, подоткнутой в рамку увеличенной фотографии, удивительно похожий на те, какие я видел у других и у себя дома: счастливая молодая пара.

— Поеду домой, — вздохнул я. — Спасибо…

С крыльца посмотрел на лес, у опушки которого простился с отцом. Оттуда доносилась песня:

Идет война народная,

Священная война…

Друг мой Ваня

Осень 1941 года выдалась солнечная. Торопливо стучали шахтные моторы, громыхала, ссыпаясь с эстакады, руда… А когда вьюги укутали избы снегами, в Пласт приехал художник. Он пришел в клуб, где я, расстелив полотнище в холодном фойе, писал лозунг. Художник прошел мимо, оглядывая меня, и, наверное, подумал: «Этот парнишка будет мой». И не ошибся: нас, желающих рисовать, оказалось много.

Лишь только весть о приехавшем художнике облетела тихие улочки, как мы сразу потянулись к нему. Несли Николаю Станиславовичу Качинскому рисунки, наброски, сделанные на клочках бумаги. Это и подтолкнуло его организовать изостудию в клубе имени Володарского.

На первом занятии художник провел беседу. Мы сидели в шапках, в пальтишках. От одежонки нашей пахло дровами, сеном: в семьях остались малые да старые помощники. Николай Станиславович сразу обратил внимание на смуглого паренька в стежонке и подшитых валенках с высокими голенищами. Этот худощавый паренек — Ваня Чистов — станет любимцем студии.

Мы цепко вглядывались в репродукции, принесенные художником, ловили каждое слово.

— Главное, друзья мои, — говорил Николай Станиславович, — не чистота штриха, а живая, выразительная линия. Разнообразя штриховку, добивайтесь объема предметов и материальности. То есть, из чего предмет: фарфор, глина, стекло… Чтоб стекло звенело, а в складках драпировок чувствовалась бы легкость. Не беда, если рисунок получится затертым, важно, чтобы была выражена суть — уже хорошо! Не забывайте, что рисовать надо всегда, не расставаясь с альбомом и блокнотом — делать везде наброски…

Вечером Ваня Чистов записал в дневнике:

«Познакомились с художником Н. С. Качинским. Он говорил о рисунке, о наброске: линия должна быть строгой и мягкой, певучей — как звук, извлекаемый смычком. Здорово интересно! Я знаю, что нам надо много учиться, только придется ли из-за проклятой войны…»

Николай Станиславович поселился в соседстве с нами. Однажды мы с Ваней решились войти в этот заветный дом. Постучали, но никто не отозвался. Все же, подталкивая один другого, мы переступили порог.

— О-о, милые мои, чего же вы так робко! Раздевайтесь, — вышел навстречу нам из комнаты художник.

Забросив одежонку на печку, мы ловко нырнули под занавеску в комнату и чуть не натолкнулись на картину. Большой холст стоял на табуретках, привязанный к низкому потолку за гвозди, вбитые в матицу. От палитры с краской, выдавленной гораздо щедрее, чем это делаем мы, пахло скипидаром и лаком. Кисти лежали на полу и всякие разные торчали еще из кринки с отбитым краем.

— Проходите сюда — смелее!

Мы протиснулись в дальний угол комнаты и увидели на холсте полутемную избу, немецких солдат и Зою Космодемьянскую. Она стояла в белом, как русская березка (что-то такое говорил и сам художник), но не склонилась, стояла гордая перед врагами.

Окно, изображенное в картине, почти такое же, как прикрытое шалью в комнате художника. И в него видно такой же зимний день, сараюшку, утонувшую в сугробе. Стол и стул, отодвинутые к печке, тоже перенесены кистью художника в картину с натуры. В немецком офицере угадывался знакомый киномеханик. Он, как потом стало известно, с великой неохотой позировал в роли фашиста.

— Художник не может быть равнодушным, все должно волновать его: природа, жизнь и судьба Родины! — Николай Станиславович зажигался, рассуждая: — Главная героиня в картине, как видите, партизанка Таня, а вокруг нее выродки-фашисты. Они вооружены, но — бессильны.

Слушая, мы рассматривали этюды, развешенные по стенам.

За картиной стояла кровать, сбоку — детская люлька. Тут были сразу и дом, и мастерская художника.

— Пишу с верой — Россия непобедима! А работать художник должен в любых условиях, было бы что сказать людям… Так-то вот, друзья мои. Теперь уж вернее говорить — коллеги! — улыбнулся он.

Радостные, выбежали мы на улицу и пустились наперегонки, а вечером были в студии. Мы с Ваней часто приходили раньше других, когда пустая комната еще отдавала гулким холодом, стулья и планшеты стояли вразброс: как рисовали накануне, так и оставили. Вначале, не раздеваясь, грелись у печки, обнимая кирпичную стенку. Женя Недзельский приносил баян. Сетуя на холод, он покашливал и дул на руки. Как всегда, в хорошем настроении приходила Вера Макаровская с большой папкой для рисования.

Николай Станиславович входил, распахивая полушубок, и шумно приветствовал нас:

— Молодцы, ребята, мороза не побоялись!

Прибегала после занятий в школе Зоя, сестра Жени, а за ней опаздывавший Саша Шляпников.

— Живописцы опаздывают, не гоже! Надо упражняться в набросках — рисовать и рисовать! — звенел бодрый голос учителя.

Шляпников, смущенно приглаживая льняные волосы, спадавшие на лоб, говорил, что, мол, в наказание согласен первым позировать для набросков. Их делали углем, карандашом, кистью, обмакивая ее в банку с гуашью. Рисовали на старых афишах, на оберточной бумаге — все годилось. С шутками, смехом позировали по очереди, придумывая разные позы. Такие упражнения перед началом занятий давали хороший заряд активному восприятию натуры.

В один из вечеров каждый должен был рассказать о своем любимом художнике или картине по репродукции и открыткам. Николай Станиславович хотел знать, что увлекает каждого из студийцев.

Саша Шляпников, оказалось, любит яркую, сочную живопись, такие и художники ему нравятся, как Архипов, Коровин…

Вера Макаровская стала описывать «Московский дворик» Поленова, но оговорилась: «Не подумайте, что дворик нравится мне чисто по-девичьи — солнышком, беленьким домиком, зеленой поляночкой. Нет, в этой картине много света!»

Я вспомнил картину Шишкина «Рожь». С большим прилежанием мы копировали ее с открыток и дарили соседям в обмен на фанеру, которую использовали для живописи. А огромное ржаное раздолье я видел однажды на пути в Троицк. Только вместо сосен кой-где виднелись березовые колки. Да, пожалуй, как у Шишкина, промелькивали над дорогой ласточки и над горизонтом всплывали тугие белые облака.

А Ваня встряхнул плечами, как бы готовясь расправить крылья, и сказал:

— Хочу лететь за синь-море с этими сильными птицами — гусями, как у художника Рылова «В голубом просторе». Или слушать ветер в его «Зеленом шуме»!

Зоя Недзельская принесла с собой открытку «Трубачи Первой Конной Армии» художника Грекова. И, глядя на нее, выпалила без сентиментальности, чего никто не ожидал от девчонки:

— В картине Грекова боевой дух революции! Звонкий блеск медных труб, белые кони, красное знамя над бойцами — горячая пыль в знойном воздухе! А с каким задором повернулся к трубачам командир, подбадривая бойцов и слушая походный марш!

Николай Станиславович кивал, он и сам любил рассказывать и описывать картины со всей страстью и романтическим подъемом! Засиделись до того, что отключился свет — экономили электроэнергию. Выручил Ваня Чистов, принес восковой огарочек. На его колеблющееся пламя Ванина бабушка шептала молитву, но уступила, если, мол, для дела.

Недзельский стал читать из Гоголя:

«Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи! Всмотритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в серебряном свете…»

Тем временем оранжевый язычок на восковом огарочке вздрагивал, догорая, а в окнах все заметнее обозначался зеленоватый лунный свет, вселяя что-то загадочное, таинственное. А нам вспоминались картины художника Куинджи, о которых рассказывал Николай Станиславович.

* * *

Глубокой осенью 1941 года в Пласт приехали эвакуированные. О них много говорили, ждали настороженно и с любопытством. Люди, спасавшиеся от войны, испытали бомбежки, обстрелы, их преследовали во сне кошмарные тени черных крыльев с крестами. Они вздрагивали, просыпаясь, и слушали тишину никогда неведомого им городишка.

Пожилую эвакуированную с пушистыми седенькими волосами прозвали «Пианисткой». Татьяна Федоровна еще до революции окончила Петербургскую консерваторию, жила в одиночестве и была вовсе не приспособлена к жизни. Приехала она без вещей, в стареньком осеннем пальто. Моя тетка сшила ей теплую безрукавку. Пианистка благодарила и рассказывала:

— Как начались бомбежки, то даже в жаркую погоду меня не отпускала дрожь, а в разбросанных повсюду бумагах чудились ноты. Вы понимаете, я потеряла все ноты!

Татьяна Федоровна много говорила о музыке, как о самом возвышенном, святом. Но наши женщины пересуживали все по-своему и считали пианистку помешанной.

Перед началом войны она слушала в концертном зале «Героическую симфонию» Бетховена.

— «Героическую»! Вы только представьте, — взволнованно поясняла она, — представьте это большое программное произведение! В музыке показано столкновение двух противоборствующих сил, как теперь на фронте — борьба! А в финале «Героической» — торжество победы! Нашей победы!!! — Татьяна Федоровна поднимала сжатый кулачок и в этот момент казалась очень решительной.

Как-то морозным вечером мы с Ваней пришли в изостудию. В клубе была репетиция, и на сцене, у печки-голландки, ютилось несколько человек. Ваня шепнул мне: «Здесь пианистка». Собравшиеся грелись у печки, и рояль на сцене отходил после настоявшегося холода, чуть слышно позванивая или вздрагивая какими-то струнами. Это, видимо, отзывалось и в сердце Татьяны Федоровны. Она встала, подошла к инструменту и посмотрела на всех.

— Не возражаете? — откинула крышку, легко коснулась клавиш.

Кто-то подвинул ей стул. Достала из сумки ноты, полистала, близоруко просматривая, и положила на подставочку. Посидела еще с минуту, настраиваясь душой и обратив глаза куда-то поверх рояля, и, уже отрешенная, опустила пальцы на клавиши.

— Бетховен… соната, — прошептала она, все так же глядя в холодную полутемную глубину сцены.

Всегда молчавший и настораживающий меня своей недоступностью рояль вдруг ожил, зазвучал, то медленно и почти затихая, то вновь настойчиво и так громко, что даже вздрагивалось от неожиданных переходов.

Пианистка клонила седую голову под замирающие звуки и выпрямлялась — энергично извлекая бурные аккорды, как бы заглушая те, что еще не отзвучали.

— Здесь композитор использует все краски музыкальной палитры, — успевала комментировать она.

Услышав о красках, я подумал: «Музыка — это живопись в звуках». И, стараясь понять, вслушивался со вниманием, а в душе рождалось какое-то новое радостное волнение. Но прозвучал заключительный аккорд — пианистка резко оторвала руки от клавиш и опустила. Но тут же подняла перед собой, восклицая:

— Не слушаются старые пальцы! — сжимая и разжимая их, она повторяла: — Пальцы, пальцы, пальцы! Надо упражняться, каждый день играть, не щадя вот этих рук! — она повернула к нам свои маленькие ладони.

Мы от души приветствовали ее. Татьяна Федоровна поклонилась, зябко поправляя шаль. А мой друг сказал:

— Знаешь, когда я следил за игрой пианистки, то понял, что краску в этюде надо наносить энергично.

Потом он рассказывал, что в тот вечер долго не мог заснуть. Ворочался, одеяло сбивалось, сползало, бабушка подходила и поправляла. Он делал вид, что спит, а ему грезилась музыка, быть может, никем еще не сочиненная.

У Вани была старенькая домра. Он подклеил сломанный гриф и мало-помалу подбирал мелодии популярных песен.

* * *

Однажды я встретил Ваню, бредущего по сугробам без лыж. Он то и дело проваливался, выбирался на захряслые гребни и опять проваливался. Варежки его лежали в кармане. Нарочно не надевая их, Ваня морозил руки. Растопырив красные пальцы, он твердил:

— Пусть мерзнут, мерзнут! Так и надо! Не смог нарисовать, не справился.

В этом самонаказании было какое-то отчаяние. Домой он ввалился с клубами морозного воздуха, бросил альбом на лавку и потянулся к горячей плите, не чувствуя обжигающих струй. Бабушка, увидев покрасневшие руки, заохала, засуетилась, хватая ковшик. Достала с печки медный тазик, зачерпнула воды из кадушки и стала поливать Ване на руки. Он шевельнул пальцами, но они не двигались, кожу саднило и кололо иголками. Ваня чуть не застонал и, чтобы отвлечься, стал думать о том, как бы он написал медный тазик. И напишет, если достанет желтых красок. Тогда, смешивая с другими, например, коричневой, зеленой, можно подобрать медно-золотистый цвет, в котором словно отражался бы холодный свет зимнего неба.

Наконец бабушка пошла к плите, налила из чайника кипятку в кружку, намешала с вареньем и стала угощать Ваню, как бы извиняясь, что попеняла его.

— Да как же, ведь без рук мог остаться! — сетовала она. — Не шуточное дело!

Ваня молчал, не смея ни рассказать, ни признаться в том, что случилось с ним. Улегся в постель и затих, притворяясь заснувшим.

Утром Ваня спешил в школу с учебниками и папкой для рисования. «Рисовать везде и всегда», — записал он в своем дневнике, и не расставался с альбомом.

Вспоминая о том, как по глупости чуть не отморозил руки, напугал бабушку и не признался ей в своем ничтожном проступке, и как она спасала его, — казнился. Ведь руками можно делать столько доброго, а главное, рисовать, писать этюды, лепить! Еще осенью они с бабушкой накопали в лесу у шахты белой глины и принесли домой. Теперь из-под снега не добудешь.

В торжественной тишине кусты и деревья одевались куржаком. Кое-где на шахтных копрах горели звезды. Ваня поспешал, оглядываясь на оранжево-красный восход. Заиндевелый копер шахты казался черным на фоне утренней зари, но с каждой минутой рассвета земля окрашивалась в сиренево-голубые, тревожно-красные цвета. Он подумал: «Черного в природе почти нет — все сложнее, красочнее».

У школы чуть не столкнулся с Лидией Васильевной Ереминой — учительницей по литературе. Поздоровавшись, Ваня придержал дверь, пропуская ее. Лидия Васильевна окинула его взглядом: «Так и пробегает зиму в стежонке, каждый год Яковлевна собирается купить ему пальтишко, да ведь достатка нет».

* * *

Крута военная зима, тревожны сводки с фронтов. Мобилизованы все силы — тыл напрягся. В артели инвалидов в Пласте сапожники и швеи тоже работали на благо победы. Организовал артель и председательствовал Никита Владимирович Бредихин, в прошлом шахтер. Несчастный случай лишил его глаз, он носил черные непроницаемые очки. Водила его жена, а иногда шустрый мальчишка.

Бредихин всех узнавал по голосам. Громко здороваясь, входил он в цех или швейную мастерскую.

— Пришел посмотреть, как трудитесь… Кажется, все на месте, прогульщиков нет? — вслушивался он в общий гул.

— Все на местах, дома-то тоска заест, — откликался кто-нибудь. Нередко бывали слышны всхлипывания: у кого брат, сын или муж на войне.

Андрей Васильевич, мой слепой дядя, тоже собрался в артель. Рано утром вышел он на улицу, дохнул бодрящего воздуха и сердце кольнуло: беспокойно было на душе за сына-солдата.

Постоял с минуту, обернув лицо на восток, хотя не видел ни неба, ни солнца, поднявшегося над крышами соседних домов, и медленно пошел, нащупывая посошком дорогу. Путь от избы до конторы он держал в памяти и ходил один.

Улица вела к шахте «Фрунзе» — там, громыхая, ссыпалась руда в вагонетки. Дядя Андрей вслушивался, высоко подняв голову, — и шел, как будто вглядываясь вдаль. Когда миновал мостик и задел тростью бревенчатый угол дома, — повернул к крыльцу.

В конторе, пропахшей горьким махорочным дымом, было людно и говорило радио: «Наши войска продолжают вести упорные бои на разных участках фронта… Враг понес большие потери в живой силе и технике…» Дядя Андрей поздоровался со всеми, поднялся по узкой лестнице на второй этаж. Нашарил скобу на двери, постучал и вошел. Председатель Бредихин узнал его по голосу и пригласил:

— Проходи, Андрей Васильевич, вот сюда, садись, — пошевелил Бредихин стулом. — Ранний посетитель без дела не навещает, чем могу служить?

Дядя замялся, покашливая:

— Да-а, как сказать… Слепой, ясное дело, не зрячий, а сидеть сложа руки грешно, весь народ встал против злодея.

— Так-так… Выкладывай!

— Не могу без работы, будто ржа душу разъедает. Валенки буду подшивать — принимай в артель. Напарника бы мне только зрячего — подошвы вырезать. Нитки будем вместе сучить и дратву делать. А подшивать сумею, ведь хорошим сапожником в молодости был. Да что там! — махнул он рукой.

— Не отчаивайся, Андрей Васильевич, правильно решил, обязательно поддержим… — И, помолчав, Бредихин спросил о сыне.

— Теряем родных, — ответил сдавленным голосом дядя, — зятевья погибли, а сын написал с дороги — едут на фронт.

Он всегда помнил о сыне, хранил в памяти добрый, уважительный голос его. И сын любил отца, жалел, собирался везти в Челябинск или Шадринск, где, слышно было, исцеляют слепых.

— М-мда-а, — покачал головой председатель, — зима выдалась суровая — беда. Да, пожалуй, наоборот, — оживился он, — мороз нашему солдату союзник! Рукавицы армейские шьем, и валенки как раз привезли подшивать… Вовремя пришел, Андрей Васильевич, спасибо, — сказал он и протянул руку через стол.

Дядя уловил движение, встал, роняя трость, и тоже потянулся к председателю. Они крепко сцепили руки.

Домой он шел уверенно. Соседка поздоровалась и долго смотрела вслед: «Не письмо ли получил — так разбежался?» А слепой вдруг оступился, зашарил тростью под ногами.

Я иногда навещал дядю Андрея и однажды забежал к нему с альбомом. Едва открыл дверь в избу, как наткнулся на кучу серых солдатских валенок. Тут же дядя с напарником склонились на сидушках. Они не подняли головы и не обернулись.

— Не стой у порога, — сказал дядя, — полезай на лавку и погляди, как мы воюем с немцем — шилом, да помогаем!

В замутненное и запорошенное снегом окно едва пробивались сумерки, но инвалиды не замечали потемок. Я включил свет. Косоглазый напарник поднял голову, а дядя, не разгибаясь, шарил по табуретке. Палец левой руки он держал на подошве зажатого в коленях валенка. Нашарил шило, проколол подошву, продернул дратву и затянул покрепче. Так и работали слепой да косой, а я стал рисовать нечесаную голову дяди. Потом подрисовывал туловище, а ноги-то не уместились. Поискал резинку, но ее не оказалось в кармане, и снова решил делать рисунок по всем правилам, то есть с общего размещения фигуры на листе. Косоглазый все щурился, разглядывая меня, и наконец сказал:

— Чертит парень-то, пишет ли?

— Небось рисует, — оживился дядя Андрей, — с моим Петюшкой, помню, рисовали! Мой-то постарше — наставлял.

Тетка Матрена сердобольно угощала меня картошкой. Я доставал ее из прокопченного чугунка, чистил, посыпал крупной темной солью — и жадно ел без хлеба. Его не хватало, весь паек съедали враз за обедом. Электрическая лампочка горела вполнакала, тускло освещая серую кучу стоптанных, заплатанных валенок, умывальник у печки, кадушку в углу и немудреную одежонку на вешалке. «Вот бы написать», — мечтал я и подкреплялся картошкой…

Зимними ночами дядя Андрей не торопил рассвет: ночь была вокруг него всегда. Она тяжелее и дольше тянулась в тревоге за сына. Иногда он касался висевшей над кроватью увеличенной фотографии. Потрескавшиеся от дратвы пальцы скользили по глянцованному изображению молодого красноармейца в гимнастерке — это сын Петя в первый мирный год службы.

Фотография Пети была и в моем альбоме, я показал ее Ване, рассказал про дядю Андрея. И Ваня вдруг решил вылепить красноармейца. Я загорелся его идеей, помог намесить глину и ушел, когда Ваня облачился в бабушкин фартук. Представляю, как он начал лепить обеими руками голову, пристально вглядываясь в солдатское фото. «У Вани профессиональный подход», — сказал как-то Николай Станиславович, наблюдая его за работой.

Прошло несколько дней, и Ваня, завершая скульптуру, пожалуй, больше разглядывал ее, лишь изредка касаясь каким-либо инструментом, и всегда помалкивал. Мне нравилась неподдельная серьезность друга. Он то отходил и приседал, то брал фотографию и снова что-то делал. Сходство получилось большое, я смотрел и думал с досадой, что дядя не видит, но все-таки предложил отнести ему.

Ваня вначале удивился, но тут же согласился.

— Пошли! — коротко сказал он.

Мы поставили скульптуру в корзину и понесли. Долго обметали валенки в сенях, шептались, не зная, как сказать про портрет.

— С другом пришел? — угадал дядя, когда мы поздоровались.

— Ага, с Ваней, — взволнованно ответил я и подтолкнул его с корзиной к столу. — Петю принесли! Ваня слепил! — выпалил я с какой-то гордой решимостью.

Дядя выпустил валенок, поднялся и медленно двинулся, как-то неестественно огребаясь руками, пока не коснулся глиняной головы. Торопливо перебирал пальцами, нащупал уши, погладил щеки и осторожнее, словно на живом лице, тронул глаза, губы и замер.

Мы ждали…

— Петя, — сказал он тихо, — вот и встретились, кабы еще слово какое услышать. А вы молодцы, ребята! Спасибо, порадовали… — и замолчал, грузно опустив плечи.

Тикали, словно разбежавшись, старые ходики…

— Кончится война, соберу племянников, родных — послушаю голоса и как будто повидаюсь со всеми, — поделился дядя мечтой своею.

Но многие не вернулись с войны, с кем дядя хотел «повидаться», и сын его Петр Андреевич Пятыгин, младший командир, погиб на фронте задолго до Дня Победы.

* * *

Зинаида Яковлевна — бабушка Вани Чистова была ему не родная, а, взяв на воспитание Ваню, привязалась к нему. И никто подумать не мог, что они чужие. Мало того, они были счастливы.

Бабушка рассказывала нам о старине, о том, как в молодости ездила к родственнику богомазу в Суздаль. Видела там иконописцев. Были они разные: личники, например, писали лица, подмастерья — одежду. Первоклассные мастера писали на вызолоченных досках, наряжали иконы в серебряный оклад.

Храня на память об этой поездке суздальскую икону, бабушка толковала, что в небесах краска голубец, изумруд, в одеянии — киноварь, вохра, а на поземи, земле значит, натуральные порошки — так рассуждали богомазы.

В переднем углу на столике у Яковлевны стояла глиняная голова — ее портрет, вылепленный Ваней в натуральную величину. Открытые глаза из глубоких глазниц смотрели, точно как в жизни, спокойно. На лбу и на впалых щеках морщины. «Только не говорит», — дивились соседки, разглядывая скульптуру.

Когда мы засиживались, вечеруя с Ваней, бабушка угощала нас чаем, заваренным сушеной клубникой. Ставила на стол старинные чашечки с тоненькими ручками и доставала из хлебного ларца сухарики, зачерствелый пряник, плюшечку — это было невиданное лакомство! Кто-то угощал ее, а она приберегала для Вани.

Мы подговаривались и просили рассказать бабушку о русско-японской войне. В молодые годы она была сестрой милосердия. Расспрашивали о Верещагине. Известный художник наверняка оставался заметной фигурой и на войне, думали мы. Но бабушка отвечала: «Кого там… Театр военных действий велся на суше и море». Бабушка крестилась, дескать, не дай бог — светопреставление, и в сердцах на эту войну:

— Гитлера, супостата, покарай гнев народный!..

Соседка Яковлевны и Ивана, Михеиха, была замкнутой, ходила в шали, накрывая голову и плечи. Она напоминала нам рембрандтовскую старуху. Ваня договорился через дедушку Михея, и мы пошли ее рисовать.

В домике у них было тесно. Кое-как устроились, посадили бабку возле печки и начали шуршать карандашами. Она по-совиному разглядывала нас через круглые очки.

— Для чего же, ребятки, списываете меня? Уж не грешно ли это? — спросила наконец.

Михей, громко позевая «Э-хе-хе-а!», отвечал ей:

— Не грешно-о, старуха, не бойсь.

Несколько дней мы рисовали Михеиху, потом бабку Мишиху, Соколиху, добрых и сиротливых старика со старушкой Половневых — они потеряли сына Ивана еще в финскую войну.

Николай Станиславович ставил в пример нашу портретную галерею, когда отчитывались в студии. А неугомонная Яковлевна хлопотала пособие на Ваню, собирала документы и носила их с собой в сумке вместе с районной газетой «Кочкарский рабочий». В ней перед самой войной (1 мая 1941 года) был напечатан очерк «Юный скульптор» о Ване Чистове. Это взволновало наш переулок Горный.

«Ване Чистову не было еще полных десяти лет, — писал журналист, — когда он обнаружил влечение к скульптуре. Один, без помощи учителей, отдавался Ваня любимому занятию. Для побелки у бабушки был заготовлен добрый кусок белой глины, из нее Ваня впервые слепил Мавзолей Ленина.

На квартире у юного скульптора мы видели разные работы. Дело специалиста, конечно, судить, насколько сильно его дарование, проявленное в них. Это не мертвые куски белой глины, которым придана точная форма — в глине воплощена жизнь. Скульптуры Вани Чистова живут, создают впечатление, волнуют.

Вот скульптурное воспроизведение головы Ваниной бабушки. Смотрим на скульптуру. Да, это она, бабушка. Поразительное сходство! Но это не все, здесь есть еще какие-то штрихи, как и во всяком истинном произведении искусства, которые трудно уловить глазу наблюдателя. Поражает наличием выпукло переданных черт другая его скульптура — автопортрет.

Веет радостью жизни от его скульптуры «Девушка-пилот».

К сожалению, нам не удалось посмотреть все его работы. Не сохранились представленные на выставку детского творчества групповые скульптуры «Разгром японских самураев у озера Хасан».

Надолго запоминается образ мужественного красноармейца в этюде к задуманной им картине «Расстрел братьев».

Показывал Ваня альбом акварельных и карандашных зарисовок. В альбоме представлены разнообразные жанры. Есть пейзаж, портреты, натюрморт. Оставляют впечатление многие из них, но, пожалуй, оригинальнее других выполнена карандашная работа — портрет старика.

В свободное время Ваня с увлечением играет на домре. Он сам сконструировал кинопроекционный аппарат. Однако эти занятия не отвлекают его от учебы. Директор школы № 9 Андреев характеризует его как отличника и одного из наиболее дисциплинированных учеников.

Отрадно отметить, что этот скромный шестнадцатилетний подросток не переоценивает своих успехов. Его творческие планы на будущее — постоянно работать с натуры!»

Бабушка рассказывала всем, как приходили из газеты, смотрели, расспрашивали, записывали. Она гордилась, радовалась за Ивана, газетку берегла, хранила в шкатулке на комоде.

Панорамная баталия «Разгром японских самураев у озера Хасан» была составлена из отдельных фигурок и занимала на школьной выставке два стола. В центре красноармеец водружал флаг над сопкой, он был сделан из красной материи, а сопка Заозерная из натурального камня. Оружие вытесано из щепочек.

Наши бойцы с винтовками и гранатами шли в атаку, повергая самураев в бегство. Эта сложная, многофигурная композиция была отмечена премией. Но не сохранилась, глина потрескалась и фигурки развалились.

Девушку-пилота юный скульптор вылепил под впечатлением дальнего перелета летчиц-героинь Осипенко, Гризодубовой, Расковой. Тогда многие ребята в Горном переулке мечтали стать летчиками, но лишь одному из друзей — Валентину Старостину в годы войны довелось летать на боевом самолете.

* * *

Из школы Ваня пошел в клубную столярку к деду Михею за клеем. Обошел широкую весеннюю лужу, темневшую перед дверью столярки, и спустился в полуподвал, где пахло свежим деревом и пол усыпан завитками золотистых стружек. Дед, гоняя фуганок, не услышал бы его, но оглянулся на блеснувший в дверях солнечный луч.

— Здорово были, — радостно встретил он Ваню и, продолжая что-то наговаривать по-стариковски, расчистил верстак, взгромоздился на него, достал из-за фартука кисет и не спеша стал закручивать козью ножку.

— Закуришь? — глянул на Ваню. — Ну и не надо, не привыкай, дурное это дело… баловство! Да так ведь залезает в душу, что и мочи нет.

Ваня слушал, раскрыл незаметно альбом и, поглядывая на деда, на стену за его спиной, где вкривь и вкось разместились разные столярные инструменты, пробовал рисовать. Михей заметил:

— Старика-то! — и закашлялся. — Али какого апостола спишешь с меня. Видел в молодости, как малевали их в кочкарской церкви богомазы. Халаты у них забрызганы краской, что тебе курями засижены, а сами-то в белых рубашках, разговор и обхождение ненашенское, столичное.

Козья ножка сгорела скоро, дед слез с верстака и, не глянув, что нарисовал его юный друг, взялся за рубанок.

— Пора за дело, дерево тоскует, уж и у рубанка лезвие зудит, — погладил строганый брусок. — Гляди, как лоснится, нешто полированный.

В столярку спустился Женя Недзельский. Он обратил внимание на стоявшие тут декорации к пьесе Островского «Бедность не порок» — ее ставили в клубе самодеятельные артисты, и Женя играл приказчика Митю. Как бы входя в роль, он встал на колени у верстака, протянул с мольбой руки: «Вот перед истинным, Пелагея Егоровна».

— Да ведь плачу-то в эту минуту натурально, — сказал Женя, поднимаясь и отряхивая стружки. — А теперь покидаю родной клуб, ухожу в армию, в школу военных шоферов, вот приглашение, — достал из кармана повестку.

Михей протянул руку.

— Ишь ты, — засмеялся Женя, — дед-барадед, тебе не положено. — И обнял Михея, прощаясь с нами.

Когда Женя ушел, дед засуетился, что-то начал искать, наконец достал плитку столярного клея, поскреб ее ржавым от табака ногтем, постучал о верстак и подал Ване.

— Тоже, гляди так, скоро и ты уйдешь, — сказал он растроганным голосом.

Ваня понял, что Михей совсем расчувствовался, и ему жаль стало бездетного старика. А потом он бежал домой через отвал, склоны которого обтаивали, лес за шахтой «Серебровкой» заметно розовел. И ему вспомнился Саврасов, о котором так много и задушевно рассказывал Николай Станиславович.

Художник нашел светлый и чистый образ сельской Руси в костромской деревне Молвитино, где церковь с белой колоколенкой, перешагнувшая в наш век, словно бы грустит о той далекой весне. Возле картины чувствуешь себя как-то приподнято, даже, кажется, слышишь, как гомонят вестники весны. Пока жива природа и в полях будут пестреть проталины, а на березах гомонить грачи у своих гнезд, мы будем отождествлять весну с картиной Саврасова «Грачи прилетели».

…Состоялась первая вылазка студийцев на этюды. Повсюду пестрели хрупкие лоскуты снега с подталыми закрайками, а посреди берез синели рябящиеся на ветру лужи… У Вани новый этюдник из Михеевой фанеры, у меня походный стульчик, у девчат альбомы и акварельные краски. А Николай Станиславович поставил этюдник на раскладные ножки, рядом установил зонт — устраивался основательно. А мы, перебегая с бугра на бугор, искали место посуше и покрасивее.

— Дело вовсе не в красоте! — наставлял художник. — Дело в том, чтобы понять натуру, научиться красками передавать настроение, то есть состояние природы: пасмурный, солнечный, ветреный ли день…

Но мы долго не начинали работать, а издали, или ненароком, проходя мимо, все посматривали, как пишет наш руководитель. И незаметно, один по одному, собрались за его спиной. Николай Станиславович смешивал краску на палитре и быстро, мазок к мазку, писал стволы, глубоко-синюю лужу и отраженные в ней небо и лес. Лоскуты снега холодно сверкали на солнце.

Сердце у нас замирало и прыгало в груди от восторга — все получалось здорово! Мы начали подталкивать друг друга и разбаловались. Потом затихли, сгрудились на островке, будто зайцы, и стали писать этюды. Девчонки уединились и работали акварелью, обмакивая кисточки в весеннюю воду.

Николай Станиславович, наблюдая за нами, подумал, что мы замерзли — ветерок был свежий. Он вырвал из альбома плотный белый лист, сделал кораблик и пустил его по ручью. Мы обрадовались, закричали, но не успели перехватить. Кораблик, ныряя на перекатах и волнах, проплыл мимо. Обо всем этом мы с Ваней записали в дневниках, но утаили о разборе наших этюдов. Одним была похвала, кому-то выволочка с назиданиями, а в общем для всех полезный разговор.

— Надо кисточками писать, — говорил Николай Станиславович, — а не мазать, как помелом. Ручей должен казаться текучим: то блеснет на солнце, то скроется под снегом.

На этот раз, кажется, попало Ване. Однако это не задело его самолюбия, критику он считал нужной. А в напутствие Николай Станиславович еще сказал: «Не забывайте, что работать надо, разув глаза — смотреть сравнениями: теплое с холодным, сколько темного и что самое светлое, что ближе, а что дальше — передний план сравнивать с дальним».

Весна дурманит цветением, впечатляет красками, пробуждает жизнь. Люди вышли за околицы вскапывать землю, садить картошку. Ваня помогал бабушке, а потом мы с ним делали у нас во дворе кизяки. Работали проворно, чтобы закончить поскорее и пойти на этюды.

— Молодцы-удальцы, — похвалила нас мама, утирая пот с разгоряченного лица.

День был жаркий. Воду для кизяков мы собрались было таскать из ямы на задворках. Когда пришли и Ваня хотел зачерпнуть ведром, то заметил черного жука. Он, огребаясь лапками, как веселками, погрузился на дно ямы.

— Подожди! — остановил меня Ваня. — Здесь поселился жук-плавунец, пускай живет, а воды мы наберем из лотков.

Моторы день и ночь откачивали воду из шахт, она неслась по деревянным лоткам, наполняя разрезы Жуковский, Шалыгинский и другие. Мы купались в этих искусственных водоемах, устраивали соревнования по плаванию, писали этюды с отражением шахтных копров.

Не раз мы с Ваней наблюдали на шахте, как женщины-откатчицы толкали вагонетки по эстакаде. Днем и ночью, в дождь ли, когда лампочка едва светит в косых струях ливня, они вдвоем катили вагонетки в дальний конец эстакады, сваливали там руду и налегке подкатывались обратно. Ваня задумал скульптурную композицию «Откатчицы», но ему не удавалось движение, тогда мы решили порисовать друг друга у старой вагонетки. Нас увидела проходившая мимо шахтерка Лида. Она шла из ночной смены в мокрой брезентовой спецовке, очень огрублявшей ее фигуру, широкие штаны сковывали движение. Шахтерка была в каске, надетой на клетчатый платок, и с лампой-карбидкой. Из-под платка выбивались светлые волосы, Лида поправляла их, приближаясь к Ване, как будто намереваясь позировать. Она давно просила нарисовать ее.

Ваня воспользовался этим и стал рисовать Лиду возле вагонетки. Девушке было интересно, что получится, и она краем глаза видела, как бегал по листу карандаш, оставляя прерывистые, угловатые, округлые линии. Каждая линия оценивалась: «Похоже, или не похоже» — и художник то и дело пускал в ход резинку…

Рисунок остался незаконченным. Качинский все же отметил его и решил пригласить в студию шахтера, чтобы мы порисовали его на занятиях. Но вначале провел с нами экскурсию на шахту «Октябрь», после чего стал писать «Подземного бурильщика». Собирая материал по этой теме, Николай Станиславович спускался и рисовал в шахте.

В сумерках Ваня сидел на оструганных бревнах. Плотники начали ставить сруб на пустыре, густо заросшем птичьей гречишкой, конотопом, душистой пустоцветной ромашкой. Первый венец уже покоился на развале золотисто-оранжевой щепы. Пахло свежестью и прохладой. Где-то далеко, может быть, над демаринским бором, собиралась гроза. Посверкивали молнии, и Ваня едва улавливал отдаленные раскаты. Неожиданно его привлек фосфоресцирующий в траве огонек. Он манил к себе загадочным светом. Ваня опустился на колени, чтобы разглядеть, но ничего, кроме холодного сияния, не нашел. И, удивляясь влекущему свету, он вспомнил рассказы о разных таинственных свечениях. Однако уже знал, что это крохотный жучок зазывал на свидание подобного себе.

Теплый и тихий воздух летней ночи не колыхнется и даже не дрогнет под крылом ночной птицы. Было так легко и вовсе не верилось, что где-то шла война…

Ваня спохватился: утром плотники могут растоптать светлячка, и потянул руки к огоньку. Сорвал осторожно пучок травы, и сразу погасло холодное свечение. Затаив дыхание, он стал ждать. Прошло какое-то время, фонарик снова зажегся, тогда Ваня бережно понес его в ладонях, будто плененную звездочку, в укромное место.

А ночью Ваню разбудили глухие раскаты грома. Молнии вспыхивали беспрестанно, высвечивая щели в ставне. Вот отчего ярко зажегся светлячок и мерно перестукивали кузнечики — предвещали грозу. Но шумный, спорый ливень, припустивший вслед за последним раскатом грома, он заспал.

* * *

Родное мое село Кочкарь стоит в пяти километрах от Пласта, на речке, которая малым притоком впадает в другую, а та в большую и через Тобол, Иртыш и Обь достигает Ледовитого океана, далеких окраинных земель России, куда нам пока и не мечталось.

Мы с Ваней собрались в село на этюды. Вначале зашли на мост, постояли, облокотившись на перила. Песчаное дно просвечивалось солнцем, выявляя стайки пескаришек, но наше внимание привлекли зареченские тополя на старом кочкарском кладбище. Я помнил их с детства. От нашего дома было слышно, как шумели густые купы деревьев, особенно перед грозой. К ночи деревья затихали настораживающей чернотою, а вдалеке за ними светились огни Пласта.

У каменных кладбищенских стен разрастались седые полыньи, бархатистые репейники. На стену вспархивали чеканы — небольшие птички и тревожились, как будто ударяя камешек о камешек: «чек-чек, чек-чек».

Красовались царственно-малиновые колючие татарники. В жаркий час навещали их бабочки, грациозно раскладывая пестрые крылышки.

Бросая широкую тень, тополя матерели и крепли на земле, удобренной прахом селян. Забирая влагу из-под каменной стены, деревья гнали ее по стволу, по раскидистым ветвям к вершинным листьям. Над ними высоко-высоко в одиночестве парил коршун. Свободный полет птицы и недосягаемые вершины тополей захватили нас с Ваней. Листья временами, словно очнувшись, начинали плескаться, чешуисто сверкая на солнце, а сникнув, обвисали, точно паруса в безветрие.

Кладбище пугало запустением, могилы заросли акациями, сиренью, надгробия покосились, а кое-где были свалены. В тишине хозяйничали пташки, то и дело перепархивая над кустами.

Ване пришло на память стихотворение незнакомого нам поэта Надсона, которое нашел он, листая у бабушки журналы «Нива», и попытался вспомнить:

На ближнем кладбище я знаю уголок,

Свежее там трава, не смятая шагами…

— Нет, слишком пессимистично, не стоит нагонять тоску, — заключил он.

Да и мы уж знали, как пожурил бы нас Николай Станиславович за сентиментальность, тем более, что он всегда был за боевое настроение — держать хвост морковкой!

Одинаково увлекаясь живописью и лепкой, Ваня смотрел на некоторые надгробия, как на скульптуры. Расчищая замусоренную плиту, он погладил ее, не скрывая желание испытать, как обрабатывается камень, сказал:

— Я бы взял с собой отбитый кусок мрамора и попробовал бы что-нибудь вырубить из него. Только об этом не должна знать бабушка, — предупредил он, — а то, пожалуй, посчитает кощунством и осудит нас.

Ветер, набегая с реки, колыхнул покорные слабому дуновению травы, подобрался к нижним ветвям и, крепчая, поднимался вверх, раскачивая ярус за ярусом. Тополя напряглись, кипя листвой и дрожа всеми ветвями враз. Лишь глухо постанывал старый тополь. Невесть когда молния прожгла его ствол от вершины до комля и тогда же бурей сорвало ветвь. Ее приняли, будто на руки, живые и раскачивали теперь.

Буйство листвы походило на морской прибой. Но нам еще неведомы были ни шум моря, ни южные, ни северные побережья земли. Да и кто знает, какие края полюбились бы больше.

Домой мы шли уставшие. По очереди несли мраморный обломок, завернутый в рубашку Вани. Он всю дорогу мечтал о том, когда возьмется за зубило, да радостное ожидание омрачилось. Пока тащили до Пласта, не заметили, как острым углом протерло рубашку.

Дома он сразу же начал обрабатывать мрамор плоским зубилом, молотком, напильником — вырубал, вытесывал что-то и чувствовал, как податлив камень в его руках. Утешив свое любопытство, Ваня пошел в клуб, взял в библиотеке книгу «Микеланджело», держал ее у себя на столе и вчитывался так, как будто бы даже слышал великого гения и видел его за работой. А в тетрадку выписал: «Микеланджело несколько раз ударил резцом, чтобы испытать твердость мрамора», — это же недавно проделал он сам.

* * *

Ваня взял с комода зеркало, поставил на подоконник и, всматриваясь, приглаживал челку: «Не нарисовать ли себя?» Долго примерялся, заглядывая в зеркало то исподлобья, то повернувшись вполоборота. Вспомнил автопортрет Крамского с элегантной бородкой и машинально потрогал свой заострившийся подбородок, щеки — исхудал на скудном пайке. Приближался второй год войны.

Он уже прошел медицинскую комиссию и получил в военкомате приписное свидетельство. Это сразу повзрослило его, в то же время Ване жаль было расставаться с изостудией, с березовым парком, где нередко писали этюды. Вспомнилось, как недавно ходили в лес рисовать, но полдня провели, не раскрывая альбомов. Следили в траве за муравьями, разглядывали шмеля. Он гудел у Вани под носом, сердясь, что тот бесцеремонно дышал на него, и все-таки работал.

— А мы! — возмутился Ваня и вскочил, укоряя себя за безделие: — Как мы допустили, чтобы лень овладела нами, когда надо дорожить каждым часом — и рисовать, рисовать! Мы должны поклясться нашим березам — работать каждый день.

Тогда мы сочинили «Клятву юного художника»:

«Я, юный художник, принимаю клятву и обязуюсь каждый свободный час уделять искусству. Клянусь не выпускать из рук карандаш и бумагу в любых условиях. Должен много учиться, познавать природу, изучать старых мастеров — лишь тогда только можно стать художником!»

Клятва была вклеена первой страницей в дневниках и скреплена подписями. Это было серьезно, и мы верили, что будем выполнять ее, если даже придется, то в окопах и под огнем, как боец-художник, о котором рассказывал наш сосед, вернувшийся раненым с фронта. Все мы уже познакомились с военной присягой, не раз прочитав ее на плакате «Родина-мать зовет!»

Повертев зеркало, Ваня выбрал подходящее освещение, когда затененная сторона лица контрастно выявляла форму — и начал рисовать. Овальным движением карандаша он наметил контур лица, затем профильную линию, глаза, губы, в распахнутом вороте шею, плечи. В общих чертах сходства пока не наблюдалось, а детали прорабатывать было еще рано.

«Рисовать — это рассуждать!» — помнил Ваня завет Чистякова, прочитанный в журнале «Юный художник». И еще один: «Рисуешь глаза — смотри на ухо». Но ухо как раз не получалось, зато глаза он рисовал с большим желанием, постепенно выявляя их. Рассуждать, думать, это ему было понятно, и вот уже штрих в рисунках головы проложен живо и по форме. Форму он чувствовал хорошо, ему помогала лепка из глины. Николай Станиславович всегда отмечал трудолюбие, верный подход к работе Вани Чистова и ставил его в пример.

Увлекшись, Ваня не слышал, когда квартирантка Клавдия вскипятила самовар. Она принесла ему кружку чаю, заваренного мятой. Отдохнувшая после ночной смены в шахте и одетая в легкое ситцевое платье, женщина казалась помолодевшей. Стеснительный Ваня поблагодарил ее, чувствуя, как горят щеки. Клавдия с любопытством заглядывала в альбом, навалившись ему на плечо. Юноша вовсе засмущался и торопливо встал, предлагая смотреть на рисунок издали.

Клавдия, так же взволнованная и не менее смущенная чем-то, глянув на портрет, воскликнула:

— Ба-а-тюш-ки-и! Похож-то как!

Захватив щеки руками, она смотрела, качая головой, и на глаза ее навертывались слезы. Ваня выскочил на улицу. Зажмурившись от яркого солнечного света, он почувствовал, как скатилась капелька, обжигая щеку…

Автопортрет он заканчивал на другой день. Работал с тем же настроением, как приступил, а это было важно. Глаза — «зеркало души» — он проработал тщательно, до блика. Не менее важно художнику вовремя остановиться, то есть не замучить рисунок. Помня об этом, он осторожно тронул фон, отчего лицо стало смотреться как бы из глубины, и, довольный, подписал:

«Автопортрет. И. Чистов. 10 июня 1942 года», а справа — «17 лет», — слово «лет» подчеркнул.

* * *

От деревьев ложились густые вечерние тени. Лучи скользили понизу, высвечивая березовые стволы и паутины, сотканные в залог хорошей погоды. Ваня прищурился, как это делают художники, чтобы цельно увидеть игру света и теней. И вдруг у него закружилась голова. Он зажмурился, а когда открыл глаза, то солнечные блики замельтешили и поскакали оранжевыми зайчиками по лесу — это от недоедания. Ваня сорвал несколько вишен, захрумкал косточками, подкисляя во рту, и у него свело челюсти. В кармане брючишек он нес кусочек хлеба, но старался не думать о нем: нарочно оставил от дневной нормы и взял с собой на этюды.

Все дальше уходил он от Пласта, а мысли о хлебе не покидали его. Однажды Ваня затеял писать натюрморт с селедкой и горбушкой хлеба. Не закончив, лег спать голодным, однако уснуть не мог. Встал тихонько, подкрался к столу и отщипнул мякиш. Укрылся с головой одеялом, обманув хлебной крошкой голод, и забылся.

Ваня нащупал кусочек в кармане, соблазняясь отломить, но решил не дразнить себя. Думал о том, что Николай Станиславович дал ему две новые кисточки, которыми он непременно поработает. Жаль только, красок было мало, их очень экономили, а иногда хотелось писать широко, краску выдавливать и брать с палитры не скупясь — много, ведь, главное, живопись!

Он шел по дороге, помахивая этюдником, а навстречу двигались цепочкой дети, словно птицы склевывая что-то, и Ваня наткнулся на золотистую змейку в пыли.

«Зерно!» — эхом отозвалось в его душе.

Он присел, начал сгребать дорогую россыпь вместе с комочками земли — просевал в ладонях и выдувал соринки и пыль.

«Разве возможно такое, — кипел Ваня, — кто посмел? А что думают эти голодные дети?» — думал Ваня, шагая мимо детворы, мимо учительницы.

Она смотрела так, будто старалась угадать, зачем этот парень бродит по проселочным дорогам? И улыбнулась, разглядев, просветлела в лице.

— Дети, — обратилась она, — этот дядя художник, помашем ему…

Впервые назвали его дядей, Ваня даже подтянулся сразу, почувствовал духовную зрелость и пошагал веселее.

На краю поля возле машины сгрудились женщины. Замахиваясь, они старались достать кого-то кулаками. Они сопели, экали, успевая награждать шофера тумаками, пока он не забрался в кабину и не спрятал голову. А в стеженых брюках уж было не страшно. Да и бабы поостыли. Расступившись, они устало смотрели, как шофер стал вылезать, не оглядываясь ни на кого, и уткнулся лицом в ладони.

— Я, я-то при чем, брезент не дали! — заговорил он девичьим голосом. — Ведь не руду возить посылали, а зерно… Хлеб-то, небось, дороже золота теперь.

Женщины стояли потупясь, им стыдно было смотреть друг дружке в лицо. Казалось, они тоже готовы были заплакать, зареветь от досады или обиды на себя, а скорее всего, от бессильной злобы на войну — проклиная ее день и ночь! Но и никто из них не успокаивал молодую девку. Проплакавшись, она достала рукоятку, долго громыхала, вставляя ее, чтобы завести мотор. Тогда Ваня тронул ее за плечо и стал помогать. Одна из женщин будто очнулась:

— Бабоньки! Да ведь это же хлеб, что мы стоим, — схватила солому и бросилась затыкать щели в кузове.

Так, общим миром отправили машину. Оставшись один, Ваня потрогал кусочек хлеба в кармане, уже который раз покушаясь на него, и на этот раз не удержался, съел!

* * *

Николай Станиславович обнял Ваню, они шли знакомым переулком, мимо соседских изб. Художник говорил, что расставание неизбежно — недавно проводили Женю Недзельского, Борю Аслаповского, теперь пришла его очередь.

— Мне бы тоже идти с вами, да еще в юности получил травму, — досадовал Качинский, все грузнее опираясь на Ваню и прихрамывая. — Желаю, чтобы ни пуля, ни осколок не задели, миновали бы тебя все беды…

Ваня знал, что учитель больше, чем к кому-либо, привязан к нему. Вот и прощались они трогательно, долго, несколько раз прошли по переулку взад вперед — говорили и молчали.

Домой Ваня пришел поздно. Бабушка ждала его. И ни она, ни Ваня не уснули в эту ночь. Многое тревожило двух разных по возрасту, но дорогих друг другу людей. Мысли о расставании, сожаление, что надо оставлять на время мечту об искусстве…

Конец августа выдался тихим. В березовые леса уже закрадывались осенние прядки. Проселочные дороги были затрушены сеном, его свозили с полей. Галки, грачи и вороны собирались в стаи, иногда поднимались в небо и кружили.

Рано утром бабушка заварила какие-то душистые листья вместо чая, достала напоследок вишневого варенья. А Ваня пересмотрел рисунки, полистал дневник:

«4 августа. Был в парке на антифашистском вечере…

5 августа. День пасмурный, дождливый. Никуда не ходил, читал журнал «Юный художник». Узнал много интересного из статьи о работе над портретом…

10 августа. Разразилась буря! Ветер с ливнем ломал ветви деревьев, разносил клочьями сено. До вечера по небу ходили низкие холодные облака…

12 августа 1942 года. Не мог сидеть дома. Сходил к товарищу, подарил ему несколько этюдов…»

Затем макнул перо и размахнулся на чистом листе:

«Больше не записываю, призван в армию».

В холщовый мешок, сшитый бабушкой, он положил альбом, акварельные краски и несколько цветных карандашей. Взял с полки тоненькую книжечку «Начинающему скульптору», автор Иннокентий Жуков, раскрыл ее и наугад прочел: «Работайте упорно!..»

— Возьму с собой, — решил он и тут же передумал: «Нет, оставлю, а если понадобится и будет возможность читать, попрошу выслать».

Когда они позавтракали, Ваня завязал походный мешок лямкой, примерил его и собрался было идти, но бабушка остановила:

— Присядем…

Посидели, помолчали, бабушка встала первая, обернулась к иконе и незаметно вскинула руку…

Одетая во все черное, Яковлевна накинула светлый платок и торжественно-прямая, строгая вышла из ворот вслед за Иваном.

У нашего дома он остановился, заглянул в раскрытое окно и весело попрощался:

— До свиданья, тетя Анисья!

Мама моя всплеснула руками:

— Ваня! Оладышков тебе на дорожку… — хотела чем-то еще угостить, но уже комкала фартук и тянула его к лицу.

— Спасибо, — поблагодарил Ваня на ходу, а мама выглянула в окошко и дрогнувшим голосом:

— Возвращайся, Ваня!

— Вернусь! — ответил он, оглядываясь и махая.

Я пошел с другом, а у мамы, конечно же, заныло сердце, может быть, зря иногда журила ребят и считала бездельем наши увлечения — поплакала, представив себе, что и меня вот так же скоро проводит…

— Горюшко наше, горюшко, — слышалось из толпы у военкомата, разместившегося в деревянном доме с большими окнами. Дом стоял на выезде из Пласта. К военкомату съезжались из окрестных деревень. В телегах сидели ребятишки, а женщины и мужчины толпились группами, угощались, пели протяжно, обнимались и плакали. Пластовчане приходили родственными семьями, или друзья провожали друзей, соседи — соседей.

С крыльца военкомата зачитывался список — первая строевая перекличка. Дважды услышали мы с бабушкой фамилию Чистов. Колыхались людские толпы, охваченные волнением, ожиданием — близился час расставания. И, как ни странно, вроде бы не о чем было говорить. Я обратил внимание на подсолнушек в соседнем огороде. То и дело вскидывался он на ветру, взмахивая широкими листьями.

— Куда же подсолнушек торопится, куда спешит? — сказал Ваня и посмотрел на бабушку, она стояла как отрешенная.

Подошла грузовая машина, и сразу дали команду садиться. Бабушка не поцеловала, не обняла Ивана, лишь твердо сказала:

— Ну, с богом.

Мужчины полезли в кузов, а провожающие не то подталкивали их, не то удерживали, цепляясь до последней минуты за своих. Я тоже оказался в тесной галдящей толпе. Женщины голосили над ухом, выкрикивали каждая что-то свое: «Пиши с дороги… Гриша, Гриша — прощай!.. Слышишь, погляди на сына-то!» — поднятый над головами ребенок смотрел на мир, будто птенец из скворечни, а все было огромно, шумно и непонятно ему.

Ваню прижали у кабины. Я кое-как пробрался и потянул его за рукав. Он обрадовался, увидев меня, мы посмотрели друг на друга и крепко пожали руки.

Грузовик было тронулся, но мотор осекся и заглох — толпа снова хлынула к машине. Женщины притиснули меня к борту, я опять оказался около Вани. А он, высвобождая руку, высыпал мне горсть сахару, выданного в военкомате. Мотор завелся, и машина тронулась. Ревущая пестрая толпа двинулась следом и стала отставать. Женщин будто ушибло, они поняли, наконец, что все кончено: не догнать, не угнаться, не остановить, и еще долго стояли на дороге растерянные, одинокие, оставленные…

— Да что это-о-о! — застонала одна и рухнула в пыль. Ее подхватили под руки и повели.

Деревенские женщины сноровисто запрягали лошадей: увязывали чересседельники, затягивали супонь, по-мужски упираясь коленом, вскакивали в телегу, дергая в горячке вожжи и обнимая ребятишек, — уезжали домой солдатками.

Скоро никого не осталось. В огороде мотался подсолнушек у изгороди, да и он, словно последний раз, взмахнул широкими листьями и скрылся. А туда, где стояли повозки, бежали куры, слетались воробьи.

Вечером я встретил Николая Станиславовича.

— Проводил Ваню? — спросил он. — Ну, не печалься. Понимаю, тяжело расставаться с другом, у самого душа не спокойна. Яковлевну жалко… Она плакала?.. Теперь будет молиться за Ивана, верует она в бога по привычке, не больше. С детства приучили. Ты навещай ее, не забывай. Яковлевна хотя и строгая с виду, но добрая.

„Дневник. 1942 год. И. Чистов“

1, 2, 3 января лепил автопортрет (из глины), закончил 4 января и написал композицию «Зима» (акварель).

8 января. Утром слушал по радио о Ясной Поляне. Проклинаю немцев за Музей Толстого. Вечером в библиотеке смотрел книгу «Художник Куинджи».

9—10 января. Катался на лыжах, после чего разрабатывал композицию «Тишина русской зимы». Вечером с другом говорили о войне. Расстроились, рисовать не хотелось. Клеил папку к репродукции и пересматривал открытки.

12 января. Утром писал маслом. В 2 часа ушел в школу. В большую перемену делал набросок интерьера. После школы опять писал маслом.

13 января. Ходил в сад, сделал рисунок «В саду зимой». Пришел из сада, покрыл скульптуру (голова бабушки) белой краской и пошел в школу. Во время перемены делал перспективное построение коридора.

16 января. День прошел, и ничего не рисовал, не знаю почему. Вечером прорабатывал статью «Что необходимо знать о перспективе».

22 января. Писал маслом этюд «В саду зимой», не закончил в этот день. Остался недоволен, и у меня заболела голова. Уже вечером мне сильно хотелось лепить. Насобирал кусочков глины (оставшиеся после лепки) и приготовил их — намесил. Задумал композицию, начал лепить, обобщил фигуры и лег спать.

23 января. Читал книгу «Микеланджело», автор А. Дживелегов. Учил уроки. Вечером с другом говорили об искусстве. Эх, если бы не война, поехали бы учиться, ходили писать этюды и рисовали!

1 февраля. Составляли натюрморт с товарищами, затем принялись рисовать. Часто выходили на улицу, наблюдали лунные тени на снегу и восхищались тихой светлой ночью. Вспоминался Гоголь. Работали долго и упорно, стремились как можно лучше передать объем предметов.

2 февраля. Пришел из школы, учил уроки. Заходили друзья. Смотрели журнал «Юный художник». Ничего не рисовал и не лепил, не хватило времени, уроков было много.

8 февраля. В клубе «Володарского» демонстрировалась кинокартина «Гибель орла». Перед началом показывали журнал «Об искусстве». Ну, мы и решили сходить сразу на два сеанса, купили по два билета. Был дан первый звонок. Мы вошли в зрительный зал. Картина начинается, но, к нашему удивлению, идет без журнала. Тогда, думаем, просмотрим с 8 часов. Но, увы, и на втором сеансе та же история: журнала не показали, и так досадно было, не знали, что делать.

10 февраля. Пришел из школы, лег спать, болела голова. Часа через два начал писать заголовки в стенгазету. Закончил, и до половины второго ночи лепил композицию «Слава героям Отечественной войны». Слепил только лошадь и всадника.

11 февраля. После школы продолжал начатую вчера скульптуру. Вечером ходили на занятие студии в клуб. С трудом достали билеты и посмотрели кинокартину «Приятели», которая как-то повлияла на меня, домой пришел расстроенный. Кто я? Леплю что-то, а там изобретатель!

6 марта. Писал эскиз «Березы» (масло). Еще, как пришел из школы, делал этюдник (ящик под краски и кисти). Вечером в клубе писали лозунги к 8 марта. После с товарищем долго бродили под звездным небом, говорили об искусстве, мечтали. Мы знаем, что нам еще много надо учиться, но придется ли? Эх, если бы не война!

12 марта. Пришел из школы, едва успел поесть, как зашли товарищи с этюдниками, и мы пошли писать пейзаж. У меня не получилось: вышло плоско, без пространства. Сильно замерзли. Дома растопил очаг, разогрел клей и стал грунтовать холстинки. Завтра снова собираемся идти в лес.

13 марта. Как все красиво! Хотя еще холодно, но на улице весна. Снег на крышах подтаял. Куда ни посмотришь — Левитан вспоминается. Так бы и перенес все на загрунтованные картоночки. Рисовал бы и рылся в книгах, читал бы и лепил… Художники! Литература об искусстве, природа и природа, — как все это прекрасно! Как хочется всё успеть!

15 марта. День был холодный, сильная пурга. Разрабатывал композицию «Последний луч в деревне». Жаль, что для композиции не пришлось сделать рисунков с натуры. Художники говорят, что ничего не должно быть введено в картину не сверенного с натурой. Купил четыре тюбика масляных красок за 15 рублей.

16 марта. В изостудии делали построение, т. е. рисовали бочонок. Я долго мучился и не мог нарисовать. Но я должен обязательно уметь правильно строить предметы: нужно быть упорным. Ходили к знакомому сторожу, делали наброски с него. Когда возвращался домой, ребятишки кричали мне: «Дядя Степа-великан!»

31 марта. Дует сильный ветер, везде еще глубокие сугробы, холодно. Пишу из окна пейзаж акварелью. Составил натюрморт с головой селедки и луковицей.

5 апреля. Все еще холодно, буранит. Рисую из окна, читаю, учу уроки. Свет часто гаснет. Энергия стала дорогой — война.

7 апреля. Наконец-то солнце, пахнуло весной. Вышел во двор — хорошо! Пролетела ворона, закаркала и напомнила о полях, о пашнях. Ходили с товарищем на ямы, за шахту «Володарку», где всегда слетается воронье, — делали наброски с птиц. Недавно смотрели кино «Возвращение Максима» и «Светлый путь». Эти фильмы бередят душу и острее заставляют думать о войне.

13 апреля. Со мной что-то не ладно, сегодня не сделал ни одного наброска. Читал о Верещагине — его картины против войны. Получил от Валентина письмо, он учится в летной школе. Там был в галерее и видел картины Репина, Шишкина, Левитана. Эх, мне бы хоть один раз в жизни увидеть!

19 апреля. Получил извещение — погиб брат.

23 апреля. Ходили на природу рисовать. Всюду ручьи и жаворонки. Березовый лес будто бы улыбается, отражаясь белыми стволами в лужах. Сидели на маленьком островке как зайцы. И потом, как дети, пускали кораблики.

12 мая. Весна теплая и холодная, светлая и пасмурная. Читал книгу «Далекое-близкое». Репин пишет о себе. Читаю, и никуда не хочется идти, нет сил оторваться от книги.

14 мая. Копают огороды. Наблюдал композиции огородников (женщины у вскопанной земли и др.). Ходил в лес за вторые порубки, писал маслом дорогу. В изокружке рисовали гипсовую голову Цезаря. Во время занятия Николая Станиславовича не было. И мы, поддразнивая Веру, заспорили, что она не сотрет рисунок, который получился у нее очень удачно. Все хором говорили: «Не сотрешь!» Вера двинула рукой с резинкой по рисунку, но мы задержали ее и планшет отставили в сторону. Вера смелая, решительная и хорошая рисовальщица. Она упорно занимается в студии.

18 мая. Повидать бы настоящие картины, иметь хотя бы маленькое представление, как писали великие художники. Думаем хлопотать пропуска по железной дороге до Уфы или Свердловска.

19 мая. Гремел первый гром. Весь день ходили тучи и накрапывал дождик. На улице приятная теплота, воздух чистый, легкий, нежно и ярко зеленеют кусты сирени, тополь распустился. Вечером ходили в кино — «Моя любовь». Разволновались, домой идти не захотелось — пошли в лес. Начался дождик, темнело, а мы все шли и шли дальше в лес. Пахло пробившимися листочками, цвели подснежники. Так бы и обнял их и первую зелень весны. Ночью почувствовал озноб, жар, — болела голова.

21 мая. Утром ходил на экзамен по русскому. После обеда писал этюды акварелью. В клубе рисовали плакаты («Окна ТАСС»).

24 мая. Рано утром с товарищем отправились в село Кочкарь. Дорогой пели «По долинам и по взгорьям», «Три танкиста». Как только зашли в село, стали писать домики. Из одного вышли хозяева, посмотрели, что рисуем. Узнали свой дом, с прикрытым ставнями окном, бабушка говорит: «Ставень-то открыть?» День был жаркий, я сидел в майке и сильно «сгорел», увлекшись этюдом.

26 мая. Был на первой медкомиссии, признали здоровым. Посмотрел кино «Музыкальная история».

5—6 июня. С художником Качинским писали панно, занимались оформлением парка. Очень хочется рисовать или лепить! Приехал из госпиталя сосед и рассказал, что у них в отделении был художник, в вещмешке он таскал толстый альбом и много рисовал. Даже бомбежку, раненых и сожженные села. Я должен ежедневно рисовать, хотя бы по десять-двадцать минут.

21 июня. Утром ходил получать карточки на хлеб. Маслом теперь совсем не пишу, так как нет белил, и достать невозможно.

1 августа. Бабушка отоварила — купила мне белье, рубашку, кепку, носовые платки, и я, нежданно-негаданно, стал кавалером. Ходил в парк на постановку «Платон Кречет».

4 августа. Целый день пробыл на медкомиссии, врач пишет: «годен». Ходил в парк на антифашистский вечер. Этот вечер счастливый — встретил школьную подругу В., она для меня — все.

6 августа. Купил на базаре огурец за 5 руб. для натюрморта, но съел. Отнес реставрированную статуэтку знакомым и пообедал у них. Мне подарили полуботинки на кожаной подошве. Я не знал, как и благодарить, растрогался и ушел домой. Сбросил свои брезентовые, переобулся и отправился в кино. После кино был в парке.

9 августа. С товарищем ходил на озеро, куда в полдень пригоняют стадо, — делали наброски. В парке снова был на антифашистском вечере.

10 августа. Разразилась буря! Ветер с ливнем ломал ветви деревьев, разносил клочьями сено. До вечера по небу ходили низкие холодные облака. Писал акварелью по памяти «Холодные сумерки».

12 августа 1942 года. Как встал, не мог сидеть дома. Сходил к товарищу, подарил ему несколько этюдов и рисунки… Больше не записываю, призван в армию.

Солдат Иван Чистов

Егор едва успевал за Иваном Чистовым. Они тащили в узлах солдатское белье на конец деревни. Там старшина отыскал баню с большим предбанником и решил, что худо-бедно, а взвод курсантов можно помыть. Они вторую неделю были на сельхозработах. Ивану с Егором дали задание: получить и раздать белье, а дежурным заготовить дрова и натопить баню.

Иван пришел первым, сбросил узел с бельем на крыльцо, — в бане уже мылись. Дверь была завешена пологом, и он услышал оттуда:

— Ох и намылись, девочки! Спасибо старшине…

Ваню бросило в жар: «Откуда они? Вот так солдатская суббота — а моются девчата!»

Они что-то говорили, шумно плескалась вода, смеялись. Наконец одна сказала более строгим, приказным тоном:

— Санитарушки, пора выходить!

Ваня отошел к телеге с бочкой, достал из кармана шинели блокнот. Егор дотащил свой узел, свалил на телегу и отпыхивался, когда на крыльце предбанника показалась девушка. Подпоясываясь ремнем, она пошла к солдатам. Иван не успел закрыть блокнот, и девушка поняла, что он рисует. Обернулась и крикнула:

— Сестренки! Слышите, здесь художник!

Вышли другие, и тоже приступили к Ивану:

— А ну, покажи!

— Не мешайте, пусть лучше меня нарисует, — сказала первая. Встала боком, повернула лицо к Чистову. Девушка была невысокая, шинель на ней не по росту. Поправив пилотку, из-под которой вывернулся тугой локон, она сверкнула глазами: ну, дескать, что раздумываешь?

Чистов глянул на девушку и начал быстро делать набросок.

— С улыбкой, или без? — опять сверкнула глазами девушка, слегка закидывая голову назад. — Рисунок подаришь, я после войны заведу его в рамочку, будет память.

Солдат взволнованно зарделся.

— Нет, оставлю себе, лучше распишитесь, мне тоже будет на память, — сказал Иван.

— Валя, не оставляй автограф, не разглашай военную тайну! — пошутила одна из подружек. Но та, пристально рассматривая рисунок, попросила карандаш и подписала справа в уголке: «Санинструктор В. Роева».

После чего все почему-то замолчали, другая взяла блокнот, полистала, проглядывая, и, не сказав ни слова, погладила Ивана по щеке. Вернула блокнот и пошла через огород. Девчата за ней, расталкивая подсолнечные дудки, клонившиеся на тропу. Увядшие листья шуршали, цепляясь за шинели.

— Может быть, судьба? — сказал Егор, но Иван ничего не ответил.

* * *

Лыжники шли цепочкой вдоль речки Туры. За автоматчиками стартовали бронебойщики учебного противотанкового полка — пробег посвящался новым победам Советской Армии.

Курсант Чистов, поправляя карабин за спиной, оглядывал Туру с высокого берега. Большая полынья курилась возле черной просмоленной баржи, вмерзшей с осени в лед. Клочья дыма и седые пряди тумана висели над Тюменью. Птицы, поднявшиеся с ночевок, летели за реку. Домишки вдали перемигивались ранними огоньками, и над ними, казалось, витал тревожный покой, хотя люди жили в глубоком тылу.

Иван прибавил шагу. Противогаз и карабин оттягивали плечи, а на ремне тяжелели увесистые подсумки с патронами. Утренний морозец бодрил. Лыжня спускалась, с берега и уходила через пойму реки в лес, начинавшийся березовым мелкоствольем. Сквозь сетку ветвей угольями разгоралось багровое солнце, пронизывая утренний воздух иглисто-красными лучами.

Впереди энергично отталкивался палками курсант, он так старался, что плохо пригнанный карабин подскакивал на его спине, и это раздражало Ивана. Он решил обойти «соперника», но его самого обогнал командир отделения, подзадорив на ходу:

— Чистов, нас ждет победа у финиша!

Иван наддал, чтобы никого больше не пропустить.

Поднявшееся солнце прожекторно осветило заснеженную поляну — и она засверкала мириадами снежинок. Иван зажмурился, перевел дыхание и пошел, купаясь в лучах. Он всегда радовался приходу весны. Ему вспоминался левитановский «Март». Вглядываясь в репродукцию, он, казалось, слышал, как звенит капель. В противогазную сумку Иван засунул на всякий случай блокнот. И оттого, может быть, острее наблюдал пейзаж: тени на снегу вовсе не синие, а в теплых и холодных рефлексах от солнечного света и сине-голубого неба.

В лесу было глухо. Возле лыжни стояла дуплистая береза. Иван постучал палкой — в стволе отдалось холодной пустотой и оттуда никто не вылетел. Лишь где-то над головой в ветвях цвикнула пичуга.

Синицы на каком-то своем календаре узнают о приближении весны и начинают петь по-другому. Даже сорока от радости квохтала и присвистывала на высоком дереве. Старое гнездо ее чернело в кустах, большое, с крышей из веток. Однажды он соблазнился и запустил руку в такое гнездо. Прослышали с ребятами, что сороки утаскивают к себе блестящие предметы: ложечки, кольца, ручные часы… В гнезде ничего не нашел, зато узнал, как сороки устраивают свое жилье. Никогда больше он не забирался, считал, что всякое гнездо — птичий дом, в который можно только вежливо постучаться.

По лесу кочевали пичужки и негромко перекликались: «тью-пи-пи, ци-ци…» В этом было что-то радостное: нарождалась весна. Ярким солнечным светом она теснила холодные синие тени…

Иван ускорил шаг. Полы шинели хлопали по коленкам, а лыжня все бежала и бежала вперед. Но вот завиднелась окраина города — скоро финиш.

Когда лес поредел, показался курсант с повязкой на рукаве. Он взглянул на бегущего лыжника и крикнул: «Чистов, маршрут пройден!»

Уже можно было различить знакомых курсантов. От походной кухни выбежал навстречу Егор. Но последние метры оказались самыми трудными — сердце колотилось, воздуха не хватало, а ноги будто налились свинцом.

После обеда было общее построение. Роту Чистова за лучшие показатели в лыжных гонках повели в кинотеатр. Показывали документальный фильм о блокадном Ленинграде. Обратно шли молча, спотыкаясь, почти дремали на ходу.

Едва дождавшись спасительной команды «отбой», солдаты почти сразу заснули. А утром Иван рассказал Егору сон. Будто он опять шел на лыжах через поле, над которым сияла звезда. И как-то странно, что лыжня поднималась вверх и вверх. Он уже плыл в воздухе над снегами, стараясь удержаться на лыжах. Но до звезды было далеко. И тут послышался откуда-то голос брата Михаила, погибшего на войне: «Смотри, Ваня, эта яркая звезда светит тебе — будь смелее!» Но внизу чернела огромная пропасть.

Сформированная маршевая рота погрузилась в эшелон. Вагоны стояли на первом железнодорожном пути Тюменского вокзала. Вчерашние курсанты разместились в теплушках и почувствовали себя бойцами. Казалось, вовсе и не было месяцев напряженной учебы, когда одновременно скучали о доме и мечтали скорее попасть на фронт. День этот настал, было лето 1943 года. У каждого молодого бойца словно окреп голос, расправились плечи, тверже сделались мускулы, пружинистей и увереннее походка.

Сержант-бронебойщик Чистов сшил хомутной иглой новый блокнот с плотными картонными корками. Теперь он сидел в раскрытой двери вагона и рисовал, пока эшелон не тронулся. На перроне он не был почти год, с тех пор, как августовской ночью прибыл в Тюменскую военную школу. Тогда не разглядел ни вокзала, ни каменных одноэтажных построек, ни тополя, напротив которого стоял вагон-теплушка. Сержант рисовал, а про себя рассуждал, как учил художник Качинский: «Надо не пассивно и бездумно срисовывать дерево, а подсмотреть характерную его особенность — портрет дерева». Но этот тополь ничем особенным не отличался. Лишь клейкие молодые листья блестели на солнце свежей зеленью. Ветер нагонял первую грозовую тучу.

Левее тополя на перроне выстраивался гарнизонный оркестр. Но с отправкой медлили. Туча накрыла солнце, и дождевые капли, пятная землю, дружно забарабанили по крышам вагонов. Бойцы высовывались из дверей теплушек, подставляя под частые капли стриженые затылки. Несмотря на дождь, музыканты грянули торжественный марш — вагоны стали двигаться, раскачиваясь и скрипя. Какие-то женщины, ребятишки побежали следом, а из вагонов, кому хватило места в дверях, махали руками, пилотками, платками, окидывая прощальным взглядом все, что уплывало назад, откуда еще слышался настойчивый гул барабана. Проплыла водонапорная башня, и за ней остался город Тюмень, накрытый дождиком.

Бойцы, как по команде, начали развязывать вещмешки, доставая хлеб, тушенку. В одном углу клацнула бутылка об алюминиевую кружку. Чистов устроился на нарах у окошка. Растянулся там и, подложив руки, смотрел на мелькавшие березки, на светлеющее небо впереди над кромкой леса, где дождя уже не было. Вагоны стучали на стыках рельсов, убаюкивая солдат. Иван крепился, но не заметил, как исчезла реальность, будто бы он провалился куда-то, вздрогнул и открыл глаза, когда Егор тронул его за плечо, сунул горбушку хлеба, намазанную тушенкой.

Вначале состав шел быстро, потом стал задерживаться на перегонах, на станциях. Только на третьи сутки проехали Свердловск. Природа заметно изменилась: новые картины открывались Ивану, выросшему в равнинном Южноуралье. Отвесная скала вдруг закрыла небо, он изловчился, глянул вверх — там ели и пихты ступали по каменным выступам. Скала промелькнула, внизу открылась речка: «Вот где остановиться бы, порисовать!» С блокнотом он не расставался, чувствовал под собой на нарах, и слышал, как билось в волнении сердце — такой красоты еще не было.

— Сылва, — сказал молодой боец.

Иван выхватил блокнот, переспросил название и записал: «Проехали реку Сылву».

Эшелон остановился на маленькой станции Чикали, а кто-то из бойцов ждал Кунгур: надеялся встретиться с сестрой.

В теплушку заглянул лейтенант Климцов и спросил Чистова. Лейтенант был назначен командиром взвода бронебойщиков, а сержант понадобился ему, чтобы выпустить «боевой листок».

Чистов выпрыгнул из вагона. Климцов поздоровался с ним по-граждански и повел рукой, захватывая домики с огородами, речку, скалы на том берегу…

— Приказываю нарисовать!

— Есть нарисовать! — радостно ответил сержант.

Никогда природа еще не покоряла Ивана так, как здесь, он даже оторопел — захватило дух. Растерянно повертел в руках блокнот: «Разве нарисуешь?»

Кунгур проехали ночью, а ранним утром без остановки проскочили Пермь, видневшуюся в рассветной дымке. Эшелон медленно тащился через мост: мелькали стальные фермы, будто перехлестывая небо и широкую Каму, дрожащую внизу синей рябью. Чистову показалось, будто вагоны висят в воздухе — от одного и другого берега было далеко. Пароход, буксировавший плот, отчаянно дымил в светлое утреннее небо. Широкий плот угловато кособочился, а пароход, вспенивая колесами воду, упрямо тянул его за собой. Но никакого движения вовсе не было заметно.

Последняя ферма моста лязгнула стальным звеном, и в ту же минуту ветер с Камы донес раскатистый, зычный гудок. Несколько человек на буксире помахали с палубы — они не впервые видели воинский эшелон. Еще с минуту маячила колокольня старинного собора, в котором тогда хранились эвакуированные картины из Русского музея.

К фронту

Родной Урал, мосты через Каму и Волгу остались позади. Каму проезжали утром. Волгу — ночью. Замкнутая в темных берегах (нигде ни огонька), тревожно спала широкая русская река. Над ней торжественно сияла луна. Как всегда, холодная и чужая в пустынном мире звезд. Вперехлест мелькали стальные фермы моста, отзываясь тяжелым лязгом под колесами вагона. Сержант Чистов не спал…

Чем ближе к фронту, эшелон тащился все медленнее. Часто останавливался, пропуская составы с военной техникой. Встречные санитарные поезда ползли со скрипом и стоном — так казалось. Иван достал письмо, полученное в Тюмени от Качинского, и в который раз уже перечитывал, начиная со строчки, тронувшей его:

«Я верю в тебя, мой дорогой, в твой благородный порыв, и хотел как друг, как старший товарищ пожелать тебе всюду успеха на твоем тернистом пути воина и художника. Ты увидишь зияющие раны городов, сожженные села, слезы матерей — смотри, запоминай. Пусть твое сердце наполняется гневом. Будь осмотрителен, оберегай себя…»

Вагон тряхнуло раз, другой, и эшелон остановился на разбитой станции. Выгружались по команде быстро и проворно. Водокачка пульсировала тоненькой струей. За водой установилась очередь. Солдаты цедили в котелки, пили жадно. Вода скатывалась по щекам и подбородку на пыльные ботинки. Не скажешь: «По усам текло», — ребята были безусые, мало кто еще испробовал опасное и в то же время ласковое лезвие бритвы. Молодые солдаты держались спокойно, уверенные в том, что они нужны там, на фронте.

Сержант Чистов раскрыл свой блокнот, в котором зарисовал тополь на перроне Тюменского вокзала, и теперь торопливо рисовал другой, незнакомый вокзал, зиявший пустыми окнами, штукатурка со стен сбита, с крыши свисали скрученные листы железа. Лейтенант Климцов посмотрел на часы и одобрительно кивнул издали художнику. Он не скрывал того, что в бронебойщике Чистове видел больше художника, нежели солдата. Но одно не исключало другого: теперь важнее солдат! Этого требовала война, а главное — лейтенант верил в неминуемую Победу! От этой веры глаза командира почти всегда светились, а если он мрачнел, то прятал их, надвигая фуражку на переносье. Теперь козырек был поднят вверх, как забрало, на вспотевшем лбу — четкие, глубокие морщины. «Пахота прожитых лет», — говорил о морщинах Климцов.

В строй становились почти в полной боевой выкладке, с оружием, но пока без боеприпасов.

Старшина стоял на развале кирпичей и видел опоздавшего Чистова.

— Сержант… — было окликнул старшина, но лейтенант остановил его.

Чистов встал на левом фланге и вытянулся в струнку по команде «смирно!».

— Товарищи бойцы, — негромко обратился Климцов к солдатам, — мы прибыли на землю Смоленщины, здесь некогда стояли насмерть наши славные русичи. Не посрамим их героических деяний, повторим и удвоим подвиг предков, а цель наша одна — вперед на разгром фашистских извергов. Вперед до полной победы!

Ваня отметил про себя, что лейтенант уже не раз повторял слова, предшествовавшие Куликовской битве: «Час настал, дерзайте!» Только теперь Ваня впервые увидел рядом с нашивкой тяжелого ранения на гимнастерке Климцова орден Красной Звезды. Смотрел с восхищением на лейтенанта и думал: «Это неспроста, значит, выступаем!»

На другой стороне вокзала стояли машины. В кузова набивались плотно, стоя, прижимали к себе длинностволые противотанковые ружья. Ваня заметил, что в их машине шофер — девушка. Сдвинув пилотку, она молча смотрела из кабины, и чаще, чем на ребят, поднимала глаза к небу. Там, как будто от разрыва шрапнели, таяли одинокие облачка. Лейтенант встал на крыло, хлопнул дверцей кабины, и машины двинулись, прыгая на выбоинах. Ехали прямо на солнце, стоявшее над сосновым лесом. Оно было красное: тревожно угасал день. Солдаты шутили, переваливаясь то к правому, то к левому борту, или надвигались все дружно вперед на кабину, крепко поддерживая друг друга. Ваня смотрел по сторонам, но в толчее и тряске ничего не разглядел. Когда машины остановились, над головой точно бы хлестнули по сердцу голые ветви березы. На ее обгорелом стволе висел черный скворечник без донышка, с круглым, безнадежно зовущим птицу летком.

Ваня машинально взялся за блокнот, он приспособил его на шпагате у пояса. «Дополнительное снаряжение», — подшучивали боевые друзья.

Ночевать остановились в брошенной деревеньке, а машины уходили назад. Девушка-шофер помахала Климцову:

— Счастливо, земляк! — и солдатам: — Счастливо, братики!

Солдаты только на развороте заметили изрешеченный осколками левый борт машины и догадались, отчего девушка так беспокойно поглядывала в небо.

Солдаты устраивались на ночлег, растрясая потемневшее от времени сено, и никто не заходил в избы. Больно было смотреть на все оставленное: мужчины ушли воевать, женщины прибились к эвакуированным заводам, осели в тыловых колхозах. Климцов надвинул козырек на глаза, помрачнел. Может, вспомнил родную улицу, дом. Увидел группу солдат, толпившихся около Чистова, и направился к ним. Солдаты и художник подтянулись, готовые приветствовать командира. Он легко козырнул и сказал:

— Отныне производим сержанта Чистова в баталисты! Что надо отвечать?

— Есть в баталисты!

Подняв козырек фуражки, Климцов пожелал метких выстрелов и метких штрихов карандашом бронебойщику и художнику-баталисту.

— Есть, метких выс… — заторопился Чистов.

Лейтенант махнул рукой.

— Послушай, был в прошлом веке кадровый военный, он же композитор и музыкальный критик Кюи, который заверял друзей: «Не пощадим ни крови, ни чернил».

— Так точно, не пощадим, — сказал кто-то из солдат вместо застенчивого сержанта.

Мало было в его скромном характере боевого задора, но дело свое — бить по танкам — он знал хорошо. И писал своему другу:

«Мы едем на фронт. Встречаем пленных, битую технику врага. На одной станции осматривали танки с крестами, приценивались, с чем будем иметь дело. Думаем, справимся».

Солдаты на отдыхе спали тревожно. С рассветом послышались громовые раскаты. Они вторились, поддержанные блеском молний. Туча с белым вытянутым облаком, словно белым крылом, откатывалась легко, подбирая дождевые струи. Умытая природа освежилась. Солдаты бодро поднялись по сигналу тревоги, сознавая, что это еще не боевая, оттого весело переговаривались, шутили, смеялись. Особой живостью, разбитным характером отличался бронебойщик из соседнего отделения Маликов. Он еще в начале войны получил боевое крещение на Черном море и после госпиталя «пришвартовался», говорил он, к пехоте. В распахнутом вороте его гимнастерки виднелась тельняшка.

— Полный вперед, — подбадривал Маликов соседей в строю, — чалиться только на огневом рубеже.

На обочине дороги стоял указатель «Екимовичи», но голова колонны сворачивала в сторону, на неторную проселочную дорогу. Солнце поднялось уже высоко над землей, когда вошли в низкий молодой сосняк, объявили привал. Здесь стояла полевая кухня и располагалось пополнение уже обстрелянных фронтовиков. И случались свои радости — встречались земляки. Пусть не из одного поселка или улицы, а хотя бы так: Ваня встретил челябинцев — вот уже и земляки. Короток привал на марше к линии фронта.

…Странное по форме дерево привлекло внимание Вани. И в тоже время старослуживые фронтовики увидели над ним немецкий самолет «раму». Странное дерево — это сосна, вершину ее сняло осколком или снарядом. А «рама», немецкий самолет-разведчик и корректировщик, словом, хищник, от которого только и жди беды.

«Рама»! «Рама!» — понеслось над колонной, бойцы заволновались. Но «рама», описав круг на почтительном расстоянии, скрылась за лесом. Солдатам дали команду рассредоточиться. Они не успели укрыться в сосновом редколесье, как с нарастающим свистом покрыли воздух снаряды дальнобойной артиллерии. Ванин землячок успел сказать: «Роковое место, возле сосны всегда накрывает». Одновременно два-четыре или сколько-то еще взрывов потрясли землю, взметнули песок, полетели со свистом осколки, сбивая ветви. И не успела рассеяться пыль с горьким дымом, уже поползли санитары, волоча сумки. Солдаты вжались в землю, каждый напрягся, ждал. Казалось, вот-вот еще загрохочут взрывы, но было тихо. Как вдруг, откуда ни возьмись, застучал дятел. Солдаты начали поднимать головы, оглядываться, ощупывали себя, стряхивая песок и ветки.

— Санитары! Сюда санитаров, к лейтенанту Климцову! — закричали от опушки.

Чистов приподнялся. Голову немного кружило, подступала тошнота, поблизости кто-то стонал. Санитаров звали уже с другого конца, и опять от опушки:

— Санитаров к лейтенанту!

Лейтенант лежал с закрытыми глазами. Ни ужаса, ни гримасы на спокойном лице. Санитар встал на четвереньки, приложил ухо к груди…

— Не дышит, — сказал он, продолжая слушать. — Не дышит, — повторил санитар, поднимаясь и растерянно оглядывая солдат.

Несколько солдат тоже опустились на колени к бездыханному телу командира, и Ваня — ноги его будто подкосило. Прибежал старшина, начал ощупывать Климцова.

— Куда ранен… почему не перевязали… убит? Не может быть…

От левой подмышки расползалось темное густое пятно крови. Старшина опешил, потом осторожно достал из кармана убитого документы, письмо, недавно полученное из Мурома, что-то еще. Молчали солдаты, склонив головы, молчала природа, лишь изредка постукивал дятел, к удивлению всех, не напуганный разрывами снарядов.

Старшина со старослуживыми уехали куда-то и к вечеру привезли гроб. Лейтенанта положили в сапогах на свежие стружки. Солдат из пожилых, ездивший за гробом, подал свернутую простыню и виновато признался, что, мол, прихватил в брошенной избе. Белое полотнище раскинули, стряхнули, как это делают хозяйки, и покрыли тело Климцова.

— Подождите, — сказал ротный писарь, откинул простыню, расстегнул ворот убитого и стал отвинчивать орден Красной Звезды. — С орденами не хоронят, — тихо проговорил он, как бы в оправдание.

Снарядили отделение с карабинами. Вблизи изувеченной войной сосны вырыли могилу в сыпучей, песчаной земле. Гроб поставили под сосной и мимо него прошли бойцы. Пожилой солдат торопливо взмахнул троекратно в воздухе щепотью пальцев и прошептал: «По-христиански и в домовине, как-то нас… господи».

Вечернее солнце продело оранжевый луч сквозь игольчатую ветвь сосны и задержалось на лице лейтенанта. «Последнее ласковое тепло, последний луч и больше ничего, все будет навечно засыпано землей», — думал Ваня. Очнулся он от трескучего залпа из карабинов. Гроб, покачиваясь на вожжах, принесенных ездовыми, опускался, царапая углами узкую могилу. Первое потрясение, первая жертва на пути к фронту. А какой был солнечный день!

Несколько раненых бойцов остались в строю, еще нескольких отвезли на подводах в полевой санбат.

Приказ и война звали вперед. Без трубача, которого не было, и без командира они выступили в поход. Сержант Чистов успел выпросить у писаря фотографию Климцова, в надежде, что когда-нибудь он нарисует его портрет или вылепит бюст. Он вовсе и не подозревал, что шагал в боевом марше по земле в тех местах, где родился известный скульптор Конёнков. Указатель «Екимовичи», который видели в начале пути, показывал дорогу в сторону родного села Конёнкова. Но Ваня ничего не знал об этом скульпторе. Да и что он мог узнать и познать в свои неполные девятнадцать лет — жизнь еще только начиналась. Но отчего-то было тревожно, необъяснимо тоскливо, чуть ли не хотелось плакать. Может быть, все это из-за гибели Климцова.

В шеренге шел раненый солдат, переживший боевое крещение, и все повторял: «Страшно-то как было. Ох, и стра-ашно». Он был веснушчатый, светловолосый и совсем юный, рядом с таким же юным, смугловатым, но рослым сержантом.

После злополучного солнечного дня стало пасмурно и прохладно, а было лишь начало августа. «Пасмурно-то лучше, — рассуждали служивые, — авиация на приколе». Однако передвигались скрытно, в сумерках, с ходу форсировали речки вброд. Пожилой солдат опять крестился. «За всех, — говорил он, — ильин день прошел, вода теперь холодная».

— Не блажи, батя, — смело заходил в воду разбитной Маликов, — это море нам в самый раз по колено.

— Да разве простуды нам опасаться — пули, снаряда, танки пойдут на нас, — в запальчивости говорил старшина и, оглядываясь, подавал команду:

— Подтя-ни-и-сь!

Все ближе и отчетливее слышались громовые раскаты. Они перехлестывались, строчили, точно прошивая землю, и глухо сотрясали ее. Фронт был рядом.

Письма И. Чистова

Бабушка Яковлевна иногда заносила солдатское письмо от Ивана моей маме. Она доставала его, завернутое в платок, и подавала молча. Слова были вовсе не нужны: молча и сдержанно радовались солдатским письмам, кто знает, что оно несло, какую весть.

Бабушка расстегивала старинную шубу с потертым мехом, не раз уже перекрытую и чиненную, распускала концы шали и присаживалась к столу. Мама развертывала письмо-треугольник, на котором химическим карандашом было выведено:

«Пласт, Челябинской области, пер. Горный, дом 20, Макаровой З. Я.».

«Здравствуй моя любимая бабушка Зинаида Яковлевна! Шлю я Вам свой нижайший солдатский поклон, желаю всего хорошего в жизни. Сообщаю, что нам выдали телогрейки и пимы, теперь в поле не мерзну. Живу ничего, обо мне не беспокойтесь, берегите себя.

Шлю низкий поклон Клавдии, тете Оне, бабушке Степановне, Михею, Александровым и другим соседям.

До свидания, ваш Иван».

Яковлевна пила крутой кипяток, забеленный молоком, глотая как-то сухо и громко. И говорила, выказывая начитанность, тоже громко:

— Митрий Донской бился за Россию на Куликовом поле, Кутузов — на Бородинском, и теперь будет много полей прославлено и полито кровью. — Округлив выцветшие глаза, она строго и пророчески утверждала: — Дальше Москвы немцев не пустили — конец супостату будет! — потом умолкала, задумывалась о своем Иване.

Ванины солдатские письма ко мне донесли светлые чаяния души его:

«Друг мой, я очень соскучился и не могу забыть ни на минуту родные места и те счастливые дни, когда мы рисовали. Пока есть возможность, рисуй день и ночь. А какие замечательные здесь места, так и вырвался бы порисовать, но нельзя. Надо овладевать противотанковым ружьем. А если бы ты знал, какие закаты! Золотые березки, как у Левитана. Когда все это вижу, замирает душа… Ходи почаще к бабушке. Узнай и напиши мне, как она хранит рисунки и скульптуры…»

«Друг мой, здравствуй! Выпустил «боевой листок» и, улучив свободную минуту, пишу письмо тебе и бабушке. Стало холодно. Бабушка прислала теплые носки, а ноги мерзнут. Мы все время в поле, на занятиях. Мне запомнился пейзаж за городом. Стоят холодные ели и тополя. Небо в просвет оранжевое, мелкие золотые облачка, а сверху туча, и ее кромка красная. Бесконечная даль и горизонт — фиолетовые… Больше рисуй! Жду бандероль с бумагой…»

«Спасибо тебе, что выслал бумагу. Спасибо, что догадался положить портрет Крамского. Хоть один портрет художника будет у меня. Как я только взглянул, мне вспомнилось о наших вырезках, открытках и как мы их приобретали. Вышли мне какой-нибудь свой последний рисунок. А если бы хоть одним глазом посмотреть на твои и мои рисунки и скульптуры, я и то почувствовал бы себя лучше. Возьми у меня там все, что тебе будет нужно…»

«Я живу, как и жил. Здесь тоже шел фильм «Оборона Ленинграда». Очень жаль ценности и здания, разрушенные фашистами. Как ужасно гибнут люди…

Погода стоит хорошая, выпал снег, но еще пока не так холодно. Какие здесь есть замечательные виды, просто дух захватывает! Крыши домов, покрытые снегом, ярко выделяются на темном фоне неба, а дома — черно-серые. Это просто не описать, сколько восхищения. А как вспомнишь, что написать бы так, — тут и слезы на глаза. Я, Толя, когда иду на занятия в строю, то все смотрю по сторонам и в результате — запнешься или станешь другому на ногу».

«С Новым годом, друг мой. Пишу 1 января 1943 года. В 10 часов вышли на площадь, на смотр. Генерал поздравил с Новым годом. Полку автоматчиков вручили знамя. После обеда был концерт красноармейской самодеятельности. Я вспомнил, как мы с тобой встречали дома Новый год и долго ходили по улице. Помнишь: тихая ночь, снежинки, а мы говорили об искусстве, о будущем. Эх, как мы жили!

Рисуй больше, не жалей ни сил, ни времени, рисуй за двоих. До свиданья, спешу заклеить письма тебе и бабушке. Сейчас ужин, и я заклеиваю картошкой из супа.

Жму крепко руку, прощай. Твой неизменный друг,

Иван Чистов».

…Волховский фронт. Река Мста плавно катит воды свои в озеро Ильмень. Небо в той стороне озарено пламенем войны: день и ночь слышны громовые раскаты — эхо артиллерийской канонады доносится к нам на аэродром.

Конец 1943 года. Сырой, липкий снег, низкая облачность — видимости нет, и наши грозные штурмовики ИЛы, подготовленные к боевым вылетам, укрыты в капонирах. Летчики в штабной землянке, а мы, технари и механики, сидим по своим эскадрильям.

В тесной полутемной землянке в два яруса нары. Внизу — молодежь, на верхних — старослуживые механики. Лежа под бревенчатым накатом, они, подражая валторне, флейте… исполняют на губах какую-то мелодию. Я узнал «Вальс цветов» из балета «Щелкунчик» П. И. Чайковского.

Вальс запомнился мне по фильму «Большой концерт», который шел в начале войны. Мы с другом Ваней Чистовым смотрели его несколько раз…

На нашем участке фронта предполагалась большая «работа». По ходу событий мы знали: готовилось освобождение Новгорода, Пскова… Отец мой находился рядом, на Ленинградском фронте, и наши письма доходили быстро. Как раз в этот не боевой для авиации нелетный день пришла почта, и это радостное известие всколыхнуло землянку. Пачкой писем распоряжался дневальный. А иной раз и не пачка, только два-три на всю эскадрилью. Мне повезло: письмо от мамы! Знакомый почерк и наизусть уже знаю начало и конец маминых посланий. Начинаются они, как всегда, с самых нежных слов… Развернул письмо, мне бросилось в глаза — Ваня Чистов. Уцепился за строку и прочел то, чего вовсе не ожидал: «Ваня Чистов погиб 10 сентября…»

Верный воинской присяге, защищая Родину, бронебойщик Чистов погиб под Смоленском, у деревни Шуи Екимовичского района 10 сентября 1943 года.

Эпилог

Над столом в комнате висит автопортрет моего друга Вани Чистова. Волосы зачесаны на мальчишеский, немного нахмуренный лоб. Печальные и как будто строгие глаза смотрят задумчиво. Губы сжаты крепко и терпеливо, как требовали обстоятельства работы над автопортретом.

Чистой и светлой душой юный художник смотрит на мир… Таким я знал его, таким он и живет в моей памяти. Спустя уже годы я пытался узнать что-либо о гибели друга или найти его могилу.

Из Смоленского обкома комсомола мне ответили:

«…В деревне Шуи Рославльского (бывшего Екимовичского) района в настоящее время индивидуальных и братских могил погибших воинов нет. Подробностей гибели Вашего друга, Чистова Ивана Тимофеевича, никто из старожилов не знает. Выяснено только, что с 3 по 10 сентября 1943 года шли бои между д. Шуи и пос. Екимовичи. В этих боях остались 10 подбитых танков и пулеметное гнездо с погибшими советскими воинами. Еще до освобождения д. Шуи в ее окрестностях погибли три наших разведчика. Возле д. Шуи были две братские могилы, в которых похоронены 55 советских воинов, но после войны их останки перезахоронены в поселке Екимовичи».

Из письма видно: жестокий бой был на крохотном участке огромнейшего по протяженности фронта Великой Отечественной войны. Длился бой неделю, с третьего по десятое сентября. Бронебойщик Чистов погиб в последний день сражения. На поле боя остались подбитые танки — бронебойщики поработали. Не струсил сержант Чистов, встречая бронированные фашистские машины с противотанковым ружьем. А до Дня Победы тогда было еще долго и далеко.

«Я верил в моего дорогого Ваню, в его благородный и чистый порыв», — сказал Николай Станиславович, когда узнал о гибели на фронте Вани Чистова.

Проводив всех ребят на войну, Качинский почувствовал одиночество. Студия опустела, планшеты были сдвинуты в угол, каждый шаг отдавался в промерзших углах. Но он как художник и руководитель всегда подавал пример ученикам, поэтому продолжал писать юным солдатам:

«Я верен своему слову — много работаю, и, кажется, есть успехи. Сделал новые эскизы «Партизанка Таня», написал портрет пластовчанина Героя Советского Союза летчика М. П. Галкина. Готовлюсь к выставке».

Николай Станиславович вел каждодневный счет трудовым вахтам у мольберта. На стенах были развешаны картины, портреты, натюрморты, этюды, — многие из работ были выполнены вместе со студийцами на натуре.

Иногда он думал: «Не успел показать Ване Чистову и другим ребятам свое родное село Степное. Не удалось пописать этюды в степи, где дышать не надышаться простором под высоким, звенящим жаворонками небом и наблюдать шелковистые волны ковыля».

В селе Степном Николай Станиславович воспитывался в детдоме. Был пионером первого сбора. Затем активным комсомольцем, участвовал в организации колхоза, попадал на мушку кулацкого обреза. Волнения пламенных лет нашли отражение в его творчестве, так же как историческое прошлое и настоящее Урала.

После войны Качинский переехал на Кавказ, а мы, его ученики, окончив Свердловское художественное училище, стали жить в Свердловске, Челябинске, Магнитогорске, в Ленинградской области, в Перми. Большинство все-таки на Урале.

Николай Станиславович писал нам:

«…Пока ваш учитель остается тверд на своем пути, и шаг за шагом, но вперед! Не хочу и в вас, моих питомцах, видеть пассивность, не допускаю мысли, чтобы вы свернули с реалистического пути в искусстве. Помните наши беседы в те далекие суровые дни уральской зимы в Пласте. Я всегда чувствую в вас опору…»

Он вдохновился темой «Лермонтов на Кавказе», стал работать над циклом «По Ленинским местам» — ездил в Сибирь, писал в Шушенском. Своей подвижностью и активностью в искусстве он показывал нам пример, и остается таким же.

Шли годы, и вот однажды я получил письмо, на обратном адресе значилось: «Гор. Пласт». В письме сообщалось об организации музея, художников-земляков просили принять участие — приехать с картинами. Но встреча произошла не сразу, а человек, уже казавшийся мне близким, хлопотливым, все писал — это была Евгения Михайловна Решетникова. Она приглашала, предлагала устроить выставки, экскурсию в наше детство, наконец, встречу с земляками. Откликнулся и поддержал ее Николай Станиславович. Он стал собираться в Пласт и сзывать бывших студийцев.

Наконец прибыл с Кавказа контейнер Качинского с картинами, и мы, его питомцы, дали по нескольку работ — выставка состоялась!

Это был праздник искусства — экскурсии, встречи, цветы, слова радости, слова воспоминаний, подарки, приветствия партийного руководства, комсомола и других организаций города Пласта.

В районной газете «Знамя Октября» печатали информации, статьи, очерки о выставке и художниках-земляках.

Мы писали этюды в родных березах, восхищаясь буйством желтых, белых подснежников и золотисто-желтых стародубок — этакой первозданно-заповедной красоты давно не видели! В День Победы 9 мая пошли к речке. Постояли на мостике, вспоминая друзей, и, не сговариваясь, молча стали бросать подснежники в воду, поминая Ваню Чистова, братьев Ереминых, Ивана Третьякова, друзей, родных, погибших на войне. Речка плавно уносила цветы весны, цветы памяти, и было их видно за дальним поворотом, где нависали ивовые кусты, а над ними опускались березовые плакучие ветви.

Уезжали из Пласта мы со словами благодарности:

«Дорогие земляки, мы, бывшие студийцы военных сороковых годов и руководитель художник Н. С. Качинский, взволнованно благодарим всех за память о нас и за гостеприимство в городе нашего детства и военной юности. Мы навсегда сохраним воспоминания о встрече, она была вызвана желанием отчитаться творчески перед земляками.

Где бы мы ни жили, всегда храним светлую память о «стране березового ситца» — родной природе, и бесконечно благодарны людям, школе, учителям, привившим нам любовь к поэзии, литературе, искусству и воспитавших в нас трудолюбие, ответственность и любовь к Родине».

Чистый и светлый первый снег

Мама знала, как я люблю писать первый снег: и когда он ранний, и когда на облетевшие леса, и когда запоздалый. Но всегда светлый и чистый первый снег.

Мою маму, Анисью Васильевну, звали просто Оней, Родилась она в Уйском, неподалеку от Верхнеуральска. «Уйская крепость заложена 23 июня 1742 года по указу Оренбургской комиссии казачьего войска полковником Бахметьевым», — говорится в летописи.

«Оня была бойкая, — рассказывала тетя Зина. — Ну бойкая! Брат на коня не садился, а она — девка, да гоняла верхом. В Златоуст поедут с тятенькой, вожжи из рук не выпустит, кучерит всю дорогу. Прямо как парень. Живо научилась у тятеньки шить сапоги. Поглядишь — сидит в ряду с большими на сидушке, затягивает дратву, заколачивает шпильки. И товар выбрать умела. Хоть купить, хоть продать! Тятенька, бывало, говорил: «Оньку не променяю и на двух парней». — Тетя Зина восторженно хлопала себя по бедру и подчеркнуто заключала: — У Они всегда были денежки и конфеты в кармане!»

Не раз я слышал историю о том, как мама в девках сработала себе модные сапоги, одела их и пошла по улице. Женщины тогда не носили сапог, и это, как я понимаю, был вызов. Люди удивлялись, указывая на нее пальцем, ребятишки бежали с воплями: «Девка в сапогах!» Свистели… Но девка не робела.

Все это далекая и неведомая мне мамина юность. И рассказы о ней я слушаю порой, как о ком-то другом: для меня она была и остается в жизни просто мама. Правда, не похожая ни на кого — моя мама. А вот то, как она косила сено, отбивала косу, ездила на велосипеде, штукатурила, сбрасывала снег с крыши — это все я видел сам. За всякую работу бралась. Например, шила фуражки. Сошьет, напялит на болван и выставит на крышу сушить. Чудно было смотреть, будто это головы. Однажды я подрисовал на болванах краской глаза, носы, губы. Мама нисколько не рассердилась, а только посмеялась над моей забавой.

Южноуралье — лесостепной край. С дровами всегда было туго. В войну мы с мамой делали кизяк. Нелегкая работа делать топливо из навоза. Надо таскать воду (лошадей не было), раскидывать и поливать навозную кучу и, засучив штаны, топтаться. Лето, жара. Мухи липли к вспотевшему лицу. «Искупаться бы…» — томился я. А мама подгоняла.

Зато в награду я получал самые простенькие конфеты — подушечки. А дорогие, в обертках, с красивыми картинками, можно было купить в магазине «Золотоскупка». Жили мы в шахтерском городишке Пласт, его можно было окинуть взглядом из конца в конец с любого шахтного отвала. Насчитывалось всего несколько двухэтажных зданий: больница, две школы, конторы, а в остальном — домишки с палисадниками. В разных концах копры шахт: «Красная», «Фрунзе», «Володарка», «Октябрь», «Артем-завод»… Существовали старательские артели, частные старатели. Были живы еще старики, которые будто бы чувствовали ногой золотишко и указывали, где надо пробивать шахту.

Однажды мама вступила в бабью артель — промывали песок, собирали руду и, как заправские старатели, наняли лошадь, перевезли собиранку на фабрику… Намыть золотишка соблазн был велик: в магазине «Золотоскупка» продуктов и товару хватало всякого, а в обычных магазинах война подмела с полок все.

Я бегал тогда с маминой артелью в «Золотоскупку», смотрел, как на весах под стеклянным колпаком взвешивали неизмеримую в моем понятии ценность, состоящую из нескольких крупинок. Женщины сгрудились у весов. Впереди всех бригадир — бабка Мишиха, а среди других и моя мама, в белом платочке. Все замерли в ожидании, боялись дохнуть, вспотели от напряжения, лица сделались серьезны и, казалось мне, злы. А мама стояла с улыбочкой. Я все оглядывался на нее. Но бабам не очень повезло: всего-то каждой артельщице подфартило по куску мыла, да соли сколько-то.

Норму хлеба тогда уже снизили, выдавали по карточкам. На иждивенцев — меньше, а это дети и на еду жаднее взрослых. Очереди занимали с вечера, писали номера. Затем женщины, ребята, старики, в живом сплетении, в дождь, холод, стояли до полдня на улице — продвигаясь в магазин. Хлебом торговала безответная, молчаливая тетя Таня. В шуме и галдеже она резала буханки, отвешивая нормы. У нее болели руки, а мы, ребята, не понимая этого, завидовали, что за прилавком у нее было так много хлеба, и считали тетю Таню счастливой. Но счастье в войну относительно: муж ее, дядя Павел, пропал без вести. Но безвестность вселяла и надежду, как бы давала возможность и время свыкнуться с вдовьей долей.

Настал срок, и я ушел в армию. Мы маршировали. Шинели не по росту, на ногах обмотки. Но шаг солдатский был тверд, строевые песни звучали бодро:

Там, где пехота не пройдет,

Где бронепоезд не промчится,

Угрюмый танк не проползет, —

Там пролетит стальная птица…

Песня эта особенно подходила нам, будущим механикам авиавооружения. Мы изучали скорострельные пулеметы, пушки и бомбы, от полутора-двух килограммов до нескольких тонн. Такие объемные стальные битюги стояли будто колонны в коридоре или по углам цикла бомбовооружения. В малой и большой бомбе зияли глазки для ввинчивания взрывателей — тогда она будет готова разрушить и поразить цель врага.

В строю мне промозолил глаза упрямый затылок Похилюка, а сзади, если я зевал по сторонам, меня «подковывал» земляк — Паша Ремизов. Муштра надоедала. Но для солдата непреклонна истина: «Тяжело в ученье…»

Я вспоминал, как мы делали с мамой кизяк, скучал о доме и писал: «Мама, приезжай!» Об этом она напоминала спустя и пять, и десять, и двадцать лет после войны. «Только побываю — опять получаю письмо: «Мама, приезжай, вези сухарей». Собираю котомку — и когда на машине, а то и пешком семьдесят верст к сыну в военную школу».

Я не любил об этом говорить, не хотел признаваться, что скучал, солдату как-то не к лицу звать маму, просить сухарей. Но мама утверждала, что прошла бы сто и двести километров, только бы повидаться лишний раз, да и горсть сухарей в то время была хорошей поддержкой.

Каждый раз, как мы выходили на занятия из арочных ворот бывшего яушевского пассажа (наших казарм), я надеялся на встречу с мамой. У ворот стояли женщины с котомками — и сердце мое трепетало: «Не приехала ли?»

Однажды я увидел женщину, похожую на маму, но не поверил: скорбная, лицо как неживое, а меня словно подталкивает к ней. Я выскочил из строя… Мама бросилась ко мне, крепко вцепилась в шинель и запричитала: «Не отпущу, не отдам… Зачем эта война, зачем?!»

Сержант остановил отделение, хотел вернуть меня в строй, хотел придраться, что я выскочил самовольно. А солдаты, наталкиваясь один на другого и оглядываясь на нас, пошли без команды вперед. Сержант растерялся: догонять или… и побежал за отделением.

У мамы будто свело пальцы, она не выпускала меня и твердила свое: «Не отпущу, не отдам!» Я догадывался о самом ужасном, но что-то бормотал в утешение.

— Нет, нет, не отпущу… не отпущу! — плакала мама, а глаза были сухие.

Раньше я никогда не видел человека, плачущего без слез. Казалось, мамины слезы текли внутрь, от этого она судорожно глотала, болезненно исказив бледное лицо.

А из ворот шли и шли на ученье солдаты. Прошли мимо нас отделения, роты и командиры — от старшины до майора. Но никто не сделал замечания. Видимо, для всех и во все времена неприкосновенны проводы или встречи, и плачущая мать на груди сына-солдата.

Тогда я еще не знал, что пережила мама дома, получив «выключку». «Выключкой» называли у нас извещение о гибели воина. Этой бумагой как бы «выключали» солдата из жизни. И когда принесли ее маме, она, не развертывая и не читая, упала в беспамятстве на пол. Упала в кухне, поползла в горницу, сбила половики — и все ползла, ползла, искала место под столом, под кроватью… В конце концов она ткнулась в пол и зарыдала. Тетки, собравшиеся утешить маму, стали креститься: думали, замучится Оня. Долго стояли молча, а мама вздрагивала и стонала, как ушибленная. Потом затихла, словно из нее выпустили кровь. И такая вот, без кровиночки, бледная, она приехала ко мне.

Мы сидели в скверике, соседняя площадка которого служила плацем, все камешки на нем были вогнаны в землю солдатским каблуком. Мама, вздыхая, смотрела на меня, как на дите малое. Наказывала не простудиться, привезла шерстяные носки. Их надо было как-то сохранить до зимы: устраивать к старшине в каптерку, прятать под матрацем или таскать в вещмешке. Хлопотное дело хранить то, что солдату не положено.

Мамино сердце отходило. Она даже улыбалась, как улыбаются выздоравливающие больные. Слабой улыбкой мама скрашивала мое и свое горе. Но еще долго она будет оплакивать отца. А когда вернется, наш дом покажется ей сиротой, тяжкое горе сдавит душу, затмит и затуманит белый свет в окошках.

Вдов уже было так много, что даже те бабы, которым солдаты еще писали, каждый день встречали с тревогой: не он ли принесет горькую весть? А женщины, пережившие утрату и выплакавшие слезы, вдруг стали верить, что муж или сын вернутся. На войне всякое бывает: солдаты — народ живучий.

По-разному мирились с судьбой своей вдовы. Иные вспомнили бога: вышарили иконы по чердакам и чуланам, вычистили, смазали олифой потемневшие от времени доски. Словно из глубины таинственно смотрели апостолы, кроткие ангелы, Николай-угодник с наморщенным в страдании лбом и скорбная богородица. Образ богородицы и по сей день напоминает мне соседку, первую солдатскую вдову Дуню Половневу. А потом «выключки» обошли почти все дома в нашем переулке Горный.

Уже после войны мама записала для памяти:

«Убито на войне наших родных: у дяди Андрея — три зятя и сын, у тети Тани — зять и сын, у тети Зины — сын, у дяди Петра — сын, у тети Мани — два сына, отец Николай Михайлович, брат его Павел».

Черту под скорбной памяткой подвел День Победы.

Я возвращался домой. Заснеженный Урал встретил морозом. Проехав большие километры, я застрял в Челябинске. Тут, чтобы скорее добраться, пристроился на товарняк. Поезд, не останавливаясь, проходил разъезды, полустанки. Но как только знакомый вокзальчик станции Нижне-Увельской глянул на меня узкими окнами, я прыгнул в сугробище. Пока выпурхивался из снега, мелькнул последний вагон с кондуктором в тулупе.

Знакомая, почти родная станция. Колокол висел на прежнем месте, он запомнился мне с тех довоенных дней, когда мы с отцом ездили в Челябинск. Акации засыпаны снегом вровень с палисадником, так что не видно, насколько они подросли за годы, пока я не был здесь.

Сколько народу проехало через эту станцию из нашего Пласта, из окрестных деревень на войну — и так сиротлив показался вокзальчик теперь. Многие из друзей и родных никогда не вернутся сюда, откуда до дома рукой подать.

Три года назад мы простились здесь с Костей Андреевым. Он был добр, застенчив и боялся щекотки. А, прощаясь, я запомнил его пристальные печальные глаза. Костя погиб под Кенигсбергом. Погиб где-то Володя Чулков, быстрый, стремительный парень. Со школьной сцены он читал: «У меня зазвонил телефон…»

Расставание и встреча как бы начало и конец летописания, в которое вошли тягостные годы войны. Каждый день и час ее прожиты напряженно: война как бы удваивала время, и длилась она долго. И если бы военный год считался даже за три, то все равно мои друзья погибли, едва достигнув совершеннолетия. Иван Чистов, Боря Малыгин, Григорий Шишкин, Степа Рыжков, Ваня Семенов — их в мамином поминальном списке нет…

Со станции в Пласт я приехал в сумерках. Слез с машины у магазина и пошел, побежал, полетел домой — как на крыльях. Улица вроде такая же, дома на месте, но какие-то маленькие, низенькие — или заснежило их, и они уютно дремали за палисадниками. Каждый дом воскрешал в памяти образ друга: в детстве нам казалось, что дома похожи на тех, кто живет в них. Наш дом теперь — это моя мама. И я спешил! Не закрытое ставнями окно подмигнуло мне: на кухне горел свет. Я обрадовался — мама дома!

«Мама!..», «Сын!..» Были объятия, поцелуи… Все это, конечно, было, но я не помню, как открыл ворота, в которые уж никогда не войдет отец, как пробежал по двору, постучался…

Мама вышла прикрыть окошко ставнями и кому-то с радостью сообщила о моем приезде. Принесла дров, подбросила в очаг, подшуровала самовар. То сбегает в сенки, то спустится в подпол — на столе уже тесно от угощений. В войну голодали, запасов лишних не было, но природа одаривала людей грибами и ягодами.

— Выпьешь рюмочку, — улыбнулась мама. — Чать, научился?

А сама раскраснелась, волнуется. И, не загадывая вдаль, решает, кого пригласить из родных, соседей, говорит, что мучки припасла немножко.

И уже ночь не в ночь — квашню примешивает, муку просеивает, гремит листами. Мне тоже не спится. Наши часы, с густой вязью римских цифр на фарфоровом циферблате, бьют хрипло и невпопад.

— Боем смешались, — поясняет мама, — совсем не шли, керосином смазала — идут.

Просыпаюсь поздно. Шипят, разливаясь на сковородке, блины. Ох, как мама любит угощать блинами!

В горнице темно. Окна закрыты на ставни, а в щели пробивается дневной свет. Мне уже непривычно с затемненными окнами. В летнюю жару или в зимние метели — хорошо, а наглухо закрываться от ранней утренней зорьки или в светлые лунные ночи — это уж обкрадывать себя.

Из горницы мне видно, как мама хлопочет у печки. На лице ее и на кофте отсвет багрового пламени. Я встаю и тоже подставляю лицо огню. Дрова в печи сдвинуты к дальней стенке. Пламя омывает свод, а на выходе из топки огненные языки сливаются в темные струи — и над крышей стелется дымок, может быть, даже пахнет блинами на улице. Они пекутся на толстой угольной подстилке в двух сковородах; на шестке блюдечко с маслом, в нем, отражаясь, растапливалось пламя. Я торчу у печки: смотреть на мирный, домашний огонь — это удовольствие особенное.

— Садись, ешь, пока горячие, — мама ставит на стол масло, свертывает блин на подрумяненную сторону и подает мне.

За окном все тот же пейзаж, который мы рисовали с другом Ваней. И на тот же манер зима нарядила заснеженные крыши, размела сугробы в огороде. Мимо прошла за водой, с ведрами на коромысле, соседка Малыгина — мать двоих погибших сыновей. Низко склонила она голову, закутанную черной шалью. Поистине, нет тяжелее ноши, чем скорбь матери.

…Вечером собрались гости. Захмелялись бражкой из бочонка. Он стоял на печке, из-под занавески высовывался медный кран, из которого последний раз цедили бражку, когда провожали на войну отца. А на мои проводы мама покупала пиво. Тогда она подала всем, кто пришел, а мне не поднесла: «Мал еще». Зато теперь я угощал сам и чувствовал себя наравне с дядьями. Они, дядя Федя и дядя Петя, мой крестный, задавали тон. Их особенные голоса покоряли меня с детства. Дядя Федя сидел прямо, напружинясь и потрясая головой, запевал. А крестный, облокотясь на стол и склонив седую голову, подтягивал, дирижируя скрюченным от работы пальцем.

Я и раньше любил слушать, когда дядья пели «При лужке, при лужке», «Как в саду при долине» или «Поедем-ка, женушка, в гостиный ряд гулять». Когда в этой песне они доходили до последнего куплета и начиналось перечисление всей живности:

Лошадушка и-го-го,

Телочка ме-ме-ме,

Барашечек шадры-бадры,

Индюшечка шулды-булды,

Серый гусь гого-гого,

Уточка с носка-плоска,

Курочка по сеничкам похаживает —

Тех-теререх наговаривает, —

я буквально приходил в восторг и просил повторить забавный народный перебор. Крестный приоткрывал глаза, усмехнувшись, и дядья запевали снова.

Тетка Зина, растроганная памятью о погибшем сыне, пела «Летят утки и два гуся». А потом начинала мама свою любимую: «Степь да степь кругом…»

Утром, все еще немного хмельной, счастливый и довольный, я вышел на улицу. Снег со двора весь убран. Дрова сложены в поленницу. Кизяк под навесом. Сено сметано. Я знал, что маме всякая работа, мужская и женская, по плечу. Она показывает на фундамент:

— Новый подвела… Камней с шахты натаскала, вон какие! Повозилась месяца два.

— И все одна?

— Одна! — бодро отвечает мама. — Крышу еще перекрывать собираюсь.

— Тоже будешь сама?

— Нет, — смеется она, — найму. А ты отдыхай! Кизяк делать больше не заставлю… — голос ее осекся.

Надо бы поцеловать мамины руки, но я чураюсь, не обнимаю ее и не целую. А она так рада моему приезду, что и не замечает сдержанности, которая появилась во мне.

Первым делом надо сфотографироваться. Так уж принято, так уж заведено: встретились, приехали гости, свадьба, поминки, проводы — все картины и лица проходят перед аппаратом фотографа Луговского.

Мама достала отцов костюм, галстук, мои рубашки. Костюм велик, а рубашки тесноваты. По определению мамы, «подрос, но в плечах не раздался». Теперь я в маминых глазах как бы за двоих: отец, поскольку в его костюме, и сын.

Что она думает, глядя на меня? И как, наверное, ей горько и в то же время радостно.

— Всё сберегла, сын. Загадала: сохраню одежонку — вернешься…

Я опять не трогаюсь с места, не благодарю, не обнимаю маму, что-то сковывает меня. Но мама счастлива: ведь у других и мужья, и сыны не вернулись. У Лидии Васильевны Ереминой, моей учительницы, погибли три сына. Помню, в спальне у них стояли простые железные кровати. Когда перестал писать старший Вадим, ушел Слава, за ним — Борис. Одну за другой выносили кровати. Осталась последняя. На ней спал Гена, и он ушел. Стал штурманом, кадровым военным. А первые трое погибли.

Мы собрались и отправились к фотографу. Мама поглядела на меня и спросила:

— Жениться будешь? Или… — Но, крутая во всем, она не подождала ответа: — А будешь учиться, помогу! Учись!

С мечтой учиться демобилизовались из армии многие. Довольно военных школ: настала пора приобретать гражданские специальности, осуществлять чаяния свои и друзей, кому не суждено было вернуться. С собой я привез кое-какие рисунки, в надежде поступить в Свердловское художественное училище. И привез этюдник, его сделал мне армейский друг, ленинградец Виктор Вихров.

— Буду учиться, мама! — ответил я и увидел, как обрадовал ее.

Навстречу нам шел парень. Шагал как-то неестественно, широко раскидывая руки.

— Борис Щеткин, — подсказала мама.

— Борис! — обрадовался я и побежал навстречу другу. Мы обнялись, расцеловались, неловко тычась носами в щеки.

— Протез обкатываю, — горько пошутил Боря, — привыкаю ходить на новой ноге, свою в Румынии потерял…

Война часто напоминала о себе, забывалась медленно. Последние приветы моего отца — письма. Их мама сохранила. Правда, они не были собраны в пачку и не перевязаны лентой, на письма я натыкался в столе, в комоде, в ящике с выкройками. Все они написаны как бы впопыхах, состояли из обрывков событий, слова набегали одно на другое, предложения без точек и запятых. Каждое письмо — как единый вздох.

«Добрый день милая Оня пишу тебе горячий фронтовой привет врага скоро угоним с нашей земли войне уже три года и я служу три милая Оня стало хорошо поют птицы спим на улке милая Оня кабы я был дома мы бы с тобой поехали в лес за цветами велосипеды не продавай мы ишо съездим с тобой за вишней скоро будем громить фашистов в Карелии милая Оня пиши чаще передай привет родным и суседям ишо Оня сообщаю меня представили к третьей награде».

Письма солдатские! Письма с войны: на желтой, белой, линованной, оберточной, рыхлой и плотной бумаге — сложенные треугольником. Обратный адрес без названия улицы, без номера дома: «Полевая почта 35516-Ж». Нам только известно, что отец был на Ленинградском фронте.

Послевоенные годы — жадное наверстывание упущенного.

Учеба. Студенчество… Каникулы…

В летние каникулы я приезжал в Пласт, домой. Мама ждала. В комнатах, в сенцах, в чулане и во дворе прибрано; в горнице уютно и свежо, но я устраивался в чулане. На другое же утро мама разводила блины, рано не будила меня, давала поспать вволю. Летние каникулы мне, студенту-художнику, — настоящая страда. Целыми днями бродил я с этюдником, запаздывая к обеду. В печи сохли зажаренные в сметане караси, перепревал суп, топленое молоко подергивалось коричневой пенкой. Возвращаясь, я расставлял этюды на обозрение.

— Поешь ты сперва, — говорила мама, — потом смотри, вздыхай — не сразу Репиным будешь.

Мои этюды она ценила по-своему: «Хороший видок», «Красиво». Или: «Этот так себе, а этот — ничего». Хранила тоже по-своему: развешивала, дарила, а этюдами на картонках покрывала крынки с молоком. И считала, что «видочки пригодились в дело».

В лесах поспевали южноуральские вишни, ягоды. Мама пекла пироги из вишни, и такие сладкие! Пока сгибень сидит в печи — из него вытапливается, запекаясь на корке, тягуче-красный сок. Вишня под сдобной коркой разопревала, косточки делались мягкие и похрустывали, когда ешь. А в жаркие дни хлебали молоко с клубникой. Ссыплешь ягоды в чашку, зальешь молоком — вот тебе и душистая похлебка.

Светлыми вечерами мы сумерничали у раскрытых окошек. Поговорить и вспомнить было о чем. А перед глазами буйствовали кусты акаций, сирень, стоял тополь, свешивая ветви за палисадник. Даже в тихую погоду он трепетал жесткими листьями. Мама никогда не подрезала кустов, не четвертовала тополей. «Пускай растут», — говорила она и тем самым благословляла крапиву, полынь, репьи… Всякие травы, вместо цветов, росли перед нашими окнами. В сумерках стрекотали кузнечики, предвещая хорошую погоду. Особенно памятны вечера, когда в небе вставала подрумяненная полная луна…

Каникулы кончались накануне золотой осени, когда уже происходила заметная перемена красок в природе. Я собирался уезжать, складывал этюды, а мама незаметно подсказывала мне: «Если какие не глянутся, оставь дома, приедешь — посмотришь».

…Канули в Лету студенческие годы. Приезжать я стал редко, а мать писала: «Не могу жить одна, скучаю без тебя, сын…» И вот однажды я приехал за ней.

Начиналось предвесенье: вся улица была озарена солнцем. Оно уже прибавило «фитиль», и по всем крышам висели звонкой бахромой первые сосульки. Наш дом, отмеченный в ряду других тополями, сверкал от избытка солнца, даже, казалось, просвечивал насквозь. В доме все было по-прежнему, похоже, что мама не собиралась уезжать.

— Долго ли собраться! — обрадовалась мама и засуетилась: — Садись с дорожки, поешь!

А когда принялась скатывать половики, сразу же привычный с детства мамин уют поломался в доме. Она свертывала, передвигала, складывала, удивляя меня проворством, будто работала бригада. Что думала взять с собой — в одну сторону, а остальное Зине, Мане — теткам моим, соседям, знакомым.

— Ничего не надо, возьму только одежду и подушки, легонькие они, пуховые, — говорила мама, сбивая подушки и как бы взвешивая на руках.

Круто порывала она со своим углом, покидала дом, расставалась с хозяйством — будто я спугнул птицу с насиженного места. Улетая, птица так качнула ветку, что осыпались все листья; остались, может быть, два-три, остальные развеяло ветром. Человек привыкает к родной земле и ему небезразлично, где доживать век, однако мама и я — как две пылинки в огромном мире, две капли. И ради того, чтоб нам быть вместе, мама попускалась всем. Рисковать — это в ее характере! Отсюда и крутой нрав, и врожденная непоследовательность, и проворство. Она делала все как бы сгоряча, а выходило хорошо и споро.

Как собрались, мама сказала:

— Наживешь вот, надо все, а потом… — Она махнула рукой, и по ней было видно, что сделала она это с легкостью, с тем чувством облегчения, когда в жизни наступает перелом по доброй воле.

На новом месте, в большом городе, у мамы началась новая жизнь. Она пошла работать в краеведческий музей. И словно воспрянула, помолодела. Соберется утром, возьмет сумочку, остановится в дверях и спросит:

— Ну как? — Повернется кругом… улыбается…

Приду, бывало, мама увидит меня в залах издали и сияет: она на работе, дежурная в отделе истории.

Нет-нет да и скажет: «Что я раньше-то жила — и шила, и чеботарила… даже на золото старалась, да все ни в честь ни в славу».

Однажды маму избрали в президиум собрания. Такое в ее жизни впервые. Она выглядывала из-за сидящих впереди: искала меня в зале. Увидела — и засветилась. В белой кофточке, со счастливой скрытой улыбкой запомнилась мне мама в тот праздничный вечер.

А потом был маленький концерт самодеятельности. Мария Григорьевна, Александра Федоровна и моя мама — сослуживцы-дежурные — спели частушки. Мама волновалась. Волновались они все и забыли слова, но даже больше не от волнения, а оттого, что уж очень старались.

Частушки я не запомнил, а только припев:

Хорошо, хорошо!

До чего хорошо —

Замечательно-о-о…

И кланялись, взмахнув платочками.

На большую выставку «Урал социалистический» приехал к нам мой учитель — Николай Станиславович Качинский. Встретившись с мамой, вспоминал, как она носила ему мои письма из армии и рисунки, которые удавалось посылать, просила написать свое мнение.

На выставку во Дворце культуры мама собралась с нами, но не дождалась и ушла вперед. Там мы встретили ее. Николай Станиславович потом вспоминал:

«Седенькая, хрупкая, она с таким вниманием рассматривала картины, как будто сама была художницей. Ей, заметил я, хотелось поскорее показать картины сына, выполненные на строительстве Воткинской ГЭС… Как учитель и коллега, я был рад, увидев их. Нет, не зря прошли годы. Анисья Васильевна издали наблюдала за моим настроением, и когда я оглянулся, то увидел ее гордую, сияющую — мать художника.

Да! Это было счастье матери. Счастье, выстраданное временем».

Лето! Как ждем мы его, как надеемся… А весна порой козни строит. Так и на этот раз: весна перепутала календарь, и черемуха зацвела только в июне. Молодая листва долго не пускалась в рост, березы стояли в прозрачных платьицах, мелкие листочки дрожали на ветру в ожидании тепла.

С этюдником и планшетом я бродил далеко за городом, и вместо этюдов нашептывал, сочинял стихи:

Внизу прикамское село…

Над избами шатры

черемух белых,

На вспаханные огороды —

лепестков метель…

Вдруг над головой ни с того ни с сего заорала ворона. Я вздрогнул и обернулся в тот миг, когда она сверху летела на меня. «Тьфу ты!» — подосадовал я, отступая. И почему-то вспомнилась мама. Она стояла грустная в дверях, провожая меня, но я ничего не спросил, попрощался второпях, как всегда, и уехал. Обратно возвращался с тревогой, над землей вставали тучи, сверкали молнии. В природе творилось такое, будто темные и светлые силы боролись — то пробивалось солнце, то нахлестывал дождь. В грозовых тучах рождались радуги. Над городом, когда я приехал в Пермь, пронеслась туча.

И вот негаданное свидание с мамой у больничного окна. Мама накрылась серым одеялом, навалилась на подоконник и говорит, что она очень ослабла. И от всего отказывается: «Ничего не носите, мне ничего не надо… Скоро выпишут домой».

А дом — это спасение! Какая же беда посмеет войти в наш ли, ваш и в чей бы то ни было дом. Помню, в детстве, бежишь с улицы, в темных сенях страшно, а дома хорошо! Мать, отец… Я всегда верил, если мать и отец дома, то ничего не случится, и жизнь казалась вечной — и мама всегда будет.

Конечно же, все будет хорошо!.. Мы везем маму из больницы. Она враз сделалась доверчивой, как ребенок. Я смотрел на мамины похудевшие руки, которыми она переделала столько работы! Такие хрупкие, точно восковые, — она перебирает пальцами узелок на коленях.

Мама! Какая же ты худенькая, мама. Теперь мне и вовсе боязно обнять тебя. Только голос все тот же — родной, и щепетильность такая же. «Нет, нет, я сама, сама», — говорила мама, поднимаясь по лестнице на пятый этаж.

«Нет, мама, теперь я буду все делать для тебя. Все-все!» Но что можно успеть? Что? И я стал писать родным. Писал, как бил в набат: «Приезжайте, мама… приезжайте… приезжайте!»

А мама ждала участкового врача: одно прикосновение рук его снимает боль, а доброе слово — как лекарство. Но проходит день, неделя… никто не едет. И мама, теряя надежду, стала догадываться. Она попросила фотографию, на которой они сняты с отцом в тот год, когда началась война, и велела поставить возле себя. А потом отрешенно и тихо заговорила: «Как умру…» Я взмолился: «Да что ты, мама, все будет хорошо…»

Мама горько улыбнулась, взяла меня за руку:

— Посмотри, сын, как душа горит, — и приложила к себе.

Я ощутил ее жаркое дыхание, трепещущее в груди сердце, которым она любила и слышала меня всегда, всю жизнь, и мое сердце сжалось.

Мама выпустила руку и тихо, как бы невзначай, сказала:

— Ну ладно, чтобы не прощаться потом…

Я понял, мама приготовилась умирать. Возможно, она хотела многое сказать, но не умела. Да и не могла уже.

Маму, наконец, навестил врач. Он спросил, как зовут больную, и прошел к ней. Вежливо поздоровался, внимательно осмотрел… И вот случилось чудо: мама сияла, озарилась надеждой, и я увидел ее счастливой в последний раз.

Врач успокоил больную, а мне, уходя, сказал: «Диагноз подтверждаю». И виновато добавил: «Помочь ничем не можем. Крепитесь…» Я смотрел в окно. На улице — лето, жизнь, вовсю светит солнце. Солнце, мама! Но для нее это уже не имеет значения. Дрожащей рукой она достала и подала мне паспорт. В нем оказалось извещение о гибели отца. Я пробежал глазами так называемую «выключку» на ветхой желтой бумаге, словно перегоревшую от маминых слез: «Ваш муж красноармеец… уроженец Челябинской области, село Кочкарь, в бою за Родину… был убит 30 июня 1944 года». В извещение вложена такая же ветхая «Справка» за подписью командира части о награждении отца медалью «За отвагу». У меня воскрес в памяти добрый и вовсе не воинственный отец, а пришлось — проявил отвагу.

Мама металась на кровати. Ей было лихо. «На пол, на пол!» — требовала она. И готова была броситься на пол — как в воду, чтобы охладить душу. Сейчас, сейчас, я сделаю для мамы все, сколько еще должен сделать для нее! Так всегда, так у всех — мы не успеваем, надеемся успеть, откладываем на «потом». Но я еще…

Нет: уже все. Мама строгая и прямая.

Участливые люди вокруг; редкие слова — как гири. Венки, цветы. Не надо цветов, не надо ярких красок… Я потом приносил на кладбище любимые мамины цветы — астры. Покупал их на трамвайной остановке у женщины, хотя бы капельку похожей на маму. Приносил астры на могилу до первого снега…

Все это — Родина

Южноуральское село Кочкарь стоит на лесостепной речке Кабанке, в нашем детстве она казалась широкой, песчаное дно глубоким. Однажды летним днем жители села собрались вместе и перегородили ее плотиной. Весь день подвозили на телегах чащу, камни, глину. Это было событие, изумившее нас, ребятишек. Вода прибывала и ходила кругами у плотины, шатающейся, когда въезжали телеги. Случай этот для меня стал как бы прологом, потом я был свидетелем трижды перекрытия Камы, Волги, Енисея. Но не забывал свою маленькую речку у родного села Кочкарь — с нее начиналось познание Родины.

Мир моего детства ограничивался селом и ближним лесом, где закатывалось солнце. А в пяти километрах пленительно манил, сверкая электрическими огнями шахтерский город Пласт. Оттуда однажды родители привезли мне с ярмарки книжечку «Кукушонок» В. Бианки, и она запомнилась, врезалась в память вместе с картинками.

Наконец мы переехали в Пласт, и в школе я узнал, что кроме березовых перелесков есть тайга, пустыни и земли, покрытые вечными льдами, холодные моря. Расширилась география, оказалось, что солнце закатывается значительно дальше, нежели за околицей родного села…

Так однажды стою на палубе теплохода и слушаю голос московского диктора: «…В столице пятнадцать часов, в Свердловске — семнадцать, во Владивостоке — двадцать два, в Петропавловске-Камчатском полночь». И передо мной по темному склону бесчисленные огни Петропавловска-Камчатского. Они сбегают к морю, отражаясь в Авачинской бухте вместе с иллюминирующими огнями судов и портовых кранов — не прерывающих трудового ритма круглые сутки.

Фактически день в нашей стране не кончается: не успевая угаснуть на Западе, как солнце уже встречают Курилы. Сколько экзотики в этой островной цепочке! Каждый остров впечатляет неожиданными формами и силуэтами вулканических вершин. Но они часто бывают покрыты облаками, и мне не удалось увидеть и зарисовать вулканы острова Итуруп, так же и вулкан Тятю на Кунашире. Все-таки вершину его я увидел над облаками с другого острова.

Чтобы почувствовать огромность землищи нашей, я поехал из Владивостока поездом и все смотрел в окно на разнообразие картин природы! И так было сутки, двое, пока на шестые не приехал на Урал. Отсюда, от порога мастерской, начинаются новые путешествия. Они всегда с творческим нацелом и по возможности с поклоном в храме искусств — Третьяковской галерее или Русскому музею. С этим я задумал как-то новое путешествие по Северо-Западу страны, начиная с дорогого сердцу Пушкинского заповедника, затем рисовал памятники архитектуры в Пскове, Новгороде, Кижах, Соловецком монастыре и, проплыв по Белому морю и Северной Двине, добрался до Великого Устюга…

Неповторимы берега больших сибирских рек: Енисея и Лены — устремившиеся могуче и полноводно к Ледовитому океану. Кама не в счет, она знакома всеми пристанями, также и Волга. Перехваченные гидростанциями, разлились они морями. Легко и свободно идут на просторе белые лебеди-теплоходы, ветер вздымает волны, и, случается, разгуливаются шторма.

Строителей Камских гидростанций я встречал на Волге, в Сибири — Красноярская ГЭС, Усть-Илим, Саяно-Шушенская.

Перекрытие Енисея в теснине Кардовского створа было незабываемо — как подвиг. И всегда, во время перекрытия, заметил я, природа бунтует. Несмотря на то, что событие это торжественно и празднично, в природе и с погодой что-то происходит неуемное.

Художнику надо видеть север и юг: через одно познается другое. Казахстан, Крым, Северный Кавказ (Теберда, Домбай, Осетия), где ущелья, ледники и близость снежных вершин настраивают по-особому. Как говорится, надо брать другие ноты (краски), в сравнении со скромными сединами русских зим и северных окраинных земель, Таймыр, Ямал…

На Таймыре впечатляет художника индустрия заполярного Норильска, шахты Талнаха, река Котуй, Хатанга… Бескрайние просторы тундры. Наконец, ледовый переход из Хатанги в Дудинку — этакий венец Таймыра, через пролив Вилькицкого.

Север по протяженности с запада на восток почти бесконечен. Трудными путями осваивали его землепроходцы. Нам теперь он более доступен — мановением воздушного лайнера я оказался на Ямале. Из уральской солнечной весны, с первой зеленью, мы опустились в снежную пелену аэродрома. Первомай в поселке газовиков Харасавэе был снежным и метельным.

Хорошо бывает вернуться из далекой творческой поездки к себе домой. И поехать уже в близкие, заветные уральские места писать этюды. На Чусовую, а быть может, в лесостепное Южноуралье, где вместо ямальских снегов в мае — белые россыпи подснежников. А кругом шумят молодые березовые ветры — все это огромная, неохватная Родина!

Иллюстрации

И. Чистов. Автопортрет. 1942 г.

И. Чистов. Дед Михей. 1942 г.

И. Чистов. Набросок. 1941 г.

Ваня Чистов «свил» гнездо. Набросок А. Тумбасова. 1942 г.

Солдат Иван Чистов. 1942 г.

И. Чистов. Шахта «Красная», г. Пласт.

И. Чистов. Сторож. 1942 г.

Юный художник Коля Аристов.

Н. Аристов. Автопортрет.

Станислав Еремин, друг Н. Аристова. Погиб в 1943 году на Малой земле.

Н. Аристов. Брат А. И. Аристов. 1945 г.

Н. Аристов. Школьный поэт Алексей Котельников. 1939 г. (Погиб на войне.)

В. Старостин. Мама Толи Тумбасова.

Анатолий Тумбасов с другом Ваней Чистовым (справа). 1942 г.

А. Тумбасов. Наше детство. 1982 г.

А. Тумбасов. Наши первые натурщики. 1941 г.

А. Тумбасов. Домашние наброски. 1942 г.

А. Тумбасов. Бабка Михеиха. 1941 г.

А. Тумбасов. Дед Михей. 1942 г.

А. Тумбасов. Дядя Андрей. 1943 г.

А. Тумбасов. Автопортрет. 1943 г.

А. Тумбасов. Мама.

Н. С. Качинский. Автопортрет. 1944 г.

Н. С. Качинский. Рисунок. 1942 г.

Об авторе

Анатолий Николаевич Тумбасов, заслуженный художник РСФСР и член Союза журналистов СССР, родился в селе Кочкарь Челябинской области. Детство и юность его прошли в шахтерском поселке Пласт. Он участник Отечественной войны.

После окончания Свердловского художественного училища живет и работает в Перми. Его очерки и рисунки часто появляются в журналах «Урал», «Уральский следопыт», «Юный художник», «Мурзилка», его книги издавались в Перми и Москве.

Content

Долг памяти

Мечта погибшего друга

Березы

Друг мой Ваня

Чистый и светлый первый снег

Все это — Родина

Иллюстрации

Об авторе