Крюгер Пауль

Буры против англосаксов. Воспоминания Президента Южно-Африканской Республики

Оставленные рубежи

Предисловие переводчика

Более ста лет назад знаменитый английский писатель и публицист Генри Райдер Хаггард писал о Южной Африке: «Что касается этой страны, то в настоящий момент занавес упал на южноафриканской сцене; когда он поднимется вновь, есть полное основание опасаться, что за ним зритель увидит полный беспорядок, который, если не предпринять в будущем разумных и последовательных действий, может перерасти в состояние хаоса»[1]. Хотя сказанное и относилось к давно забытым событиям, оно отчасти остается актуальным и поныне. Порой кажется, что хаос и беспорядок — зачастую кровавый — это естественное состояние той части «черного» континента, о котором идет речь в этой книге.

Ее автор — Пауль Крюгер[2], последний президент Трансвааля, или Южно-Африканской Республики[3]. Хотя сегодня имя Крюгера едва ли широко известно, в начале прошлого века, пожалуй, не было ни одного сколько-нибудь цивилизованного человека, который не сопереживал бы той борьбе, которая развернулась на полях Англо-бурской войны. Британскому вторжению противостояли тогда относительно немногочисленные силы буров, или африканеров (потомков европейских, главным образом голландских, колонистов, обосновавшихся на Мысе Доброй Надежды еще в 1652 году), общепризнанным национальным лидером которых стал уже престарелый Крюгер.

Был он весьма популярен и в России; к слову, в рядах бурских коммандо храбро сражались русские добровольцы[4], а песня «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне…» стала поистине народной. Не забывали эти события и в советское время: мальчишки зачитывались романами Луи Буссенара «Капитан Сорви-голова» и «Похитители бриллиантов», а сразу после Великой отечественной войны в кинотеатрах с большим успехом демонстрировался трофейный немецкий фильм 1941 года «Дядюшка Крюгер» («Ohm Krüger»; в советском прокате — «Трансвааль в огне»).

В принципе, нельзя сказать, что фигура южноафриканского президента ныне прочно забыта. Его имя по-прежнему носит национальный парк-заповедник в ЮАР, а характерный профиль до сих пор чеканят на золотых «крюгеррандах» — наиболее ценных инвестиционных монетах. Пока стоит в центре Претории и памятник лидеру буров (правда, сейчас он окружен антивандальной решеткой, и подойти к нему нельзя). В разных странах периодически переиздаются и мемуары Крюгера, которые теперь предлагаются вниманию отечественного читателя.

Хронологически книга охватывает большую часть жизни Крюгера, выпавшую на последние три четверти XIX столетия. Автор родился 10 октября 1825 года в Капской колонии, принадлежавшей Великобритании фактически с 1795 года[5], в семье потомка выходцев из Германии. Детство будущего президента проходило на ферме. К слову, великолепное и подробное описание реалий жизни буров того времени оставил знаменитый русский писатель Иван Гончаров в своих путевых очерках «Фрегат “Паллада”».

Юные годы Крюгера выпали на ключевое событие в истории бурского (или африканерского) народа — так называемый Великий Трек. Причины этого массового переселения вкратце таковы. В 1834 году британский парламент провозгласил отмену рабства в Капской колонии. Это вызвало недовольство буров, хозяйство которых во многом опиралось на подневольный труд. Сумма компенсации была, по их мнению, недостаточной. В этих условиях значительная часть буров двинулась на север.

Идеологи Трека откровенно писали: «Нас гнало прочь не столько стремление к свободе, сколько проводимая англичанами политика равноправия туземцев с христианами, противоречащая божеским заповедям, различию расы и религии; повиновение этому ярму нетерпимо для христиан, поэтому мы удалились, чтобы не осквернять своих идеалов»[6].

Действительно, буры всегда отличались весьма специфической религиозностью (что нашло отражение и в мемуарах Крюгера). В подавляющем своем большинстве они были приверженцами Голландской реформатской церкви и ее деноминаций. В частности, сам Крюгер принадлежал к направлению так называемых «допперов», наиболее радикальных кальвинистов, вероучение которых восходило еще к постановлениям Дордрехтского синода 1618–1619 гг. Это означало абсолютизацию идеи Божественного Предопределения и повышенное внимание к Ветхому Завету. Крюгер сам выступал в качестве религиозного мыслителя и в своих построениях роль «богоизбранного народа» отводил бурам. Главным условием процветания нации он называл строгое следование Библии. Не удивительно, что коренных африканцев буры воспринимали, как своих подчиненных, которые, к тому же, были «прокляты Господом» и «не могли спастись»[7].

Конечно, англичане яростно критиковали подобные взгляды и не упускали случая высмеять «тугодумных фермеров» и самого Крюгера. Особенно подчеркивалось, что президент никогда не читал ничего, кроме Священного Писания, был невежественен в науках и до конца своих дней пребывал в убеждении, что земля плоская[8].

А. Конан Дойл возмущался убежденностью буров в том, будто «использование зарядов динамита, чтобы прекратить дождь, есть стрельба в Господа; что истреблять саранчу — нечестиво; что не следует использовать какое-то определенное слово, потому что его нет в Библии»[9].

Г. Р. Хаггард характеризовал африканеров так: «Буры действительно необычный народ, хотя и не очень трудолюбивый. Они достаточно религиозны, но их религия берет свое начало из самых темных и мрачных страниц Ветхого Завета; им чужды мягкость, доброта, милосердие, они редко читают Евангелие. Зато восхищаются историями о том, как израильтяне зверски расправлялись со старцами, а в своем собственном положении видят сходство с первыми поселенцами Земли Обетованной. Подобно им, буры считают себя людьми, избранными Богом, который возложил на них миссию по искоренению местных языческих племен, и поэтому они всегда готовы по примеру из Священного Писания к убийству и грабежам. Именем Бога, которое у них всегда на устах, они прикрывают свои порой весьма сомнительные заявления»[10].

Вышеприведенное высказывание отчасти справедливо. Именно в подобных воззрениях кроются корни идеологии апартеида, политика которого была официально провозглашена в Южной Африке в 1948 году. Абсолютно «нетолерантные» сентенции то и дело встречаются и на страницах мемуаров Крюгера (хотя многие африканцы относились к нему с большим уважением, поскольку сам он — возможно, из тактических соображений — неоднократно демонстрировал вполне терпимые чувства по отношению к туземцам). Но надо учитывать, что взгляды, которые мы сегодня однозначно определяем как расистские, в ту эпоху казались едва ли не естественными. Характеристики, унизительные для коренных африканцев, давали многие известные путешественники и писатели: среди них можно вспомнить и Майн Рида, и уже упомянутого Ивана Гончарова.

Так или иначе, сто лет назад расизм буров не вызывал никаких отрицательных эмоций у подавляющего большинства их сторонников во всем мире. Более того, даже в советской историографии долгое время буры описывались с самых комплиментарных позиций. Еще в 1940 году один из советских авторов писал: «Борьба буров с Англией за свою независимость была справедлива и прогрессивна не только как борьба против империализма, но и в более тесном и местном значении, как война пионеров культурного освоения Африки, поколениями вкладывавших тяжелый труд в африканскую землю, против хищнической эксплуатации Англией богатств этой страны, ставшей для буров их второй родиной»[11]. Правда, спустя тридцать лет другой советский историк назвала Крюгера «представителем крупных бурских землевладельцев, собственником огромных ферм и стад, ярым расистом», который «упорно защищал интересы бурских колонизаторов»[12].

Надо сказать, что бурское переселение почти совпало с другим грандиозным потрясением в истории юга Африки. В 1818–1828 гг. огромная масса бантуязычных народов мигрировала с севера — от Замбези до побережья Наталя и восточнее от последнего[13]. Это движение было связано с именем Чаки — создателя «зулусской империи», который провозгласил так называемую политику «мфекане» (или «перемалывания»). Жертвой этой политики, заключавшейся в беспощадном подчинении (а в ряде случаев и прямом геноциде) аборигенных народов, пали бесчисленные племена, лишившиеся, в результате, своих традиций, культуры и языка. Таким образом, все эти народы испытали на себе два мощных удара: с севера — со стороны зулусов, с юга — со стороны буров (впрочем, последние — сами не желая того — фактически спасли многие племена от неминуемой гибели). Последовала целая череда так называемых кафрских, или пограничных войн.

Все это происходило на фоне освоения бурами территорий, расположенных между реками Оранжевой, Ваалем и Лимпопо, и создания здесь целого ряда республик. В свою очередь, англичане постоянно стремились присоединить к своим владениям уже освоенные бурами земли; так, в 1843 году Великобритания аннексировала Наталь. Эта борьба перемежалась некоторыми передышками. В 1852 году Англия подписала Сандриверскую конвенцию, признав независимость буров, проживавших к северу от Вааля. Спустя два года была заключена Блумфонтейнская конвенция, дававшая независимость бурам, колонизировавшим земли между Оранжевой и Ваалем. В итоге, в 1854 году было создано Оранжевое Свободное Государство, а в 1856 году — Южно-Африканская Республика (Трансвааль)[14].

Впрочем, 12 апреля 1877 года Великобритания объявила об аннексии Трансвааля, что повлекло за собой Войну за независимость (или Первую Англо-бурскую войну 1880–1881 гг.). В марте 1881 года англичане были вынуждены заключить с бурами перемирие, а в 1884 году — вновь признали независимость Трансвааля.

Надо сказать, что Крюгер достаточно рано стал занимать в бурском обществе видное положение, еще 17-летним юношей получил первую административную должность, а затем стал стремительно подниматься по карьерной лестнице. Он принимал непосредственное участие во всех политических и военных событиях Южно-Африканской Республики и, отчасти, Оранжевого Государства, в период гражданской войны между бурами (1861–1864 гг.) возглавлял вооруженные силы, преданные президенту М. Преториусу, а затем занял должность командант-генерала — главнокомандующего войск Трансвааля. Позже он не раз оказывался лидером оппозиции, пока в 1883 году не был избран президентом Южно-Африканской Республики.

Пауль Крюгер

На этом посту он находился четыре срока подряд, пока трагическое для африканеров окончание Англо-бурской войны не привело к потере независимости[15]. В октябре 1900 года Крюгер навсегда оставил пределы Трансвааля и отплыл в Европу. Он посетил Францию, Германию, Бельгию, Голландию в тщетной попытке заручиться поддержкой этих держав в борьбе против Великобритании. 14 июля 1904 года бывший президент скончался в Швейцарии. В декабре его прах был доставлен в Преторию.

В своих воспоминаниях Крюгер почти не находит сколько-нибудь добрых слов по отношению к англичанам (в то же время, некоторым туземцам он дает вполне благожелательные характеристики), которых он, безусловно, считал главными своими врагами. Президент обвиняет британцев в лживости, лицемерии, неумении вести «честную игру». Это и понятно, ведь эмиссары Ее Величества на протяжении всей сознательной жизни Крюгера проводили в Южной Африке фактически одну и ту же стратегию, медленно, но верно вынуждая буров оставлять свои рубежи. С момента же появления на политической арене Сесиля Родса[16] и рокового открытия золотоносных месторождений судьба бурских республик была предрешена…

Мартинус Преториус — первый президент Южно-Африканской Республики

Разумеется, со временем африканерам удалось взять реванш: в Южно-Африканском Союзе — доминионе Британской империи — они относительно быстро взяли реальную власть в свои руки (по крайней мере, все премьер-министры этого государства были бурами). В 1948 году к власти пришла Национальная партия, взявшая курс на получение полной независимости, которая, наконец, и была провозглашена в 1961 году, наряду с созданием Южно-Африканской Республики. Лишь с проведением в 1994 году всеобщих выборов правление белого меньшинства в ЮАР драматически окончилось, что, откровенно говоря, не привело к разрешению всех накопившихся проблем, а лишь усугубило их. Последние рубежи были оставлены и, по всей видимости, на этот раз навсегда…

Перевод предлагаемой читателю книги осуществлен с английского языка по изданию 1902 года[17]. Этот текст среди специалистов считается «хрестоматийным», поскольку первое (немецкое) издание, подготовленное пастором А. Шовальтером, содержало изъяны, исправленные в последующем. Нельзя не сказать, что впервые воспоминания президента на русском языке были опубликованы еще в 1903 году[18]. К сожалению, сегодня этот перевод можно охарактеризовать, как неудовлетворительный, из-за его явной архаичности и многочисленных ошибок (при передаче названий, имен и т. д.).

При переводе бурских имен собственных мы руководствовались правилами транскрибирования с языка африкаанс[19]. То же относится и к географическим названиям (если речь не идет о названиях, данных британцами). Исключения составляют те случаи, когда написание имен, населенных пунктов и географических названий уже устоялось в отечественной литературе (Пауль Крюгер, Драконовы горы, Крокодилова река и т. д.)[20]. Альтернативные написания имен африканских туземных вождей (Моселикатсе — Мзиликази, Буну — Нгване V и т. д.), по возможности, даны в комментариях.

Великий Трек

Помимо собственных пояснительных сносок мы оставили большую часть комментариев из немецкого и английского изданий. Часть из них небесспорна, но, на наш взгляд, отражает дух той эпохи, сыном которой был Пауль Крюгер. Приложения, которые включил в первое издание немецкий редактор, пастор А. Шовальтер, не публикуются, поскольку они лишь дублируют то, что содержится в основном тексте книги. Вместо этого мы сочли нелишним снабдить настоящее издание приложениями, содержащими, на наш взгляд, более интересную для современного отечественного читателя информацию. Речь идет о страноведческих и этнографических очерках таких авторитетных в свое время специалистов, как Ж. Э. Реклю и К. К. Штрекер, выпустивших свои исследования непосредственно перед началом Англо-бурской войны. Примерно в то же время они были переведены и опубликованы на русском языке; итак, в самом начале прошлого столетия наши прадеды черпали сведения о Южной Африке именно у этих авторов. Помимо этого, здесь же публикуется фельетон Л. Никулина «Грязный юбилей», посвященный пятидесятилетию окончания Англо-бурской войны и опубликованный в советском юмористическом журнале «Крокодил» в мае 1952 года. Статья содержит ряд небезынтересных деталей и отражает советский взгляд на южноафриканские события начала века в сталинскую эпоху.

Дмитрий Жуков

Предисловие к изданию 1902 года

Господин П. Крюгер диктовал эти мемуары своему личному секретарю Германусу Христиану Бределю и господину Питу Гроблеру, бывшему заместителю государственного секретаря Южно-Африканской Республики. Эти господа передали свои записи немецкому издателю, преподобному доктору А. Шовальтеру, который провел несколько недель в Утрехте в постоянных беседах с господином Крюгером, уточняя различные вопросы.

Перевод для английского и американского изданий был сделан господином А. Тейксейрой де Маттосом. При сравнении немецкого текста доктора Шовальтера с оригинальными голландскими записями были внесены уточнения. Кроме того, в настоящем издании Крюгер говорит от первого лица, тогда как в некоторых европейских изданиях повествование начинает вестись от третьего лица с того момента, когда главный герой стал занимать в своей стране видное положение. Последний прием, безусловно, выглядел несколько искусственно, поэтому во все последующие европейские издания также были внесены соответствующие исправления.

Глава I

Юные годы

Потеря Отечества. — Новая Родина. — Приключения на охоте. — Крюгер добывает своего первого льва. — Случай с мертвым львом. — Продолжение охоты на львов. — Охота на пантер и носорогов. — Смертельная схватка с носорогом. — Охота на буйволов. — Охота на слонов. — Крюгер спасается от слона бегством. — Собачья верность. — Крюгер получает ранение.

Память уносит меня в те времена, когда я, будучи девятилетним мальчиком, вынужден был покинуть родину вместе с моими родителями и дядюшками — Гертом и Тёнисом Крюгерами.

До того момента мы жили на ферме Ваальбанк, в округе Колесберг в Капской колонии. Родился же я 10 октября 1825 года на ферме Булхук близ Зурберга. Я был третьим ребенком Каспара Яна Хендрика Крюгера[21] и Элизы Стейн, дочери Доува Стейна. Мои родители были фермерами, а я сызмальства, подобно всем другим крестьянским ребятам, трудился на ферме, присматривал за скотом и выполнял различные поручения по хозяйству.

Как-то одна старуха предсказала моей матушке, что ее сыну — то есть мне, Стефанусу Йоханнесу Паулусу — предопределено занять в жизни весомое место. Впрочем, в то время еще ничего не указывало на то, что Господь предначертал мне какую-то особую миссию.

Исход буров из Отчего дома, или Великий Трек, стал первым значительным событием в моей жизни. В то время я был слишком мал, чтобы осознать значение этого грандиозного переселения. Мне запомнилось только, что мои родители объясняли причину Трека так. Вначале англичане продали бурам всех своих рабов. Когда деньги за эту сделку были уплачены, британские власти объявили всех рабов свободными, а их хозяевам предложили компенсацию. Последнюю можно было получить только в самой Англии, причем лично, либо при посредничестве финансового агента. Однако расходы, понесенные при этом способе возмещения убытков, в значительном числе случаев много превышали выгоду. Посему большинство буров просто отвергли эту смехотворную компенсацию и отказались жить под властью бесчестных людей.

Ко всему прочему, кафры[22] продолжали свои вылазки в Капскую колонию, дабы красть у буров скот. Однажды бурам удалось вернуть похищенное кафрами большое стадо. Но один английский генерал объявил, что это стадо конфискуется в пользу британского правительства для покрытия военных издержек, и лишь некоторая часть скота подлежит возврату, причем лишь тем его законным владельцам, которые лично участвовали в операции против кафров. В умах буров это несправедливое решение произвело совершенное недовольство.

Надо отметить, что каждый бур еще в самом юном возрасте обычно получал от своих родителей пару овец, волов или лошадей, в качестве своего личного имущества. К этим животным он относился с особой заботой, отдавая им все свое сердце. Среди похищенных кафрами животных были, разумеется, и те, что принадлежали бурским детям. Эти подарки, сделанные по старому обычаю, теперь были изъяты англичанами для собственных военных нужд. Конечно, это вызвало у буров большую горечь.

Собственно говоря, именно в силу указанных причин, мои родители и родственники покинули свои дома и отправились в путь по дикой и неизведанной стране. До того момента нашей семье принадлежало около 30 тысяч овец и несколько сотен лошадей и волов. Две трети из них мы вынуждены были оставить.

В мае 1835 года мы пересекли Оранжевую реку. Здесь мой отец продал около трех тысяч валухов[23] по цене в диккертон[24] (старая монета, стоимостью чуть более двух шиллингов) за голову. После этого наша экспедиция двинулась к пойме реки Каледон, и расположились там лагерем. Моим занятием здесь (так же, как и на последующих переходах) было смотреть за стадом. Тем же занимались и дети большинства других трекеров: мы вынуждены были выполнять эту работу, ибо почти все наши черные слуги остались в колонии — и это в то время, когда все наше имущество стало состоять из стада скота, и когда их служба оказалась бы особенно полезной[25].

Примерно в то же самое время свои дома стали покидать и другие буры, которые вскоре присоединились к нам у реки Каледон. В течение следующего, 1836 года начался собственно Великий Трек, когда отдельные группы беженцев объединились под началом Хендрика Потгитера[26]. На совещании трекеров были приняты соответствующие резолюции, и образовано своего рода правительство. При этом правила поведения определялись Высшим законом — Словом Божьим. Для начала командантом был выбран Потгитер.

К слову, среди первых принятых положений был указ, воспрещающий отчуждать у туземцев землю и иную собственность посредством силы. Не было разрешено и рабство. Это установление вступило в силу на территории поймы реки Вет, а затем распространилось по всему нашему Свободному государству, не исключая районов расселения туземных рас. Земли между реками По и Вааль были приобретены у живших там кафров в обмен на быков и коров.

Когда первые трекеры прибыли в Вааль и разместились здесь в небольших лагерях вдоль реки Реностер, на них неожиданно и без всякого повода напали зулусы под предводительством Моселикатсе[27]. Этот Моселикатсе был в то время вождем и хозяином страны, простирающейся к западу от Лебомбо и Драконовых гор. Помимо прочих он подчинил себе жившие на этой территории племена макатесе. Моселикатсе относился к ним, как собакам (он их так и называл). Однажды мимо его становища пролетали стервятники. Моселикатсе приказал убить нескольких несчастных стариков и женщин, и скормить их хищным птицам — его «детям», как он величал стервятников. Покоренные Моселикатсе племена скрывались от него в пещерах и ущельях.

Проведав о том, что с юга в его страну пришли белые люди, Моселикатсе послал несколько тысяч своих воинов с приказом вырезать пришельцев. Как я говорил, трекеры расположились небольшими лагерями вдоль рек Реностер и Вааль; лагеря находились на удалении друг от друга, дабы не вызывать споров о пастбищах. Когда экспедиция Моселикатсе внезапно напала на трекеров, большинство из них были убиты.

После этой резни зулусы вернулись в логово Моселикатсе, приведя с собой захваченный скот. Спустя две недели они нагрянули в еще большем количестве и напали на трекеров в Вехткопе, в Оранжевом Свободном Государстве. Но здесь Сарел Селллиерс построил укрепленный лагерь[28]. 33 бура, оборонявшие лагерь, отразили стремительную атаку зулусов и нанесли им тяжелые потери. Женщины и дети отчаянно помогали защитникам лагеря: отливали пули, подавали винтовки и, иной раз, даже сами брали в руки оружие, дабы дать отпор врагу. Зулусы отступили. Но прежде чем вернуться в стан Моселикатсе, они напали еще и на трекеров возле Претории и Марико, и увели с собой скот. Помимо этого им удалось похитить двух белых детей и трех метисов, о которых с тех пор никто более ничего не слыхал.

Небольшой отряд буров под командованием Потгитера преследовал врага до реки Марико. Господь не оставил буров и даровал им победу возле Зееруста. Они продолжали гнать противника дальше, и, в конце концов, вторглись на его территорию. Буры смогли вернуть часть своего имущества, обратили Моселикатсе в бегство, а затем возвратились обратно.

После этих событий некоторые трекеры приступили к освоению Наталя. Для того чтобы спокойно работать в этой отвоеванной стране, и сделать ее подлинно независимой, нужно было поддерживать связь с внешним миром. Буры, которые осели в Натале, надеялись получить возможность пользоваться гаванью Дурбана. Но после предательского убийства Пита Ретифа и нападения орд Дингаана[29], большая часть переселенцев, в числе которых был и мой отец, вернулись во внутренние районы Свободного государства и Трансвааля. Моя семья поселиласьу реки Либенбергсвлей, на территории Оранжевого Свободного Государства; это место стало повсеместно известно после операции Китченера против Де Вета.

В 1839 году отряд буров вновь пересек Вааль, дабы найти и покарать Моселикатсе, который продолжал свои грабительские набеги, и чтобы вернуть украденный скот. В этой экспедиции принимал участие и я. Отряд Потгитера покинул лагерь, располагавшийся в Вондерфонтейне (ныне — район Почефструма), и начал преследовать отступающего Моселикатсе. Вся страна была опустошена, а бурские поселенцы — убиты. В Клейн-Буффельсхуке, недалеко от горного массива Магалисберг, на Слоновьей реке, Потгитер обнаружил скрывавшегося там вождя одного из племен, Могато. Рядом с ним находились несколько его приближенных. Когда Потгитер спросил вождя о Моселикатсе, он ответил, что тот уже пересек Крокодилову реку. На вопрос, почему он сам остался и прятался, Могато сказал, что был вынужден бежать из укрепленного горного лагеря Моселикатсе из-за страха перед ним.

Видя, что догнать Моселикатсе невозможно, и что нападение на укрепленные горные позиции противника бессмысленно, буры возвратились в реностерские и ваальские лагеря. Но уже в следующем, 1840 году Потгитер во главе другого отряда предпринял штурм перевала, где засели орды Моселикатсе. Я вновь принимал участие в этой экспедиции. Когда штурм позиций кафров удачно завершился, мы обнаружили в лагере врага несколько вещей, ранее принадлежавших трекерам, которые были убиты по приказу Моселикатсе.

Во время экспедиции вождь Мамагали сообщил Потгитеру, что в Стрийдпорте, в районе Ватерберга все еще находятся уцелевшие силы Моселикатсе. Потгитер сразу же выдвинулся туда и сходу атаковал лагерь кафров. Но вскоре выяснилось, что мы совершили ошибку: это были не зулусы, а роои, или «красные кафры», которых Моселикатсе силой подчинил своей власти. Как только Потгитер узнал об этом, он тут же приказал прекратить операцию. Виновник происшедшего, Мамагали, был арестован и приговорен военно-полевым судом к шести месяцам лишения свободы. Он бы не отделался так дешево, если бы не смог доказать, что «красные кафры» были союзниками Моселикатсе.

Наконец, мы сравнительно благополучно вернулись домой.

Понятно, что жизнь, которую мы вели в те времена, была преисполнена больших лишений. Об учреждении регулярных школ и церквей, фирм и политических институтов не было и речи. Но решительно все бурские отцы и матери стремились дать своим чадам наилучшее воспитание. Они знали, что живут в стране, в которой любая небрежность оборачивалась великими потерями, и что небрежное отношение к подрастающему поколению ведет нацию к гибели. Вот почему каждый бур учил своих детей читать и писать, и, прежде всего, наставлял их в Слове Божьем. Перед обедом или ужином, когда дети сидели за столом, они должны были прочитать часть Священного Писания, а затем повторить прочитанное по памяти. Этот порядок неукоснительно соблюдался изо дня в день, если этому не мешали какие-то чрезвычайные обстоятельства. Точно также и мой отец учил меня по Библии, а вечерами проверял усвоенное. Кроме того, на протяжении трех месяцев — хотя и с частыми перерывами — я посещал занятия, которые вел учитель Тильман Роос — человек, претерпевший многие трудности при выполнении своей миссии. Всякий раз, когда трекеры совершали очередной переход и разбивали лагерь, мы строили из травы и тростника небольшую хижину, которая и использовалась в качестве школьного помещения. Мы делали это на протяжении всего путешествия к предгорьям массива Магалисберг, где мой отец и решил обосноваться.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я получил право выбрать два участка, как и любой другой свободный член нашей общины. Один участок использовался под пастбище, а другой — под посев различных культур. Жил я на ферме Ватерклооф. В 1842 году здесь же поселилась моя супруга, Мария дю Плесси, которая до этого проживала в местности южнее Вааля[30]. Свадьба наша состоялась в Почефструме, который в то время начал бурно развиваться[31].

В 1845 году, после небольшого относительно спокойного периода, была организована новая экспедиция с целью дальнейшей колонизации отвоеванной страны. Каждому участнику были обещаны новые земли. За год до этого в Делагоа-Бей было отправлено бурское посольство, в которое входил и мой отец, чтобы прийти к взаимопониманию с португальцами в отношении взаимной границы. Было решено, что хребет гор Лебомбо отныне будет разделять португальские владения и часть той страны, которую буры хотели колонизировать.

Я также участвовал в указанной экспедиции в качестве ассистент-фельдкорнета[32]. Со мною был мой отец и другие члены нашей семьи. Мы двинулись на север вплоть до нынешнего округа Лиденбург, и основали там поселок Оригстад. Но нам не суждено было остаться здесь. Лихорадка, мор скота и другие беды заставили нас вернуться в окрестности гор Магалисберг. Вскоре я приобрел еще несколько ферм…

В январе 1846 года я имел несчастье потерять мою супругу и новорожденного ребенка. Господь дал мне новую подругу жизни, Гезину Сюзанну Фредерику Вильгельмину дю Плесси. От этого брака на свет появились девять сыновей и семь дочерей. Из них трое сыновей и пять дочерей все еще здравствуют.

Первой заботой поселенцев было обеспечение своих хозяйств надежной рабочей силой. Нам нужно было также побудить черных обитателей страны принять новый порядок. Это было непростым делом. Ибо, хотя кафры не отказывались от работы, они так или иначе постоянно старались обмануть своих хозяев. Лишь только кафр получал работу, его высокомерие становились невыносимыми. Мы постоянно боролись с этим. Иногда происходили забавные случаи.

Как-то раз, в первый день Нового года, я послал одного своего кафра на ферму моей матери (своего отца я потерял в 1852 году) за изюмом. Матушка передала для меня пять или шесть фунтов, и написала об этом в записке, которую кафр добросовестно доставил. Это же письмо послужило верным доказательством того, что кафр обманул меня: изюма, который он принес, было намного меньше, чем то указывалось в записке. Я призвал кафра к ответу, спросив, почему он пытался обмануть меня, и почему он съел почти все изюм.

— Это письмо рассказало мне, — заявил я, — что изюма было куда больше, чем ты принес.

— Баас[33], — ответил он, — письмо лжет. Как оно могло видеть, что я ел изюм? Ведь я положил его под камень за большой скалой, а затем уселся с другой стороны скалы, и лишь тогда съел ягоды.

После этого я попытался убедить его, что письмо «все знает» об этом, но, хотя кафр смиренно признал свою вину, он так и не смог понять, как это возможно.

На одной из моих ферм в Бокенхоутфонтейне, в округе Рустенбург, у меня был очень верный кафр, которого звали Април. Однажды зимой я должен был перегнать свое стадо в Саулспорт, недалеко от Пилансберга. Прежде чем отправиться в путь, я подозвал этого кафра и сказал ему:

— Я научу тебя читать свои послания.

После этого я взял лист бумаги и нарисовал на нем линии.

— Длинные линии, — сказал я, — будут означать дыни, средние — апельсины, а короткие — лимоны.

Затем я добавил, что он должен посылать мне время от времени столько этих плодов, сколько линий я укажу в своих письмах, которые будет доставлять посыльный. Он, в свою очередь, также должен будет сообщать мне с помощью линий, сколько и каких плодов он отправляет мне. Свои послания он должен был надежно запечатывать. Кафр был чрезвычайно горд своими «научными познаниями», и с этого момента стал считать себя неизмеримо выше всех других кафров. Не было никакой необходимости предупреждать кафра о том, чтобы он не разболтал кому-либо наш секрет: ничто не смогло бы заставить его проговориться. Позже я направил к нему двух посыльных и напутствовал их:

— Передайте это письмо Априлу; он даст вам то, что мне нужно.

Когда они вернулись, я сказал:

— Дайте мне послание, которое написал Април, и я узнаю, смошенничали вы или нет.

Они были чрезвычайно поражены — новое умение Априла было источником их бесконечной зависти и восхищения. Они повсюду рассказывали о мудрости Априла, который так неожиданно «выучился читать и писать».

В ту пору в нашей стране не было миссионеров; но один образованный благочестивый кафр, по имени Давид, озаботился распространением среди своих соплеменников основ праведной веры. Когда этот Давид появился и в нашем округе, чтобы рассказывать кафрам о Библии, они часто бегали к нему учиться читать и писать.

— Почему, — спрашивали они Давида, — мы для начала начали изучать «книгу», затем стали постигать письмо и овладевать чтением, и все время неустанно учились, а кафр Пауля Крюгера читает и пишет без всякого знания «книги» и без того, чтобы учиться?

Давид пришел ко мне и поведал о своих проблемах. Чтобы разрешить ситуацию и предупредить ропот кафров, мне пришлось раскрыть Давиду наш секрет. Април долго не мог забыть мне этого поступка, ведь его весомое положение среди товарищей осталось в прошлом.

В первые годы Трека и во время наших странствий, мы постоянно вынуждены были защищать земли, предназначенные под пастбища, от диких животных, которые в ту пору свободно бродили наравне с примитивными расами по отвоеванной стране. В этом принимали активное участие все буры, не исключая детей. Наши юноши, в которых любовь к приключениям сочеталась со страстью к охоте, делали великое дело, позволившее превратить эту землю в пригодную для жизни страну.

Сейчас, конечно, невозможно точно сказать, скольких диких животных я убил. Сложно назвать точное количество львов, буйволов, носорогов, жирафов, ведь с того времени, когда я в последний раз участвовал в большой охоте, прошло более пятидесяти лет. Не могу я припомнить и все подробности этих охот. Насколько я помню, мне удалось добыть, по крайней мере, тридцать-сорок слонов и пять гиппопотамов. Я знаю и то, что лично убил пять львов. Отправляясь на охоту, я всегда брал с собою спутника, а также хороших лошадей. Кроме того, во время больших охотничьих экспедиций я, как правило, снаряжал с собой пару-тройку фургонов, в которых ехали наши слуги. Они помогали нам и, заодно, получали возможность позабавиться[34].

Я застрелил своего первого льва в 1839 году, когда мне было 14 лет. Лев напал на наше стадо и лишил нас нескольких коров, которые паслись на берегу реки Реностер (еще до того, как эта местность вошла в Оранжевое Свободное Государство). Шестеро из нас — не считая меня — решили поквитаться с хищником. Команда разделилась на две группы — по три всадника в каждой. Я ехал четвертым вместе с отцом, дядюшкой и братом. Лев заметил нас раньше, чем мы его, и страшно зарычал. Взрослые тут же спешились и повернули лошадей так, чтобы они не видели приближающегося льва. Оно и понятно: ведь если бы лошадь увидала льва, она бы испугалась и понесла.

Мои родные оставили меня с лошадьми, дабы я прикрывал их со своей винтовкой от возможного нападения льва с тыла. Действительно, вскоре лев появился рядом со мной: я увидел его, припавшего к земле и готового к прыжку. В то мгновение, когда он уже был готов оторваться от земли, я выстрелил. Мне посчастливилось убить его сразу, иначе он неизбежно рухнул бы на меня. Мои спутники поспешили ко мне на помощь, но я не нуждался в ней, ибо лев был уже мертв. Это был могучий зверь.

Вскоре на выстрел прибежали и другие; и вот мы стояли вокруг льва, полагая, что приключение на этом закончилось. Некий Хуго опустился на колени, чтобы измерить льву клыки, которые по виду были чрезвычайно велики. Не предполагая ни малейшей опасности, я взгромоздился на поверженное животное. В тот же миг раздался леденящий душу рев, так напугавший Хуго, что он отшатнулся назад и свалился на спину. Все другие затряслись от смеха, ибо каждый охотник осведомлен о том, что, если навалиться на тело льва в течение короткого времени после его смерти, он издаст последний рев — будто он все еще жив. Ведь в теле еще сохраняется воздух, который посредством выхода из нутра в горло и производит шум. Хуго, конечно, знал это, но от неожиданности позабыл, и теперь ужасно стыдился своего испуга. От досады он повернулся ко мне, чтобы дать мне хорошую оплеуху. Но другим удалось помирить нас: все сошлись на том, что лишь мое невежество привело к конфузу.

Второго льва я добыл на реке Хекс, в подгорьях массива Магалисберг. В тот день мой дядя Тёнис Крюгер и я охотились на антилоп и преследовали большое стадо. Моя лошадь выбилась из сил, отстала, и я оказался один. Через какое-то время я наткнулся на нескольких львов. Не было и речи о том, чтобы ускакать от хищников на обессилевшей лошади. И вот, один лев поднялся и бросился в мою сторону. Позволив ему приблизиться на двадцать шагов, я выстрелил в него. Пуля попала льву в голову, он упал, но быстро вскочил и вернулся к своим товарищам. Не добежав нескольких шагов, он свалился замертво. Приободренный таким успехом, я стал стрелять по другим львам, но тщетно: они бросились бежать и скрылись в зарослях у подножья горы. Спустя несколько лет я охотился в этом же самом месте на львов, сожравших нескольких наших быков. Мне удалось убить двух львов, а остальные, как и в прошлый раз, нашли спасение в густых зарослях.

Своего пятого льва я застрелил в округе Линденбург, во время перехода на Слоновью реку. Мы преследовали животное, которое утащило у нас нескольких волов. В ту пору моим постоянным спутником был добрый и верный пес, которого я натаскал для выслеживания львов в буше[35]. Когда пес обнаруживал льва, он останавливался и начинал громко лаять, вынуждая льва рычать на него. Когда я подходил, собака отбегала в сторону. Лев бросался на меня, но в этот момент собака вцеплялась в него сзади, а пуля, выпущенная с близкого расстояния, делала свое дело.

Во время похода против Моселикатсе, который незадолго до этого столь неожиданно напал на наш народ и убил многих буров, мне было приказано разведать позиции противника. Для этого нам надлежало отправиться с усиленным патрулем в Вондерфонтейн, где мы оставили наши фургоны. На Слоновьем перевале, в окрестностях Рустенбурга, мы наткнулись на большое стадо слонов (к слову, своим названием этот перевал и обязан нашей встрече). Мой отец пошел было за ними, но командант Потгитер запретил ему стрелять, поскольку враг мог оказаться ближе, чем мы предполагали. Это были первые увиденные мною слоны.

Со своим первым носорогом я также столкнулся во время этой экспедиции. В тот момент мы находились в наступлении, и мой дядя Тёнис Крюгер дал мне разрешение открыть огонь. Я был столь удачлив, что поразил животное с первого выстрела.

Менее успешно сложилась вторая встреча с носорогами, на которых мы решили поохотиться вместе с моим свояком, Николасом Тёниссеном. Я должен отметить, что между нами было заключено шуточное соглашение: если один из нас проявит на охоте безрассудство или трусость, второй вправе «наказать» его с помощью плети.

Еще утром я обнаружил, что моя винтовка неисправна, поэтому я был вынужден взять двустволку. Один ее ствол был поврежден, поэтому его бой был значительно слабее. Кроме того, я отдавал себе отчет в том, что выстрел по носорогу может быть результативным только тогда, когда приходится на те места, где кожа тоньше.

Мы заметили трех носорогов — самца и двух самок. Это были белые носороги, самые опасные твари. Я велел Тёниссену преследовать двух самок, и не спускать с них глаз. Сам же я собирался вначале убить самца, а потом присоединиться к погоне за самками. Время от времени мой товарищ стрелял из винтовки, чтобы я имел представление, где он находится, ибо уже вскоре он скрылся в густом лесу. Обогнав носорога, я спрыгнул с лошади и изготовился для стрельбы. Мой расчет заключался в том, что носорог пробежит от меня на расстоянии примерно в десять шагов, что даст мне отличную возможность произвести выстрел в наиболее уязвимое место. Так оно и вышло: носорог был убит первой же пулей.

Я вскочил на лошадь и помчался туда, откуда доносились выстрелы Тёниссена. Когда я подскакал, он уже дважды выстрелил в самку носорога. Раненное животное попыталось скрыться в буше, и я помчался за ним. Когда я проезжал мимо своего товарища, он крикнул мне:

«Не спешивайся перед этой тварью, она ужасно злобная».

Я не обратил особого внимания на это предостережение, ибо знал, что Тёниссен отличается излишней осторожностью. Увидев носорога в нескольких метрах от меня, я спрыгнул с лошади. Как только я оказался на земле, раненая самка бросилась на меня. Подпустив ее на три-четыре метра, я прицелился и нажал на спусковой крючок, но произошла осечка. Носорог был уже слишком близко, чтобы попытаться перезарядить оружие. Я повернулся и бросился бежать, что есть мочи, но споткнулся о корень и упал. Падение спасло меня от неминуемой смерти: в то мгновение, когда я падал, носорог попытался поддеть меня рогом. Рог только скользнул по одежде, не причинив мне никакого вреда. Я лежал ничком, а носорог придавил меня мордой к земле, явно намереваясь растоптать. На какой-то миг страшная сила, прижимавшая меня, чуть ослабла, и мне удалось перевернуться на спину и выстрелить из второго ствола прямо в сердце нависавшего надо мной зверя. Я был обязан своим чудесным спасением тому, что не выпустил оружие из рук во время падения. Носорог отпрянул, а через несколько секунд упал замертво.

Мой свояк живо поспешил ко мне, поскольку был уверен, что я получил смертельное ранение. Но увидев меня целым и невредимым, он взял плеть, и в «соответствии с договоренностью» принялся охаживать меня, приговаривая, что я действовал опрометчиво, пренебрегнув его предупреждением. Мои оправдания он не хотел и слышать. В итоге, я был вынужден пуститься наутек в колючий буш. К слову, за все годы совместной охоты с Тёниссеном, это был первый и последний раз, когда он получил возможность отлупить меня.

Вспоминаю, как я добыл своего первого буйвола. Однажды стадо этих животных пришло из долины и паслось на берегу ручья. Я возглавил охоту на них. В тот момент как я спешился, чтобы начать стрельбу, самка буйвола пошла прямо на меня. Я был, однако, готов к этому. Она пронеслась прямо над моей головой, по счастью, не наступив на меня. Животное попыталось скрыться на противоположном берегу ручья, но мы настигли и убили его.

Еще одно приключение с буйволами случилось со мною возле фермы Бирскраальспрёйт. Как-то раз, в буше высотой от четырех до пяти футов объявились буйволы. Мы отправились на охоту вшестером. Я продирался через буш, пытаясь увидеть буйвола и подойти к нему на расстояние выстрела, но заросли были настолько густы, что я прошел мимо стада, даже не заметив животных. Через какое-то время я буквально наткнулся на еще одно стадо. Старый буйвол угрожающе пошел на меня. К счастью, его рога были настолько велики, что все время цеплялись за ветки и стволы. Это не только мешало ему напасть на меня, но и, в свою очередь, позволило мне благоразумно отступить и скрыться в зарослях.

Пятясь назад, я вдруг обнаружил, что нахожусь посреди стада буйволов, которое осталось мною незамеченным. Мало того, я почти наступил на буйвола, отдыхавшего на земле. Разъяренная тварь бросилась на меня, разорвав копытом одежду на спине. В тот же момент мои товарищи схватили буйвола за рога и некоторое время удерживали его в таком положении. По счастью, мне удалось отделаться испугом.

Но самая неприятная встреча с буйволами случилась у меня, когда я вместе со своим свояком Н. Тёниссеном, охотился возле Флешкрааля, в округе Ватербург. Я сделал выстрел по самке буйвола, и она пустилась наутек в плотный колючий буш. Поскольку преследовать животное верхом было невозможно, я поручил свою лошадь Николасу, и пошел за буйволом пешком. Самым главным было не потерять тварь из виду в густых зарослях. Внезапно я увидел, что буйвол стоит буквально в двух шагах и вот-вот нападет. Я изготовился стрелять, но мое кремневое ружье дало осечку, так что мне пришлось бежать. На моем пути оказалось вязкое болото, наполнившееся водой после недавно прошедших дождей. Я не нашел ничего лучшего, как запрыгнуть в него. Мчавшийся за мной буйвол, не задумываясь, последовал за мной и также оказался в трясине.

Моя винтовка оказалась в воде и стала бесполезной. Разъяренный буйвол мотал головой из стороны в сторону, стараясь достать меня рогами. К счастью для меня, один рог вдруг воткнулся в дерево, скрытое под слоем грязи и тины, и буйвол застыл с наклоненной в одну сторону головой. Судьба дала мне единственный шанс, подумал я тогда, и что есть силы ухватился руками за торчащий из воды рог, стараясь опустить голову буйвола в воду, чтобы он захлебнулся. Это было очень трудно, ибо рог был скользким. Затем я попытался одной рукой дотянуться до охотничьего ножа для того, чтобы покончить с тварью. Когда я отпустил одну руку, чтобы дотянуться до ножа, самка буйвола резким движением освободила голову и вытащила ее из воды. Она задыхалась, глаза были залеплены тиной, и в тот момент она ничего не видела. В тот же миг я выскочил из болота и спрятался за ближайшим кустом. Надо сказать, что мой внешний вид ничуть не уступал состоянию противника, ибо я был с ног до головы покрыт грязью и тиной. Тёниссен, разумеется, понимал, что происходит что-то неладное, но он не мог прийти мне на помощь. Когда я немного привел себя в порядок, мне удалось выйти на след другого стада и убить двух буйволов.

Самое опасное приключение в своей жизни я пережил, когда мы охотились на слонов. В один прекрасный день я вместе с Адрианом ван Ренсбургом отправился в вельд[36] искать слонов. Когда я увидел первое стадо, ван Ренсбург несколько отстал. Я перешел на галоп, чтобы догнать животных и выбрать лучшую позицию для стрельбы. Я не мог ждать ван Ренсбурга, поскольку мой конь отличался неистовым характером. Он имел привычку бегать вокруг меня после того, как я спешивался. Это требовало большого терпения: проходило какое-то время, прежде чем он успокаивался. Лишь после этого можно было изготавливаться к стрельбе.

Как только я спешился, один из слонов увидел меня, и стремительно побежал мне навстречу. В этот момент я еще не предполагал наличие опасности, попусту не заметив, что слон движется в мою сторону. Ван Ренсбург, однако, видел все, и закричал так громко, как только мог, чтобы предупредить меня. Я обернулся и увидел, что слон своей огромной тушей продирается через буш позади меня. Я попытался было вскочить на коня, но слон уже почти нависал надо мной. Посчитав невозможным оказаться в седле, я ринулся бежать. Слон следовал за мною, отчаянно трубя в свой хобот. Началась смертельная гонка. Хотя мне удалось оторваться от бешеной твари, этот поединок я не забуду никогда.

Кафры, которые в тот момент были с нами, находились на расстоянии около ста ярдов. Увидев, что происходит, они тоже пустились наутек. Картина выглядела так: первыми бегут кафры, за ними — я, а позади — разъяренный слон. Пока я бежал, мне пришла в голову идея догнать одного из кафров (а они вообще неважные бегуны), бросить последнего на растерзание слону, и пока животное будет топтать свою жертву, уничтожить его выстрелом с близкого расстояния. К тому же, моя четвертьфунтовая винтовка была все еще при мне. Но слон к этому времени уже настолько выдохся, что решил сам положить конец преследованию, и остановился.

Подскакал ван Ренсбург, но его лошадь наступила на какую-то нору, скрытую травой, и вместе со своим всадником рухнула наземь. При этом нога ван Ренсбурга застряла в стремени. Между тем, слон исчез. Наконец, когда ван Ренсбург сумел высвободить свою ногу, я произнес:

— Я продолжаю охотиться, а вы попытайтесь поймать моего коня!

Наш слон тем временем двинулся сначала на север, а затем повернул на запад, в направлении, куда ушло основное стадо.

Я сказал ван Ренсбургу:

— Когда вы найдете моего коня, поскорее приведите его ко мне. Я же буду следовать за стадом слонов, и постараюсь не потерять их из виду.

Вскоре я заметил самку того слона, который преследовал меня. Чуть позади нее бежал слоненок. Я попытался настичь его, но, увидев меня, он принялась громко звать на помощь. Его мать быстро обернулась на крик, и мне пришлось вновь скрыться в буше. Я бежал так быстро, как только мог, и вскоре неожиданно наткнулся на ван Ренсбурга, который уже поймал моего коня.

— Я заприметил здесь мух цэ-цэ, — заметил он. — Мы должны возвращаться.

— Хорошо, — ответил я. — Действуйте, как вам угодно, но я должен попытаться хотя бы выстрелить в этих слонов, которые доставили мне столько неприятностей.

Слониха и ее дитя тем временем исчезли, но, прежде чем я повернул назад, мне удалось застрелить двух других слонов. К сожалению, мой конь, которого звали Темпус, был укушен ядовитой мухой, и вскоре после нашего возвращения, в начале сезона дождей, заболел и умер.

На заре моей юности мне также довелось столкнуться с пантерой. Мой дядя Tёнис, его сын и я однажды охотились на антилоп неподалеку от фермы Тийгерфонтейн, в окрестностях Вентерсдорпа. Мой двоюродный брат ехал впереди, а я и дядюшка следовали за ним на расстоянии около сорока ярдов. Вдруг появилась пантера и с бешеной скоростью понеслась прямо на нас, хотя мы ничем не провоцировали хищника. Она кинулась на моего дядю, но тот успел метким выстрелом поразить зверя, причем в тот самый момент, когда он прыгнул на дядюшкину лошадь.

Однажды, во время большой охоты на львов я стал свидетелем замечательного примера собачьей верности. У нас была целая свора гончих. Когда они обнаруживали львов, они окружали их, и принимались неистово лаять. При этом одна из собак не отходила от нас дальше, чем на двадцать шагов. Ничто не могло заставить ее присоединиться к остальной своре: либо она была слишком напугана, чтобы сделать это, либо — слишком верна, чтобы оставить нас. Тем временем, к нам подкрался один лев. И эта собака оказалась единственной, которая не убежала. Она упорно стояла на своем посту, дрожа и воя от страха, ежесекундно озираясь на хозяев. Лев был всего в десяти шагах от собаки, когда мы застрелили его.

В 1845 году мои братья Доув и Тёнис, супруга Доува, моя супруга и я остановились на постой неподалеку от крааля[37] Секукуни, на севере Трансвааля — там, где река Спекбом впадает в воды реки Стеенпорт. Мы распрягли фургоны, и я отправился на денек поохотиться в вельд. Я был верхом на лошади, и взял с собою свою старую четвертьфунтовую винтовку. Спустя примерно час я наткнулся на носорога и выстрелил в него. Увы, я лишь ранил животное, и оно скрылось в буше. Я быстро спешился, перезарядил оружие и стал медленно красться вперед, в нескольких шагах от моей лошади, чтобы в случае нападения носорога быстро оказаться в седле. Когда я второй раз нажал на спусковой крючок, моя винтовка разорвалась. Большой палец левой руки, замок и шомпол лежали передо мной на земле, а стволы взрывом отбросило мне за спину. Времени раздумывать не было, ибо раненное животное ринулось на меня. Я вскочил на коня и поскакал так быстро, как только мог. Мой преследователь отстал лишь тогда, когда я пересек ручей. Это позволило мне спокойно доехать до наших фургонов. На следующий день наши люди вновь направились к тому злосчастному месту. Там они обнаружили моего, еще живого, носорога, разбитую винтовку и оторванный большой палец.

Моя рука была буквально разорвана, плоть свисала клочьями. Я истекал кровью, как теленок на бойне. По пути к лагерю мне удалось перевязать рану большим носовым платком. Когда я добрался до наших фургонов, моя супруга и свояченица сидели у костра. Я подошел к ним с улыбкой, чтобы не испугать. Свояченица указала на мою руку, которая была похожа на большой кусок сырой говядины, поскольку платок насквозь пропитался кровью, и воскликнула:

— Брат Пауль, что же случилось с тобой на охоте?

Я велел жене, чтобы она принесла из фургона скипидар и промыла рану. Затем я попросил свояченицу снять мой патронташ. Теперь она увидела, что моя рука находится в ужасном состоянии и с тревогой сообщила, что я весь белый из-за того, что потерял много крови. Тем временем, жена принесла скипидар. Любой бур знает, что это надежное средство остановки кровотечения.

Помимо того, я предложил моему младшему брату сопроводить меня до ближайшей фермы — а она находилась примерно в получасе езды от нашего лагеря — дабы занять еще столько скипидара, сколько можно получить. Вместе с нами отправился Герман Потгитер, который впоследствии был жестоко убит кафрами. Когда он зашел в фургон и увидел меня, он воскликнул:

— Какая ужасная рана! Эта рука никогда не заживет!

Они собрались достаточно быстро, но я уже находился в полуобморочном состоянии. Видимо, чтобы успокоить меня, брат сказал:

— Чепуха, я видел раны и похуже.

В конечном итоге, мы добрались до фермы. Там мне все начали советовать послать за доктором, чтобы ампутировать руку. Я решительно отказался, ибо не мог позволить еще более изуродовать себя. Нужно было что-то делать с остатком кости, торчавшей из основания оторванного взрывом большого пальца. Я взял нож, намереваясь собственноручно выполнить операцию, но мои спутники отобрали его. Чуть позже я достал еще один нож и стал удалять с его помощью остатки плоти. Кровотечение удалось остановить, но операция была очень болезненной. Так как никаких болеутоляющих средств у меня не было, я все время твердил себе, что оперирую другого человека.

Рана заживала очень медленно. Женщины присыпали мне раны сахарной пудрой, я время от времени удалял омертвевшую плоть карманным ножом. Несмотря на все принимаемые меры, стала развиваться гангрена. Различные методы лечения не давали никакого результата. Черные пятна начали подниматься к плечу.

Тогда было решено испробовать еще одно средство. Убили козла, извлекли желудок и разрезали его. Я засунул руку в еще теплый желудок и держал ее там в течение некоторого времени. Удивительно, но это старое бурское средство принесло облегчение. Ко времени проведения второй подобной процедуры состояние руки, по мнению врачей, заметно улучшилось. Прошло долгих шесть месяцев, прежде чем рука окончательно зажила, однако еще до полного выздоровления я вновь начал ездить на охоту. Мне думается, что успех лечения следует объяснить тем, что козы, столь удачно оказавшие мне помощь, паслись возле реки Спекбом, где в изобилии растут различные целебные травы.

Глава II

Начало общественного служения

Поездка на реку Санд. — Сандриверская конвенция. — Карательная экспедиция против кафров. — Вождь Сечели. — Жизнь полна опасностей. — Рейды против кафрских вождей Мапелы и Макапана. — Крюгер в одиночку отправляется в логово кафров. — Бойня в ущелье. — Экспедиция против вождя Монтсиоа. — Крюгер берет в плен группу кафров.

Я был назначен ассистент-фельдкорнетом еще в 1842 году, но по-настоящему значимое положение занял спустя десять лет, когда меня избрали фельдкорнетом. В этом качестве в 1852 году мне довелось сопровождать старого генерал-команданта A. Преториуса на реку Санд, где была заключена знаменитая Сандриверская конвенция[38].

В том же году была проведена экспедиция против вождя бечуанов, Сечели. Я участвовал в этой экспедиции в качестве ассистент-команданта. Этот Сечели покровительствовал еще одному кафрскому вождю, по имени Моселеле, который был повинен в многочисленных убийствах буров. Сечели отказывался выдать негодяя в наши руки. В ответ на все наши требования, Сечели велел передать нам, что Моселеле спрятан так же надежно, как и пища, которую съел:

— Тот, кто хочет получить Моселеле, может прийти ко мне и попытаться вытащить его из моего чрева.

С целью проучить дерзкого вождя был снаряжен отряд команданта Шольца, в котором находился и я — в качестве заместителя последнего. Когда мы подошли к лагерю Сечели, кафрский вождь прислал к нам гонцов. Те передали, что Сечели предлагает не решать сегодня какие-либо дела, так как день был воскресным. Все возникшие вопросы он предложил урегулировать на следующий день. В то же время, он простодушно изволил передать нам просьбу поделиться с ним кофе и сахаром, вероятно в обмен на его любезность не осквернять воскресный день. Шольц отправил гонцов восвояси, заявив им, что хотя у нас есть и кофе, и сахар, но он не может дать их вождю, однако он обещает, что в понедельник он даст Сечели перца.

Бой начался утром следующего дня. Я выдвинулся вперед. Мне удалось выбить из строя нескольких кафров с помощью моего четырехфунтового ружья, которое я зарядил картечью. Вскоре мы частично заняли скалистую возвышенность, на которой располагался лагерь Сечели. Вдруг Лоу дю Плесси, перезаряжая оружие, случайно толкнул большой камень, который, разогнавшись, ударил меня по голове с такой силой, что я без сознания упал наземь. Храбрый ван Ройен бросился перевязать мою рану и помочь мне встать на ноги. Пока я лежал в беспамятстве, а ван Ройен хлопотал обо мне, слуга моего брата — готтентот[39], своими меткими выстрелами держал кафров на безопасном расстоянии. Придя в себя, я увидел, как несколько кафров копошатся наверху среди валунов и скал. Я понял, какую опасность они могут представлять, если не предупредить остальных. Я встал, чтобы возглавить атаку на грозную позицию врага, хотя моя рана изрядно мешала мне целиться. Кафры не прекращали отстреливаться из своих пещер и укрытий, но в итоге напряженной борьбы нам удалось оттеснить их со скал.

В ходе того же боя моя жизнь еще один раз была подвергнута опасности. Одна из пуль врага прошла по касательной вдоль моей груди, разорвав куртку надвое. Наивный Сечели потом заявил, что его воины вполне могли обратить нас в бегство, однако нам помогло колдовство: дескать, когда я приложился к бутылке бренди, я стал непобедимым. На самом деле, я за всю свою жизнь не выпил ни капли этого напитка.

После того, как бой окончился, командант Шольц послал нескольких людей в дом английского миссионера Ливингстона[40], который проживал неподалеку. Здесь Тёнис Преториус обнаружил оружейную мастерскую и значительное количество боеприпасов, которыми Ливингстон снабжал Сечели. Это было прямым нарушением Сандриверской конвенции 1852 года, согласно которой запрещалось поставлять кафрам оружие и боеприпасы. Разумеется, Шольц конфисковал арсенал миссионера. В результате, Ливингстон принялся распускать о бурах всякие гнусные слухи, дошедшие до самой Англии. Нас объявили врагами миссионеров и жестокими гонителями чернокожих.

На самом деле, буры никогда не препятствовали миссионерам, и не были врагами аборигенов. Нашей задачей было освоение новых областей, установление справедливого и мирного порядка. Мы несли цивилизацию и хотели добиться лишь того, чтобы то или иное племя занимало территорию, пропорциональную его размеру. Миссионеры, которые хотели служить среди туземцев, бесплатно получали наделы земли для возведения церквей и для личных нужд. Еще до того, как миссионеры стали пересекать Вааль, некоторые буры пытались сами наставлять аборигенов в Евангелии. Но зачастую бурам приходилось прибегать к строгим мерам, для того, чтобы лишить местные племена того оружия, которое периодически поставлялось им контрабандным путем. Тем самым соблюдались положения Сандриверской конвенции, гарантировавшей белым переселенцам, проживавшим к северу от Вааля, независимость. В ином случае Англия могла бы обвинить буров в нарушении указанного договора и денонсировать его.

Некоторые миссионеры, кажется, не понимают, что для буров туземная проблема носит не только религиозное или гуманитарное, но и политическое значение. В Южной Африке может быть только одна форма цивилизации, а именно — белая цивилизация. В тех местах, где небольшая горстка белых людей призвана поддерживать порядок среди сотен тысяч черных туземцев, иногда необходимо принимать суровые меры. Черный человек должен понять, что он занимает второе место, что он стоит на более низкой ступени цивилизации, что он должен повиноваться и учиться. Дабы проиллюстрировать дружественную и разумную позицию, занятую бурами в этом вопросе, следует привести выдержку из предвыборной программы господина Крюгера (1882 г.): «Туземная политика в такой республике, как наша, где столь много кафров живет среди нас и вокруг нас, предполагает исключительные трудности. Главный принцип, которого я всегда придерживаюсь, заключается в том, что дикари должны находиться в пределах своих границ, и не преступать законы справедливости и морали». И далее: «Много говорится об универсальности туземной политики различных областей Южной Африки. Тот, кто знает о трудностях этой проблемы, безусловно, согласится со мной в том, что величайшим благодетелем Южной Африки был бы человек, который смог бы предоставить удовлетворяющее всех решение этого вопроса. Этот человек, возможно, еще не родился. В то же время, если касаться нашей республики, то ее долг, или, вернее, ее миссия, ясна и проста. Каждое племя кафров в пределах наших границ должно научиться уважать авторитет нашего правительства. С целью торжества Закона и справедливого управления, эти племена должны нести свою долю общественной нагрузки. Но мы наблюдаем катастрофическое влияние иностранцев и врагов республики, которые теперь так часто пытаются убедить этих несчастных кафров, что они не должны считать себя подданными республики. Как только с этим влиянием будет покончено, настанет время, когда местные племена будут пожинать богатые плоды процветающей республики, в которой каждое племя будет находиться под защитой правительства. Я лелею надежду, что через некоторое время, с Божьим благословением, все придет к тому, что порядок, цивилизация и страх Божий сделают кафров счастливым и довольным племенем Южно-Африканской Республики». В конце своей инаугурационной речи (в 1888 г.) господин Крюгер сказал следующие слова: «Цветные люди! Я хочу сказать несколько слов и для вас. Вы имеете право на покровительство Закона этой республики. Если вы используете предоставляемую вам возможность, вы сможете оказаться под сенью цивилизации. Вы вольны принять цивилизацию или отклонить ее. Я молюсь за то, чтобы Всемогущий Бог благословил вас». — Примеч. немецкого издателя.

Следующая война, в которой я принимал участие под началом генерал-команданта Преториуса, имела место в 1853 году. Мы выступили против сил кафрских вождей Мапелы и Макапаны в районе Ватерберга, близ Макапанаспорта. Экспедиция имела цель отомстить за чудовищное убийство Германа Потгитера, брата генерал-команданта Хендрика Потгитера[41]. Потгитер был прекрасным стрелком и великим охотником на слонов. Однажды Мапела пригласил его поохотиться, сказав, что на его территории появилось исключительно большое слоновье стадо. Получив приглашение Мапелы, Потгитер отправился в путь в сопровождении своего сына Андриеса, нескольких буров и цветного конюха. Вскоре они прибыли и разбили лагерь. Поначалу кафры были весьма дружелюбны с Потгитером и его спутниками: они принялись описывать ему место, где находятся слоны. Но через какое-то время они внезапно набросились на буров, убили сына Потгитера и его товарищей, а самого Потгитера поволокли на вершину холма. Там они начали кричать и неистово плясать, а затем стали сдирать с еще живого Потгитера кожу — на глазах у его конюха. Несчастный испытывал нечеловеческие страдания до того момента, пока убийцы не вырвали из него внутренности. Конюху, которому было позволено отправиться восвояси, позднее показал мне место, где произошла эта дикая расправа.

В тот момент, как Мапела совершал это гнусное преступление, Макапана — следует заметить, в мирное время, когда никто не ожидал ничего дурного, — неожиданно напал на нескольких женщин и детей, совершавших путешествие из района Заутпансберга в Преторию. Позднее выяснилось, что эти два вождя заранее договорились уничтожить всех белых на территории, которую они считали своей. Когда об этих отвратительных преступлениях стало известно, было решено, что кафрские вожди должны быть наказаны.

Генерал Пит Потгитер, племянник Германа Потгитера, созвал отряд из 100 мужчин округа Заутпансберг, дабы отомстить за убийство своего дядюшки. В то же время, генерал-командант Преториус вышел из Претории с отрядом в 200 человек. Я находился в последнем отряде в качестве ассистент-команданта. До соединения этих двух отрядов кафры предприняли ночную вылазку на окруженный фургонами лагерь Потгитера, но, к счастью, атака была отбита. После того, как отряды объединили свои силы, кафры были отброшены в горы, где они спрятались в пещерах и ущельях. Наши отряды осадили эти горы, чтобы отсутствие пищи вынудило кафров капитулировать.

Действительно, в течение всей осады кафры сильно страдали от голода и жажды, но я решил ускорить дело, прибегнув к хитрости. Однажды ночью я прокрался в одну из пещер, где скрывались кафры, присел рядом с ними и принялся говорить на их языке, как будто я был одним из них. Я шептал, что было бы, «несомненно, лучше сдаться, чем умереть от голода», я говорил, что «белые люди не убьют нас»… В конечном итоге я произнес, что сам «пойду к белым людям».

Но в этот момент один из кафров воскликнул:

— Магоа! («Белый человек!»)

Все кафры мигом вскочили и ринулись вглубь пещеры. Я также побежал вместе с ними. Кафры пытались рассмотреть «магоа», думая, что он находится возле входа, и никак не могли предположить, что он — среди них. Через какое-то время они начали успокаиваться. Тогда я вновь начал шептать насчет сдачи в плен. В конце концов, моим увещеваниям вняли 170 или 180 кафрских женщин и детей. Я выбрался вслед за ними. Но на этом успех моей миссии закончился, так как кафры поняли, кто призывал их к капитуляции. Я действительно хотел, чтобы кафры сдались добровольно и выдали нам своих вождей. Но в полной мере этой цели достичь не удалось, и мы вынуждены были продолжать осаду.

Генерал-командант Преториус очень разозлился на меня за мою неосторожность. За то, что я решился в одиночку проникнуть в пещеру к кафрам, он наказал меня и запретил даже близко подходить к скалам. Но до того момента, как осада окончилась, мне довелось еще раз побывать в объятиях смерти. В одной из стычек генерал-командант Потгитер был сражен выстрелом. Он стоял совсем рядом с краем расщелины, где засели кафры. Когда роковая пуля настигла его, он рухнул в эту расщелину. Я находился совсем рядом и тут же бросился за ним, чтобы попытаться спасти хотя бы тело убитого. Кафры открыли по мне бешеный огонь, но наши люди стали также отчаянно палить, чтобы прикрыть меня. В клубах порохового дыма мне удалось поднять тело и благополучно вытащить его. Потгитер был очень грузным человеком, и мне пришлось приложить все свои силы, чтобы уберечь тело своего покойного друга от поругания.

Один из пленных кафров сказал, что он может показать нам потайные пещеры, где лежат горы слоновьих бивней. Преториус приказал мне отправиться с этим кафром. Во время этой вылазки мы нашли в пещерах ворохи окровавленной одежды, принадлежащей женщинам и детям, которых убили кафры, а также останки частей человеческого тела, которые эти дикари изжарили на вертелах. Там были плечи, руки и прочее. Кафр, который вызвался показать нам тайники с бивнями, также носил одежду, которая явно принадлежала убитому буру. Когда, наконец, мы подошли к пещере, где должны были находиться бивни, кафр пытался бежать. Мне стоило больших усилий догнать подлеца. Бивни слонов были просто уловкой…

Кафры

Вскоре после этого осада подошла к концу. Нам было ясно, что невозможно заставить людей Макапана покинуть свои пещеры. Они стреляли во всех, кто подходил близко. И это несмотря на то, что их терзал голод. От истощения погибли многие сотни осажденных. Некоторые кафры пытались бежать через подземные ходы в горах. Кое-кто был схвачен и предан военно-полевому суду. Пока заседал трибунал, я был на охоте, а, когда вернулся, все выловленные кафры были расстреляны по законам военного времени. Это была совершенно необходимая процедура, ведь они были людоедами. Их вождя так и не удалось обнаружить. Кафрские дети были распределены среди бурских семей и в дальнейшем содержались под строгим надзором, пока не достигли совершеннолетия.

После этого наши отряды сосредоточились на поисках союзника Макапаны, Мапелы. Однако в этой экспедиции я фактически не участвовал. Генерал-командант Преториус направил меня в сопровождении небольшого подразделения в местечко Мараба, где, по нашей информации, должна была находиться часть стада Макапаны. Я должен был провести разведку и атаковать Марабу, в случае, если обстановка не будет предполагать серьезного сопротивления. Все сложилось благополучно. Подойдя к Марабе, мы обнаружили, что некоторые кафры бежали, а остальные предпочли сдаться. Эти кафры заявили, что скот Макапаны действительно находится у них, что они никогда не одобряли преступлений своего вождя, и что они готовы предоставить стада Макапаны в наше распоряжение. Увы, нам досталась лишь тысяча голов. Как только мы получили стадо, я приказал возвращаться. Мы планировали присоединиться к нашим основным отрядам, чтобы вместе с ними продолжить операцию против Мапелы. Но кафры последнего тоже разбежались, поэтому экспедицию было решено прекратить. Возле становища Мапелы нам удалось обнаружить несколько фургонов, сундуки и другие вещи, которые принадлежали убитым бурам. Эти вещи мы взяли с собой.

Мапелу удалось покарать лишь много лет спустя, в 1858 году. За это время он совершил еще множество преступлений. Это стало возможным по причине того, что он контрабандным путем сумел получить некоторое количество огнестрельного оружия. Наконец, против Мапелы был снаряжен отряд под командованием генерала Схумана. Я был заместителем последнего. Мапела окопался на вершине высокой скалистой горы. Я призвал добровольцев на штурм этой твердыни. Вызвались около 100 человек. Ночью мы подкрались к подножию горы. Для того чтобы двигаться бесшумно, мы сняли свою обувь, и принялись взбираться по отвесным скалам к вершине, планируя застичь кафров врасплох, причем я полз впереди. На полпути мы были обнаружены. Часовой позволил мне подобраться совсем близко к нему, а затем попытался выстрелить. К счастью, его пистолет дал осечку. Я не заметил противника, пока не услышал характерный щелчок. Мне ничего не оставалось сделать, как прицелиться и уложить кафра. Тут же враги открыли бешеную стрельбу. Мы мгновенно обулись, вскочили и ринулись в атаку.

— Вперед! — Закричал я. — Покажите им, на что вы способны!

Весьма скоро мы преодолели расстояние до вершины и овладели вражескими позициями. Кафры было отступили, но увидев, что на вершине находятся лишь 15 буров (мы были в авангарде), стали готовиться к контратаке. Расстояние между нами в тот момент составляло примерно 50 шагов, но вскоре на высоту прибыли остальные наши бойцы. Ружейным огнем мы принялись косить черных, и они в ужасе попытались спастись, прыгая со скал вниз. Склон был густо покрыт колючими деревьями, на которые тела беглецов нанизывались, как на колья. Именно таким образом, отнюдь не в честном бою, погибла большая часть кафров. Деревья были сплошь увешаны скорчившимися телами. Впрочем, самому Мапеле удалось бежать.

Едва я вернулся из не вполне удачного похода против Мапелы, как в декабре 1853 года меня вновь призвали в отряд, снаряженный на этот раз против вождя Монтсиоа, племя которого обитало в Высоком вельде, между Шонспрёйтом и Марико, на реке Хартс. Этот вождь воспользовался весьма суровыми погодными условиями, которые сопровождались обильным снегопадом, дабы украсть у буров внушительное количество скота. Один бур был при этом убит, а кафры Монтсиоа перекочевали в городок Сетлаголи, в Британском Бечуаналенде. Когда отряд буров вышел в окрестности Сетлаголи, нас неожиданно окружила огромная туча саранчи. Кафры, разумеется, тоже заметили этот страшный рой, что оказалось нам лишь на руку: пыль, которая поднималась из-под копыт наших лошадей, враги приняли за саранчу. Это позволило нам некоторое время оставаться незамеченными.

Когда отряд подошел к городку, генерал-командант Преториус направил меня к местному британскому командиру гарнизона — капитану, чтобы объяснить, почему прибыл наш отряд, и чтобы потребовать выдачи Монтсиоа. Капитана, однако, не оказалось на месте, и мне пришлось выдвинуться непосредственно в городок. В этот момент к нам стали быстро приближаться кафры. Моя лошадь безумно устала, и о бегстве не могло идти и речи. При этом я находился на некотором удалении от своих людей.

Как только кафры оказались почти рядом со мной, я заставил свою лошадь из последних сил перейти на галоп. Тогда кафры погнались за мной, что позволило моим четырем спутникам благополучно скрыться. Догнать меня кафрам также не удалось, и все мы возвратились в наш лагерь. Через некоторое время я предложил своим людям атаковать кафров пешим строем. Командант Шутте пытался отговорить меня от этого плана, так как, по его словам, кафры легко могут пленить меня. На это я ответил:

— Большинство кафров также пешие, поэтому поймать нас им будет нелегко.

Когда Шутте понял, что я не поддамся на его уговоры, он приказал своему конюху выделить мне коня. После этого мы ринулись в бой. Кафров насчитывалось около 500 человек, в то время как противостоящих им буров было всего человек 40. Несколько человек остались в лагере охранять фургоны и скот. Нашему небольшому отряду, однако, удалось опрокинуть кафров и обратить их в бегство. Наши потери составили всего лишь несколько раненых.

Кроме того, отряду удалось заполучить крупное стадо скота, которое пасли несколько кафрских мальчиков. Мне вновь было поручено разыскать начальника британского гарнизона и передать ему, что буры пришли только для того, чтобы вернуть украденный у них скот. В конце концов, мы вернулись на наши фермы.

Глава III

На командных должностях

Первая война с племенами басуто. — Крюгер помогает властям Оранжевого Свободного Государства заключить мир в противостоянии с вождем басуто Мошешем. — Действия войск генерала Крюгера против кафрского вождя Газибона.

Вскоре после нашего возвращения из экспедиции против Монтсиоа, Андриес Преториус серьезно заболел. Когда генерал-командант почувствовал приближение смерти, он послал за мной, но я в тот момент убыл на охоту в Рустенбург, а посыльный, к сожалению, не смог догнать меня. Когда же я возвратился, меня застала скорбная весть о том, что великий лидер трекеров скончался. Я так и не узнал, что же он хотел обсудить со мной в последние мгновения своей жизни. Надо сказать, что на обратном пути из своей последней экспедиции Преториус много говорил со мной о вере. Очевидно, он сказал не все…

Спустя несколько дней после смерти Преториуса на его имя было доставлено письмо от британских комиссаров, Оуэна и Хогга[42]. От имени британского правительства эти двое предлагали генерал-команданту возглавить Оранжевое Свободное Государство[43]. Это предложение, разумеется, было уже невозможно реализовать. На последовавших переговорах о признании англичанами независимости Оранжевого Государства буров представляли господа Вентер, Бошофф[44] и некоторые другие лица. Это впоследствии привело к серьезным разногласиям между сыном Преториуса и лидерами Оранжевого Государства, не желавшими видеть в наследнике покойного генерал-команданта своего вождя. В свою очередь, молодой Преториус и его сторонники полагали, что поскольку Оранжевым Государством изначально предлагалось руководить его отцу, то он должен наследовать это право. Ситуация чуть было не привела к гражданской войне между Оранжевым Государством и Южно-Африканской Республикой.

Мартинус Вессель Преториус, старший сын покойного Андриеса Преториуса, был назначен генерал-командантом Южно-Африканской Республики, а спустя несколько лет был избран ее первым президентом[45]. Эта должность в то время была чисто номинальной: фактически Преториусу подчинялись лишь члены правительства[46]. Тем не менее, он стал вновь предъявлять претензии на руководство Оранжевым Государством. В 1857 году он обратился к гражданам Трансвааля с призывом взяться за оружие, поскольку его уязвил отказ лидеров Оранжевого Государства признать его мнимые права.

В тот момент я был в отъезде, но меня попросили срочно присоединиться к отрядам Преториуса. Следует сказать, что я совершенно не одобрял линию его поведения. Лагерь Преториуса я обнаружил на реке Вааль. Встретившись с президентом, я высказал все, что думаю о его авантюре. Тем не менее, когда я узнал, что президент Оранжевого Государства заключил соглашение с генерал-командантом Северного Трансвааля Схуманом, и последний уже готовил свои отряды, я посоветовал как можно скорее атаковать силы противника, которые возглавлял Бошофф. Вскоре мы форсировали реку, чтобы встретить отряды последнего.

Когда появились войска противника, Бошофф прислал своих гонцов с предложением окончить дело миром. Преториус к тому моменту также был склонен пойти на уступки, ибо он видел, что его бойцы настроены вовсе не воинственно: они резвились и играли в чехарду, что привело посыльных Бошоффа в полное изумление:

— Почему они ведут себя, как дети? — воскликнул их офицер.

Преториус приказал мне отправиться в стан противника на переговоры. Я откровенно заявил Бошоффу, что в сложившейся ситуации он виноват настолько же, насколько и наш президент. Бошофф спросил меня:

— Почему вы взяли в руки оружие, вместо того, чтобы на фольксраде[47] отрешить Преториуса от власти? За свои сомнительные делишки он должен быть наказан!

В этот момент некто Коос Вентер, огромный детина, который стоял неподалеку, принялся поливать Преториуса последними словами. Он кричал:

— Если бы только он был здесь, я бы свернул его куриную шею!

Наконец мое терпение иссякло, и я произнес:

— Господин Бошофф, этот вопрос может быть легко решен. Давайте предложим Коосу снять куртку и сойтись со мной в равной борьбе. Если бой выиграю я, вы примете наши условия, и наоборот.

Однако сам Вентер стал отказываться от моего предложения, заявив, что не имеет ничего лично против меня. Тогда я сказал:

— Личные счеты здесь не причем. Ты будешь драться за своего президента, а я — за своего.

Тем не менее, дуэль так и не состоялась. В любом случае, Вентер перестал браниться, а мы тем временем договорились создать совместную комиссию по урегулированию сложившейся ситуации.

Хочу подчеркнуть, что хотя я вовсе не одобрял действия своего президента, я был вынужден защищать его. В конце концов, компромисс был достигнут, и Преториус отказался от своих нелепых претензий.

Среди прочего было условлено, что отныне власти каждой из двух бурских республик вправе наказывать преступников из другой республики. Увы, в этот самый момент два бура из Оранжевого Государства, занявших сторону Преториуса, были обвинены в государственной измене и приговорены к смерти на виселице. Мне вновь пришлось выступать посредником:

— Почему вы вновь хотите разорвать наши соглашения? — обратился я к Бошоффу.

— Разорвать соглашения? Что вы имеете в виду? — удивленно спросил он.

— Разве вы не собираетесь повесить двух известных бюргеров[48]?

— Да, но мы имеем право сделать это: об этом прямо говорится в нашем договоре.

— Ничего подобного. Разумеется, вы имеете право наказывать, но «наказать» — значит увещевать, предупредить и дать возможность исправиться.

Бошофф продолжал не соглашаться со мной. Тогда я достал Библию и показал ему, что Священное Писание различает наказание и порицание. Мы можем наказать преступника путем порицания, даже пригрозить ему смертью, но мы не вправе наказывать человека путем его убийства. Соратники Бошоффа, которые стояли рядом, рассмеялись, и, в конце концов, нам удалось решить вопрос в нашу пользу.

Вскоре после этого у меня появилась возможность оказать Оранжевому Государству услугу. После того, как эта республика получила независимость, у нее начались серьезные проблемы с племенами басуто, которые возглавлял вождь Мошеш[49]. Эти проблемы вылились в итоге в открытую войну. Мошеша нельзя было назвать трусливым противником, а его войско было весьма боеспособно. Его банды постоянно грабили южные области республики, и, когда басуто совершили очередной подобный рейд, я решил предоставить себя в распоряжение правительства и президента Оранжевого Государства. Преториус одобрил мое решение и выделил мне отряд в 50 человек под командованием фельдкорнета Боденстейна.

Претория в начале XX века

Мы выдвинулись в верховья реки Санд, и спустя некоторое время прибыли в Осспрёйт, где находился один из лагерей буров Оранжевого Государства. Той же ночью кафры похитили здесь стадо. Я приказал фельдкорнету Боденстейну и его людям догнать воров и вернуть награбленное, что они с успехом и сделали. После этого мы продолжили путь на Блумфонтейн.

По прибытии в столицу республики, я предложил сам пойти к Мошешу, чтобы договориться с ним о мире. Правительство Оранжевого Государства согласилось с моим предложением, предоставив мне в качестве сопровождения генералов Фика и Мартинуса Схумана. Резиденция Мошеша находилась на горе Тхаба Босиго. Когда мы добрались до ее подножия, я послал к Мошешу гонца с вестью о том, что мы пришли с миром. Мошеш велел передать, что будет говорить только с господином Крюгером. Не откладывая дела в долгий ящик, я тут же стал подниматься на вершину. Вскоре мы увидели самого Мошеша, одетого по-европейски. Рядом находился знакомый нам кафр Магато из округа Рустенбург. Он и представил меня вождю:

— Перед вами стоит Пауль Крюгер.

Мошеш подал мне руку и произнес:

— Неужели это Пауль Крюгер? Как это возможно? Я впервые услышал о нем много лет назад. Сегодня я очень стар. Как же он может быть таким молодым?

Он взял меня за руку и повел к себе в дом, в специальную комнату, предназначенную для белых гостей. В это помещение не дозволялось заходить его черным подданным. Пригубив приготовленный для нас напиток, мы приступили к делу. Я спросил:

— Почему вы убиваете друг друга по пустякам? Почему бы вам не разрешить все проблемы полюбовно? Ты же отлично понимаешь, что война приносит вам один вред, препятствует торговле…

Мошеш согласился с моими доводами:

— Все, что ты говоришь — сущая правда. Я хотел бы приобрести нужные мне товары, но из-за этой войны все дороги перекрыты, и я не могу ничего получить.

Однако после этих слов вождь поменял тему разговора. Он спросил меня:

— Так ты и есть тот самый человек, который скинул Мапелу с его скалы?

Я произнес:

— Да, это я.

После этого Мошеш осведомился, известно ли мне, что две его дочери были замужем за Мапелой, и добавил:

— Не думай, что победу над Мапелой ты одержал благодаря своей отваге. Это Бог наказал Мапелу за его недостойные дела.

Когда Мошеш произнес эти благочестивые слова о промысле Божием, я не удержался от едкого вопроса:

— Если ты такой набожный, как ты можешь позволять себе иметь столько жен?

Вождь ответил:

— У меня их всего лишь пара сотен. У царя Соломона было вдвое больше.

На это я парировал:

— Да, но ты конечно же знаешь, что начиная с явления Христа и утверждения Нового Завета человеку позволено иметь лишь одну жену.

Мошеш на мгновение задумался, а затем простодушно произнес:

— Ну, что мне тебе ответить… Таким уж я уродился.

Вечером я послал за Мошешем, чтобы продолжить нашу беседу. Вскоре он явился. На этот раз он оделся по-другому, сменив европейское платье на традиционную кафрскую одежду. Когда он вошел в комнату, я принялся причитать:

— Почему Мошеш идет так долго? Разве он не может поторопиться, когда я прошу его прийти?

Вождь озадаченно сказал:

— Да это же я и есть…

— Неужели? — спросил я. — Если ты — Мошеш, тогда почему ты вырядился как женщина?

Вождь от души рассмеялся.

В тот же вечер мы условились, что война должна быть прекращена немедленно. Мошеш согласился дать своим кафрам соответствующий приказ, как только мир будет подтвержден властями Оранжевого Государства. Мирный договор был составлен и подписан уже на следующее утро.

После этого Мошеш предложил мне погостить у него еще немного, пообещав подарить мне верховую лошадь. Я принял это приглашение, а мои товарищи Фик и Схуман предпочли вернуться домой. Вскоре вождь действительно преподнес мне отличную лошадь. Тем временем правительство Оранжевого Свободного Государства ратифицировало заключенный нами договор, и первая война с басуто тем самым закончилась.

Перед самым отъездом я получил послание от президента Преториуса, который просил меня поскорее вернуться, чтобы в качестве генерала, а точнее — ассистент-генерала, выступить против Газибона, предводителя кафров на реке Хартс. Люди Газибона украли у белых скот, убив множество буров и захватив в плен нескольких старух и юных девушек. Получив это сообщение, я сразу же оседлал лошадь и помчался в Рустенбург. За три дня я провел в седле более пятидесяти часов. Тем временем, был сформирован отряд, который ожидал меня возле Клерксдорпа. Позволив себе немного передохнуть на своей ферме, я присоединился к отряду.

По прибытии на место я обнаружил, что бойцы почти не имели боеприпасов и продовольствия. Тем не менее, мы надеялись, что сумеем добыть все необходимое по дороге. Я также направил правительству Оранжевого Государства письмо с просьбой предоставить нам нужные нам ресурсы. Увы, мы так и не смогли в должной мере обеспечить себя. К сожалению, я не взял с собой денег, и мне приходилось покупать необходимое в кредит. Нехватка патронов ощущалась столь остро, что мы не могли позволить себе тратить драгоценные боеприпасы на охоту. Однако я все-таки придумал, как обеспечить своих людей мясом. Я приказал бюргерам загонять диких зверей в изгибы реки Вааль и забивать их там с помощью палок.

Наш отряд состоял из 200 человек. Когда мы подходили к местам, где обитали кафры Газибона, к нам присоединились еще около 100 белых и цветных бойцов под началом команданта Пита Вентера из Оранжевого Государства. Вскоре нам удалось выяснить, что Газибон скрывается у одного из своих вассалов, по имени Магура, племя которого жило в верховьях реки Хартс, в горной местности, испещренной оврагами. Я послал к Магуре гонца с сообщением, что мой отряд намеревается наказать Газибона, что я буду держаться к югу от реки Хартс, что Магура не должен вмешиваться в наши дела, если, конечно, он сам не схватит преступника и не передаст его нам. Получив это сообщение, Магура ответил, что он немедленно освобождает всех плененных Газибоном белых женщин.

Вскоре мы подошли к лагерю Газибона и атаковали его с двух флангов. Мы одержали победу, но некоторые кафры бежали в пещеры и скалы, которыми изобиловало это место. На следующее утро мы продолжили операцию, попытавшись выкурить врагов из их укрытий. Самому Газибону удалось ночью бежать в сторону Британского Бечуаналенда, но на следующий день наш патруль настиг его в буше и после скоротечного боя негодяй был уничтожен. Некоторые его кафры были взяты в плен, но потом мы их отпустили восвояси.

Между тем, миссионер, который в тот момент находился в лагере Магуры, прислал мне от имени последнего письмо. Магура каялся в том, что он поступил неправильно, оказав Газибону помощь, что он заслуживает за это наказания, но искренне просит прощения и готов предоставить себя в мое полное распоряжение. Я ответил, что прощаю Магуру и приглашаю его для получения указаний. Магура, однако, не явился, сославшись на болезнь, но послал одного из своих приближенных.

Тем не менее, я утвердил его вождем вместо Газибона. Скот, украденный Газибоном, был немедленно нам возвращен, и наш отряд возвратился домой. Тот год был для меня очень напряженным!

Глава IV

Гражданская война

1861–1864 ГГ

Крюгер выражает протест против нарушения Конституции со стороны генерал-команданта Схумана. — Общее собрание граждан республики в Претории. — Крюгер объявляет узурпаторам войну. — Попытки урегулирования конфликта. — Вероломство генерала Схумана. — Сложности с Реформатской Церковью. — Новые переговоры. — Военные приготовления сторон. — Политические разногласия перерастают в религиозную войну. — Битва при Почефструме. — Бегство генерала Схумана. — Возобновление переговоров. — Президент Оранжевой Республики включается в мирный процесс. — Всеобщая амнистия. — Новые выборы. — Крюгер переизбирается на должность генерал-команданта.

В 1860 году в Оранжевое Свободное Государство прибыл Преториус. Двумя годами раньше он стал президентом Трансвааля, а теперь, после отставки президента Бошоффа, граждане Оранжевой Республики избрали его своим лидером. Этим избранием он был обязан Юнионистской партии, которая, как и сам Преториус, выступала за объединение двух бурских государств. При этом фольксрад Южно-Африканской Республики предоставил ему полугодовой отпуск (именно столько оставалось ему до окончания президентского срока в Трансваале), дабы он мог отправиться руководить Оранжевым Государством. В тот момент казалось, что он был вполне в состоянии выполнить свою объединительную программу.

Карта Южной Африки

В период его отсутствия, в соответствии с решением фольксрада, обязанности президента Южно-Африканской Республики должен был исполнять старейший член исполнительного совета — Йоханнес Гроблер. Согласно закону, он выполнял свои функции совместно с генерал-командантом республики.

В конце 1860 года фолькрад принял решение о том, что президент страны не имеет права занимать никакую другую должность. Поэтому Преториус, который отказался сложить с себя полномочия президента Оранжевого Свободного Государства, был вынужден подать в отставку с должности президента Южно-Африканской Республики.

Когда Гроблер приступил к своим новым обязанностям, генерал-командант Схуман безапелляционно заявил, что президентский пост должен занять он сам[50]. Он провел несколько встреч с общественностью, чтобы заручиться поддержкой бюргеров и выразить вотум недоверия фольксраду. Наконец, он созвал всех офицеров Претории и предложил им разогнать фольксрад и временно передать функции последнего исполнительному совету. Я с некоторыми другими бюргерами выступил против этого предложения, указав на то, что подобные действия явно противоречат Конституции. В конце концов, большинство офицеров приняли мою сторону.

Но Схуман продолжал гнуть свою линию. Он направился в правительственную резиденцию и потребовал от Гроблера передать ему все полномочия и официальные бумаги. Под сильнейшим давлением Гроблер был вынужден подчиниться и подать в отставку. После этого Схуман самовольно назначил Йоханнеса Стейна на должность генерал-команданта. Я тут же предложил созвать общее собрание бюргеров для разрешения этой неприятной ситуации. В этом меня поддержали даже сторонники Схумана. Впрочем, они явились на собрание вооруженными, в то время как их оппоненты — то есть мы — никакого оружия с собой не взяли. Я не мог и предполагать от противной стороны такого вероломства. Хотя, должен признать, что, если бы даже я был осведомлен об этом, я все равно призвал бы своих сторонников прийти на собрание невооруженными. Ибо в тот момент накал страстей был таким, что даже случайный выстрел мог вполне привести к гражданской войне.

Еще до этого, когда я только ехал на собрание со своей фермы, передо мной появился посыльный генерала Схумана с приказом от последнего поворачивать обратно. На это я заявил, что не собираюсь возвращаться домой, не побывав в Претории. По прибытию в столицу, я сразу же направился на собрание, которое проходило возле дома Схумана. Я планировал осведомиться у него, с какой целью он хотел воспрепятствовать моему приезду, ведь на собрание приглашены все бюргеры. В этот момент меня увидел вновь назначенный генерал-командант Стейн. Он произнес:

— Я призываю вас сохранять благоразумие. Это лучшее, что вы можете сейчас сделать.

Я пропустил этот дерзкий совет мимо ушей, повернулся к Схуману и начал упрекать последнего за то, что его последователи пришли на собрание при оружии, в то время как наша сторона воздержалась от этого. После этого я заявил, что вместе со своими сторонниками покидаю собрание и возращаюсь домой. Когда я повернулся, чтобы уйти, некоторые из офицеров Стейна попытались арестовать меня. Другие бюргеры стали протестовать против этого. Стейн принялся угрожать пистолетом одному из моих сторонников, некоему Йеппе. Надо сказать, что последний был владельцем единственной типографии в республике. Его предприятие находилось в Почефструме, и Схуман накануне пытался заставить его печатать свои прокламации. Я посоветовал ему не соглашаться.

Тем временем, я решил вернуться в Рустенбург. На прощание я прокричал людям Схумана, что с того момента, как я пересеку Магалисберг, они могут считать меня своим врагом.

Мои сторонники также начали рассаживаться по своим фургонам, дабы двинуться прочь. Но в этот самый момент в Преторию из Оранжевого Свободного Государства прибыл президент Преториус. Он сразу же разобрался в обстановке, подъехал к нашим фургонам, чтобы убедить меня и моих соратников остаться. Нас обступила внушительная толпа последователей Схумана, которые теперь принялись заявлять, что они скорее выбросят свои ружья, чем позволят произойти беспорядкам. Они также хотели, чтобы я выдвинул свои предложения по урегулированию кризиса, и представил его на голосование в фольксраде.

В итоге я решил остаться на совещание с участием Преториуса и государственного прокурора республики. Этот мой шаг вызвал всеобщее одобрение. В ходе совещания нами было выдвинуто предложение о созыве комиссии, призванной, в свою очередь, назначить специальную сессию фольксрада, чтобы решить, на чьей стороне в текущем конфликте находится правда. Вскоре таковая комиссия под председательством Стефануса Ломбарда начала свою работу. В комиссию вошли три члена парламента, включая его председателя, Кристиана Клоппера. Наконец, был созван фольксрад, и после тщательного расследования было решено, что в нарушении Закона виновен исключительно Схуман, который отныне лишается должности генерал-команданта. Фольксрад постановил также, что впредь все спорные вопросы должен решать специальный суд. Исполняющим обязанности главы государства был назначен В. ван Ренсбург[51], а генерал-командантом стал Тёнис Сниман. Однако Схуман сдаваться не спешил…

После этой сессии фольксраада я, наконец, вернулся домой и отправился, было, поохотиться на Крокодилову реку. Но меня вновь настигли тревожные известия. Прибывшие из столицы соратники уведомили меня, что многие члены Реформатской Церкви[52] стали упрекать меня за неправомерное вмешательство в государственные дела. В соответствии с Конституцией республики, Реформатская Церковь была государственной. Только ее прихожане имели право участвовать в политике. Тот же, кто не был ее членом, не имел всех прав бюргера.

К тому моменту лично я принадлежал к другой деноминации, а именно к Христианско-реформатской Церкви, созданной в 1859 году доктором Постмой в Рустенбурге. Она именовалась также Церковью Допперов. Слово «доппер» является производным от «доп», что означает «приспособление для гашения свечи». Смысл заключался в том, что подобно тому, как доп гасит свечу, допперы должны погасить тлетворный огонь «прогресса» и новомодных идей. Принципы Церкви Допперов восходили к решениям Дордрехтского Синода 1618–1619 годов[53]. Таким образом, мы разделяли точку зрения старой Реформатской Церкви. Одним из отличий допперов от прочих протестантов было то, что мы не признавали церковных песнопений, за исключением псалмов, во время богослужений. Члены нашей Церкви не были упомянуты в Конституции Трансвааля, поскольку, когда Южно-Африканская Республика получила независимость, наша деноминация еще не была сформирована.

Когда, через короткое время, люди Схумана вновь попытались перейти к действиям, меня снова попросили вмешаться. На это я ответил, что им придется действовать без моей помощи, так как я не обладаю полными гражданскими правами из-за своей принадлежности к допперам. Этот курьез был почти тут же благополучно разрешен. Исполняющий обязанности президента, ван Ренсбург, созвал собор Реформатской Церкви. В итоге была принята резолюция о предоставлении равных прав бюргерам всех протестантских деноминаций. Узнав об этом, я тут же помчался в Преторию.

В центре города я увидел самого ван Ренсбурга, его сторонников, а также Схумана в окружении некоторого числа своих последователей. Обе стороны яростно перебранивались. Вначале я подошел к людям Схумана, дабы убедить их прийти к мирному пониманию. Я предложил организовать собрание бюргеров со всех уголков республики, чтобы сообща разрешить возникший конфликт. Все согласились с этим, и вскоре было объявлено о том, что в Претории состоится всеобщее собрание. Сюда прибыла масса граждан из всех округов республики. Подавляющим большинством голосов было решено подтвердить все решения, принятые на недавней сессии фольксрада, в частности то, что текущую ситуацию должен рассмотреть специальный суд.

Но Схуман снова стал выступать против. Он бросил клич, чтобы все его сторонники, которые еще не прибыли в Преторию, поспешили и сплотились вокруг него. В свою очередь, ван Ренсбург приказал генерал-команданту Сниману созвать военный совет и выставить часовых, чтобы предотвратить попытки Схумана отправлять свом людям новые депеши.

Пикеты были размещены в нескольких местах возле Претории, самый сильный — на реке Апис, там, где ныне находится пригородный район Аркадия. Этим постом командовал заслуженный ветеран Якоб Малан. Уже на следующий день он уведомил генерал-команданта, что эффективность выставленных пикетов вызывает сомнения, ибо люди Схумана легко могут проскочить мимо часовых, под прикрытием зарослей вдоль дорог. Тем не менее, часовые продолжали нести службу.

Сниман приказал часовым: при появлении людей Схумана и в случае неподчинения последних требованию остановиться, открывать огонь по их лошадям. Вскоре после этого на одном из постов произошел именно такой случай. Один из гонцов Схумана отказался остановиться и продолжал свой путь. Последовал выстрел. Лошадь рухнула, но и сам гонец оказался задет пулей: его ранило в руку. Собственно говоря, с этого выстрела и началась гражданская война.

Тем же вечером генерал-командант, после совещания с офицерами, принял решение на следующий же день окружить Схумана и арестовать его. Увы, ночью Схуману и его людям удалось прорваться через кордоны и направиться к Почефструму. Те из его сторонников, которые остались в городе, по решению военного совета, были сурово наказаны. В Почефструме Схуману удалось сколотить отряд. Силы генерал-команданта Снимана выдвинулись им навстречу. Я и временный президент также присоединились к этой экспедиции.

Сторонники Схумана принялись распространять слухи, что Пауль Крюгер сформировал отряд для того, чтобы под угрозой оружия заставить всех бюргеров признать Церковь Допперов государственной вместо Реформаторской Церкви. Эти россказни, к сожалению, послужили поводом к тому, что многие приняли сторону Схумана. Он нашел приверженцев даже в округе Марико, в частности, в лице команданта Яна Вильюна.

Как только правительственные силы, насчитывающие в своих рядах около 500 или 600 человек, достигли Почефструма, президент ван Ренсбург направил Схуману предложение о создании совместной комиссии для поиска путей выхода из сложившейся ситуации. Схуман согласился с этим предложением, и назначил в качестве своих представителей нескольких бюргеров, в том числе Яна Кока, отца генерала Кока, который пал в ходе последней войны[54]. С нашей стороны в состав комиссии в числе прочих вошел и я. Делегаты встретились на полпути между двумя враждебными лагерями. Едва мы приблизились друг к другу, Ян Кок осведомился:

— Итак, вы хотите, чтобы ваша Церковь стала государственной?

Я тихо ответил:

— Дядюшка Ян, я не имею желания переубеждать вас в чем-либо. Но если вы постараетесь немного пораскинуть мозгами, то поймете, что подобное заявление противоречит истине. Перед вами — лагерь правительственных войск. Президент и все офицеры принадлежат к Реформатской Церкви, а из всех остальных 500 или 600 бюргеров только лишь я и еще, наверное, человек двадцать, являются допперами. Поэтому то, что вы говорите, никак не может быть правдой.

После этого я добавил:

— Я никогда не считал, что Церковь, к которой я принадлежу, должна обрести государственный статус. Даже если бы вы сами предложили это, я бы не согласился с вами, ибо, согласно нашим принципам, только Христос и никто другой является нашим Господином.

В любом случае, наша комиссия оказалась не в состоянии прийти к какому-либо решению. Встреча прошла безрезультатно.

На следующий день генерал Сниман приказал мне и нескольким другим бюргерам подвергнуть обстрелу южную часть города. Лишь только мы заняли позицию, я сразу же открыл огонь из нашей пушки. С третьего залпа нам удалось уничтожить одно из орудий противника. Люди Схумана ответили нам артиллерийским и ружейным огнем. Этот поединок продолжался в течение всего дня. На следующую ночь Схуман вместе со своим отрядом покинул город, выйдя на плато с севера, чтобы оттуда атаковать правительственные войска. Но мы упредили намерение Схумана, разместив на близлежащих холмах дозоры. На рассвете мы распознали приближение отряда противника. Я отдал своим подчиненным приказ передислоцироваться в горы. В то время, как мои пятнадцать или двадцать человек начали спешно подниматься вверх, остальные готовились к встрече врага.

За пятьдесят или шестьдесят шагов люди Схумана обнаружили наши позиции и открыли стрельбу. Разумеется, мы ответили. Началась бешеная пальба. Все вокруг заволокло пороховым дымом, и мы были вынуждены стрелять наугад. В ходе боя я получил три ранения. Мы потеряли одного человека, и пятнадцать бюргеров были ранены.

Генерал Схуман, который сам был легко ранен, в тот же день бежал на территорию Оранжевого Свободного Государства. Мы преследовали его, в результате чего Схуман лишился еще нескольких своих соратников, которых мы захватили в плен. Сам Схуман окопался на своей ферме в Оранжевой Республике, и стал, было, вновь сколачивать отряд. Однако генерал Сниман предпринял все усилия для того, чтобы арестовать преступника. Правительству Оранжевого Свободного Государства был послан запрос с просьбой разрешить нам пленить Схумана. Такое разрешение было вскоре получено. Более того, дабы соблюсти все формальности, нам в помощь был даже направлен судья Трутер из Кронстада. Увы, Схуман опередил нас. Ночью он бежал в направлении Вакерструма. На ферме, расположенной на слиянии рек Клип и Вааль, ему удалось вновь собрать свои силы.

Правительственный отряд выдвинулся на север, так как имелось предположение, что Схуман попытается атаковать Преторию. Планировалось упредить продвижение противника к столице в районе Почефструма, поэтому здесь был разбит лагерь. Наконец появились несколько людей Схумана. Среди них находился президент Преториус. Он предложил назначить очередную комиссию для урегулирования наших разногласий. Правительственная сторона согласилась на это. Меня вновь назначили в состав комиссии, в то время как сторону Схумана представлял президент Преториус. Я потребовал, чтобы противная сторона безоговорочно признала решение фольксрада о назначении ван Ренсбурга на должность исполняющего обязанности президента и о рассмотрении конфликта в специальном суде. Далее разразился горячий спор о том, кто должен стать председателем этого суда. В конце концов, все мои предложения были приняты обеими сторонами конфликта. Казалось бы, война на этом закончилась…

Президент ван Ренсбург незамедлительно распорядился созвать специальный суд. Члены суда в равных пропорциях представляли обе стороны конфликта. На первом же заседании Андриес дю Тойт, принадлежащий к партии Схумана, вдруг начал свидетельствовать против последнего. Другие сторонники Схумана последовали этому примеру.

Суд постановил возложить на Схумана и его офицеров все издержки, связанные с конфликтом, в частности расходы, понесенные правительственным отрядом во время экспедиции.

Тем временем, меня избрали генерал-командантом. Правительство уполномочило меня исполнить решение суда, то есть взыскать средства со сторонников Схумана. Я принялся за дело. Для начала я назначил в округе Гейдельберг собрание бюргеров, поддерживавших Схумана. Со стороны члена оппозиционной фракции, фельдкорнета Рутса, меня ожидал самый дружественный прием. В итоге, мирным путем мне удалось собрать значительную часть штрафа. Некоторые офицеры из лагеря Схумана, включая команданта Яна Марэ, даже вызвались сопровождать меня обратно, в Преторию на военный совет.

Когда я только направлялся на собрание в Гейдельберге, до меня стали доноситься слухи, что впереди меня едет некий юный бур, который предупреждает всех подряд, что следом за ним «тащится Пауль Крюгер». При этом он неизменно добавлял, что он не советовал бы «этому Крюгеру» приезжать, так как может случиться что-нибудь дурное. Поскольку я имел обыкновение путешествовать не только днем, но и ночью, мне удалось вскоре нагнать этого наглого юношу и одним прекрасным утром столкнуться с ним нос к носу. Не зная, кто стоит перед ним, дерзкий мальчишка подошел ко мне вплотную и разразился своей обычной тирадой. Я дал ему закончить, а затем сказал:

— Молодой человек, позвольте мне дать вам полезный совет: не стоит повторять больше весь этот бред! Вся ваша партия своим неуважением к власти и без вас нажила себе кучу проблем.

На это юноша озадаченно спросил:

— Дядюшка, а вы кто?

— Пауль Крюгер, — ответил я.

Услышав эти слова, мальчишка затрясся всем своим телом и в мгновение ока оказался возле своей лошади. От испуга он едва сумел оседлать животное. Оказавшись в седле, он тут же поскакал прочь. Вдогонку я попытался спросить, как его зовут, но парня уже и след простыл…

На обратном пути из Гейдельберга в Преторию со мной приключился еще один забавный случай. Мы проезжали с вышеупомянутым Яном Марэ через ферму некоего Стрейдома. Госпожа Стрейдом очень хорошо знала Марэ, кроме того, она сама была сторонницей Схумана. При этом она не знала меня в лицо, и, увидев нас, очевидно, решила, что я — один из офицеров Марэ. Незадолго до этого ее супруг был назначен судьей, однако он пренебрег своими обязанностями и был, соответственно, приговорен к выплате внушительного штрафа в размере 100 фунтов. Не желая платить столь огромную сумму, он ударился в бега.

Госпожа Стрейдом принялась жаловаться нам, что ее несчастный муж был вынужден бежать из своего дома, потому что «этот невозможный Пауль Крюгер» присудил его к выплате штрафа. Она гневно обличала мою персону, отнюдь не стесняясь в выражениях в мой адрес, равно как и в адрес правительства. Примерно через полчаса, в течение которых хозяйка фермы высказывала свои претензии, перед нами появился Ян Бантье, который направлялся из Претории по какому-то правительственному поручению. Увидав меня, он подъехал к нам и осведомился:

— Вы уже здесь, генерал? Вы, что, захватили Марэ в плен?

— Отнюдь, — ответил я. — Он следует со мной в столицу на военный совет по своей доброй воле.

В этот самый момент госпожа Стрейдом, наконец, поняла, что перед ней стоит тот самый Крюгер, которого она добрых полчаса поливала грязью. Извиняющимся тоном она принялась тараторить:

— О, генерал, простите меня… Я не знала, кто стоит передо мною… Не сердитесь на мои глупые слова… Я так нервничаю… Я всегда хотела лишь избежать непрятностей… Кстати, у меня тут собрана сумма, которую должен уплатить мой супруг в качестве штрафа. Я бы могла вручить ее вам, если, разумеется, господин генерал сочтет это уместным…

На это я ответил, что не имею полномочий на то, чтобы взимать судебный штраф. Но, в любом случае, с этого момента и вплоть до нашего отъезда госпожа Стрейдом была к нам более чем любезна.

Последовавший военный совет прошел без значимых результатов. Через короткое время я получил от президента ван Ренсбурга указание направиться в Оранжевое Свободное Государство для решения вопроса о границе между двумя нашими республиками.

Когда я добрался до Почефструма, меня настигла весть, что Ян Вильюн, сторонник Схумана и командант округа Марико, собрал отряд с целью поквитаться со мной. Я выдвинулся ему навстречу со своим небольшим эскортом, чтобы призвать наглеца к ответу. Несколько моих подчиненных, в том числе фельдкорнет Сарел Элофф, заранее заняли позицию на вершине близлежащего холма, чтобы получить преимущество перед людьми Вильюна. Когда отряд последнего подошел, они принялись кричать, что у нас нет враждебных намерений, и что мы предлагаем провести переговоры.

Между тем бюргеры противника подъезжали все ближе и ближе, пока они полностью не окружили Элоффа и его товарищей. После этого люди Вильюна пленили моих соратников и направились с ними в свой лагерь. Улучшив момент, фельдкорнет Элофф пришпорил коня и быстро поскакал в сторону, где находился я вместе с остальными своими подчиненными. Его конвоиры, конечно, устремились за ним, но Элофф был на хорошей лошади, и врагам не удалось настичь фельдкорнета. Все другие пленники были благополучно доставлены в окруженный фургонами лагерь противника. Позже они рассказали, что люди Вильюна призывали их присоединиться к партии Схумана, угрожая в обратном случае разделаться с ними.

По какой-то причине, Вильюн отказался от идеи пленить меня, хотя наши силы были неравны. Правда, поначалу они окружили мой лагерь, но, поняв, что я способен на все, решили отступить. Учитывая подавляющее превосходство противника и не желая причинить какой-либо вред тем нашим людям, которые находились у Вильюна в плену, я принял решение избежать дальнейшего столкновения. Я и Элофф продолжили наше путешествие в Оранжевое Свободное Государство, а другие бюргеры были отправлены по домам. Через некоторое время мы благополучно добрались до фермы Бурманн, расположенной в пойме реки Реностер, в Оранжевой Республике, в то время как еще несколько наших людей по пути домой были пленены отрядом противника.

Я постоянно получал точную информацию о планах и намерениях Вильюна, поскольку среди местных жителей у меня было много доверенных людей. Кроме того, мне удалось внедрить в стан противника нескольких разведчиков. Последние по моему поручению дезинформировали врага, что я якобы не собираюсь возвращаться в Южно-Африканскую Республику, а планирую обосноваться в Оранжевом Свободном Государстве. Дабы ввести своих недругов в заблуждение, я даже купил в Оранжевой Республике ферму и послал людей в Трансвааль, чтобы они перегнали сюда часть моего скота. Помимо прочего, я вызвал свою семью. Я прибег к этой хитрости главным образом для того, чтобы мои плененные соратники были отпущены на волю.

Вскоре я получил сообщение, что большой отряд оппозиционных сил направляется в сторону Претории; противник планирует атаковать правительственные войска, которые в тот момент находились на Крокодиловой реке. Небольшая часть вражеского отряда при этом осталась возле Почефструма, дабы охранять пленных.

Через какое-то время пленников все же отпустили по домам. Тогда же ко мне прибыл посыльный от правительства, чтобы уточнить, каковы мои дальнейшие планы. Я решил немедленно вернуться в Трансвааль и присоединиться к правительственным войскам на Крокодиловой реке. К слову, в этот момент Преториус вышел в отставку с должности президента Оранжевого Свободного Государства, и прибыл в Почефструм. Я дал ему знать, что имею желание встретиться с ним в самое ближайшее время. Однако за недостатком времени мне так и не удалось осуществить это намерение.

Ночью я пересек округ Почефструм, лишь на полчаса остановившись у своего соратника Вольмаранса на его ферме Стомпорфонтейн. Затем я продолжил свой путь домой, на ферму Ватерклоф, в округе Рустенбург. Я прибыл туда во второй половине следующего же дня. Фельдкорнет Сарел Элофф, который все это время был со мною, покинул меня в Высоком вельде, и направился в округ Звартругген за подмогой. Он пообещал присоединиться ко мне через несколько дней со своими людьми.

Весь следующий день после моего приезда домой я отдыхал, поскольку было воскресенье. В ночь на понедельник я отправился в Зварткоп, где в то время находился лагерь ван Ренсбурга. Когда я встретился с президентом, пришли новости о том, что приближается сильный отряд противника. Во вторник мы обнаружили врага, который, судя по всему, намеревался штурмовать Зварткоп. Я приказал своим подчиненным занять позицию на холме. То же самое попытались сделать наши противники. В итоге, мы почти столкнулись на вершине. Рядом со мною находился некто Энслин. Он успел слезть с коня и изготовиться для стрельбы. В этот момент кто-то из наших неприятелей прокричал:

— Не стреляйте! Давайте поговорим! Зачем нам убивать друг друга?

Энслин опустил ружье, но лишь только он сделал это, враг выстрелил, и несчастный замертво свалился на землю. Началась грандиозная схватка. Она продолжалась не более получаса, после чего неприятели отступили, оседлали своих лошадей и стремительно помчались в сторону Претории.

Мои подчиненные, было, ринулись вдогонку. Они горели желанием настичь и добить неприятеля, но я остановил их, заявив, что мы все же имеем дело с нашими братьями. Как раз в этот момент, прибыл фельдкорнет Элофф с 50 бюргерами, готовыми продолжать борьбу. Я повторил Элоффу свои возражения и, хотя фельдкорнет не во всем согласился со мной, он не стал настаивать на преследовании. В свою очередь, президент ван Ренсбург высоко оценил мое решение. Когда неприятели поняли, что мы не собираемся их преследовать, они остановили свои фургоны и отъехали в безопасное место. Они расположились в нескольких тысячах шагов от нашего лагеря.

Вечером я направил Элоффа с несколькими бюргерами к расположению противника на разведку. Они настолько приблизились к лагерю неприятеля, что спокойно могли слышать, что говорили наши недруги, и увидеть расстановку артиллерийских орудий. Оставшись незамеченными, мои соратники благополучно возвратились назад.

Той же ночью экс-президент Преториус посетил неприятельский лагерь, а затем направил мне послание с просьбой созвать мирную конференцию. Я с готовностью согласился, поскольку и сам вынашивал подобные планы.

Со стороны правительства делегатами конференции были назначены я, Гроблер и Присло. Нашими оппонентами были экс-президент Преториус, Менитье и Фурье. С самого начала я заявил, что, в соответствии с Конституцией страны, правительство республики должно быть назначено фольксрадом. В доказательство наших мирных намерений я рассказал представителям противника, что один из наших пикетов прошлой ночью подошел вплотную к их лагерю. Если бы мы желали уничтожить наших оппонентов, мы могли бы легко сделать это в тот момент. Это не могло не произвести впечатления.

После обсуждения, которое длилось несколько дней, мы договорились оследующем:

1. Правительство избирается на фольксраде.

2. Будут проведены новые президентские выборы.

3. Все спорные вопросы, существующие между сторонами, будут рассмотрены арбитражным судом. Судьи для этого арбитража будут назначены правительством Оранжевой Республики.

Оппозиционная сторона, кроме того, предложила назначить специальную комиссию, призванную осуществлять надзор за соблюдением текущих договоренностей. Члены этой комиссии могут беспрепятственно посещать резиденцию президента ван Ренсбурга, а ее права должны гарантироваться правительством. С нашей стороны это предложение возражений не встретило, и в эту комиссию был тут же включен экс-президент Преториус. В то же время, я, Фурьеи Ян Крап, в качестве секретаря, были делегированы в Оранжевое Свободное Государство для того, чтобы, в соответствии с договоренностью, просить правительство этой республики назначить судей для арбитража.

Когда наша делегация достигла Оранжевого Государства, новый президент Бранд[55] только-только принял присягу. Выслушав нас, он посоветовал обеим сторонам урегулировать конфликтные вопросы мирным путем, не доводя дело до суда. Более того, он даже отказался назначить судей для арбитража.

Я углубился в поиски прецедентов решения конфликтов, подобных нашему. В конечном итоге, я предложил следующее. Для того чтобы наше общество пришло, наконец, к согласию, необходимо объявить, во-первых, о всеобщей амнистии, и, во-вторых, об освобождении с нынешних официальных должностей всех участников конфликта. Мои предложения были одобрены фольксрадом и мир, таким образом, был полностью восстановлен. Фольксрад также назначил дату проведения новых президентских выборов.

Что касается лично меня, то я был вполне готов уступить свою должность любому избранному бюргеру. Однако на перевыборах генерал-команданта моя кандидатура получила более чем две трети голосов.

Глава V

Войны с туземцами

Трансваальцы вновь приходят на помощь Оранжевой Республике в войне с племенами басуто. — Разногласия. — Поражение 1866 года. — Битва у массива Заутпансберг. — Отсутствие боеприпасов и поддержки. — Крюгер против кафров.

В 1865 году разразилась война между Оранжевым Свободным Государством и племенами басуто. Грабя и убивая, басуто проникли в самое сердце республики. Они также убили нескольких граждан Трансвааля, в числе прочих — одного фермера и его семью. Эти люди на своих фургонах возвращались из Наталя домой через Драконовы горы. После этого гнусного события и с целью оказания помощи Оранжевому Свободному Государству Преториус приказал мне выступить с отрядом численностью около 300 человек.

Через некоторое время мы достигли территории кафрского племени, вождем которого был Малап. Это место находилось совсем рядом с городом вождя Мошеша. Отсюда я направил последнему послание с требованием выдать нам убийц несчастного фермера. Мошеш ответил, что он с готовностью выполнит мою просьбу, но для этого потребуется несколько дней. Однако прежде чем отпущенный срок истек, он собрал до 3000 кафров и около 4000 зулусов, после чего вероломно напал на лагерь буров. Дело происходило дождливой ночью, к тому же все вокруг заволокло густым туманом. Это дало кафрам возможность подойти незамеченными и своей внезапной атакой внести в наши ряды сумятицу. Впрочем, еще до наступления рассвета нам удалось опрокинуть врага, и изгнать кафров из лагеря.

Утром мне пришлось подвергнуть наказанию своего секретаря Нихоффа, который имел беспечность напиться до беспамятства как раз перед вылазкой противника. Он спал так крепко, что даже не смог очнуться во время боя, а на следующий день, наконец проснувшись, с удивлением осмотрелся вокруг и произнес:

— Похоже, здесь была жаркая схватка!

Я приказал привязать Нихоффа к колесу фургона, чтобы он немного пришел в себя и поразмыслил над свои поведением.

Англичане сражаются с зулусами

Наш отряд направился для преследования врага в горы, в сторону поселения Малапа. В то же время я направил генерал-команданту Оранжевой Республики Фику послание с просьбой также выдвинуться к поселению противника, и там объединить наши силы. Численность отряда Фика составляла около 600 человек. Когда наши отряды встретились, мы провели военный совет, на котором было решено, что всем бюргерам Южно-Африканской Республики, участвующим в настоящей экспедиции, после победы над врагом будут предоставлены территории для обустройства ферм. Об этом соглашении было немедленно проинформировано правительство Оранжевого Свободного Государства.

После этого мы провели блестящую атаку на горные позиции кафров Малапа, завершившуюся полной победой. Противник был повержен в бегство, понес значительные потери убитыми и ранеными, а в качестве трофеев нам досталось большое количество крупного рогатого скота.

Далее наши отряды двинулись в направлении города Мошеша. По дороге, недалеко от Катскатсберга, мы натолкнулись на значительные силы противника. Кафров насчитывалось около 20 тысяч человек. Подобная оценка была выведена из следующих наблюдений. Когда мы впервые увидели войска кафров — все они были на лошадях — мы заметили среди них некоторое количество рогатого скота. Последнего было относительно немного по сравнению с числом воинов, и мы пришли к выводу, что скотину кафры притащили с собой в качестве еды. Нам удалось отбить у противника весь этот скот, числом не менее 8 тысяч голов. Спасаясь от нашего преследования, кафры бежали в свой город. После ряда боевых столкновений нам удалось захватить еще около 30 тысяч овец, 8 тысяч быков и несколько сотен лошадей.

В этот момент командант Фик получил от президента Бранда письмо о том, что последний не может согласиться с резолюцией военного совета о предоставлении трансваальским бюргерам земель на завоеванной территории, так как это противоречит законам Оранжевого Государства. Вследствие этого бюргеры Южно-Африканской Республики отказались продолжать бороться и отправились домой.

Стоило мне после этой экспедиции переступить порог своего дома, как я должен был сразу же собираться в Почефструм, на сессию фольксрада 1866 года.

Во время возвращения с того заседания со мной приключилось серьезное происшествие. Возле фермы Схонклоф, в районе Рустенбурга, прямо за Слоновьим перевалом, мне надо было пересечь овраг. Дорогу, которая проходила через этот овраг, полностью развезло — до такой степени, что не было никакой возможности проехать здесь на фургоне или на лошади. Тем не менее, вместо того, чтобы вернуться назад и обогнуть препятствие, я со своей двухколесной повозкой рискнул преодолеть сложный участок, пустив своих мулов в галоп. В самый неподходящий момент я выпал из повозки, и сломал левую ногу в колене. Маленький мальчик-кафр, сопровождавший меня, с трудом помог мне взгромоздиться обратно на повозку. Не имея возможности перевязать ногу, я проехал полтора часа, прежде чем оказался дома.

Это происшествие доставило мне тяжелые страдания. Сломанная нога вынудила меня провести девять месяцев в бездействии. Все это время я мог лишь еле-еле передвигаться на костылях. Моя левая нога с тех пор стала немного короче, чем другая.

В 1867 году, еще до того, как я полностью выздоровел, мне пришлось возглавить экспедицию против мятежных кафров в округе Заутпансберг. Но из-за нехватки боеприпасов эта экспедиция смогла сделать немного. Президент Преториус обещал направить мне боеприпасы, но не мог сдержать слова, поскольку обоз был задержан на границе. В округе Заутпансберг от нападений кафров особенно пострадала деревня Схемансдал. Я выдвинулся туда и дважды атаковал кафров, чтобы изгнать их из этого района. В ходе этих стычек все мои боеприпасы были исчерпаны, и против своей воли я был вынужден покинуть деревню.

Поначалу я предложил своим людям все же остаться и ждать помощи из Претории, куда я направил конного посыльного, чтобы сообщить президенту о нашем бедственном положении. Но лишь один фельдкорнет со своим отрядом выразил готовность поддержать меня. Остальные ничего не хотели и слышать о том, чтобы задержаться здесь. Я созвал жителей деревни и провел собрание, на котором объявил, что я остаюсь с ними. Однако жители заявили, что они предпочитают сами покинуть это неспокойное место. Взяв с собой самые ценные вещи, они на своих фургонах и в нашем сопровождении направились в Марабастад, который в тот момент был главным населенным пунктом в округе Заутпансберг.

Когда мы проезжали через местность возле Макапанспорта все местные жители жаловались нам, что здешний предводитель кафров Махем похитил у них много скота. Он действовал крайне агрессивно, и они жили в постоянном страхе перед очередным нападением.

Мы направились к прибежищу Махема, которое представляло собой гряду пещер, оврагов и земляных ям. Здесь же находился краденый скот. Мы окружили пещеры и начали осаду. Через какое-то время я выслал парламентеров для переговоров, но кафры отказались их слушать и напали на них. Услышав выстрелы, я поспешил на помощь. Кафры стали стрелять и в меня, но после короткой схватки нам удалось захватить нескольких пещерных обитателей. Остальные бежали и чуть позже обосновались на новом месте, в пяти-шести милях выше реки Нил. В Макапанспорте мы также оставили небольшой отряд для защиты жителей.

Операция против Махема окончилась успешно. Пока мы осаждали упорных кафров в их пещерах, девочки из их племени повадились доставлять им воду и пищу. Чтобы сломить сопротивление, я взял их в заложники. Мы отвезли их в Преторию, а племени Махема сообщили, что эти девочки, согласно английскому (а затем и бурскому) обычаю, будут находиться в семьях буров до той поры, пока не достигнут совершеннолетия. Однако люди Махема прекратили нападения и кражи скота, и так хорошо себя вели, что вскоре все пленницы были возвращены в племя.

В следующем, 1868 году я в сопровождении одного бюргера снова отправился в район Уотерберга и Заутпансберга, чтобы посмотреть, как там обстоят дела. Возле Макапанспорта я наткнулся на собрание предводителей местных кафров. Они были очень удивлены моим неожиданным визитом. Оказалось, что в тот самый момент они совещались по поводу того, как им действовать в случае моего появления, и никак не ожидали, что я рискну предстать перед ними в одиночку. Не проявляя ни малейшего беспокойства, я спешился.

Они приветствовали меня словами:

— Мир это мир, а война это война.

Это, очевидно, подразумевало, что мое прибытие без сопровождения было воспринято ими, как акт дружелюбия, и поэтому они будут сохранять мир.

Из Макапанспорта я отправился в Заутпансберг, где один из вождей, которые сражались против меня в прошлом году, теперь выказывал полную покорность. Целью этой поезки было не только увещевание вождей кафров в необходимости соблюдать порядок, но и исполнение других обязанностей генерал-команданта: проведение переписи кафров и составление перечня объектов для налогообложения.

Глава VI

Президент Бюргерс

Спор о Кимберли. — Крюгер протестует против действий президента Преториуса. — Преториус подает в отставку. — Т. Ф. Бюргерс становится президентом, несмотря на агитацию Крюгера. — Разногласия между Бюргерсом и Крюгером. — Политика Бюргерса. — Война с вождем Секукуни. — Спор о военном налоге, введенном президентом. — Новый британский губернатор Наталя сэр Теофил Шепстон и его планы по аннексии бурских республик. — Разногласия президента Бюргерса с Крюгером и парламентом. — Крюгер становится вице-президентом. — Аннексия Трансвааля. — Протест против действий британцев.

В 1870 году в Западном Грикваленде, в Кимберли, и на западе Южно-Африканской Республики, возле Баркли-Уэст, были обнаружены алмазные поля. Я лично направился для решения связанных с этим проблем в те места, которые находились на территории Трансвааля, но был крайне невежливо встречен английскими старателями-уитлендерами[56], которые уже обосновались там. Эти люди самочинно создали какую-то республику с неким Паркером в качестве президента, и угрожали Преториусу войной, если он не оставит их в покое.

Преториус пожаловался британскому правительству на поведение английских подданных. В ответ ему заявили, что районы, в которых были найдены алмазы, принадлежат не республике, а вождям кафров Монтсиоа и Газибону. Это было одним из тех лживых заявлений, которыми так славится британское правительство: к тому времени Газибон уже был низложен правительством Южно-Африканской Республики, а его место занимал вождь Махура. Его район находился на территории Южно-Африканской Республики. В этом никогда не было ни малейшего сомнения. Ватербоер[57] предъявлял претензии на эти территории лишь по наущению англичан. Он не имел на них никакого права.

Дабы избежать разрастания конфликта, президент Преториус согласился на арбитражный суд с Махурой, Монтсиоа и Ватербоером. Это было ошибкой и противоречило моей позиции. Я утверждал, что республика не должна участвовать в арбитраже в отношении собственного имущества или между собой и своими субъектами. Преториус попросил Кита[58], губернатора Наталя, председательствовать на этом арбитраже. В итоге Кит провел его в пользу вождей кафров, объявив их «независимыми собственниками спорных районов».

Одним из свидетелей на том процессе был кафрский вождь Мобиле. Его спросили, намерен ли он предъявлять какие-либо претензии, поскольку он оказывал помощь в умиротворении этой территории и в обеспечении ее пригодности для проживания. Он ответил:

— Да, я помогал, но и следил за белым человеком, словно шакал, который следует за стадом, чтобы посмотреть, не может ли он похитить ягненка.

Ему сказали, что он также может претендовать на часть этой территории. Немного поразмыслив, кафр ответил:

— Нет, баас, я боюсь гнева Малимо (Бога). Когда кафры Моселикатсе убивали нас, Малимо послал белых людей, чтобы спасти нас. Должен ли я теперь положить ногу на шею моего избавителя?

Он продолжал говорить и напомнил, как Моселикатсе отдал несчастных стариков на растерзание стервятникам. Итак, Мобиле отказался нанести ущерб правам белых людей, которые избавили кафров от этих ужасов.

Для участия в прениях в арбитражном суде правительство Южно-Африканской Республики назначило комиссию, членом которой был и я. Комиссия выразила решительный протест против решения губернатора Кита. На фольксраде мы также объявили вотум недоверия президенту Преториусу, который был вынужден подать в отставку. Наш протест, по крайней мере, привел к тому, что республике удалось сохранить за собой небольшой район оспариваемой алмазоносной территории, центром которого стал населенный пункт Христиана.

Буры во время Второй англо-бурской войны

Отставка Преториуса означала проведение новых выборов. Несколько бюргеров попросили меня стать кандидатом в президенты. Но я отказался и поддержал кандидатуру Робинсона. Оппозиционным кандидатом был Томас Франсуа Бюргерс[59]. Последний только что вернулся из турне по стране и был избран президентом государства подавляющим большинством голосов, хотя мы приложили все усилия для обеспечения избрания Робинсона. Инаугурация нового президента состоялась в старом правительственном здании в Претории.

Я присутствовал на этой церемонии. После того, как президент принял присягу, я встал и обратился к нему со следующими словами:

— Ваша честь, я сделал все возможное, чтобы предотвратить ваше избрание, в основном, по причине ваших религиозных взглядов, которые, как мне представляется, ошибочны. Но поскольку ныне вы избраны большинством, я, как честный республиканец, поддерживаю голос народа. Я надеюсь, что вы окажетесь более искренним в своей вере, чем я думал. В этом случае я поздравлю вас от всей души.

На это президент ответил:

— Гражданин, который голосовал против меня из соображений своей совести, так же дорог мне, как и те, кто голосовал за меня.

Множество бюргеров подошли ко мне, чтобы выразить свое восхищение моей откровенностью; многие думали, что я буду стоять на своей прежней точке зрения.

Президент Бюргерс, несомненно, был очень одаренным человеком с острым интеллектом. Он безотлагательно попытался улучшить работу правительства и укрепить экономические связи с зарубежными странами. Его любимым проектом стало строительство железной дороги от Лоренсу-Маркиша[60] до Претории, и он лично отправился в Европу, чтобы занять деньги для этой цели. Эта поездка увенчалась успехом лишь отчасти, но ему посчастливилось повстречать в Европе нескольких выдающихся людей, которых он привез с собой. Одним из них был доктор Йориссен[61], который впоследствии принес стране немало пользы. Единственное, что можно сказать против правления Бюргерса, его взгляды слишком отличались от взглядов большинства других граждан государства. И речь идет не только о религиозных вопросах. Следует признать, что республика того времени еще не созрела для продвинутых идей Т. Ф. Бюргерса. Даже если бы ему и удалось собрать нужную сумму для строительства железнодорожной ветки из залива Делагоа в республику, эта идея тогда была бы неосуществима. Возможности республики еще были недостаточны для того, чтобы успешно окончить проект.

Его первоначальные планы и либеральные взгляды на религию вскоре привели к появлению большого числа несогласных с его политикой. Но окончательный удар по его репутации нанесла неудачная война с вождем Секукуни[62] в 1876 году. Эти события сделали фигуру президента неприемлимой для большинства бюргеров.

Война была вызвана следующими причинами. Правительство сдавало в аренду ферму в окрестностях столицы Секукуни одному бюргеру. Скот последнего был захвачен одним из подчиненных Секукуни. В ходе правительственного расследования Секукуни вел себя крайне вызывающе, собрал свои войска и стал угрожать округу Лиденбург. Долгом республики было привести Секукуни в чувство. Президент Бюргерс выразил готовность лично возглавить операцию. Я, как генерал-командант, был против этого, полагая, что обязанность руководить экспедицией принадлежала мне. Когда Бюргерс все же настоял на своем, я отказался участвовать в предприятии. На вопрос Бюргерса о причине моего отказа, я ответил:

— Я не смогу руководить отрядом в вашем присутствии, потому что вы будете устраивать в лагере веселые вечеринки и воскресные танцы. В итоге враг перестреляет всех нас. Господь не благословит нашу экспедицию.

Бюргерс заявил, что своей властью командант-генерала я могу запретить все, что не одобряю. Но я сказал:

— Вы думаете, что бюргеры после того, как вы подадите им дурной пример, будут слушать меня?

Тогда он спросил меня, кого бы я посоветовал ему взять с собой в качестве генерала. Я рекомендовал Николаса Смита (в последующем вице-президента Южно-Африканской Республики) и экс-президента Преториуса. Бюргерс прислушался к моим рекомендациям и, снарядив довольно внушительный отряд, выдвинулся против Секукуни.

Перед тем, как приблизиться к основным силам противника, они атаковали одного из подчиненных вождя, по имени Магали, который окопался на скалистой возвышенности. Нашему отряду удалось выгнать кафров из их пещер и ущелий. Бюргерс буквально впал в экстаз, и даже воскликнул:

— Теперь Гибралтар мой!

После этой атаки наши силы продолжили поход против Секукуни. Но в результате разногласий и отсутствия взаимодействия нападение на его укрепления потерпело неудачу. Бюргеры из Претории, которыми руководил командант Жубер, уже ворвались на вражеские позиции, но были вынуждены отступить из-за отсутствия поддержки. Их атаковали со всех сторон от четырех до пяти тысяч кафров. Этот инцидент, наряду с другими причинами, раздосадовал бюргеров до такой степени, что, в конце концов, многие из них отказались сражаться. И хотя президент использовал все свое красноречие, чтобы убедить их продолжать операцию, все было тщетно. Бюргерс вынужден был позволить отряду вернуться домой. Однако он оставил три сильных форпоста, которые возглавили бурский командант и немецкий офицер[63], чтобы держать Секукуни под контролем. Позже последний выплатил контрибуцию — 1000 волов.

В любом случае, президент и бюргеры вернулись домой, не достигнув целей похода. Содержание форпостов требовало денег, и президент для этой цели ввел специальный налог в размере 5 фунтов с каждого бюргера. Эта мера привела к яростному конфликту между президентом и мной. Я считал эти поборы незаконными, поскольку они были введены без согласия фольксрада. Многие граждане отказались от этих выплат.

В 1877 году, во время сессии фольксрада, президент предпринял неистовую атаку на тех бюргеров, которые отказались платить указанный налог. Сделал он это в присутствии сэра Теофила Шепстона[64], британского специального комиссара, который находился в Претории, уже вынашивая коварные планы по аннексии республики. Я стал защищать граждан, которые сопротивлялись незаконным поборам. Во время перерыва я беседовал с несколькими депутатами фольксрада на веранде. В этот момент президент Бюргерс присоединился к нам, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Господин Крюгер, вы не можете отрицать, что бюргеры, которые отказываются платить налоги, фактически объявляют мятеж против своего правительства?

Я ответил:

— Я категорически отрицаю это на том основании, о котором я уже говорил. Они не отказываются платить налоги, но не хотят выплачивать сбор, который вы ввели, не имея на то полномочий. Но даже если бы дело обстояло так, как вы говорите, я хотел бы задать вам вопрос. Если бы ваша супруга откровенничала перед вашим недругом, вы бы сочли ее поведение доказательством привязанности к вам? А это именно то, что вы сделали, ведь на заседании присутствовал враг нашей страны. Это служит для меня доказательством того, что вы не любите, а ненавидите республику.

Президент молча оставил нас.

Все проблемы, с которыми столкнулся президент Бюргерс по собственной вине, были использованы англичанами, чтобы добиться своих целей и оправдать аннексию. Подавляющее большинство бюргеров, которые жили в сельской местности, были, как уже говорилось, недовольны президентским правлением. С другой стороны, население городов, которое состояло почти исключительно из иностранцев (многие из них даже не были гражданами республики), было удовлетворено курсом Бюргерса, прежде всего потому, что они ожидали значительных выгод после ожидавшегося строительства железной дороги. Когда же они увидели, насколько сильна оппозиция, они постепенно пришли к выводу, что аннексия британской короны будет им только на руку. Именно от этих людей Шепстон и получил петиции в пользу аннексии. Эти «прошения» были почти исключительно подписаны представителями указанной группы населения.

Шепстон, губернатор Наталя, был уполномочен своим правительством найти наилучшие средства для присоединения нашей страны к Британской империи. Он оставил Наталь и появился в Претории в сопровождении двадцати пяти человек[65], с официальной целью обсудить проблемы кафров. Он заявил, что республика не сумела одержать победунад Секукуни и это, мол, представляло угрозу для британских владений. Я ясно предвидел намерения Шепстона и попросил президента Бюргерса не разрешать ему въезжать в город с вооруженной охраной, а предоставить эскорт, состоящий из бюргеров. Президент проигнорировал мои предложения.

Между тем, срок его полномочий подходил к концу. Предстояли новые выборы. Множество бюргеров попросили меня выдвинуть свою кандидатуру, и, хотя я поначалу отказывался, в конце концов, я решил удовлетворить желание этих людей. Необходимо было положить конец сложившейся неопределенности. Однако перед членами избирательного комитета я поставил условие, что если Бюргерс получит большинство, они должны будут успокоиться и повиноваться ему, поскольку наши открытые разногласия играют на руку Англии для осуществления ее планов по аннексии. В первую же неделю, когда были зарегистрированы кандидаты от нескольких партий, стало очевидно, что я набираю подавляющее большинство голосов. Я пошел к Бюргерсу и сказал ему:

— Президент, я обещаю вам поддежку большинства своих сторонников, если вы поклянетесь принять решительные меры против аннексии и для защиты нашей независимости. В этом случае я смогу убедить бюргеров в том, что суверенитет страны находится под надежной охраной. Иначе мои аргументы не произведут никакого впечатления. Вот вам моя рука.

Однако до того, как состоялись выборы, британский флаг стал развиваться над республикой…

21 января 1877 года, вскоре после вышеупомянутого разговора, Шепстон прибыл в Преторию со своим вооруженным отрядом на нескольких фургонах. Некоторые экзальтированные жители оказались достаточно глупы, чтобы помочь этим людям распрячь лошадей и разместиться. С другой стороны, население в целом восприняло появление англичан весьма настороженно. На приеме в честь приезда Шепстона не набралось и десятка бюргеров.

Первое совещание Шепстона с президентом и исполнительным советом состоялось 26 января 1877 года. Шепстон сразу же уделил особое внимание «ключевой слабости» республики, то есть тому факту, что она не смогла подчинить Секукуни. Он заявил, что слабость, проявленная к вождям кафров со стороны белых людей, вызывала у него серьезное опасение, поскольку проблемы с туземцами могут также возникнуть на территориях Ее Величества. Исполнительный совет назначил комиссию для более подробного обсуждения всех этих вопросов и избрал в качестве ее членов меня, а также государственного прокурора Йориссена. Однако я категорически отказался обсуждать любые вопросы, которые касались независимости республики. Тем временем Шепстон провел еще ряд совещаний, а Бюргерс, наконец, решил созвать внеочередную сессию фольксрада, которая состоялась в феврале.

Первым предметом обсуждения была просьба Секукуни о мире. Как уже упоминалось, президент Бюргерс выставил несколько сильных добровольческих форпостов. Они так досаждали Секукуни, что теперь он запросил мира. Но это не входило в планы Шепстона, ибо, если бы мир был заключен, основная аргументация в пользу аннексии республики со стороны британской короны теряла бы смысл. Тогда закончились бы все разговоры о «ключевой слабости» республики: неспособности подчинить кафров. Несмотря на мои возражения, Бюргерс согласился на предложение Шепстона направить к Секукуни двух послов, чтобы «разобраться на месте». Этот «дуумвират», представленный англичанами, разумеется, вскоре вернулся с вполне предсказуемыми вестями: а именно, что Секукуни и не планирует заключать мир. Эта нечистоплотность кафрского вождя впоследствии дорого обошлась самим британцам.

Вторым вопросом было обсуждение возможности создания конфедерации с британскими владениями в Южной Африке. Подавляющее большинство бюргеров было настроено категорически против. Я сам выступил с резкой речью, в которой сказал, что эта конфедерация будет означать абсолютную потерю нашей независимости.

Между тем, Бюргерс приступил к решительным мерам. Он отметил, что некоторые из его непримиримых оппонентов в фольксраде отказались выплатить вышеупомянутый налог в размере 5 фунтов и поэтому отстраняются от участия в прениях. Далее он попросил этих людей покинуть парламент. Хотя государственный прокурор, доктор Йориссен, был сторонником президента, здесь он отказался его поддержать, что, безусловно, стало для Бюргерса большим ударом.

Похоже, этот инцидент подтвердил его убеждение, что действующая конституция Южно-Африканской Республики не давала ему достаточной власти. Во всяком случае, он составил проект новой конституции и представил его фольксраду. Проект предусматривал учреждение министерств, верховного суда и расширение полномочий президента государства. Предполагались и изменения в гербе республики. Несмотря на то, что предложения президента встретили сильнейшую оппозицию в фольксраде, новая конституция была все же принята, и до того, как парламент прекратил свое существование, я был избран вице-президентом. Однако народ новую конституцию не принял.

Какое-то время фольксрад находился в состоянии эйфории. Большинство депутатов считали, что те меры, кторые были предприняты на внеочередной сессии, помогли остановить дамоклов меч, нависший над республикой. Но вскоре стало очевидно, что пессимисты были правы.

Шепстон дождался прибытия верховного комиссара, сэра Бартла Фрера[66], а затем приступил к аннексии Южно-Африканской Республики. Фрер прибыл в Кейптаун в начале апреля 1877 года. 7 апреля Шепстон провел совещание с исполнительным советом, на котором он открыто заявил, что он уполномочен аннексировать страну от имени британского правительства. Я сразу же сказал ему, что никогда не дам согласия на такой шаг, поскольку я связан присягой, и обязан отстаивать независимость республики. От моей клятвы меня может освободить только решение фольксрада об одобрении аннексии. Тогда Шепстон спросил меня, сколько времени потребуется, чтобы созвать фольксрад. Я ответил, что это не займет много времени, если распоряжение придет лично от президента. Здесь вмешался президент Бюргерс. Он заявил, что мы должны немедленно выступить с протестом против аннексии, пока правительство республики еще существует, и назначить делегацию, чтобы доставить этот протест в Англию. Это было сделано, хотя Бюргерс и не рассчитывал, что эта миссия увенчается успехом. Так или иначе, 12 апреля 1877 года Шепстон выполнил свою цель и объявил об аннексии республики.

Это событие может быть охарактеризовано, как совершенно вопиющая несправедливость со стороны Англии. Аннексия вступала в абсолютное противоречие с Сандриверской конвенцией 1852 года, по которой Англия торжественно брала на себя обязательство признать полную независимость буров и никогда не посягать на районы к северу от Вааля. Но при первой же удобной возможности вероломный Альбион нарушил свое торжественное мирное обещание, как он всегда поступал и будет поступать в таких случаях. Нарушение договора ввергло Южную Африку в пучину бед и несчастий! Последняя война, которая превратила всю страну в руины, не говоря уже о сотнях и тысячах отнятых жизней мужчин и ни в чем не повинных женщин и детей, эта война, в которой Англия вела себя столь варварски, вызвав к себе презрение со стороны всех цивилизованных наций, имела свое происхождение отчасти в действиях Шепстона. Я говорю «отчасти», потому что война имела и другие причины. Первой и главной из них было богатство золотых месторождений республики; второй — месть за Маджуба-Хилл. Но если бы не аннексия Шепстона, не было бы битвы у Маджуба-Хилл, и никакой мести не потребовалось бы.

Аннексия нанесла по отношениям между двумя странами самый сокрушительный удар. Это было отмечено в официальном протесте исполнительного совета Южно-Африканской Республики:

«В то время как Британское правительство Ее Величества согласно Сандриверской конвенции 1852 года торжественно признало независимость народа к северу от реки Вааль, а правительство Южно-Африканской Республики никогда не давало каких-либо оснований для враждебных действий со стороны правительства Ее Величества, а также никаких оснований для случившегося акта насилия;

Наше правительство всегда проявляло свою готовность и все еще готово делать все, что может потребоваться для достижения справедливости, а также для устранения всех причин неудовлетворенности, которые могут существовать;

Правительство также неоднократно заявляло о своей готовности заключать договоры и соглашения с правительством Ее Величества, которые необходимы для общей защиты белого населения Южной Африки, и неизменно готово к выполнению таких соглашений;

И хотя, согласно публичным заявлениям государственного секретаря Ее Величества по делам колоний, лорда Карнарвона, британское правительство не желает принуждать народ Южно-Африканской Республики против его воли к вступлению под руководство британского правительства;

И, в то же время, граждане, письменно или иным образом, большинством голосов прямо заявили, что они не склонны к этому;

Правительство осознает, что оно не в состоянии поддерживать независимость вооруженным путем против превосходящей силы Великобритании и, кроме того, не имеет никакого желания предпринимать какие-либо шаги, с помощью которых белые жители Южной Африки будут разделены перед лицом общего врага или могут вступить во враждебный контакт друг с другом, что создаст угрозу для всего христианского населения Южной Африки, не используя, в первую очередь, все средства для обеспечения безопасности и прав людей мирным путем:

Поэтому правительство самым решительным образом протестует против этого акта чрезвычайного комиссара Ее Величества. Кроме того, оно также решило незамедлительно направить уполномоченную делегацию в Европу и Америку, чтобы обратиться к дружеской помощи и заступничеству других держав, особенно тех, кто признал независимость нашего государства. Членами этой делегации назначаются: достопочтенный генеральный прокурор, доктор Э. Й. П. Йориссен и С. Й. П. Крюгер, вице-президент Южно-Африканской Республики».

Доктор Йориссен был назначен по моему настоянию, поскольку он был опытным адвокатом. К тому же я очень хотел, чтобы меня сопровождал человек, который бы владел иностранными языками.

После учреждения этой депутации исполнительный совет прекратил свое существование. Президент Бюргерс вернулся в свой дом в Капской колонии, и республика осталась без президента. Я должен был занять его место и продолжать вести дела нашей страны. Это было моим долгом.

Глава VII

Под британским флагом

Первый визит Крюгера в Лондон. — Бурская делегация пытается оспорить аннексию. — Протест граждан Трансвааля. — Второй визит в Лондон. — Секукуни отказывается подчиняться британцам. — Британский губернатор обращается к Крюгеру за помощью против короля зулусов Кетчвайо. — Действия британцев против зулусов. — Дальнейшие протесты буров против британской политики. — Крюгер умиротворяет народ. — Британские верховные комиссары Б. Фрер и Г. Уолсли. — Все буры присоединяются к требованиям свободы для своих транваальских братьев. — Крюгера подозревают в предательстве. — Нескольких буров арестовывают за государственную измену. — Крюгер вновь выступает в роли примирителя. — Крюгер оспаривает планы по созданию конфедерации. — Попытка комиссара Фрера наладить отношения с Крюгером. — Крюгер уличает Фрера в двойной игре. — Крюгер и Жубер направляют послание лорду Гладстону. — Крушение надежд на мирное решение.

Итак, депутация, уполномоченная доставить наш протест в Великобританию, состояла из вашего покорного слуги, доктора Йориссена, а также господина В. Э. Бока в качестве секретаря. В мае 1877 года мы выехали в Порт-Элизабет, оттуда отправились в Англию. Вскоре после нашего отъезда Шепстон написал лорду Карнарвону[67] о том, что я якобы говорил ему: если депутация потерпит неудачу, я стану лояльным подданным нового правительства. В том же письме он сообщал, что доктор Йориссен якобы утверждал о неизбежности аннексии и о том, что ее отмена приведет к общей беде. Я настаиваю, что это заявление является абсолютной ложью. Я никогда не говорил Шепстону ничего подобного. Кроме того, мои дальнейшие действия сами по себе доказывают лживость такого рода сообщений.

По прибытию в Англию мы обнаружили, что здесь весьма распространились слухи и мнения, почерпнутые из явно предвзятой корреспонденции и прессы. В частности, получило известность письмо доктора Йоста из Почефструма, опубликованное в газете «Зюйд Африкаан», в котором говорилось, что только несколько самых непримиримых бюргеров, во главе с моей скромной персоной, выступали против аннексии. Я категорически отрицал ценность этого заявления, и призвал провести общереспубликанский плебисцит, который бы ясно показал, что против аннексии выступает подавляющее большинство граждан. Я составил официальное обращение к правительству, в котором озвучил это предложение. Правда, доктор Йориссен сомневался в том, что это письмо достигнет нужного результата, и я подписал его в одиночку. Британское правительство отклонило мою инициативу с глупой формулировкой, что голосование такого рода потребует слишком больших расходов. Это еще раз показало, что Великобритания всегда остается верной себе: даже в своей заведомой неправоте она прибегает к трусливым и безвкусным аргументам, повторяя их до тех пор, пока все вокруг не начнут верить в ложь.

В ноябре 1877 года наша депутация покинула Англию и, по пути домой, посетила Голландию, Францию и Германию, чтобы попытаться побудить эти державы к решительному вмешательству. Увы, это не дало никаких результатов, несмотря на самый теплый прием, оказанный нам.

Примерно в конце декабря я добрался до своего дома в округе Рустенбург, а в январе следующего года отправился в Преторию, где около тысячи бюргеров ждали моего доклада. Когда я сообщил, что никакого удовлетворительного ответа от британского правительства наша делегация не получила, народ принялся шумно возмущаться. Один из бюргеров, М. У. Форстер, выдвинул предложение о поведении всеобщего плебисцита по поводу аннексии. Это предложение было единогласно поддержано. Вскоре в Наупорте (округ Почефструм) для подписания ходатайства о проведении плебисцита был избран комитет во главе с экс-президентом Преториусом.

Шепстон был очень недоволен. Он заявил, что не может позволить провести референдум, и потребовал, чтобы я отказался от этой затеи. В сопровождении Преториуса и Вильюна я прибыл в Преторию и в беседе с Шепстоном сказал последнему, что он выставил меня лжецом, а поэтому плебисцит — это та мера, которая докажет мою правоту. Я добавил:

— Если вы открыто признаете, что я был прав и что отчет, который вы отправили в Англию по поводу настроений граждан, был неверным, тогда необходимость голосования будет излишней.

В итоге Шепстон дал свое согласие на проведение плебесцита, при условии, что бюргеры не будут вооружены. Членам комитета было предложено строго следить за тем, чтобы голосовали лишь бюргеры, то есть те граждане, которые обладают правом голоса.

В апреле 1878 года, сразу после проведения референдума, наш комитет собрался в Дорнпорте. Выяснилось, что против действий Англии было подано 125 ходатайств с 6591 подписью и за аннексию — 31 ходатайство с 587 подписями. Это ясно показало истинные настроения людей. Все белое мужское население республики, как было указано в докладе Шепстона секретарю по делам колоний, насчитывало тогда всего около 8000 человек, а среди тех, кто не имел права голоса, было еще больше противников аннексии.

Теперь комитет решил направить в Англию новую делегацию с полномочиями передать правительству эти доказательства несогласия большинства людей с присоединением республики к Империи. В состав депутации вошли я и Пит Жубер[68], будущий генерал. Господин В. Э. Бок снова сопровождал нас в качестве секретаря. Расходы на поездку должны были покрываться за счет средств, добровольно собранных бюргерами — всего набралось 1900 жертвователей. Депутация везла с собой петицию, адресованную лорду Карнарвону. В ней говорилось, что поскольку британское правительство было дезинформировано относительно подлинных настроений бурского населения, народ республики убежден, что Англия отменит аннексию, рассмотрев сопроводительные мемориалы. Как плохо наши люди знали тогда Великобританию! Сегодня никто не может рассчитывать на то, что Англия примет аргументы, изложенные выше…

В Кейптауне мы попросили о встрече с верховным комиссаром и губернатором Капской колонии сэром Бартлом Фрером. Он был очень любезен, но абсолютно ни в чем не поддержал нас, заявив, что буры будут очень счастливы под британским флагом.

В июле 1878 года депутация приплыла в Англию. В этот момент лорда Карнарвона на посту секретаря по делам колоний сменил сэр Майкл Хикс-Бич[69]. Это изменение никак не отразилось на положении народа республики. Более того, по прибытию в Лондон мы получили письмо от сэра Теофила Шепстона в ответ на петицию, которую мы вручили ему лично во время нашего отъезда. В этом письме Шепстон яростно набрасывался на нас с Жубером, предупреждая, что если в стране начнутся какие-либо беспорядки, мы будем тому причиной.

В ходе нашей встречи с сэром Майклом последний заявил, что он ознакомился с нашей проблемой и с нашим протестом, в котором излагалось право республики на существование. Мы выразили надежду на то, что чувство справедливости британской нации позволит все же подтвердить нашу независимость, которая была признана великими державами. Ответ сэра Майкла, как и следовало ожидать, полностью разочаровал нас. Колониальный секретарь пообещал нам самоуправление, и то лишь тогда, когда это будет возможным. Он добавил, что выполнение политики примирения будет зависеть от нашего поведения. Мы коротко ответили, что не можем поверить, что та политика, которую проводит ныне Англия, может смягчить существующие проблемы и вызвать дружеские чувства. Позже, в более пространном меморандуме, мы снова попытались дать обоснование независимости республики, но все было тщетно. Нам пришлось вернуться в Южную Африку без каких-либо результатов.

Во время этого второго визита в Англию я был представлен английским друзьям буров, которые подарили мне золотое кольцо с выгравированными словами: «Сохраняйте мужество, ваше дело справедливо и, в конце концов, восторжествует!». На внутренней стороне кольца были выбиты цифры с результом плебисцита об отношении к аннексии. Я все еще ношу это кольцо в качестве своего единственного украшения.

На обратном пути, осенью 1878 года, мы снова посетили континентальную Европу. В Париже проходила большая международная выставка. Там я впервые увидел воздушный шар и даже поднялся на нем в воздух. Высоко в небе я в шутку попросил аэронавта доставить меня домой. Когда мы приземлились, он вручил мне медальон на память о нашем небольшом путешествии.

Наша делегация вернулась в Дурбан в декабре 1878 года.

Тем временем ситуация в Южной Африке начала принимать очень серьезный оборот. Секукуни, которого англичане ранее убеждали не заключать с нами мир, теперь преподал урок самим британцам, отказавшись подчиняться новым властям и объявив им войну. В итоге, против него была направлена экспедиция, состоящая из добровольцев и чернокожих, под командованием полковника Роулендса. Значительных результатов она не принесла.

Хуже того: король зулусов Кетчвайо[70] также восстал против британского правительства. До этого англичане также отказывались признавать право нашей республики на его территорию, зато сразу после аннексии заявили, что земли зулусов представляют собой неоспоримую часть британских владений.

После того, как мы прибыли в Дурбан, сэр Бартл Фрер попросил меня оказать помощь британскому главнокомандующему лорду Челмсфорду[71], и проинформировать того о наилучших путях и средствах ведения войны против зулусов. Я дал полное и искреннее согласие и тут же посоветовал поступать так, как буры: во время привалов выставлять вокруг лагеря круг из фургонов. Для упреждения всех движений врага я порекомендовал более широко использовать шпионов и лазутчиков. Сэр Бартл Фрер также попросил меня сопровождать в качестве советника одну из колонн командующего. Поначалу я отказывался. Но он настаивал и объявил, что я могу назвать свою награду за эту услугу. Я сказал:

— Хорошо, я согласен. Я возьму 500 буров и завоюю для вас Зулуленд, если вы дадите мне награду, которую я хочу.

Сэр Бартл Фрер был несколько уязвлен, когда я заявил, что проведу эту операцию столь малыми силами, в то время как англичане согнали для этого такое значительное число солдат. Он спросил:

— Вы хотите сказать, что ваши люди намного превосходят наших воинов?

— Не совсем так, — ответил я, — но наши методы борьбы лучше, чем ваши, и мы знаем местность.

После этого сэр Бартл поинтересовался, какую же награду я требую.

Я сказал:

— Независимость моей страны и народа.

От дальнейшего обсуждения верховный комиссар отказался…

Позже Шепстон также просил меня прийти на помощь англичанам со своим бурским отрядом. Я ответил, что аннексия и вероломство, совершенные британским правительством против Южно-Африканской Республики, сделали невозможным дружеское сотрудничество наших наций. Я не мог оказывать помощь тем, кто не обращал никакого внимания на настоятельные просьбы народа о восстановлении его независимости.

Со своим обычным высокомерием англичане презирали зулусов. Результатом стало кровавое поражение у Изандлваны (22 января 1879 года), в ходе которого погибли около 1200 британских солдат. Это отрезвило англичан, они стали действовать более осмотрительно, и в битве при Улунди (июль 1879 года) лорду Челмсфорду удалось полностью разбить зулусов. Позже Кетчвайо был взят в плен, и война окончилась. В то время ходили слухи, что британцы сумели подкупить одного приближенного Кетчвайо, чтобы тот выдал им своего короля. Этот человек убедил Кетчвайо направиться в место, которое, как он уверял, было более безопасным. Кетчвайо послушался и, в результате, был окружен и захвачен англичанами. Так ли это было на самом деле, я не знаю.

Англичане входят в Преторию

Между тем, в марте 1879 года сэр Теофил Шепстон был заменен сэром Оуэном Ланьоном[72], человеком, совершенно непригодным для этого трудного поста. Как солдат, сэр Оуэн, конечно, мало что смыслил в делах гражданской администрации. Кроме того, он был совершенно незнаком с обычаями, языком и природой буров.

После возвращения нашей депутации в Трансвааль мы назначили массовое собрание, чтобы сообщить о результатах миссии. Встреча состоялась 10 января 1879 года в Вондерфонтейне. Приехали около 3000 буров. Народу было бы еще больше, если бы в тот момент не разлились реки. К тому же в этом худшем сезоне года всегда бушуют конские болезни. Между тем, сэр Бартл Фрер распространил среди граждан открытое письмо мне и Жуберу, в котором, в частности, выражал надежду, что мы внушим людям мысль о необратимости аннексии. Во время собрания я поблагодарил бюргеров за их теплый прием, призвал их оставаться единодушными и не допускать кривотолков или разногласий, поскольку только единство, послушание и совместные усилия позволят нам восстановить свою свободу. Собрание приняло резолюцию, в которой нас благодарили за те труды, которые мы совершили, и провозглашалось, что народ не будет довольствоваться решением британского правительства.

Некоторые из бюргеров полагали, что настало время силой попытаться получить от британцев то, что они отказываются предоставлять нам по собственной воле. Но я объяснил, что время еще не настало. Меня поддержали Жубер и Преториус.

Один бюргер вышел вперед и сказал:

— Господин Крюгер, мы говорим слишком долго. Теперь вы должны позволить нам стрелять в англичан.

В ответ я спросил его:

— Если я дам команду: «Взять!», сумеешь ли ты схватить добычу? А если даже сумеешь, сможешь ли ты удержать ее в зубах?

Мужчина ничего не ответил.

На том же собрании было принято решение направить Пита Жубера в Наталь, к сэру Бартлу Фреру, чтобы сообщить тому о решимости людей не подчиняться Англии. Эта миссия достигла лишь того результата, что сэр Бартл пообещал приехать в Трансвааль и лично разобраться в положении дел. На ферме Клейнфонтейн было назначено новое собрание, на которое был приглашен сэр Бартл.

В названый день, 18 марта 1879 года, в Клейнфонтейн съехались четыре или пять тысяч бюргеров. Жубер рассказал о своей миссии, закончив свою речь словами:

— Вопрос, который сейчас стоит перед нами: должны ли мы подчиняться или нет?

Я также произнес речь, в которой попытался убедить моих слушателей, что они не должны нарушать мир, предпринимая неосмотрительные шаги. Надо оставить этот вопрос на решение комитета, который, когда все мирные меры будут истощены, не преминет сообщить всем, что время действовать настало. Это предупреждение было весьма своевременным, поскольку многие бюргеры были очень раззодорены и открыто говорили о необходимости «бить англичан». На собрании множество голосов было высказано в пользу того, чтобы бюргеры помогли королю зулусов Кетчвайо, с которым Англия была в состоянии войны, дабы совместно с ним выступить против британцев. Я боролся с этим предложением изо всех сил, сказав, что это будет не по-христиански, и никогда нельзя присоединяться к дикарям в войне против цивилизованной нации. Таким образом, этот план был отвергнут.

Между тем, сэр Бартл Фрер, который обещал присутствовать на этом собрании, так и не прибыл. Он выехал из Наталя в Клейнфонтейн, но специально тащился очень медленно. Возможно, он надеялся, что буры разойдутся по домам до его появления. Из Гейдельберга он отправил записку, в которой сообщал собранию, что у него нет времени посетить наш лагерь, поскольку он должен отправиться в Преторию. Однако мы направили ему ответ, заявив, что долго ждали и полагались на его слово. После этого он все же решил приехать. Когда он подъезжал к лагерю, руководители комитета выехали ему навстречу. Буры обступили его, сохраняя мертвую тишину. Никто не приветствовал его, хотя он поклонился бюргерам справа и слева. В ходе последовавшей дискуссии было решено снова встретиться через несколько дней, дабы обсудить назревшие вопросы. Затем сэр Бартл продолжил путь в Преторию.

Фрер прибыл на новую встречу в сопровождении губернатора, сэра Оуэна Ланьона, рядом чиновников и с вооруженной охраной. Он стал упрекать комитет в нежелании добиться взаимопонимания. Комитет не обратил внимания на это замечание. Единственным ответом было то, что народ по-прежнему не принимает аннексию. Наконец, верховный комиссар признался, что он был дезинформирован. Теперь он увидел, что оппозиция аннексии является мощной и что она исходит от лучших представителей народа Трансвааля. Комитет предложил ему вновь изложить претензии буров перед британским правительством и попросил его направить наше ходатайство в Лондон в сопровождении доклада о том, что он сам видел и слышал. Фрер заявил, что готов представить это ходатайство с предложением о серьезном рассмотрении проблемы со стороны правительства, хотя лично он и выступает против отмены аннексии. Вскоре после этого собрание закончилось. Однако впоследствии выяснилось, что сэр Бартл Фрер написал британскому правительству, что сожалеет о том, что у него недостаточно оружия для разгона мятежников. Типично по-английски!

После визита сэра Бартла Фрера комитет направил письма в Оранжевое Свободное Государство и Капскую колонию с просьбой поддержать ходатайство об отмене аннексии. Фольксрад Оранжевого Свободного Государства подавляющим большинством голосов принял резолюцию, в которой была выражена надежда на то, что усилия бюргеров по восстановлению независимости увенчаются успехом. Парламентарии Капской колонии в большинстве своем также озвучили подобное мнение. Тем временем в Южную Африку со специальными полномочиями был направлен сэр Гарнет Уолсли[73]. Он был назначен Верховным комиссаром наряду с сэром Бартлом Фрером и снабжен специальными инструкциями по урегулированию зулусского и трансваальского вопросов. Именно он произнес знаменитую фразу: «Пока светит солнце, Трансвааль будет британской территорией, а река Вааль скорее повернет вспять, нежели Трансвааль снова станет независимым!»

Тогда же сэр Гарнет занялся подавлением Секукуни. Успеха в этом предприятии он сумел добиться только благодаря значительному перевесу сил.

После встречи в Клейнфонтейне комитет объявил, что новое собрание состоится в Вондерфонтейне. Сэр Гарнет Уолсли выпустил прокламацию, в которой предупредил, что все, кто явится на эту сходку, подвергнут опасности себя, свои семьи и собственность. Он пригрозил сурово наказать всех подобных лиц за государственную измену. Однако это заявление оказалось совершенно неэффективным. 10 декабря в Вондерфонтейн прибыли пять или шесть тысяч бюргеров. Они находились в высшей степени приподнятом настроении. Раздавались призывы начать войну. Радуясь единодушию бюргеров, я все же счел своим долгом обратиться к ним с еще одним предостережением. Я указал им, что Англия слишком могущественна, и выразил опасение, что многие из них, как только разразятся боевые действия, сложат оружие и вернутся на свои фермы. Принимать решение о начале войны в настоящий момент было бы поспешно.

Поздно вечером я прошел через лагерь, чтобы послушать разговоры, которые буры вели у своих костров. Я очень хотел знать, как было воспринято мое предупреждение. Многие из речей, которые достигали моих ушей, были вполне характерны. Например, я слышал, как один человек сказал:

— Я думаю, что Крюгер предает нас.

— Нет, — отвечал другой, — я никогда не поверю в это, потому что он слишком много сделал для нас. Он очень много работает, чтобы мы обвиняли его в этом.

— Но, — заметил первый, — если он не намерен предать нас, почему он не позволяет нам стрелять по англичанам?

— Да, — сказал его собеседник, — я думаю, что он ошибается, но я не хочу верить, что он предатель.

Вполне довольный услышанным, я вернулся в свою палатку и поблагодарил Бога за то, что буры были так твердо настроены восстановить свою независимость.

На том же собрании была принята всеобщая резолюция, в которой говорилось, что народ требует свободы, что бюргеры никогда не были подданными Ее Величества и никогда не хотели становиться таковыми, что они просят восстановить свою независимость и фольксрад, который должен будет принять необходимые меры для обеспечения суверенитета. Преториус и Бок были назначены делегатами, чтобы ознакомить сэра Гарнета Уолсли с этой резолюцией. Однако оба они были арестованы по обвинению в государственной измене. Преториуса задержали в Почефструме, Бока — в Претории.

Само собой разумеется, этот инцидент вызвал огромное недовольство. Многие бюргеры тут же решили освобождать Преториуса силой. Но тот написал письмо, в котором уговаривал их отказаться от этого намерения. В результате я выехал в Почефструм. По пути я узнал, что, несмотря на просьбу Преториуса, впереди меня едет группа вооруженных буров, жаждущих освободить экс-президента. Я поскакал за ними так быстро, как только мог, и настиг их уже на подъезде к городу. После долгих споров мне, наконец, удалось убедить их отказаться от своего плана.

Тем же вечером Преториус и Бок были освобождены под залог. Но власти стали сильно давить на Преториуса, пока он, наконец, не согласился проехать по стране, чтобы зачитать прокламацию британского правительства, призванную убедить бюргеров подчиниться. Во время этого вояжа англичане снабжали его лошадьми.

Те бюргеры, которых я недавно убеждал повернуть назад, все еще находились в Наупорте, недалеко от Почефструма. Я был вместе с ними в тот момент, когда появился Преториус. Он стал зачитывать прокламацию британцев: бюргеры должны вести себя мирно, на их свободу никто не покушается, и их хорошее поведение будет служить залогом того, что в будущем они получат самоуправление. Когда Преториус закончил, я повернулся к своим товарищам.

— Бюргеры, — спросил я, — вы понимаете, что предлагает вам британское правительство? Я попытаюсь объяснить вам. На мой взгляд, они говорят вам: «Сначала спокойно засуньте голову в петлю, чтобы мы могли повесить вас. После этого вы можете дрыгаться столько, сколько вам угодно!» Вот что такое это самоуправление.

Все полностью согласились с моим мнением. На следующий день Преториус написал сэру Гарнету Уолсли, что он вынужден отказаться от идеи продолжить свое путешествие, поскольку бюргеры твердо настроены восстановить свою независимость. Совершенно бесполезно пытаться убедить их мыслить иначе.

Вскоре после этих событий в парламенте Капской колонии началось обсуждение устройства будущей конфедерации Южной Африки. Трансваальцы считали, что ради свободы своей страны первостепенное значение имеет отказ от этого проекта единой Южной Африки под британским флагом. В случае же его принятия шанс отменить аннексию будет потерян. Поэтому мы с Жубером были направлены в Кейптаун, чтобы призвать наших друзей в капском парламенте голосовать против этого предложения. По дороге в Кейптаун нас повсюду встречали с величайшим радушием. В самом Кейптауне у нас состоялось несколько встреч с депутатами парламента, в ходе которых я самым решительным образом настаивал на необходимости отклонения плана. Я заявил, что республика никогда не примет федерацию, поскольку сами бюргеры при решении этого вопроса не имеют права голоса. Они не могут позволить иностранцам определять свое будущее.

— Не умывайте руки в крови своих братьев! — с этими словами я расстался с депутатами.

К счастью, план конфедерации был отклонен.

Во время нашего пребывания в Кейптауне один член Верхней палаты посетил нас с Жубером и предложилна нести визит сэру Бартлу Фреру. Мы отказались. Депутат продолжал настаивать, уточнив, что сэр Бартл хочет поговорить с нами в частном порядке. Я сказал:

— Я соглашусь, если вы скажете мне, какой именно сэр Бартл Фрер хочет видеть нас. Я знаю четырех Фреров. Первый приехал к нам в Клейнфонтейн и заверил, что он принес не меч, но мир. Позже я узнал, что в тот же день второй сэр Бартл Фрер написал британскому правительству: «Если бы у меня было достаточно оружия, я бы разогнал этих мятежников». С третьим Бартлом Фрером я познакомился, когда он отвечал на наше ходатайство об отмене аннексии. Он сказал, что сообщит правительству о пяти тысячах лучших буров в Кляйнфонтейне, и что он будет рекомендовать правительству серьезно рассмотреть нашу просьбу. Впоследствии я узнал, что в тот же день сэр Бартл Фрер, очевидно, четвертый, сообщил правительству, что он встретил лишь нескольких бунтарей. Четверо не могут быть одним и тем же человеком. Если, следовательно, вы сможете сказать мне, какой из четырех сэров Бартлов хочет нас увидеть, мы подумаем об этом.

Нет необходимости добавлять, что эмиссар Бартла Фрера не смог ответить на этот вопрос и не выполнил свою задачу.

Во время пребывания нашей депутации в Кейптауне кабинет тори[74] ушел в отставку, а председателем нового правительства стал Гладстон[75], который ранее выступал против аннексии. Мы с Жубером возлелеяли надежду, и в мае 1880 года направили Гладстону послание из Кейптауна. Мы изложили ситуацию и искренне попросили его проявить справедливость к нашей стране, отменить аннексию и восстановить действие Сандриверской конвенции 1852 года. Мы были очень разочарованы ответом этого, казалось бы, либерального государственного деятеля. Он сообщил нам, что не в силах аннулировать аннексию и не может посоветовать Ее Величеству отказаться от сюзеренитета над Трансваалем. Мы вернулись в Трансвааль и сообщили комитету о деятельности нашей миссии. Теперь стало совершенно ясно, что все дальнейшие встречи и мирные протесты бесполезны. Лучшей тактикой отныне была спокойная работа и закупка оружия и боеприпасов. Чтобы избежать подозрений, нужно было соблюдать самую большую осторожность и самую строгую тайну: это был единственный возможный способ подготовки к решительной борьбе.

Глава VIII

Война за независимость

1880–1881 гг.

Формальный повод к началу войны. — Митинг бюргеров в Почефструме. — Лагерь «непримиримых». — Формирование чрезвычайного правительства. — Триумвират Крюгер, Жубер и Преториус. — Первый выстрел. — Битва при Бронкхорстспрёйте. — Маджуба-Хилл. — Деятельность Пауля Крюгера в ходе войны. — Переговоры с кафрским вождем Магато, которого британцы желают привлечь на свою сторону. — Перемирие и мирные переговоры. — Споры в парламенте. — «Трансвааль» или «Южно-Африканская Республика»?

Первым признаком приближающейся бури стал инцидент, случившийся при продаже фургона фельдкорнета Безёйденхаута, на имущество которого был наложен арест. Британское правительство начало собирать налоги и принимать меры против неплательщиков. Среди последних оказался и Пит Безёйденхаут, живший в округе Почефструм. Отказ от уплаты налогов был одним из методов пассивного сопротивления буров британскому правительству. До сих пор многие бюргеры платят налоги крайне неохотно. Но когда сборы взимали английские власти, некоторые граждане просили сборщиков выписать им свидетельство, что они уплатили налог лишь по принуждению, а другие отказывались платить вовсе.

И вот представители властей явились к Безёйденхауту и наложили арест на его фургон, чтобы пустить последний с молотка на торгах в Почефструме. Пит Кронье, ставший столь знаменитым в последней войне[76], появился на том аукционе в компании с несколькими вооруженными бурами. Они вышвырнули судебного пристава из фургона и триумфально направились на ферму к Безёйденхауту, чтобы вернуть ему повозку.

После этого Безёйденхаут в сопровождении одного бюргера приехал на мою ферму Бокенхаутфонтейн в округе Рустенбург, дабы просить меня немедленно отправиться в Почефструм, где буры готовились начать войну за независимость. Я выполнил эту просьбу и недалеко от Почефструма явился на собрание бюргеров. Об этом стало известно офицеру, командовавшему английским гарнизоном в Почефструме. Его посыльный осведомился, может ли командир гарнизона побеседовать со мной. Я ответил утвердительно. Когда мы встретились, офицер рассказал об инциденте с продажей фургона, и закончил словами:

— Вы должны признать, что это открытый мятеж.

Я ответил:

— Я бы согласился с вами, если бы мы признали аннексию. Но это не так. Мы не рассматриваем себя в качестве британских подданных. Этот случай — не частный вопрос Безёйденхаута. Это дело всей нашей страны.

Вследствие этих событий я и другие бурские лидеры собрались в Калфонтейне, чтобы провести заседание комитета. Присутствовал секретарь бывшего правительства Трансвааля. Было решено, что всеобщее собрание в Парде-Краал, которое было назначено на 8 января 1881 года, должно быть перенесено на 8 декабря 1880 года. Народ должен определить, возможно ли мирное решение всех накопившихся проблем. За два дня до указанной даты собрание было запрещено. Всех, кто рискнет приехать, власти объявили мятежниками. Тем не менее, в назначенный день собралось множество бюргеров, которые приняли единогласное решение о том, что правительство республики и фольксрад должны возобновить работу. Дела правительства были доверены триумвирату, состоящему из меня, как вице-президента, Пита Жубера, как командант-генерала[77], и экс-президента М. В. Преториуса. Вскоре триумвират составил прокламацию, в которой право на существование республики было подтверждено историческими фактами, и официально сообщалось о восстановлении правительства Южно-Африканской Республики.

Теперь мы должны были напечатать и опубликовать эту прокламацию. С этой целью в Почефструм был отправлен командант Пит Кронье в сопровождении примерно 400 бюргеров. В это же время мы направились в Гейдельберг, который был временно избран местом для заседаний правительства. Город мы заняли без труда, так как в нем не было английского гарнизона, и здешнему ландросту[78] пришлось освободить для нас свой офис. Тем временем Кронье прибыл в Почефструм и принял меры для публикации прокламации. Здесь же раздался и первый выстрел, с которого началась война. Англичане начали стрелять по бюргерам, которые стали собираться на улице. Пуля поразила Франса Робертсе с фермы Вейсфонтейн (округ Рустенбург), и прошла через его руку. Члены вновь назначенного правительства направили ходатайство представителю британского правительства, губернатору Трансвааля, взывая к «великодушию благородного британского народа», чтобы мирно восстановить свою страну. Ответом было то, что местным войскам был отдан приказ подавить «мятеж».

Я не собираюсь здесь подробно останавливаться на истории Войны за независимость, которая была уже многократно описана в мельчайших подробностях[79]. Надо только подчеркнуть, что из-за очень небольшого числа вооруженных буров — всего около семи тысяч человек — нам приходилось вести боевые действия с максимальной осмотрительностью. Наш план заключался в том, чтобы заблокировать все населенные пункты, в которых стояли английские гарнизоны, а остальных бюргеров направить на границу с Наталем, чтобы разгромить подкрепления противника. Еще одна трудность заключалась в нехватке боеприпасов. В начале войны у буров было всего около 15 патронов на человека. Поэтому мы должны были применять тактику, с таким успехом имевшую место также на заключительном этапе последней войны: сначала захватывать у врага боеприпасы, и лишь после этого сражаться. В этих условиях наше предприятие со стороны выглядело безумием, тем более что против нас были мобилизованы кафры. Но Господь укрепил нас, чтобы мы смело могли столкнуться с превосходящим противником.

По ряду причин я бы подробнее остановился лишь на одном из эпизодов той войны, бою при Бронкхорстспрёйте. Здесь произошло столкновение с 94-м полком, который направлялся из Лиденбурга в Преторию. Бурское командование, получив данные разведки, направило сюда команданта Франса Жубера с отрядом из 150 бюргеров, чтобы задержать англичан. Когда противники встретились, Жубер направил британскому командиру, полковнику Анструтеру, письмо с предложением вернуться в Лиденбург. Посыльного буров звали Пол де Бер, и он хорошо говорил по-английски. Ответ Анструтера был краток:

— Я направляюсь в Преторию, и я буду в Претории.

У Жубера и его людей не было выбора, кроме как атаковать англичан. Поле битвы представляло собой пустынный холм, на котором росло лишь несколько кустов боярышника. Британцы залегли за дорогой, в то время как бюргеры должны были сражаться на открытой местности. Бой длился всего несколько минут. Около 230 англичан были мертвы или ранены; остальные сдались[80]. Полковник Анструтер, который сам получил смертельное ранение, подозвал команданта Жубера и произнес, что он был сражен в честном бою и просит его принять свою саблю в подарок. Через несколько минут он умер. Не стоило бы столь подробно писать об этом, если бы не последовавшие лживые обвинения в том, что англичане были предательски атакованы. Не столь давно фельдмаршал Робертс[81] вытащил из пыли забвения эту презренную клевету. Когда в ходе последней войны этот военачальник прибыл в Бронхорстспрёйт, он телеграфировал в Англию, что находится на том самом месте, где британские воины были вероломно уничтожены в 1881 году. Это лишь доказывает, насколько подлинным англичанином является лорд Робертс.

Война продолжалась на всей территории республики под умелым командованием генерала Жубера, который был полон сил и блестяще проявил свои боевые качества, что нередко вызывало всеобщее восхищение. Под началом Жубера находились другие способные командиры, такие как генерал Николас Смит и генерал Пит Кронье, который отличился в последней войне своим героическим сопротивлением в Парде-Краале. 27 февраля 1881 года кампания достигла своего апогея в битве при Маджуба-Хилле[82].

Во время войны я по большей части находился с правительством в Гейдельберге, но также совершил несколько поездок. Я посетил наши отряды в Почефструме, в Драконовых горах и в Стандертоне, чтобы приободрить здешних бюргеров. Я также отправился в Рустенбург, чтобы обратиться к бурам, которые осаждали британский гарнизон. Здесь я узнал, что вождь кафров Магато, племя которого обосновалось недалеко от Рустенбурга, ведет себя враждебно. В сопровождении семи человек, включая моего сына, Пита Крюгера, я тут же выехал в поселение Магато. Здесь мы обнаружили, что кафры числом до тысячи человек вооружены и явно не испытывают добрых намерений. Я направился прямо в хижину Магато и обратился к нему такими словами:

— Почему вы снабжаете английский гарнизон в Рустенбурге провизией. Ведь я приказал вам соблюдать в этой войне, которая является делом белых людей, строгий нейтралитет?

Магато ответил:

— Англичане сообщили мне, что они уже взяли Гейдельберг и теперь пришли сюда. И если я не подчинюсь их распоряжениям, они накажут меня.

Схватив его за руку, я заявил:

— Если ты будешь продолжать в том же духе, я отдам тебя под трибунал.

В этот момент вооруженные топорами, ассегаями и ружьями кафры ворвались в хижину. Один из моих людей, Пит ван дер Валт, встал со своей винтовкой позади Магато и пригрозил застрелить его, если мне будет причинен даже малейший вред. Когда Магато увидел, что на карту поставлена его жизнь, он приказал своим командирам успокоить остальных кафров. Те стали разгонять толпу дубинками и булавами. Когда бунт утих, я сказал Магато:

— Еще раз созови своих кафров, я хочу дать им несколько советов.

Магато сначала отказывался, заявляя, что он передаст своим людям все, что я скажу. Но я прервал его:

— Нет, я сам поговорю с твоим народом.

Кафры — на этот раз невооруженные и присмиревшие — вновь собрались у хижины вождя. Я упрекнул их за дурное поведение и предупредил, чтобы в будущем они соблюдали порядок и даже не думали вмешиваться не в свои дела. После этого я возобновил свой разговор с Магато, разъяснив тому, насколько предосудительны его действия. В конце концов, я вынудил его поклясться, что он будет соблюдать нейтралитет, и не будет вредить ни бурам, ни англичанам. Когда настало время возвращаться в Гейдельберг, я попросил у вождя пару лошадей. Магато пригласил меня в свою хижину и, когда мы остались наедине, сказал:

— Я не могу дать вам лошадей, потому что, если я это сделаю, англичане завтра же же узнают об этом. Поэтому повторите свою просьбу в присутствии моих кафров. Я откажусь, а затем вы скажете: «Хорошо, тогда я возьму лошадей силой».

Я так и сделал, и возвратился в Гейдельберг на двух отличных лошадях.

Однажды появился посыльный с просьбой приехать на границу с Наталем, поскольку англичане хотят начать переговоры о мире. Я сразу же поспешил к назначенному месту. Это было очень трудное путешествие. Из-за сильных дождей дороги развезло. К тому же, необходимо было объезжать населенные пункты, занятые британцами. Перемирие действовало до 14 марта, но к этой дате я не успел добраться до места назначения, перевала Лэнг в Натале. Генералу Жуберу удалось договориться о том, чтобы перемирие было продлено еще на четыре дня. Бюргеры повсюду с большим энтузиазмом встречали меня и моих спутников, Преториуса, Марэ и доктора Йориссена. Вскоре состоялась встреча между нами, представителями буров, и уполномоченным британского правительства, сэром Ивлином Вудом[83]. Во время перемирия сэр Ивлин получил указания от британского колониального секретаря, которые должны были стать основой для переговоров:

1. Амнистия для всех бурских лидеров.

2. Буры имеют право назначить уполномоченных для ведения мирных переговоров.

3. Назначение королевской комиссии для изучения всех спорных вопросов.

4. Введение бурского самоуправления под британским сюзеренитетом.

5. Назначение в Преторию специального британского представителя.

6. Внешнюю политику Трансвааля будет контролировать Великобритания.

К ведению переговоров был привлечен президент Оранжевого Свободного Государства Бранд. Состав так называемой королевской комиссии породил множество трудностей. Английское правительство хотело, чтобы она состояла исключительно из британских подданных, за исключением президента Бранда. Лидеры же буров настаивали на смешанной комиссии, состоящей из представителей обеих сторон. Еще одну сложность представлял вывод войск Ее Величества из республики и обеспечение английских гарнизонов продовольствием во время переговоров. Кроме того, британское правительство хотело сохранить за собой часть республики, а именно, округа Утрехт и Ваккерстром. Но этот вопрос я и мои коллеги отказались даже обсуждать. После долгих споров сэр Ивлин Вуд спросил:

— Предположим, мы не уступим в этом вопросе. Вы продолжите воевать?

Я ответил:

— Это неправильный вопрос. Если мы не уступим, вы продолжите войну?

Сэр Ивлин Вуд ответил утвердительно.

После этого я взял шляпу, встал и сказал:

— Тогда нам незачем обсуждать что-то дальше.

Сэр Ивлин тут же взял меня за руку и сказал:

— Нет, постойте. К чему так спешить?

Генерал Смит произнес:

— Пускай за нас решает оружие!

В тот момент, когда казалось, что переговоры зашли в тупик, я попросил доктора Йориссена составить так называемое третье воззвание. Я показал этот документ президенту Бранду, который попытался побудить меня воздержаться от публикации воззвания. Он настаивал на продолжении переговоров. Я согласился, и следующая встреча состоялась в доме О’Нила.

По различным вопросам возникали все новые и новые сложности. Сэр Ивлин Вуд делал все возможное, чтобы отделаться устными заверениями. Для продолжения переговоров перемирие должно было быть продлено. В тот момент, когда я был увлечен беседой с генералом Жубером и доктором Йориссеном, он направил своего ординарца в британский лагерь, чтобы тот сообщил о продлении перемирия. Но я это заметил и спросил:

— Куда он идет?

Как только я услышал ответ, я сказал одному из адъютантов Вуда:

— Остановите этого человека!

Затем я подошел к генералу Вуду и попросил его, как честного человека, сначала подписать соглашение, содержащее пункты, обсуждаемые между нами. Документ лежал на столе, но сэр Ивлин стал отказываться. Тогда я крикнул:

— Бюргеры, по коням!

Увидев, что дальше уклоняться невозможно, Вуд, наконец, сдался и поставил свою подпись. После этого ординарцу было позволено уйти с известием о заключении перемирия.

Когда был подписан временный мирный протокол, английские офицеры пытались принизить победу буров и заставить нас признаться, что мы понесли страшные потери и потому не смогли бы продолжить наше сопротивление:

— Скольких людей вы потеряли в бою у Лэйнгс-Нек[84]? — самодовольно спросил один из них Жубера.

— Одного убитым и одного раненым, — ответил тот.

Офицер засмеялся и заявил, что он видел гораздо больше наших убитых людей.

— Очень хорошо, — сердито сказал Жубер. — Тогда иди, откопай их и притащи сюда.

С другой стороны, один капеллан из Ньюкастла в разговоре со мной выразил свое восхищение мужеством буров. Офицеры, стоявшие рядом, начали говорить, что англичане также очень храбро сражались и уничтожили многих буров, пока у них не закончились боеприпасы. После этого, конечно, они были вынуждены отказаться от дальнейшей борьбы:

— Наши ребята не позволили бы себя расстрелять, если бы у них остались патроны.

Я повернулся к капеллану и сказал:

— Когда вы увидите Ее Величество, передайте ей, что она должна особо наградить своих солдат за ту самоотверженность, с которой они оберегали свои боеприпасы; мы обнаружили их аккуратно погруженными на ослов!

Кое-какие вопросы были и у Вуда. Он спросил, среди прочего:

— Как вы могли отправить в Биггарсберг всего лишь двести человек, если у нас было там 12 тысяч?

Я ответил:

— Да, нам больше некого было отправлять, но и тех двухсот оказалось вполне достаточно…

По соглашению, которое было подписано от имени народа мной и Жубером, предусматривалась широкая бурская автономия под британским сюзеренитетом, назначение британского представителя в Преторию и возвращение английской собственности, изъятой во время войны. То, что чуть не привело к прекращению переговоров, а именно вопрос об утрате некоторых территорий, было оставлено на решение королевской комиссии (до этого сэр Ивлин Вуд обязался не занимать Лэйнгс-Нек и не отправлять войска в Трансвааль, если буры откажуться от этих земель). Королевская комиссия должна была решить все спорные вопросы в течение шести месяцев, подтвердить мирный договор и вернуть страну бурам. В состав этой комиссии вошли недавно назначенный новый Верховный комиссар сэр Геркулес Робинсон[85], верховный судья Капской колонии сэр Генри де Вильерс и сэр Ивлин Вуд. Они подготовили проект договора, который стал известен под названием Преторийской конвенции 1881 года. В фольксраде, который был специально созван для ратификации этого документа, разгорелись длительные и жесткие дискуссии.

Англичане в Претории

Поначалу для того, чтобы успокоить бюргеров, я высоко оценивал великодушие Англии, выражал полную уверенность в успешной деятельности комиссии и указывал на примирение с Великобританией, как на основу для нашего дальнейшего национального существования. Но теперь я также был вынужден протестовать против некоторых статей конвенции. Я безуспешно направил Гладстону телеграмму с жалобой на то, что некоторые пункты договора содержат противоречия с предварительными устными договоренностями. В конечном итоге договор был принят с оговоркой, что мы уступаем силе, и надеемся, что с учетом этой вынужденной ратификации британское правительство найдет возможность урегулировать те пункты, которые делали его неприемлемым для фольксрада, в частности, введение сюзеренитета и несправедливые ограничения территории.

Один из пунктов, который оскорблял чувства бюргеров, заключался в том, что государство отныне официально должно было называться не «Южно-Африканская Республика», а «Трансвааль» (страна сумела восстановить свое наименование только в 1884 году, в результате Лондонской конвенции). В своей официальной переписке с британским представителем Хадсоном я всегда использовал привычное мне наименование — «Южно-Африканская Республика». В один прекрасный день последний пришел ко мне, чтобы выразить свое неудовольствие.

— В чем причины ваших претензий? — спросил я.

— В том, — ответил Хадсон, — что в конвенции четко указано: «Государство Трансвааль».

— Хорошо, — возразил я, — допустим, я продаю вам ферму и в купчей указываю: «Я, Пауль Крюгер, в дальнейшем именуемый “продавец”…». По-вашему, отныне меня будут звать не Пауль Крюгер, а Продавец? Конечно, в конвенции наша страна упоминается, как «государство Трансвааль», но это само по себе еще не означает, что с этого момента она так и будет называться. Ее правильное наименование — Южно-Африканская Республика.

Хадсон рассмеялся и сказал:

— Хорошо, делайте, как вам заблагорассудится, только не возражайте, когда я буду придерживаться названия «Трансвааль».

8 августа собрался фольксрад, который провозгласил восстановление республики. Наш национальный флаг вновь был торжественно поднят.

Глава IХ

Первый президентский срок: 1883–1888 ГГ

Выборы. — Война с кафрами в округе Линденбург. — Провокации кафров на юго-западной границе республики. — Бурские добровольцы. — Поддержка кафрских вождей Мошета и Манкороана. — Кафры против кафров. — Бурские республики Стеллаленд и Гошен. — Награда за услуги. — Вожди Монтсиоа и Мошет принимают протекторат Трансвааля. — Протесты британцев. — Переговоры о западных границах между Крюгером, Сесилем Родсом и Чарльзом Уореном. — Третий визит Крюгера в Лондон. — Сэр Геркулес Робинсон. — Лондонская конвенция 1884 года. — Отмена протектората. — Европейские официальные визиты. — Доктор Лейдс. — Внутренняя ситуация в республике в 1885 году. — Железная дорога к заливу Делагоа. — Плачевное финансовое положение республики. — Тяжелая ситуация на западной границе. — Открытие золотоносных месторождений. — Уитлендеры. — Переговоры с Оранжевым Свободным Государством о более тесном сотрудничестве. — Присоединение Новой Республики.

В 1882 году фольксрад по предложению Жубера единогласно провозгласил начало президентской избирательной кампании. В качестве кандидатов было предложено выступить мне и Жуберу. Мы оба согласились. В своем обращении я заявил о тех принципах, которыми я буду руководствоваться в случае моего избрания.

Слово Божье будет моим мерилом в политике и той основой, на которой должно строиться государство. Содействие сельскому хозяйству; открытие новых ресурсов страны и их разработка, создание новых отраслей производства; строительство железной дороги к морскому порту; ограничение иммиграции (за исключением выходцев из Голландии), с тем чтобы не допустить, чтобы идентичность бурской нации была уничтожена; благожелательное отношение к Великобритании и более тесный союз южноафриканских государств; поддержание авторитета правительства в отношениях с туземцами и дружеское отношение к послушным коренным племенам; содействие всем усилиям, которые привели бы жизнь народа под влияние Евангелия, и, прежде всего, соответствующее воспитание молодежи — вот те вопросы, которые я считал жизненно важными для республики. Я получил две трети голосов на выборах и был избран президентом государства на следующие пять лет.

В концентрационном лагере для буров

Прежде чем окончились президентские выборы, республика была вынуждена начать боевые действия против вождя Мапоча на востоке республики, на землях, где ранее действовал Секукуни. Надо сказать, что сразу после восстановления республики Секукуни стал ее надежным партнером. Однако последний был убит неким Мампуром и новый вождь, Матоф, стал укрывать убийцу, отказываясь выдать его. Поэтому война стала неизбежной. Она продолжалась девять месяцев, и для того, чтобы довести ее до победного конца, нам потребовалось мобилизовать четыре тысячи бюргеров.

Я лично посетил несколько отрядов, чтобы обратиться к бурам и призвать их приложить все усилия для быстрого и успешного завершения войны. В составе одного из отрядов сражался иностранец по имени Неллмапиус[86]. Он взорвал пещеры, где засели кафры, с помощью динамита.

Война продолжалась до июля 1883 года. В итоге, Мампура повесили, а Матоф был осужден на пожизненное заключение. Но незадолго до начала последней войны он был освобожден и поселился вместе с несколькими своими соплеменниками в окрестностях Претории. После войны республика обрела уверенность. Даже ее враги вынуждены были признать, что она достаточно сильна, чтобы обеспечить соблюдение законности и порядка.

Некоторые осложнения имели место и на юго-западной границе. Два кафрских вождя, Мошет и Монтсиоа, воевали друг с другом. Позже на помощь к Монтсиоа пришел вождь Манкороан, а Мошета поддержал Массув. Манкороан всегда был очень дружен с англичанами и попытался привлечь на свою сторону европейских добровольцев. Массув и Мошет последовали его примеру, обещая каждому волонтеру по три тысячи моргенов[87] земли. Это было, конечно, очень заманчивое предложение. Желающие приехали не только из Трансвааля, но и из Оранжевого Свободного Государства и даже из Капской колонии.

Правительство Трансвааля издало прокламацию, которая запрещала бюргерам воевать на стороне кафров (королевская комиссия 1881 года, кроме того, лишала республику права вмешиваться в конфликты между вождями кафров). Но некоторые из них проигнорировали это распоряжение, отказались от своего гражданства и явились в распоряжение кафрских командиров. Позже правительство направило генерала Жубера на западную границу, чтобы потребовать возвращения тех бюргеров, которые нарушили прокламацию. Добровольцы наотрез отказались подчиниться.

Между тем, в районе Марико также восстал вождь Кальвейн, однако генерал Жубер незамедлительно подавил мятеж. Тем временем Массув и Мошет, при содействии белых волонтеров, полностью победили своих противников. Среди добровольцев были не только буры. Среди них находилось много англичан. Эти люди получили обещанные им земли, и вместе с другими эмигрантами основали две небольшие республики, Стеллаленд и Гошен.

Президентом Стеллаленда стал Геррит Якобус ван Никерк, а столицей республики был объявлен Фрибург. Столицей второго государства стал Ройгронд, а президентом здесь был Гай ван Питтиус. Обе республики, однако, находились в состоянии брожения, постоянно ссорились между собой и с вышеупомянутыми кафрскими вождями. Одна партия в этих республиках выступала за воссоединение с Капской колонией, другая — с Южно-Африканской Республикой.

Капская колония направила Сесиля Родса[88] на север, чтобы уладить все эти проблемы. Трансвааль, в свою очередь, послал генерала Жубера, который одновременно был назначен «комиссаром по вопросам западной границы». Последний проинформировал наших сторонников о том, что правительство Трансвааля ничего не может для них сделать, поскольку Лондонская конвенция 1884 года исключила их территории из сферы влияния республики. Жубер был вынужден сделать это заявление, потому что британский представитель в Претории уже обвинил правительство Трансвааля в тайных сношениях с Ройгрондом. Была реальная опасность того, что республика вновь могла бы столкнуться с Великобританией. Вскоре после этого министр образования пастор дю Тойт[89] сменил генерала Жубера в должности комиссара западной границы.

В то же время было получено письмо от вождя Монтсиоа, в котором последний просил включить свои земли в состав Южно-Африканской Республики, чтобы получить защиту, ибо его народ был «почти истреблен». В соответствии с условиями конвенции 1884 года, которая давала республике право заключать договоры с кафрскими вождями на восточных и западных границах республики при условии, что такие договоры будут одобрены Англией, была издана прокламация. Этот документ ставил под защиту Южно-Африканской Республики вождей Мошета и Монтсиоа вместе с их подданными, чтобы положить конец дальнейшему кровопролитию. Прокламация заканчивалась следующим образом: «Это распоряжение носит временный характер, учитывает сложившееся положение и опирается на четвертую статью Лондонской конвенции»[90].

Эти слова давали возможность для отзыва прокламации и одновременно демонстрировали, что буры обращаются к британскому правительству с просьбой о согласии на аннексию. Однако англичане не имели ни малейшего намерения давать положительный ответ. В Южную Африку были направлены войска во главе с сэром Чарльзом Уорреном[91], чтобы положить конец беспорядкам на западной границе, а сэр Геркулес Робинсон телеграфировал в Преторию, что республика должна денонсировать прокламацию, поскольку указанные районы находятся в сфере влияния Великобритании. В этой связи республика была вынуждена отозвать прокламацию. Вместе с государственным прокурором доктором Лейдсом я выдвинулся на западную границу, чтобы лично обеспечить соблюдение законности и порядка и рекомендовал жителям Гошена сохранять мир.

Вскоре после этого недалеко от Кимберли состоялась встреча между Уорреном, Родсом и мной. Эта конференция не дала никаких результатов, кроме соглашения о том, что каждая сторона должна будет назначить комиссаров, чтобы уточнить границы спорных территорий, как это было закреплено в конвенции. Президент Оранжевого Свободного Государства Бранд в случае разногласий должен будет председательствовать на арбитраже. Родс всячески давал понять, что он находится на моей стороне. С другой стороны, он все время злословил в отношении Жубера, пока я не указал ему, что он атакует отсутствующего человека.

Наконец, уполномоченные разметили линию западной границы. Я предложил раз и навсегда разрешить дело, приказав конному отряду совместно с полицией и несколькими бюргерами обойти границу. Земля, которая будет отмечена копытами лошадей, станет окончательной пограничной линией. Однако Уоррен не дал своего согласия на это предложение, высказав опасение, что его люди и бюргеры попросту передерутся.

Мне пришлось ждать окончательного разрешения этого вопроса еще в течение двух лет. В 1883 году фольксрад принял резолюцию, согласно которой в Англию направлялась делегация с целью заменить соглашение 1881 года документом, который бы в большей степени отвечал чаяниям нашего народа. Разрешение вопроса о западной границе также входило в перечень проблем, которые необходимо было урегулировать. Делегация состояла из меня, генерала Смита и доктора дю Тойта, в то время министра образования. Доктор Йориссен выехал чуть раньше и направил из Англии сообщение о том, что нас готовы принять и обсудить вышеуказанные вопросы.

Во время войны за независимость доктор дю Тойт был редактором газеты «Патриот Паарля», издававшейся в Капской колонии, и неутомимо защищал интересы африканеров. Вскоре после объявления перемирия он приехал в Южно-Африканскую Республику и был назначен министром образования.

На той же сессии, на которой было принято решение о направлении делегации в Англию, по предложению верховного судьи Котзе и при содействии дю Тойта, доктор Йориссен был лишен должности государственного прокурора. Это увольнение и повлекло за собой то, что место Йориссена в делегации занял дю Тойт. Это было в полном смысле несправедливым решением, принимая во внимание те важные услуги, которые доктор Йориссен оказал стране. Я пытался протестовать, но тщетно. Против моей позиции был выдвинут тот аргумент, что секретарь делегации должен обладать особой квалификацией, которой доктор Йориссен не обладает.

Делегация направилась в Англию в августе 1883 года. Мы проехали через Кимберли, Паарль и Кейптаун, всюду встречая самый сердечный прием, и достигли цели своего назначения 28 сентября. Сразу же начались длительные переговоры с лордом Дерби, тогдашним секретарем по делам колоний[92].

Вскоре мы были проинформированы, что британское правительство готово предоставить нам ту же степень самостоятельности, которой обладает Оранжевое Свободное Государство. При этом мы не предпринимали с нашей стороны никаких действий для того, чтобы получить эту уступку, а рассматривали ее, как совершенно естественное решение. Мы всегда полагали, что на основании конвенции 1852 года республика имеет право на независимость, которая была несправедливо отнята у нее и которая не была полностью возвращена ей в 1881 году.

Помимо этого, обсуждался вопрос о западной границе. Нашей делегации удалось отстоять значительную часть территории республики, на которую мы претендовали, и которая была несправедливо отторгнута у нас в 1881 году. В ходе этих переговоров сэр Геркулес Робинсон и я имели несчастье столкнуться. Я настаивал на том, чтобы ряд населенных пунктов, в том числе Полфонтейн и Ритфонтейн, должны быть возвращены в состав республики, ибо ранее они принадлежали нам. Когда я сделал это заявление, сэр Геркулес Робинсон, присутствовавший на переговорах, прошептал лорду Дерби:

— Это ложь.

Я тут же вскочил в готовности наброситься на сэра Геркулеса. Лорд Дерби и другие джентльмены бросились нас разнимать. Лорд Дерби произнес:

— Господа! Вы же не собираетесь драться?

Я ответил, что сэр Геркулес оскорбил меня, и что я не собираюсь мириться с этим. Однако я принял его извинения, после того как он заверил меня, что «ничего дурного не имел в виду». Несмотря на этот инцидент, сэр Геркулес и я впоследствии стали очень хорошими друзьями и оставались таковыми вплоть до его смерти. Он был единственным Верховным комиссаром, с которым я обменивался конфиденциальными письмами. Он был достойным человеком и джентльменом в лучшем смысле этого слова.

Вскоре была подписана конвенция 1884 года, и республика обрела полную независимость. Однако оставался еще один пункт, который ограничивал наши права, а именно хорошо известная четвертая статья[93]. И все же ненавистный сюзеренитет был отменен. Утверждение, сделанное позднее мистером Чемберленом[94], что британский сюзеренитет все еще оставался в силе, является лживым.

После подписания конвенции 27 февраля 1884 года наша делегация направилась в Европу, надеясь получить кредит на строительство железной дороги до залива Делагоа. В Голландии нас повсюду принимали с величайшей сердечностью и энтузиазмом. В нашу честь было организовано несколько банкетов; казалось, все были рады лично познакомиться со своими братьями из Южной Африки. Но, увы, денег на постройку железной дороги, нам получить не удалось. Из Голландии мы поехали в Брюссель, затем в Париж, Мадрид и Лиссабон. Нас очень тепло приняли президент Франции и король Испании. Португальцы заявили о своей готовности построить железную дорогу до Делагоа или, по крайней мере, немедленно приступить к сооружению той части линии, которая будет проходить через португальскую территорию. Мы не могли предоставить Португалии право взять на себя все строительство, поскольку дорога должна была находиться все же в наших руках.

Затем мы возвратились в Голландию, где предоставили концессию на строительство дороги на территории Трансвааля нескольким частным лицам. Они и заложили основу для будущей Голландской железнодорожной компании Южной Африки. Далее мы посетили Германию, где нас сердечно приняли Бисмарк и император Вильгельм I, и, наконец, отплыли на родину.

Вместе с нами из Голландии в качестве нового государственного прокурора в республику прибыл доктор В. Й. Лейдс[95]. Важная роль, которую доктор Лейдс сыграл в последующих событиях, всем известна. Его имя навсегда вошло в историю нашей страны.

На ближайшем же заседании фольксрада я торжественно объявил, что наш суверенитет был полностью обретен вновь, что отныне республика заняла подобающее ей положение, наряду с другими независимыми державами и что сюзеренитет британской короны аннулирован. Англии не пришло в голову опротестовать мое заявление.

На сессии фольсрада 1884 года также обсуждалась концессия железной дороги до залива Делагоа. Тем временем, стали раздаваться протесты против этого проекта. Я изо всех сил защищал свою позицию, указывая на важность обладания собственной железной дорогой. Ведь ограничения, налагаемые Капской колонией, были чрезмерны и не позволяли нам найти рынок сбыта для наших товаров. Кроме того, я заверил депутатов фольксрада в том, что предстоящие расходы не потребуют введения нового налога, и что средства на строительство будут взяты из доходов, полученных за счет эксплуатации месторождений страны. В итоге, фольсрад согласился. Одновременно состоялись выборы нового генерал-команданта. Почти единогласно на этот пост был переизбран генерал Жубер.

1885 год ознаменовался еще одной войной на западной границе. Массув, который по решению Пограничной комиссии получил полную независимость, чуть позже добровольно поставил себя в вассальную зависимость от Трансвааля. Однако через какое-то время он отказался платить подати и принялся нам угрожать. Генерал Жубер был вынужден выдвинуть против него отряд, усиленный артиллерией. Генерал Пит Кронье со своей обычной отвагой предпринял штурм укреплений Массува и после короткой стычки овладел его поселением. В бою был убит и сам вождь кафров. Буры потеряли 14 человек убитыми и около 30 ранеными. Среди убитых оказался Швейцер, командовавший артиллерией. Потери противника были очень тяжелыми, и, в итоге, все племя прекратило существование.

Это время было очень тяжелым для республики. Финансы находились в самом печальном состоянии. Кредит «Стандарт-Банка» был исчерпан, и нам было отказано в получении новой ссуды. Во время своих поездок по стране я, как мог, подбадривал бюргеров, чтобы они не потеряли присутствие духа; ситуация вскоре изменится — убеждал их я. И это действительно произошло, но совсем не так, как мы ожидали.

В Витватерсранде[96] были обнаружены богатейшие золотые месторождения, что привело республику к финансовому рассвету. История страны вступила в новую фазу. Но можем ли мы считать это событие счастливым? Как я уже говорил, золото и месть англичан являются подлинными причинами нынешней трагедии Южной Африки. В настоящее время очевидно, что из названных двух причин наибольшее значение сыграли именно наши золотые поля. Совершенно очевидно, что если бы в Трансваале не было обнаружено золото, никакой войны бы не случилось. Независимо от того, насколько велик был приток англичан-уитлендеров, не взирая на то, насколько обоснованы были их претензии и жалобы, британское правительство не шевельнуло бы и пальцем для их защиты, если бы не искушение богатством страны. Вопрос о предоставлении права голоса, который на самом деле вовсе не был ключевым для иностранцев, был использован интриганами для осуществления своих планов. Слова, произнесенные генералом Жубером, когда он услышал об обнаружении золота, оказались пророческими:

— Не радуйтесь, а плачьте, — сказал он, — потому что из-за этого золота наша страна будет залита кровью.

Месторождения Витватерсранда, найденные в 1886 году, содержали огромные залежи золота. Правительство объявило эти районы публичными золотыми полями (свободными для разработки всеми желающими), которые, следовательно, попали под действие горного законодательства. В середине 1886 года этот статус был присвоен целому ряду мест, таких как Туффонтейн и Дорнфонтейн. На золотые поля со всех уголков мира устремились старатели, спекулянты и авантюристы. Не нужно специально указывать, что среди них было множество подозрительных личностей. С другой стороны, следует также признать, что основная часть уитлендеров Витватерсранда состояла из законопослушных людей, которые не преследовали никаких политических целей, а лишь желали приобрести состояние. Были открыты и другие месторождения золота: под Крюгерсдорпом на западе, возле Гейдельберга на востоке, а позднее — у Малмани и Клерксдорпа. Увеличение численности населения и работа шахт привели к росту благосостояния. Буры нашли рынки для сбыта своих товаров, а казна получила новые источники дохода.

Первые участки в Витватерсранде были проданы или, точнее, сданы в аренду в течение того же года. Золотоносный район был обследован и разделен на поля и участки размером 100 на 50 или 50 на 50 футов, которые сдавались в аренду на 99 лет за уплату ежемесячных сборов. По истечении 99 лет они должны были быть возвращены государству. Йоханнесбург, основанный как раз в этом золотом районе, стал стремительно развиваться. Вскоре он приобрел важнейшее торговое значение для всей Южной Африки. Англичане стали предпринимать попытки начать строительство железнодорожных веток из Йоханнесбурга в Наталь и Капскую колонию. Но я отказался рассматривать эти предложения, пока железная дорога до залива Делагоа не будет завершена. Я опасался, что независимая торговля республики потерпит ущерб, если будут открыты эти железнодорожные сообщения с Йоханнесбургом. То, что мои опасения были обоснованы, было полностью доказано позже.

Для разрешения различных сложных вопросов был сформирован Горный комитет. Он должен был регулировать разногласия среди золотоискателей и выступать посредником на переговорах между ними и правительством. Сесиль Родс долгое время был членом этого комитета. В 1887 году я посетил Йоханнесбург, чтобы лично познакомиться с существующими условиями. Мне был оказан дружелюбный прием, но, вместе с тем, старатели вручили петицию, содержащую жалобы на правительство. Я ответил, что если существуют какие-либо проблемы, они должны быть, в первую очередь, представлены на рассмотрение Горного комитета. Я надеялся, что таким образом будет достигнуто урегулирование, и я не должен буду прибегать к силе. Возможно, мне следовало бы вести себя мудрее, и проявлять большее внимание к чувствам иностранцев. Но мы не должны забывать и о враждебно настроенных представителях уитлендеров. Люди этого сорта уже спровоцировали в Кимберли беспорядки, что дало британскому правительству повод направить сюда войска и взять эту территорию под свой контроль. Наконец, прежнее обвинение «в слабости» обошлось республике слишком дорого. Поэтому я был вынужден сделать все, что в моих силах, чтобы избежать повторения этого обвинения. В других вопросах петиции иностранцев всегда рассматривались с большим вниманием; например, когда они жаловались, что налоги слишком высоки. И, действительно, размер сборов был вскоре значительно понижен.

В 1887 году состоялась конференция представителей Оранжевого Свободного Государства и Южно-Африканской Республики, проведенная с целью создания более тесного союза. Но она не дала никаких результатов, отчасти из-за того, что я предлагал Оранжевому Государству отвергнуть предложения британцев о постройке на ее территории железной дороги, которая связала бы Трансвааль с британскими колониями в Южной Африке. Я был против укрепления связей с британскими южноафриканскими владениями, пока экономическая независимость нашей страны не будет гарантирована постройкой собственной железной дороги. Я опасался, что строительство последней не будет осуществлено, если британцы к тому моменту добьются осуществления своего проекта. Вторая причина, по которой конференция потерпела неудачу, заключалась в том, что я потребовал заключения наступательного и оборонительного альянса на случай угрозы внешнего вторжения. Президент Бранд отказался принять это предложение. Не надо и говорить, что пресса Капской колонии была чрезвычайно возмущена моим отношением к железнодорожному вопросу. Но я шел своим путем, зная, что моя первая обязанность заключается в защите интересов моей страны.

В том же году произошло включение «Новой Республики» в состав Трансвааля. Ее территория была преобразована в округ Фрайхейд. Эта республика была обязана своим возникновением ссоре между двумя зулусскими вождями — Динузулу, сыном Кетчвайо, и Усибепы, которые воевали друг с другом в 1884 году[97]. Динузулу получил помощь от нескольких буров, граждан Южно-Африканской Республики и Наталя. Динузулу победил Усибепу и в благодарность предоставил бурам, которые помогли ему, территорию, на которой и появилась «Новая Республика». Лукас Мейер, который в качестве члена исполнительного совета принимал участие в событиях последней войны, был избран президентом этой республики. Итак, в 1887 году это государственное образование по просьбе своих граждан было включено в состав Южно-Африканской Республики. Вновь сформированный округ Фрайхейд получил те же права, что и уже существующие округа. Например, он избирал четырех своих представителей в качестве депутатов фольксрада Трансвааля.

Мой пятилетний президентский срок тем временем почти истек, и фольксрад известил бюргеров о проведении новых выборов.

Глава Х

Второй президентский срок: 1888–1893 гг.

Доктор Лейдс назначается государственным секретарем. — Сесиль Родс создает проблемы на северных границах республики. — Британская южноафриканская компания. — Лобенгула. — Договор о союзе между Оранжевым Свободным Государством и Южно-Африканской Республикой. — Меры в защиту уитлендеров. — Суд в Йоханнесбурге. — Второй фольксрад. — Политика Крюгера в отношении уитлендеров. — Соглашение о Свазиленде. — Британское вероломство. — Трек Адендорфа. — Религиозные диспуты. — Обвинения Крюгера в «автократизме». — Новые выборы.

На новых выборах в качестве кандидатов участвовали я и Жубер. Я был переизбран большинством голосов, и в мае 1888 года во второй раз был приведен к присяге в качестве президента страны. На сессии фольксрада в том же году вместо Э. Бока государственным секретарем был избран доктор Лейдс. Бок же, по моему предложению, был назначен на вновь учрежденную должность секретаря исполнительного совета.

В первый год моего нового президентского срока произошло событие, которое влекло за собой самые серьезные осложнения. Сесиль Родс приступил к осуществлению своих империалистических задумок, которые заключались в том, что владения Великобритании должны непрерывно простираться с юга до севера Африки. В то время Матабелеленд и Машоналенд (к северу от Трансвааля) находились под властью вождя зулусов Лобенгулы[98], сына Моселикатсе. Последний, некогда ненавистный и жестокий враг буров, в последние свои годы проводил дружескую политику к республике. Эти отношения продолжились и когда вождем стал его сын. Лобенгула хорошо относился к бурам и позволял им охотиться на его территории. В 1887 году он отправил одного из своих ближайших подчиненных в Преторию, с просьбой о назначении представителя Южно-Африканской Республики в его владениях. Это желание было исполнено. Представителем республики стал Пит Гроблер, который был хорошо знаком с кафрами матабеле. Прежде чем он приступил к своим обязанностям, я подготовил проект договора, согласно которому Лобенгула предоставлял свою страну под защиту республики. Гроблер взял с собой этот документ и, по прибытии в Булавайо, ознакомил с ним Лобенгулу. Тот полностью согласился с договором, но попросил подождать несколько дней, чтобы вызвать вождей подчиненных ему племен и услышать их мнение.

Гроблер воспользовался этой задержкой, чтобы встретить свою супругу, которая должна была присоединиться к нему, и находилась в тот момент на Крокодиловой реке. По дороге он натолкнулся на вооруженный отряд кафров Хамы, которые воевали с Лобенгулой. Первым он увидел авангардный патруль черных. Он поехал прямо к ним, чтобы спросить, чего они хотят, но те развернулись и поскакали прочь. Гроблеру удалось настичь одного кафра. Он велел последнему привести к нему командира отряда. К этому моменту Гроблер удалился на несколько сотен ярдов от своих фургонов. В это время нагрянули основные силы кафров, которые сразу же принялись стрелять. Отступая, Гроблер был ранен в ногу и упал. Молодая кафрская девушка по имени Леттерингран подбежала и встала между кафрами и раненым, чтобы защитить его от расправы. Пять или шесть спутников Гроблера тут же открыли огонь и обратили врага в бегство. Гроблер был перенесен в фургон, они продолжили свое путешествие к Крокодиловой реке, но через некоторое время он умер от потери крови.

Нет никаких сомнений в том, что это убийство стало результатом подстрекательства Сесиля Родса и его клики. Родс мечтал подчинить всю Южную Африку, и, очевидно, опасался, что его планы будут нарушены назначением Гроблера. Между правительством Южно-Африканской Республики и Верховным комиссаром Великобритании по поводу этого инцидента развернулась длительная переписка, поскольку Хама находился под защитой британцев. Чтобы избежать открытого конфликта, правительство республики вынуждено было удовлетвориться договоренностью, согласно которой Хама обязан был в качестве штрафа выплачивать вдове Гроблера пенсию в размере 200 фунтов стерлингов в год.

Чтобы объяснить связь Родса с этим случаем и, в целом, всю историю моего личного противостояния с этим человеком и борьбы с ним республики, я должен здесь указать на цели и усилия партии Родса. Сесиль Родс — человек, которого я до сих пор считаю самым заметным виновником катастрофы, поразившей нашу страну. Несмотря на восторженные оценки, которые дают Родсу его друзья и сторонники, он был одним из самых бессовестных персонажей, которые когда-либо существовали. Иезуитский принцип «Цель оправдывает средства» стал единственной основой его политического вероучения. Этот человек был проклятием Южной Африки. Он нажил свое состояние алмазными спекуляциями в Кимберли, а объединение алмазных рудников сделало его влиятельнейшим человеком в финансовом мире. Позже он стал членом капского парламента, а в 1890 году стал премьер-министром Капской колонии. Но еще до этого он стал пристально присматриваться к центральной части Южной Африки. Именно благодаря ему Гошен и Стеллаленд вошли в состав Капской колонии. Он рассматривал эти приобретения как краеугольные камни для дальнейшей территориальной экспансии[99].

Еще в 1888 году он побудил сэра Геркулеса Робинсона, в тот момент Верховного комиссара, заключить договор с Лобенгулой, вождем матабеле. Позже он сумел обратить это в свою пользу, когда благодаря выплате большой суммы денег, дополненной некоторым количеством огнестрельного оружия, ему удалось получить привилегию от Лобенгулы для себя. Привилегия давала ему право искать золото и другие металлы на этой территории. Он использовал ее, дабы получить твердую опору в Матабелеленде, с намерением предотвратить здесь распространение влияния Южно-Африканской Республики.

Вскоре он понял, что он не сможет осуществить свои планы без покровительства Англии. Поэтому он отправился в Лондон, чтобы получить право на создание монопольной привилегированной компании и на независимые действия. Он получил то, что хотел, без особого труда, потому что когда прекрасные речи оказывались недостаточны, попросту подкупал полезных людей. Он никогда не жалел денег, если с их помощью можно было решить какой-то вопрос. Несомненно, несколько влиятельных лиц в Англии получили акции компании Родса. Он пытался привлечь на свою сторону даже ирландскую фракцию парламента, которая отнюдь не была в восторге от его планов, перечислив ей в качестве подарка 10 000 фунтов стерлингов. Кто знает, сколько денег он потратил для достижения своих целей?! Видимо, это навсегда останется тайной. Для него было несущественно, какими методами он добьется своего: ложью, взятками или предательством. Он использовал все средства.

Итак, Родс получил согласие на создание Британской южноафриканской компании[100] с капиталом в один миллион фунтов стерлингов. Можно было бы спросить, на каком основании Англия предоставила ему такие привилегии, ведь она не имела никаких прав на земли, которые Родс захватил?

Буры в концлагере

Вскоре после этого, в 1890 году, Родс подготовил экспедицию, чтобы завладеть «своей» территорией. Протест вождя матабеле был проигнорирован. Родс покорил Машоналенд и построил несколько фортов: Чартер, Солсбери и Виктория. Однако вскоре стало очевидно, что Машоналенд не представляет большого интереса ни с точки зрения сельского хозяйства, ни с точки зрения природных ресурсов. Пребывая в уверенности, что Матабелеленд обладает ценными золотыми месторождениями, Родс приступил к его аннексии.

Для этого он должен был вовлечь Лобенгулу в войну, и ему это удалось. Именно Родс через своего администратора сообщил Лобенгуле, что машона украли у него скот и что его долг — наказать воров. Лобенгула сразу же отправил свой отряд, как это было принято в таких случаях, чтобы отомстить за ограбление. Родс использовал этот факт в качестве предлога, чтобы потребовать наказания Лобенгулы «из-за резни машона». Была ли правда в этом утверждении или нет, неизвестно. Одно можно сказать наверняка: у Родса был свой путь и своя война. Отряд под командованием доктора Джеймсона быстро расправился с матабеле; пулеметы «Максим» выкосили сотни кафров. Говорят, что Лобенгула умер в тот момент, когда переплывал Замбези. Что думал в последние часы своей жизни этот черный властелин о так называемой христианской нации? В любом случае, эмоции никогда не влияли на такого человека, как Родс. Он сразу же исследовал Матабелеленд во всех направлениях в поисках золота, но результат его разочаровал. Поэтому он переключил свое внимание на богатые золотые поля Южно-Африканской Республики. Главной же его целью было овладеть всей Южной Африкой. Дальнейшая история свидетельствует о том, каким образом он добился этого.

В 1888 году, после двадцати пяти лет правления, скончался президент Оранжевого Свободного Государства Бранд. Новым президентом был избран Фрэнсис Уильям Рейц[101], который впоследствии стал государственным секретарем Южно-Африканской Республики. Этого человека уважают все, кто его знает. Он принадлежит к числу тех людей, о которых мы часто читаем в книгах, но которых мы редко встречаем в реальной жизни; человек с благородным характером. Его единственной целью было служить своей стране.

Вскоре после его инаугурации в 1889 году между правительствами двух республик состоялась вторая конференция с целью установления более тесного союза между нашими государствами. Конференция проходила в Почефструме. На этот раз две республики сумели договориться и обязались оказывать друг другу помощь в случае, если независимость одной из них будет подвергнута внешней угрозе. Был также заключен экономический договор, устанавливающий взаимную свободу торговли. Исключение составили те иностранные продукты и товары, на которые Южно-Африканская Республика взимала пошлины в целях защиты собственных производителей. Была достигнута и договоренность в отношении железных дорог, в рамках того, что я предлагал еще на первой конференции.

В 1888 году я снова посетил Йоханнесбург, где был встречен весьма дружелюбно. В адресах, которые были мне вручены, выражались просьбы создать муниципалитет и увеличить количество сотрудников судебных органов. Последнее пожелание я сразу же удовлетворил, назначив доктора Йориссена специальным судьей в Йоханнесбурге (другие требования были выполнены позднее). Я никогда не переставал думать о том, как я могу удовлетворить пожелания новых жителей республики, не нанеся ущерб государству и не навредив интересам бюргеров. Все жалобы уитлендеров всегда внимательно рассматривались исполнительным советом, который получил дополнительные полномочия от фольксрада, дабы принимать законы для населения золотых полей. Все же для меня было очевидно, что уитлендеры нуждаются в праве иметь дополнительное представительство. В итоге, я предложил учредить так называемый Второй фольксрад. Этому органу предполагалось поручить обсуждение вопросов, представлявших интерес для вновь прибывших людей, таких, например, как законы о золоте.

Таким образом, я попытался предоставить уитлендерам дополнительную юридическую защиту и возможность для удовлетворения их жалоб. До сих пор им мешало то, что они не обладали полными гражданскими правами. Конституция предписывала, что иностранец после регистрации в списке своего фельдкорнета может натурализоваться лишь спустя пять лет после прибытия в страну. Мое предложение о Втором фольксраде включало в себя изменение в законодательстве, сводившееся к тому, чтобы срок натурализации сокращался до двух лет. Натурализованное лицо будет иметь право выбирать депутатов Второго фольксрада и всех избираемых должностных лиц, за исключением президента государства, командант-генерала и депутатов Первого фольксрада. Через четыре года после регистрации в списках фельдкорнетов в качестве жителя Республики, иностранец получает право быть избранным в депутаты Второго фольксрада. Через десять лет он получает полные гражданские права.

Это мое предложение встретило множество возражений. Некоторые члены фольксрада полагали, что новый законопроект предоставляет иностранцам слишком много прав. Вопрос был вынесен на обсуждение граждан. Большинство бюргеров одобрили мое предложение, что стало доказательством их уверенности в своем президенте. В ответ на общественное мнение закон был принят большинством голосов на следующей сессии фольксрада.

В английской прессе уитлендеры утверждали, что Второй фольксрад носил чисто формальный характер. К этому мнению присоединился и мистер Чемберлен. Надо сказать, что резолюции Второго фольксрада должны были представляться для ратификации в Первый фольксрад. Однако последний лишь однажды отверг проект Второго фольксрада. Это было предложение о том, чтобы расширить права на добычу полезных ископаемых без необходимости арендовать участок земли.

Не следует также забывать, что изменение конституции в пользу уитлендеров были введены по моему предложению и приняты фольксрадом, несмотря на то что незадолго до этого в Йоханнесбурге произошел крайне оскорбительный для меня и для бюргеров инцидент. Я направлялся в Норвал-Пойнт на Оранжевой реке, чтобы встретиться с Верховным комиссаром Генри Лочем[102] по вопросу о Свазиленде. По дороге я остановился в Йоханнесбурге, где, как обычно, меня посетила депутация с жалобами. Разумеется, я был не в состоянии разрешить на месте все накопившиеся претензии этих людей. Один из них бросил мне упрек, что я презираю новых жителей республики. Это разозлило меня, и я сердито ответил:

— Я презираю не новых жителей, а лишь таких людишек, как ты!

Вечером перед домом господина ван Брандиса, где я остановился, начались беспорядки: флаг республики был сорван и разодран на куски. Понятно, что это вызвало чувство негодования у бюргеров, но я попытался успокоить их, сказав, что вина за этот скандал должна быть возложена лишь на нескольких мятежников. Когда в Норвал-Пойнте Верховный комиссар спросил меня о беспорядках в Йоханнесбурге, я сказал:

— Сэр Генри, эти люди напоминают мне о бабуине, который когда-то у меня жил. Он был так привязан ко мне, что никому не позволил даже прикасаться ко мне. Но однажды мы сидели возле костра, и его хвост случайно попал в огонь. Тогда бабуин яростно накинулся на меня, видимо полагая, что я был причиной этого несчастного случая. Жители Йоханнесбурга такие же: они обожгли свои руки, занимаясь спекуляциями, а теперь хотят отомстить за это Паулю Крюгеру.

Новый повод для всплеска ненависти ко мне уитлендеры получили в Парде-Краале, во время празднования очередной годовщины провозглашения декларации независимости. Я произнес длинную речь перед тысячами людей, в которой я изложил свое видение истории нашего народа в свете Писания. Я начал с обращения к моим слушателям:

— Люди Господни! Вы, старые граждане страны, и вы, иностранцы, и вы, новые жители республики! Да, даже вы, воры и убийцы!..

Уитлендеры, которые всегда были готовы изобразить обиду на президента и правительство, были в ярости и заявили, что я назвал их ворами и убийцами, что было, конечно, абсолютной ложью. Я просто хотел сказать, что призывал всех, даже воров и убийц, если таковые были на собрании, смириться перед Господом и признать его чудесное вмешательство в отношении народа республики. Если в этих словах и было какое-либо оскорбление, то его можно было бы применить и к старым гражданам страны. Это было ясно любому здравомыслящему человеку, который взял на себя труд проследить за движением моей мысли.

Вопрос о Свазиленде, в связи с которым я направился на встречу с сэром Генри Лочем, создавал для республики большие проблемы. Свазиленд ранее принадлежал Трансваалю, но был отторгнут от него решением Королевской комиссии 1881 года. За исключением своей восточной части, эта территория со всех сторон граничит с Южно-Африканской Республикой. Некоторые бюргеры получили привилегии от короля свази, Умбандина[103]. Разные авантюристы стали требовать подобных же привилегий и для себя. Число таких ходатайств так раздосадовало короля, что он попросил британское правительство направить ему советника. Конечно, это просьба была тут же удовлетворена, ведь это прямо вело Свазиленд в сферу британского влияния. Верховный комиссар назначил советником Умбандина Оффи Шепстона, сына сэра Теофила Шепстона, который аннексировал республику в 1877 году. Однако ситуация на этой территории все осложнялась, и, наконец, реальная власть здесь сосредоточилась в руках комитета, состоящего из буров и англичан. Было очевидно, что такое положение вещей не могло продолжаться. Но сэр Геркулес Робинсон вовсе не разделял желание республики аннексировать Свазиленд. Кроме того, это не устраивало лондонских «патриотов» и «гуманистов». В итоге, британское правительство решило направить сэра Фрэнсиса де Уинтона в качестве специального посланника для изучения дел в Свазиленде.

От имени Южно-Африканской Республики генерал Жубер встретился с сэром Фрэнсисом де Уинтоном, и объяснил причину, по которой правительство Трансвааля хотело включить Свазиленд в состав республики. После того, как британское правительство получило отчет Уинтона, оно поручило сэру Генри Лочу, новому губернатору Капской колонии, встретиться со мной. Переговоры, на которых также присутствовал Родс, состоялись в Блигнаутспонте. Я сделал все возможное, чтобы побудить британское правительство согласиться с присоединением Свазиленда, а также Самбанленда и Умбигесленда, на территории которых республика также претендовала.

Сэр Генри Лоч, со своей стороны, стремился получить согласие республики на строительство железнодорожной ветки из Наталя в Йоханнесбург, и на создание единого южноафриканского таможенного союза. Нельзя сказать, что я был принципиально против этих предложений. Но я по-прежнему настаивал на том, что вначале должна быть построена железная дорога к заливу Делагоа: сначала порт, потом таможенный союз! Вопрос о строительстве линии до Наталя нуждался в дополнительных консультациях с правительством Португалии. Существовавшая на тот момент договоренность с португальцами предусматривала, что они поддержат строительство ветки Йоханнесбург — Делагоа, при условии, если к золотым полям не будут проложены другие железные дороги.

Верховный комиссар согласился подготовить предварительный документ, который он затем направит мне. Также он выразил пожелание, чтобы доктор Лейдс, присутствовавший на переговорах, участвовал в составлении этого документа. На этом встреча закончилась.

Через какое-то время сэр Генри Лоч прислал мне свой проект, содержащий следующие основные предложения: Свазиленд будет управляться совместно; Трансвааль получает разрешение на присоединение небольшого участка земли, так называемого Малого свободного государства, расположенного между республикой и Свазилендом; республика дает согласие на строительство железной дороги до залива Коси[104]. Для этой цели ей передается полоса земли шириной в три мили. Но британское правительство сохраняет протекторат над этим районом и над заливом Коси. Последнее условие делало принятие документа невозможным для республики.

Сэр Генри Лоч настаивал на том, что понимание по всем этим пунктам было достигнуто еще на переговорах в Блигнаутспонте, и что доктор Лейдс выразил удовлетворение этими условиями и подписал проект в подтверждение своего согласия. Доктор Лейдс и я стали оспаривать это утверждение, и я отказался принять условия проекта. Лоч пригрозил, что, если мы не придем к взаимопониманию, британское правительство, согласно Лондонской конвенции, воспользуется своим правом направить в Свазиленд войска.

Вскоре после этого в Преторию в качестве посредника прибыл Ян Хофмайер[105]. С его помощью первая Свазилендская конвенция была подписана. Излишне говорить, что республика получила очень мало пользы. Фактически, она проиграла, поскольку ей было запрещено в будущем заключать какие-либо договоры с местными племенами на севере и северо-западе. Кроме того, она вынуждена была согласиться на то, чтобы не создавать никаких трудностей в отношении строительства железнодорожной ветки в Наталь. Здесь мы снова видим руку Сесиля Родса, который таким образом расширял возможности своей Компании.

Фольксрад ратифицировал соглашение, но при этом выразил свою обеспокоенность отсутствием понимания, с которым столкнулась республика со стороны Англии. Неудовлетворительная ситуация, которая сложилась в результате подписания этого соглашения, продолжалась до 1893 года, когда была заключена вторая Свазилендская конвенция.

Во время моего второго президентского срока произошло два события, которые привели к возникновению сильных оппозиционных настроений против меня. Первым из этих событий был трек Адендорфа, вторым — конференция по церковным делам. Предприятие Адендорфа имело следующие причины. Некий Адендорф и некий господин Б. Фостер-младший получили на территории Баньяленда концессию, которую они тщетно пытались продать Сесилю Родсу. Последний заявил, что концессия была получена незаконно. В конце концов, ее владельцы решили организовать переселение желающих бюргеров на арендованную территорию. Верховный комиссар и Родс выступали против этого похода, поскольку они считали, что предприятие угрожает интересам Британской южноафриканской компании. Они попросили меня в соответствии со Свазилендской конвенцией запретить этот проект.

Я немедленно опубликовал прокламацию против трека и издал распоряжение, в котором бюргерам страны строго запрещалось участвовать в нем. Любой не подчинившийся предупреждался о самой строгой ответственности. Часть бюргеров начала открыто протестовать против этой прокламации. Хотя я знал, что мое решение, скорее всего, приведет к значительному снижению популярности, я считал делом чести соблюдать положения Свазилендской конвенции. Как дорого стоила мне подобная позиция, показали следующие президентские выборы: то, что я предотвратил трек Адендорфа, стало одной из главных причин, по которым ряд бюргеров проголосовали за моих противников. Этот вопрос обсуждался и в фольксраде. Многие влиятельные депутаты выступили против прокламации. Среди них были генерал Жубер и Схалк Бургер, который во время последней войны[106] был исполняющим обязанности президента республики после моего отъезда в Европу. В конце концов, фольксрад все же проголосовал за прокламацию. Проект Адендорфа потерпел крах. В значительной степени это было связано с моими усилиями лично убедить бюргеров в том, что они не должны присоединяться к треку.

В то время, когда республике приходилось сталкиваться с внешнеполитическими трудностями, внутри страны возникли разногласия по церковным вопросам. После войны 1881 года бюргеры почувствовали необходимость религиозной консолидации. Результатом этого стало объединение Голландской реформатской церкви Южной Африки с Голландской реформаторской церковью в Африке[107]. Третье сообщество протестантских церквей, Реформатская церковь Южной Африки, или так называемая Церковь Допперов, членом которой являлся и я, не решилось присоединиться к этому союзу, и поэтому не было непосредственно замешано в последующих событиях.

Вскоре после заключения союза возникли разногласия, и несколько бюргеров, во главе с Кристианом Жубером, стали выступать против объединения, решив остаться в лоне Голландской реформаторской церкви в Африке. Позже к ним присоединились и другие бюргеры, которых возглавлял А. Д. В. Вольмаранс, который в то время находился в Европе. Особенно острые вопросы возникли в отношении передачи церковной собственности, на которую претендовали все конфликтующие стороны. Неудивительно, что эта ситуация породила ожесточенные споры и многочисленные конфликты.

Чтобы разрешить разногласия, я направил циркулярное письмо пасторам и старейшинам разных сторон, пригласив их на конференцию, на которой будет предпринята попытка устранить вражду. Эта встреча произошла в 1891 году в Доме Второго фольксрада, под моим председательством. В своем вступительном слове я попросил присутствующих рассматривать меня не в качестве президента государства, а как брата и соотечественника, стремящегося сделать все, чтобы положить конец неправильному положению вещей, и ликвидировать причину ссоры. Я старался восстановить союз. Но вскоре стало очевидно, что мои попытки обречены на провал, и я, соответственно, перешел к вопросу о правах на собственность. Но и здесь все мои усилия оказались бесплодными. Встреча завершилась без какого-либо удовлетворительного решения.

Хотя я действительно созвал эту конференцию с самыми лучшими намерениями, мои недруги все равно стали критиковать меня. На следующих президентских выборах меня упрекали в том, что я являюсь «автократом» и вмешиваюсь во все, даже в церковные дела.

Новые президентские выборы состоялись в следующем году. На этот раз в качестве кандидатов были зарегистрированы трое: я, Жубер и верховный судья Котзе[108]. Это была самая жесткая избирательная борьба, которую когда-либо видела республика.

Оппозиция обвиняла меня в диктаторских замашках, растрате национальных ресурсов, в том, что я раздавал привилегии в виде концессий, и в том, что я назначал на государственные должности голландцев. Разумеется, раздавались и упреки в адрес оппозиционеров. Мне до сих пор тяжело вспоминать обо всем этом. Если бы даже десятая часть тех обвинений, в которых обвиняли меня и Жубера, была справедливой, мы бы и дня не смогли пользоваться доверием своего народа.

Глава ХI

Третий президентский срок: 1893–1898 ГГ

«Национальный Союз Трансвааля». — Второе соглашение о Свазиленде. — Сложности с кафрами в горных районах. — Английские иммигранты отказываются от воинской повинности. — Сэр Генри Лоч прибывает в Преторию. — Оскорбление президента. — Аннексия Самбанленда и Умбигесленда Британией. — Торжественное открытие железной дороги к заливу Делагоа. — Тарифная война с Капской колонией. — Рейд отряда Джеймсона. — Политика провокаций Чемберлена. — Горная комиссия. — Борьба между правительством и Верховным судом. — Сэр Альфред Милнер. — Новые выборы. — «Оскорбление» королевы. — Укрепление союза с Оранжевой Республикой.

В результате выборов я получил 7854 голоса, Жубер — 7009 и Котзе — 81 голос. Партия Жубера была недовольна результатом и заявила протест. 1 мая собрался фольксрад, который назначил комиссию из шести человек (трое из них представляли мои интересы, трое были сторонниками Жубера), чтобы провести тщательное расследование. В то же время, была принята резолюция, согласно которой я должен был оставаться на своем посту до тех пор, пока комиссия не вынесет свое решение, хотя срок моих полномочий формально оканчивался 5 мая.

Большинство членов комиссии высказали мнение, что выборы были проведены без нарушений. Тем не менее, были и те, кто настаивал на проведении новой избирательной кампании. Фольксрад, со своей стороны, согласился с мнением большинства, и 12 мая 1893 года я в третий раз официально стал президентом государства. После приведения к присяге я обратился к народу, на этот раз с балкона нового правительственного здания. Публика же полностью заняла большую соборную площадь. Я призвал бюргеров оставаться единодушными, отдельно поприветствовал женщин страны и, наконец, наше подрастающее поколение, которому в будущем предстояло продолжить наше дело и наши традиции. В том году совместные усилия всех бюргеров были особенно необходимы, так как страну постигли сильные наводнения. Реки поднялись выше, чем когда-либо на моей памяти, и нанесли огромный урон.

Та часть речи Крюгера, о которой он пишет, звучала следующим образом: «Дорогие дети, на вас обращаю я свой взор, ибо в будущем наша Церковь и наша страна перейдут в ваши руки. Когда старики уйдут в мир иной, вы будете представлять Церковь и государство. Но отступив от истины и заблудившись, вы утеряете наше наследие. Будьте стойкими по Слову Божьему, которому были верны ваши родители. Любите это Слово. Я буду изо всех сил стараться помогать церквам и школам, чтобы вы получили христианское образование, чтобы вы могли и в религиозном, и в социальном плане стать полезными членами Церкви и государства. Я надеюсь, что учителя и министры также сделают все зависящее от них. Большое счастье, что правительство заботится о христианском образовании. Вы обладаете огромной привилегией в том, что можете наслаждаться христианским образованием. Нашей целью является сделать его всеобщим, чтобы каждый мог получить его и обрести знания… Правительство и фольксрад приняли нидерландский язык, как государственный. Храните его, придерживайтесь того языка, на котором ваши предки, которых Господь вывел из пустыни, боролись и молились Богу, и который был очень дорог для них: язык, на котором Библия приходит к вам, и на котором ваши отцы читали Библию и исповедовали веру наших предшественников. И поэтому, если вы будете равнодушными к своему языку, вы станете равнодушными к вашим предкам и безразличны к Библии и вере. Тогда вы в скором времени полностью истощитесь, и уничтожите наследие нидерландской Библии и нашей религии, которую Бог чудесным образом явил вашим предкам. Сохраняйте стойкость, придерживайтесь вашего языка, вашей Библии и вашей веры. Хорошо изучайте иностранные языки, особенно языки ваших соседей; но любой иностранный язык не должен стать для вас родным. Молитесь Богу, чтобы вы твердо стояли на месте, а не блуждали, чтобы Господь пребывал среди вас, и ваши потомки будут чтить вас за преданность».

Президент Бюргерс не разделял этих принципов, будучи противником религиозного фундаментализма. Закон об образовании, который он подготовил в 1874 г., и, с помощью своего красноречия, побудил фольксрад принять, носил светский характер.

После Войны за независимость одной из первых забот Крюгера стало введение нового закона об образовании. Разработку этого документа Крюгер поручил доктору теологии Стефанусу Якобусу дю Тойту, который был назначен суперинтендантом (министром) образования. Он разработал закон, который был принят фольксрадом в 1882 г. Однако дю Тойт оказался скорее политиком, нежели профессионалом школьного образования. Он ушел в отставку в 1889 г. Открытие золотых месторождений и приток эмигрантов в то время отнимали слишком много времени у правительства, и оно не могло уделять необходимого внимания вопросам школ. Должность министра образования в течение некоторого времени оставалась вакантной. В конце 1891 г. министром стал профессор современных языков в Стелленбоше Мансвельт. После того, как последний проверил состояние школ по всей стране, он разработал новый закон при содействии комитета, специально назначенного фольксрадом. Закон был представлен на обсуждение народа, а затем единогласно принят фольксрадом.

Президент Крюгер лично принимал участие во всех обсуждениях; большая часть заседаний была даже проведена в его доме. Новый закон предусматривал создание сети типовых школ и высших учебных заведений для обучения государственных служащих. Крюгер испытывал некоторые сомнения относительно требования определенного уровня квалификации преподавателей, поскольку он считал, что это может задеть старых учителей, ведь они ранее почти безвозмездно служили народу и вот теперь должны были быть уволены. Этот конфликт был урегулирован компромиссом, благодаря которому этим учителям было разрешено продолжать свою миссию в так называемых «внешних», или «бурских школах». Поначалу Крюгер возражал и против государственного субсидирования высших женских школ. Он опасался, что это приведет к революционным изменениям в жизни людей, которые всегда считали, что место женщины дома. Но он уступил, и в 1894 году лично открыл государственную школу для девочек в Претории.

Будучи преисполнен решимости сделать образование как можно более доступным, он согласился с предложением, что в районах со смешанным населением государственные субсидии также могли бы выделяться школам, где образование велось на иностранных языках. В Йоханнесбурге были открыты несколько английских и одна немецкая школа. В течение следующих лет образование достигло таких больших успехов, что на Парижской выставке 1900 года Трансвааль получил два гран-при. И это при том, что республике пришлось сталкиваться со многими препятствиями: разбросанное на огромной территории население, войны с кафрами, нехватка рабочих рук, непрерывные засухи, болезни крупного рогатого скота и т. д. — Примеч. немецкого издателя.

В год, предшествовавший выборам 1893 года, на которых я в третий раз встал во главе государства, в Йоханнесбурге была создана ассоциация, которая оказала самое пагубное влияние на судьбу Трансвааля. Речь идет о так называемом «Трансваальском национальном союзе». Эта организация делала все, чтобы население Йоханнесбурга находилось в состоянии постоянного брожения, и все время атаковала правительство своими жалобами. Эти господа для достижения своих интриганских целей использовали все методы агитации. Формально они выступали за получение права голоса уитлендерами, но впоследствии оказалось, что их задачи простирались гораздо дальше. За ними стояла фигура Родса, что было доказано более поздними событиями.

Крамольный дух, который пробудил «Национальный союз», при ближайшей возможности со всей отчетливостью проявил себя. Это случилось во время войны с кафрами в Голубых горах. В то время республика испытывала большие проблемы с племенами на севере. То один вождь, то другой периодически беспокоили наши рубежи. Наконец, один из вождей по имени Малапоч, который обосновался в Голубых горах, начал вести себя столь возмутительно, что правительство было вынуждено выслать против него вооруженный отряд. Дерзость Малапоча зашла так далеко, что он приказал убивать тех своих подданных, которые жили на равнинах вокруг Голубых гор, из-за того, что они заплатили налоги правительству республики в соответствии с их законными обязательствами.

Для экспедиции против Малапоча генерал Жубер привлек молодых людей из Претории. Среди них было немало иностранцев, но все они с большой готовностью откликнулись на призыв своего фельдкорнета. Исключение составили англичане.

Англичане применяют пулемет «Максим»

Они, как «британские подданные», считали себя слишком «великими», чтобы сражаться за «презренных буров». Английские духовные лица лишь подливали масла в огонь. Наконец, в соответствии с пятой статьей Закона о войне, фельдкорнет был вынужден арестовать уклонявшихся от призыва. Эти дезертиры обратились с жалобой к верховному судье и потребовали, чтобы фельдкорнет оставил их в покое. Суд, однако, постановил, что они обязаны выполнять служебные обязанности. В итоге, этих прекрасных молодых джентльменов отправили под конвоем в расположение формирующегося отряда. Между тем, так называемый «Национальный союз» не проводил время в праздности, а предпринимал все новые попытки и дальше досаждать правительству. Причина наглости этих людей прояснилась, когда стало ясно, кто за ними стоит. Британское правительство выпустило официальную ноту по поводу инцидента с призывниками и направило сэра Генри Лоча в Преторию обсудить этот вопрос с правительством республики. Тем временем фольксрад принял резолюцию, согласно которой те лица, которые не обладают полными гражданскими правами, могут быть освобождены от военной службы после выплаты определенной суммы.

Вскоре после этого в Преторию прибыл сэр Генри Лоч. Англичане стали вести себя столь разнузданно, что как только мы с губернатором сели в экипаж, группа «патриотов»[109] оседлала наших лошадей и помчала нас к гостинице «Трансвааль», на ходу распевая сатирические куплеты. Один из их предводителей прыгнул на крышу кареты, размахивая Юнион-Джеком[110]. Когда мы подъехали к отелю, они остановили повозку и зачитали обращение к сэру Генри Лочу.

Несколько трансвальских бюргеров, увидев происходящее, позаботились о том, чтобы доставить экипаж, в котором я остался один, в правительственный квартал. Не нужно и говорить, что это происшествие произвело очень гнетущее впечатление на бюргеров и добавило новых дров в костер неприязни к англичанам. В это время заседал фольксрад, который тут же направил правительству запрос с требованием объяснить, почему не было принято никаких мер для предотвращения этой выходки, столь оскорбительной для народа республики. Вскоре после этого в город начали стекаться многочисленные бюргеры в готовности предотвратить повторение подобных инцидентов.

Между тем, так называемый «Национальный союз» продолжил свою деятельность. Его представители пригласили сэра Генри Лоча посетить Йоханнесбург. Они пребывали в полной уверенности в том, что там будет намного легче спровоцировать беспорядки, нежели в Претории. Понятно, что они действовали по указке из Англии. Я вполне предвидел проблемы, которые могли бы возникнуть из-за визита сэра Генри Лоча в Йоханнесбург, и искренне посоветовал ему не соглашаться на эту поездку. Я даже пошел на то, чтобы в приватной беседе сказать ему, что если он примет приглашение, ответственность за возможные события полностью ляжет на него. После этого он отказался от своего визита.

Внешне он поступил совершенно правильно. Но тайком он стал действовать иначе. Когда члены «Национального союза» поняли, что визит в Йоханнесбург не состоится, они направили нескольких своих представителей, в том числе Тудхоупа и Леонарда, в Преторию с петицией к сэру Генри Лочу. В этом обращении содержались самые оскорбительные обвинения в адрес правительства и фольксрада. Ничего удивительного! Сэр Генри Лоч прилюдно посоветовал депутации направить свои жалобы непосредственно в фольксрад. Но втайне он поинтересовался у них, сколько винтовок и боеприпасов они имеют в Йоханнесбурге, и как долго они смогут продержаться, пока он не придет на помощь с английскими войсками?

Что ж, это было типично английское поведение со стороны высокопоставленного чиновника! Как это характерно для всей британской стратегии в Южной Африке! Ложь, предательство, интриги и тайные подстрекательства против правительства республики всегда были отличительными чертами английской политики, которые достигли своей цели в нынешней жестокой войне. Если в тот момент английские жители Йоханнесбурга и не решились на вооруженное выступление, то только потому, что у них не хватало оружия. Однако та беседа сэра Лоча все же имела свои последствия… Я был обязан предвидеть подлинный характер и цели «Национального союза»!

Между тем, произошли события, имеющие большое значение для нашей внешней политики. В 1893 году была заключена вторая Свазилендская конвенция. В связи с этим в Колесберге между Верховным комиссаром и мной было проведено совещание, которое не привело ни к какому результату. Вторая встреча состоялась в Претории. Сюда прибыл сэр Генри Лоч с женой, двумя дочерьми и многочисленной свитой; всем им был оказан блестящий прием. Судя по праздничным мероприятиям, проведенным в честь сэра Генри, непосвященный наблюдатель мог бы подумать, что торжества были организованы в честь истинного друга и союзника республики.

Хотя мы сделали все, что от нас зависело, договоренность, которая была достигнута, не давала особого повода для оптимизма. Главными ее пунктами были:

• Республика получает право заключить с королевой Свазиленда[111] договор, по которому республика устанавливает над страной сюзеренитет. Внутренние дела кафров остаются в руках королевы и ее совета, исходя из чего Свазиленд не может считаться частью республики;

• Все белые мужчины, жители Свазиленда, получают полные гражданские права бюргеров республики в течение шести месяцев после подачи ими заявления;

• Нидерландский и английский языки в равной мере используются в судопроизводстве;

• Южно-Африканская Республика подтверждает свой отказ, уже зафиксированный в первой Свазилендской конвенции, от претензий на некоторые районы на севере и северо-западе страны;

• Это соглашение вступает в силу после того, как его подтвердит королева Свазиленда.

Надо сказать, что свази стали выступать против этой конвенции, поскольку их страна теряла суверенитет.

Эти настроения были спровоцированы и усилены всякими английскими патриотами и авантюристами, включая некоего Халетта, который приехал из Наталя. Последний убедил свази отправить депутацию в Англию, чтобы выразить протест против перехода их страны в руки республики. Депутация не дала результата. В Свазиленде начались волнения и, поскольку в существующих условиях Южно-Африканская Республика не могла их подавить, возникла нетерпимая ситуация.

В 1894 году в фольксраде состоялась новая встреча между сэром Генри Лочем и мной. Итогом ее стала третья Свазилендская конвенция. Республика получила больше возможностей для действий в отношении Свазиленда. Страна объявлялась частью Трансвааля. Эта конвенция была принята фольксрадом на внеочередной сессии в 1895 году, и, таким образом, этот трудный вопрос был урегулирован.

Мы едва успели передохнуть после этих трудностей в отношении наших исконных территорий, когда Англия внезапно аннексировала Самбанленд и Умбигесленд. Республика давно договорилась о дружбе с обеими этими странами. Во время переговоров о Свазиленде вроде бы считалось само собой разумеющимся, что как только вопрос Свазиленда будет урегулирован, Трансвааль, с согласия Англии, выдвинет свои претензии на эти страны и аннексирует их. Тем не менее, в 1895 году, как только фольксрад ратифицировал Свазилендскую конвенцию, Англия сама внезапно аннексировала эти территории (хотя могла претендовать на них не в большей степени, чем на Луну). Это был явно недружественный по отношению к республике акт, поскольку тем самым Великобритания отрезала единственный выход Трансвааля к морю, выход, в котором сама Англия не нуждалась. Само собой разумеется, республика выдвинула протест против аннексии; но Англию это уже никак не беспокоило.

В 1895 году, наконец, осуществилось одно из моих самых искренних желаний. В Претории была торжественно открыта железная дорога до залива Делагоа. После многих трудностей линия, наконец, была завершена благодаря стараниям Нидерландской железнодорожной компании Южной Африки[112]. В торжествах приняли участие представители всех южноафриканских властей. Фольксрад проголосовал за то, чтобы выделить 20 тысяч фунтов стерлингов на то, чтобы каждый желающий бюргер смог совершить путешествие по новой линии и оценить новое приобретение республики.

Эта железная дорога изменила всю внутреннюю ситуацию в Трансваале. До этого момента монополией на транспортное сообщение с Йоханнесбургом пользовалась Капская железная дорога. Теперь ситуация изменилась. В целях содействия дружественной конкуренции правительство предложило, чтобы прибыль от транспортировки товаров и пассажирских перевозок делилась на равные доли между Капской колонией, Наталем и Трансваалем — тремя субъектами, которым принадлежали железнодорожные линии, идущие в Преторию и Йоханнесбург. Сесиль Родс, который был тогда премьер-министром Капской колонии, и его советники считали иначе. Они потребовали 50 процентов прибыли для Капской колонии, а остальные 50 процентов предложили разделить между собой Наталю и Трансваалю. Правительство республики и слышать не хотело об этом предложении. Началась тарифная война.

Капское правительство понизило тарифы до Веринихинга, пограничной станции между Оранжевым Свободным Государством и Трансваалем (железные дороги Свободного государства в то время еще находились под контролем Кейптауна). С другой стороны, Южноафриканская железная дорога повысила тарифы на своей части линии, начиная от Веринихинга и до Йоханнесбурга, чтобы нейтрализовать снижение цен на другой части дороги.

После этого капское правительство разработало новый план. Чтобы избежать отправки своих товаров по дорогостоящему участку линии, они разгружали их в Вильюнсдрифте, и переправляли их оттуда в Йоханнесбург на воловьих упряжках. В таможенном законодательстве республики содержалось положение, согласно которому президент мог объявлять определенные места на границе «пунктами импорта» (любые товары ввозились в страну только в этих местах). Поэтому, когда капское правительство распорядилось перевозить товары на волах, правительство республики (чьи интересы совпадали с интересами Нидерландской железной дороги Южной Африки, так как прибыль последней гарантировали власти Трансвааля) решило обязать «пункты импорта» пресекать пропуск заморских товаров. Решение правительства касалось именно заморских товаров, и никак не вредило внутренней торговле Оранжевого Свободного Государства и Капской колонии.

В ответ на это Родс и его правительство стали утверждать, что нарушена Лондонская конвенция. В ней содержался пункт, согласно которому никакая статья импорта из любой части Британской империи не могла быть исключена, если ввоз аналогичных товаров из другой страны также не был запрещен. Республика нарушила конвенцию, поскольку она оказывала предпочтение товарам из Капской колонии и из Оранжевого Свободного Государства перед заморскими товарами[113]. Теперь она должна была либо отозвать свое решение, либо прибегнуть к такой одиозной мере, как запрет всего импорта. Родс обратился с жалобой к британскому правительству.

В это время в Англии состоялись всеобщие выборы, и к власти пришло правительство, которое продолжало находиться у власти во время последней войны. Мистер Чемберлен был членом этого правительства и, разумеется, сразу же выразил готовность направить республике ультиматум. Он указал, однако, что если ультиматум приведет к войне, Капская колония должна будет нести половину расходов, оказать Великобритании вооруженную поддержку и предоставить ей железную дорогу для бесплатной перевозки войск. Капские политики, в число которых, к сожалению, входили и африканеры, сразу же согласились на это предложение. Республика получила ультиматум и, конечно же, была вынуждена уступить.

Самым ярким событием во время моего третьего президентского срока стала флибустьерская экспедиция доктора Джеймсона[114], предприятие, ответственность за которую несет отнюдь не один только Джеймсон. Известно, что мистер Чемберлен во время рейда заявил, что он ничего не знает обо всем этом заговоре. Позже, однако, было доказано, что британское правительство, и, по крайней мере, колониальный секретарь, были полностью информированы о планах и интригах Сесиля Родса, приведших к позорному рейду Джеймсона.

Родс долго вынашивал проект по захвату республики; этому он посвящал все свои деньги, свое влияние и свое положение премьер-министра Капской колонии. «Национальный союз», о котором я уже говорил, был куплен им, чтобы постоянно будоражить умы людей в Йоханнесбурге. Вскоре этот союз стал главным инструментом в заговоре против государства. Благодаря усилиям Родса, оружие и боеприпасы были контрабандным путем ввезены в Йоханнесбург и спрятаны в шахтах компании «Сирмнер-энд-Джек», крупнейшим акционером которой был капский премьер. Последний знал, что жители Йоханнесбурга в одиночку не способны совершить успешную революцию. Поэтому он нашел место на границе республики, где он мог бы собрать войска для поддержки восстания. Воспользовавшись помощью доктора Рутерфорда Харриса и журналистки по имени Флора Шоу, он начал переговоры с британским правительством, с целью расширить территорию своей компании и завоевать необходимые стратегические позиции.

Телеграммы, которыми обменивались вышеупомянутые лица, показывают, что мистер Чемберлен был прекрасно осведомлен о предстоящих событиях. Одно из посланий мисс Шоу Родсу заканчивалась словами: «Чемберлен обеспокоен возможной реакцией европейских держав, но есть особые основания полагать, что вы должны сделать это немедленно». Добавьте к этому следующую телеграмму от Родса мисс Флоре Шоу: «Информируйте Чемберлена, что я добьюсь успеха, если он поддержит меня… Сегодня я одержу победу, и Южная Африка будет принадлежать Британии». И еще: «Если вы не сможете убедить Чемберлена поручить Верховному комиссару немедленно отправиться в Йоханнесбург, все наши позиции будут утеряны. Верховный комиссар может повернуть положение в пользу Британии, но его надо проинструктировать. Инструкции должны быть конкретными, так как он слабоват для того, чтобы действовать самостоятельно».

Следует, кроме того, помнить, что британское правительство ознакомило так называемый «Парламентский комитет по делам Южной Африки» только с частью телеграмм и засекретило те, которые наиболее компрометировали его. Почему это было сделано, когда началось расследование по установлению причин последовавшего инцидента? Разве отсюда не следует вывод о том, что Чемберлен столь же виновен, насколько и Родс? При этом никто не может отрицать, что даже процитированные опубликованные телеграммы ясно свидетельствуют о соучастии мистера Чемберлена в заговоре.

Как только Родс получил поддержку от британского правительства, он тут же начал принимать меры по сбору сил британской южноафриканской полиции и оснащении ее лошадьми и боеприпасами. Эти силы были подготовлены к вторжению на территорию республики, и ожидали того момента, когда события в Йоханнесбурге создадут почву для нападения. Между тем, Родс вступил в переписку с лидерами «Национального союза» и направил своего брата, полковника Родса, в Йоханнесбург, чтобы тот представлял там его интересы. Полковник Родс имел неограниченные полномочия и тратил столько денег, сколько считал необходимым.

Лайонел Филлипс, один из заговорщиков, отправился в Кейптаун — предположительно, чтобы лично обсудить детали операции с Родсом. Неожиданно в конце ноября он вернулся в Йоханнесбург, якобы с целью торжественного открытия новых зданий на шахте, владельцем которой он был. Здания, при этом, еще не были закончены. Все это было лишь предлогом, чтобы дать мистеру Филлипсу возможность выступить с политическим заявлением. Он произнес речь, полную жестких нападок на правительство.

Тогда же в Йоханнесбург, в соответствии с планом, прибыл доктор Джеймсон, чтобы обсудить детали предстоящей операции с лидерами Союза. Он проинструктировал их обратиться к нему с письмом, в котором они взывали к нему за помощью. Это письмо должно было быть использовано в качестве предлога для вторжения. В обращении содержалось заявление о том, что между уитлендерами и правительством возник непреодолимый конфликт, и что женщины, дети и частная собственность в Йоханнесбурге находятся под угрозой. Это письмо, подписанное мистером Чарльзом Леонардом, полковником Фрэнком Родсом, мистерами Лайонелом Филлипсом, Дж. Хейсом Хаммондом и Фэрраром, было недатировано, так что Джеймсон мог использовать его в любое время.

В это же время пресса, подконтрольная Родсу, всячески подстрекала жителей Йоханнесбурга, искусно готовя почву для мятежа. В конце декабря 1895 года Леонард, председатель «Национального союза», опубликовал пространный манифест, в котором выдвигался ряд обвинений против правительства. Здесь содержалось все, что могло возбудить умы местных жителей против республики. Конечно, вопрос о получении гражданских прав был одним из основных, хотя Лайонел Филлипс, который также был одним из заметных членов Союза, незадолго до этого писал своему партнеру в Лондоне, немецкому еврею по фамилии Бейт[115] (тот был тесно связан с Родсом), что «мы не нуждаемся в фиговом листке гражданских прав».

Когда в Йоханнесбурге начались беспорядки, я вернулся в Преторию из своей обычной ежегодной поездки по округам республики. Мне была подана петиция бюргеров, которые требовали наказания мятежного элемента. Я ответил им: «Мы должны дать черепахе возможность высунуть голову, чтобы схватить ее».

Сегодня это звучит так, как будто я был осведомлен о подготовке к рейду, а под черепахой подразумевал Джеймсона. На самом деле, в тот момент ни я, ни кто-либо из представителей трансваальских властей не считали такую акцию возможной. Мы знали, что англичане скупают лошадей, амуницию и корма; но они заявляли, что сбор полицейских сил на западной границе Южно-Африканской Республики осуществляется для экспедиции против кафров, в первую очередь против вождя Линчве. Поэтому многие бюргеры и не подозревали, что сами помогают в приобретении военного имущества и в доставке боеприпасов в те места, которые впоследствии станут пунктами рейда Джеймсона из Кимберли в окрестности Крюгерсдорпа. Больше того, я сам предложил британскому верховному комиссару, сэру Геркулесу Робинсону, помощь республики в защите женщин и детей от матабеле, которые беспокоили англичан. Сэр Геркулес ответил, поблагодарив меня за мое предложение, что наша помощь в настоящий момент не нужна. Если бы я был хоть немного знаком с планом Джеймсона, я, конечно же, не позволил бы ему так далеко продвинуться по территории республики. В период подготовки к рейду генерал Жубер, главнокомандующий бурскими войсками, находился даже не в Претории, а на своей ферме в округе Ваккерструм. Он вернулся в столицу лишь за пару дней до начала рейда.

Под черепахой я подразумевал тогда «Национальный союз», который постоянно злоупотреблял доверием правительства и угрожал прибегнуть к силе, чтобы добиться устранения своих жалоб. Я хотел сообщить, что мы должны позволить этой организации спокойно действовать дальше, пока она не проявит свой истинный характер. Тогда правительство сможет наказать ведущих членов Союза, настоящих мятежников, за государственную измену. Если бы мы арестовали этих людей раньше, они бы попытались опротестовать эту меру, и тогда мы, возможно, не смогли бы убедить мир в своей правоте.

К концу декабря 1895 года положение в Йоханнесбурге стало таким, что тысячи честных граждан покинули город и бежали. «Национальный союз», который принял название «Комитета по реформе», создал корпус из добровольцев, среди которых он начал распределять оружие и боеприпасы. Чтобы избежать столкновений и предотвратить кровопролитие, правительство перевело полицию на казарменное положение. Мы не решались осознавать всю серьезность восстания, так как видели, что его виновниками были не простые люди, а горстка интриганов. Все это можно было бы назвать фарсовым зрелищем, если бы не его результаты. Единственным профессионалом среди так называемых «реформаторов» был полковник Родс. Все остальные были дешевыми актерами[116].

Меня посетили несколько депутаций из Йоханнесбурга, которые дали понять, что значительное число жителей города не желает иметь никакого отношения к мятежу. Я пообещал одному из этих людей, что встречусь с уитлендерами для разрешения накопившихся проблем и предложил путь для скорейшего получения ими гражданских прав. Я также опубликовал прокламацию, в которой объявил, что мятежники представляют лишь небольшую часть населения Йоханнесбурга, и выразил уверенность в том, что законопослушные жители поддержат правительство в его усилиях по поддержанию правопорядка.

Это обращение было выпущено 30 декабря 1895 года. Однако в тот же день генерал Жубер получил телеграмму от господина Марэ, горного комиссара в Оттошупе, который сообщал, что отряд Британской южноафриканской компании численностью 800 человек, вооруженных винтовками и пулеметами «Максим», в половине пятого утра выдвинулся по направлению к Йоханнесбургу, и что телеграфная связь с Малмани, Зеерустом и Лихтенбургом потеряна.

Генерал Жубер немедленно отправил телеграммы всем командантам и, в первую очередь, в Рустенбург, Крюгерсдорп и Почефструм. Он ознакомил их с обстановкой и приказал начать мобилизацию бюргеров, чтобы остановить захватчиков. Тем временем правительство сформировало в Йоханнесбурге комитет для поддержания порядка. Во многом благодаря этому комитету не произошло кровопролития.

«Реформаторы» тем временем решили направить в Преторию делегацию для встречи с правительством. Делегаты были приняты генералом Коком и судьями Котзе и Амешоффом. Они потребовали, чтобы доктору Джеймсону было разрешено посетить Йоханнесбург. В этом случае они брали на себя ответственность за его мирный отъезд из города и возвращение за пределы республики. В то же время Верховный комиссар, сэр Геркулес Робинсон, сменивший сэра Генри Лоча в конце 1895 года, предложил свое дружеское посредничество. Он предложил приехать в Преторию, чтобы предотвратить кровавое развитие событий. В итоге, делегация была уведомлена о том, что до прибытия Верховного комиссара правительство не будет предпринимать никаких мер против Йоханнесбурга, если горожане будут вести себя спокойно.

В то же время отряд доктора Джеймсона продолжал стремительно продвигаться в направлении Йоханнесбурга. Верховный комиссар издал прокламацию, в которой призвал доктора Джеймсона и всех его подчиненных вернуться обратно через границу (после этого воззвания последовала отставка Сесиля Родса с поста премьер-министра Капской колонии). Прокламация вместе с письмом сэра Якобуса де Вета, британского представителя в Претории, было доставлено доктору Джеймсону трансваальским бюргером Беном Боувером. Доктор Джеймсон, однако, не обратил на эти обращения никакого внимания. Лейтенанта Элоффа из полиции Крюгерсдорпа, который выехал навстречу отряду с требованием повернуть обратно, по его приказу взяли в плен.

Трансваальские бюргеры под командованием Малана, Потгитера и Кронье опередили Джеймсона. Они заняли высоты возле Крюгерсдорпа. Джеймсон открыл по позициям бюргеров орудийный огонь. Но как только его силы попытались атаковать, они понесли потери и были отброшены. Когда доктор Джеймсон увидел, что наступление захлебнулось, он попытался обойти позиции буров справа. Однако ночью силы Джеймсона были скованы отрядом фельдкорнета Д. Фуше. Утром он вновь решил совершить обход, но наткнулся на бюргеров Кронье в Дорнкопе. После короткой стычки Джеймсон был вынужден сдаться.

Его люди сложили оружие при гарантии, что их жизни ничто не будет угрожать. Командант Кронье выдвинул перед сэром Джоном Уиллоби, офицером, командующим силами Джеймсона, условие, что он пощадит их жизни в обмен на то, что они безоговорочно сдаются и обязуются оплатить все убытки, нанесенные Южно-Африканской Республике этим рейдом. В тот момент, когда командант Кронье беседовал об этом с доктором Джеймсоном, к ним подошел командант Малан из Рустенбурга. Он спросил, что происходит, и, услышав ответ, сказал Кронье:

— Мы не можем выдвигать какие-либо условия. Это вопрос правительства в Претории.

Кронье согласился, и тогда командант Малан по-английски проинформировал доктора Джеймсона о том, что гарантии жизни пленных могут быть получены только в Претории, где они будут переданы в распоряжение командант-генерала.

— В настоящий момент, — заключил он, — мы не имеем права требовать никаких условий. Это может сделать только наше правительство.

Джеймсон поклонился и сказал:

— Я согласен.

После этого доктор Джеймсон и его люди были разоружены и доставлены в Преторию.

Тем временем прибыл Верховный комиссар. Он сразу же встретился со мной и моими советниками. Выразив сожаление по поводу того, что произошло, он начал говорить о проблемах уитлендеров и о необходимости реформ. Однако я прервал его, указав на то, что сейчас не время говорить об этом, и что единственными вопросами, которые могут теперь обсуждаться, являются те меры, которые надо принять, дабы избежать дальнейшего кровопролития, а также то, каким образом мятежники в Йоханнесбурге сложат оружие. Верховный комиссар спросил:

— На каких условиях?

Я ответил:

— Безоговорочно.

Верховный комиссар стал колебаться и говорить о том, что мое требование может вызвать трудности. Тогда я добавил:

— Я дам Йоханнесбургу двадцать четыре часа на то, чтобы безоговорочно сдаться. В противном случае я применю силу.

Сэр Геркулес так и не получил никаких уступок. Я был неумолим, и встреча закончилась.

Бюргеры и их команданты были чрезвычайно возбуждены. Их состояние можно было легко понять, ведь после многолетних интриг и провокаций «Национального союза» они никак не были настроены позволить Джеймсону и мятежникам Йоханнесбурга остаться безнаказанными. Следующий случай демонстрирует те настроения, которые тогда преобладали среди бюргеров.

Один командант направлялся вместе со своими 400 бюргерами, чтобы остановить Джеймсона (когда тот еще не сдался). Они проходили через Преторию и воспользовались этой возможностью, чтобы устроить в мою честь прием. Я пришел поблагодарить бюргеров, и их командант обратился ко мне с такими словами:

— Президент, мы пришли приветствовать вас и заверить, что когда Джеймсон будет схвачен, мы отправимся прямо в Йоханнесбург и уничтожим это логово со всеми его мятежниками. Они испытывали наше терпение нас достаточно долго.

Я ответил:

— Нет, брат, ты не должен так говорить. Помни, в Йоханнесбурге тысячи невинных и преданных нам людей, а остальные в большинстве своем были просто обмануты. Мы не должны мстить.

Командант ответил:

— Президент, напрасно вы так говорите. Какая польза от милости? Только потому, что мы слишком долго демонстрировали милосердие к бунтовщикам, они сейчас так себя ведут. Мои бюргеры и я полны решимости для нашего общего блага положить конец этому мятежу.

Я потупился, и произнес:

— Если вы не слушаете меня, можете отстранить меня от должности президента и управлять страной по-своему.

Комендант успокоился и сказал:

— Нет, президент, я не это имел в виду. Мы вполне готовы вас слушать, но нас ужасно спровоцировали.

Я спокойно ответил:

— Хорошо, послушайте меня: делайте то, что я говорю, а остальное предоставьте мне.

На собрании командантов, которое вместе с исполнительным советом должно было решить судьбу Джеймсона, мне пришлось нелегко. Мое предложение, которое одобрил исполнительный совет, состояло в том, чтобы передать Джеймсона и его товарищей британскому правительству, дабы преступники могли понести наказание в соответствии со своими собственными законами. Но команданты об этом не хотели и слышать. Только после того, как господа Фишер и Клейнвельд, представители Оранжевого Свободного Государства, также посоветовали последовать моим предложениям, мне удалось получить согласие бюргеров на то, чтобы оставить этот вопрос на решение правительства.

Когда Верховный комиссар понял, что я по-прежнему буду настаивать на безоговорочной капитуляции Йоханнесбурга, он поручил сэру Якобусу де Вету проинформировать об этом «Комитет по реформе». Едва ли нужно говорить, что мятежники сдались еще до истечения срока ультиматума, поскольку, за исключением полковника Родса и, возможно, еще одного или двух человек, среди заговорщиков не было ни одного, кто не бросился бы наутек при первом же выстреле. Они организовали восстание в надежде на то, что Англия будет таскать для них каштаны из огня. Они не хотели подвергать свою жизнь опасности ради того вопроса, который один из главных мятежников назвал «фиговым листком».

Тем временем правительство уведомило Верховного комиссара о том, что оно намеревается передать Великобритании Джеймсона и его людей, для того чтобы последние были привлечены к ответственности в Англии. Мистер Чемберлен прислал мне от имени Ее Величества телеграмму, в которой благодарил меня за мой великодушный поступок. Последующие события показали всю глубину этой «благодарности» и то, как Англия отвечает на великодушие.

Йоханнесбург сложил оружие, но его оказалось гораздо меньше, чем ожидалось. Было сдано лишь около 1800 винтовок и три поврежденных «Максима». Вскоре после этого доктор Джеймсон и его сторонники были доставлены губернатору Наталя, который отправил их в Англию. Рядовые были сразу же освобождены британским правительством. Джеймсон и несколько других офицеров получили короткие сроки тюремного заключения и были выпущены на свободу еще до истечения наказания.

9 января «реформаторы» были арестованы у себя дома и в своих клубах, и доставлены в Преторию. На следующий день было издано воззвание к жителям Йоханнесбурга, в котором указывалось, что хотя заговор мог привести к страшным бедствиям, я рассматриваю в качестве мятежников лишь небольшую горстку хитроумных жителей города. Я обещал организовать в Йоханнесбурге муниципалитет и обязался предстать перед фольксрадом с девизом: «Прости и забудь!»

Нет необходимости вдаваться в подробности судебного разбирательства над заговорщиками. Правительство обратилось к Оранжевому Свободному Государству, чтобы оно откомандировало в качестве председательствующего на процессе судью Грегоровского, которого нельзя было упрекнуть в предвзятости к «реформаторам». Просьба была тут же исполнена. Большинство из мятежников избежали тюремного заключения или штрафа. Только четыре лидера, господа Лайонел Филлипс, Фэррар, Хаммонд и полковник Родс, были приговорены к смертной казни; но и это наказание было заменено исполнительным советом на штраф в размере 25 000 фунтов стерлингов с каждого. Так окончился первый акт драмы, которая недавно была завершена на окрашенных кровью равнинах Южной Африки.

Прежде чем закрыть эту главу, следует упомянуть о страшной трагедии, которая произошла в Йоханнесбурге. 19 февраля 1896 года взорвался железнодорожный состав, груженый динамитом. От разрушений особенно пострадали пригороды Йорисбург и Брамфонтейн, множество людей были убиты и ранены, а сотни остались без крова. Уитлендеры продемонстрировали свое сочувствие жертвам, собрав в течение двух дней подписку на сумму около 70 000 фунтов стерлингов. Правительство прибавило к этим деньгам еще 25 000 фунтов. Я распорядился без промедления восстановить город, посетил раненых в больнице и похвалил уитлендеров за их участие. Я напомнил им слова Евангелия: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут».

Итак, попытка лишить республику независимости потерпела неудачу. Теперь мистер Чемберлен должен был задуматься, каким образом он сможет достичь на этом пути успеха. С его помощью вместо рейда Джеймсона состоялось гигантское британское вторжение.

Его первым шагом было пригласить меня приехать в Англию, чтобы обсудить вопросы Трансвааля. Первым делом он заявил мне, что не готов обсуждать четвертую статью Лондонской конвенции, единственную статью, которая по-прежнему в какой-то мере ограничивала внешнюю политику Южно-Африканской Республики.

Перед этим мистер Чемберлен озвучил предложение, согласно которому Йоханнесбургу должно быть предоставлено самоуправление. Он опубликовал эту ноту в официальной лондонской прессе до того, как мне стало известно о ней. Когда кто-то размышляет о том, что вопрос о самоуправлении Ирландии некогда заставил мистера Чемберлена выйти из партии Гладстона и поменять либеральный радикализм на джингоизм[117], остается только поражаться извращенной логике этого его предложения, особенно в сложившихся обстоятельствах.

Правительство Южно-Африканской Республики сначала получило лишь короткую выдержку из ноты, охватывающую ее основные пункты, в то время как весь текст уже был опубликован в британских газетах. В ответ мы выпустили коммюнике, в котором говорилось о нецелесообразности предавать гласности мнения британского правительства, по которым еще не было достигнуто никакого соглашения, и подчеркивалось, что республика не может допустить какого-либо вмешательства в ее внутренние дела. Это коммюнике было сразу опубликовано в государственном бюллетене Южно-Африканской Республики. Вскоре после этого мистер Чемберлен направил нам телеграмму, в которой он указывал, что если его предложение неприемлемо для заинтересованных сторон, он не будет настаивать.

В этой связи я обозначил условия, при которых мой визит в Англию будет возможен. Главное из них заключалось в замене Лондонской конвенции на Договор о мире, торговле и дружбе. Чемберлен не соглашался. Он продолжал твердить о проблемах уитлендеров, которые необходимо разрешить, поскольку это было вопросом наивысшей важности для Англии. Кроме того, он заявил, что даже если Лондонская конвенция будет заменена другим договором, то четвертая статья должна будет в любом случае включена и в новое соглашение. Видя, что он не может побудить меня посетить Англию, не давая гарантии, что мое путешествие не окажется бесполезным, мистер Чемберлен отозвал свое приглашение.

Правительству стало ясно, что нам предстоит готовиться к возможным тревожным событиям. Следовательно, мы ускорили закупки боеприпасов, винтовок и пушек. Все это было более чем необходимо, поскольку во время рейда Джеймсона республика оказалась практически беззащитной. У бюргеров в то время не было ни одной винтовки «Мартини-Генри», а у некоторых не было вообще никаких винтовок. Боеприпасов также не хватало. Следует добавить, что по закону каждый бюргер должен был быть вооружен. Этот закон вступил в действие сразу после рейда Джеймсона. Правительство принимало необходимые меры — увы, недостаточные — для надлежащего вооружения бюргеров, чтобы они были готовы к обороне против возможных флибустьерских рейдов.

Заказы на поставку боеприпасов, винтовок и пушек были увеличены после расследования так называемого «парламентского комитета по делам Южной Африки» в Лондоне. Выяснилось, что мистер Чемберлен был прекрасно осведомлен о рейде. Об этом свидетельствовали телеграммы, которые я уже цитировал и которые были изложены перед комитетом. Вскоре после окончания расследования мистер Чемберлен в Палате общин назвал Родса человеком чести. Невозможно было не сделать вывод о том, что мистер Чемберлен являлся сообщником Родса. Он публично защищал Родса, потому что опасался, что последний может сделать не слишком приятные для колониального министра заявления. По крайней мере, так мы полагали. Это подтверждается тем фактом, что доктор Джеймсон был освобожден из тюрьмы «по болезни». Тут же после этого он «восстановил свое здоровье».

Ввиду этих фактов, можно ли обвинять правительство Южно-Африканской Республики в оборонительной подготовке? Неужели страна не обязана заботиться о том, не стать жертвой вторжения? Тем не менее, эти мероприятия постоянно бросались мне в качестве упрека со стороны английских министров и британской прессы. Впоследствии они часто указывали на них, чтобы оправдать свою несправедливую войну.

Вскоре после окончания парламентского расследования мистер Чемберлен разразился непрерывной серией нот. Это продолжалось вплоть до начала войны. У этих документов не было другой задачи, кроме как озлоблять британский народ против республики и заставить его поверить, что мы постоянно действовали против Англии и систематически нарушали Лондонскую конвенцию. Так, например, в начале 1897 года Чемберлен выпустил ноту, в которой заявил, что республика нарушила Лондонскую конвенцию следующими актами: присоединилась к Женевской конвенции; приняла законы о печати и об иммиграции; заключила договор о взаимной выдаче преступников с Португалией и т. д. Он основывал свои претензии на часто цитируемой четвертой статье конвенции, в которой говорилось, что ни один договор не вступает в силу до тех пор, пока он не будет одобрен британским правительством[118].

Мистер Чемберлен утверждал, что настоящая статья подразумевала то, что любой договор должен был направляться британскому правительству еще до его вступления в силу. Правительство Южно-Африканской Республики настаивало, что договор вначале должен быть окончательно урегулирован. Учитывая эти разночтения, наше правительство предложило направить вопрос на решение беспристрастного арбитра. На это мистер Чемберлен ответил, что Англия является сюзереном Южно-Африканской Республики и в этом качестве не может выступать инициатором арбитража.

Нет необходимости говорить, что этот ответ мистера Чемберлена в высшей степени раздосадовал правительство республики. Ведь в 1883 году мы отправились в Лондон с единственной целью: добиться отмены сюзеренитета, чтобы подписать новую конвенцию. Начиная с 1884 года, никто не высказывал ни малейшего сомнения, что сюзеренитет был аннулирован. Даже сэр Геркулес Робинсон, который сам был одним из авторов Лондонской конвенции 1884 года, заявил в одном интервью, что нет никаких сомнений, но что сюзеренитет был отменен конвенцией 1884 года. В своем замечательном ответе 16 апреля 1898 года доктор Лейдс неопровержимо установил этот факт. Более того, он смог процитировать послание лорда Дерби 15 февраля 1884 года, в котором тогдашний секретарь по делам колоний предлагал проект новой конвенции, призванной заменить Преторийскую конвенцию. Этот проект начинался с перепечатки преамбулы конвенции 1881 года, за которой следовала конвенция 1884 года, и сопровождался следующими словами:

«Предлагается включить слова и абзацы, заключенные в квадратные скобки или напечатанные курсивом, остальное предлагается исключить».

В это остальное вошла вся преамбула 1881 года; более того, слова «подчиненные сюзеренитету Ее Величества и ее наследников» были вычеркнуты лордом Дерби. Было особенно важно доказать, что преамбула конвенции 1881 года, в которой упоминался сюзеренитет, утратила силу, поскольку мистер Чемберлен утверждал, что эта преамбула все еще продолжает действовать. Если бы утверждение Чемберлена было правильным, мы имели бы две противоречащие друг другу преамбулы к одной и той же конвенции. Но это было бы абсурдно.

Любой разумный человек мог бы подумать, что теперь мистер Чемберлен признает свою ошибку. Но нет: он по-прежнему продолжал утверждать, что сюзеренитет действует. С этим человеком невозможно было прийти к логическому пониманию. Нам оставалось только заклеймить известную английскую дерзость по отношению к нашей небольшой нации. Лишь благодаря этой дерзости Чемберлен продолжал твердить свой бессмысленный аргумент.

Переписка между правительством и мистером Чемберленом была прервана, что сопровождалось двумя важными событиями во внутренней жизни республики: переговорами о работе Промышленной комиссии и конфликтом между судебными и государственными органами.

Для рассмотрения жалоб в горнодобывающей промышленности была назначена Комиссия по промышленным и горным делам. В отчете комитета говорилось о том, что отрасль страдала от высоких налогов, которые предлагалось уменьшить. Главные же причины, по которым некоторые шахты не приносили никакой прибыли, а другие — меньше прибыли, чем рассчитывали акционеры, заключались в чрезмерной капитализации, в реструктурировании компаний, деятельности финансовых корпораций и в спекулятивной лихорадке, которая раскручивала цены на акции. В итоге, рядовому инвестору не приходилось рассчитывать на получение хорошей прибыли. Все находилось в руках крупных финансистов, которые заставляли цены подниматься или падать, по своему усмотрению. Жертвой их манипуляций были обычные люди.

Комиссия заседала в Йоханнесбурге. Она выслушала свидетелей, и внесла ряд предложений о том, как удовлетворить потребности отрасли. Основными из этих предложений были: сокращение импортной пошлины на продовольствие, а также соглашение с другими государствами Южной Африки в целях привлечения цветных рабочих и удешевления транспортных расходов[119]. Также необходимо было выяснить возможности для отмены монополии на продажу динамита. Было рекомендовано, чтобы правительство само импортировало динамит и продавало его на рудники по себестоимости с добавлением импортной пошлины в двадцать шиллингов за ящик. Железнодорожный тариф предлагалось понизить до того, чтобы общая прибыль Нидерландской железнодорожной компании Южной Африки не превышала 500 000 фунтов стерлингов.

Правительство представило отчет комиссии на рассмотрение фольксрада, который назначил комитет для изучения доклада и внесения уточнений. После долгих дебатов комитет, наконец, принял решение о том, что железнодорожная компания должна снизить свои тарифы и сократить свою прибыль на 200 000 фунтов стерлингов, а также о том, что правительство должно найти средства для удешевления динамита.

Правительству удалось сократить расходы на продовольствие, и снизить цену динамита на пять шиллингов за ящик. Кроме того, была заключена договоренность с Португалией, по которой кафры, проживающие в португальских владениях, получили широкие возможности для работы в Трансваале. Однако мистер Чемберлен обвинил правительство в пренебрежении предложениями своей Промышленной комиссии.

Конфликт между судебными и государственными органами, а, точнее, между правительством и фольксрадом, с одной стороны, и Верховным судом — с другой, возник следующим образом. Общепринятым принципом было то, что резолюции фольксрада были законными, даже если они противоречили конституции. Верховный суд, в частности его председатель Котзе, который и стал инициатором конфликта, в ряде предыдущих судебных исков принимал и признавал этот принцип. Неожиданно он отказался это сделать.

Некоторые районы в округе Крюгерсдорп были объявлены золотоносными. В тот день, когда это решение вступило в силу, сюда устремились тысячи старателей, каждый из которых хотел, как это предусматривал закон, самостоятельно разметить участки земли. Тот, кто размечал для себя тот или иной участок, становился его законным владельцем, разумеется, при условии оплаты положенного сбора. Правительство знало, что в результате подобной практики распределения месторождений неизбежно возникает опасность беспорядков.

Стрельба из укрытия

того чтобы не дать Англии новый повод для критики в наш адрес, мы попросили фольксрад изменить закон и принять резолюцию о том, что участки месторождений должны отныне распределяться строго по жребию. Таким образом, у каждого заявителя будут одинаковые шансы на успех, и мы избежим беспорядков.

Некий Браун, который уже разметил себе участок и уплатил положенные сборы, отказался от выполнения этой резолюции. Он обратился в Верховный суд, и председатель суда Котзе неожиданно заявил, что фольксрад не имеет права принимать решения, противоречащие конституции.

Этот его вердикт угрожал порядку во всей стране, поскольку он прямо касался целого ряда установленных фольксрадом правил в отношении золотых полей, предоставления гражданских прав и т. д. Поэтому правительство не могло согласиться с этим вердиктом, угрожающим неописуемыми беспорядками. В государстве, которое добывает золото, в котором скопилось такое большое число интриганов и в котором все так быстро менялось, было абсолютно необходимо защитить интересы жителей путем чрезвычайных декретов фольксрада.

Так, в ноябре 1896 года вступил в силу новый закон о золоте. Он содержал один не вполне ясный пункт, который мог бы при определенной трактовке повредить горнодобывающей промышленности и отдать ее в руки спекулянтов. Представители горной отрасли, естественно, обратились к правительству и обратили внимание на эту опасность. Доктор Лейдс выступил на заседании фольксрада, объяснил положение и, в итоге, вышел указ, который устранял двусмысленность. Все рассматривали подобный порядок, как совершенно естественный. И вот, внезапно, было озвучено другое мнение.

Сэр Генри де Вильерс, верховный судья Капской колонии, к которому правительство обратилось для консультаций, предложил следующее решение: верховный судья обещает уважать декреты парламента, а я, со своей стороны, должен буду выдвинуть в фольксраде поправки в конституцию. Однако в феврале 1898 года верховный судья Котзе заявил мне, что поскольку я не внес изменения в конституцию, он считает себя освобожденным от своего обещания и в дальнейшем он намерен проверять обоснованность всех резолюций фольксрада на соответствие конституции. Однако у меня не было возможности представить законопроект о пересмотре конституции, поскольку фольксрад не собирался до мая. Поэтому я просто отправил верховного судью в отставку. Английская пресса бушевала, а мистер Чемберлен назвал этот инцидент «очередным унижением уитлендеров».

В 1897 году мистер Чемберлен, наконец, нашел того человека, который был бы проводником его планов в отношениях с Южно-Африканской Республикой. Губернатором Капской колонии и Верховным комиссаром Южной Африки был назначен сэр Альфред Милнер[120]. Сэр Альфред ранее служил своей стране в Египте, но если он там чему-то и научился, то лишь тому, чтобы смотреть на феллахов[121], как на недоразвитых существ. Идеи, которые Милнер впитал в Египте, он привез и в Южную Африку. Он был убежден, что африканеры — это люди, немногим отличающиеся от египетских феллахов. Нет никаких сомнений в том, что мистер Чемберлен назначил сэра Альфреда Милнера только в целях обострения всех проблем в Южной Африке. Назначение было встречено джингоистами громким ликованием. Цели и принципы его политики заключались в словах, которые он сказал одному выдающемуся африканеру:

— С господством африканеров должно быть покончено.

Это орудие мистера Чемберлена добросовестно выполнило свою миссию. Сегодня Милнер должен быть вполне удовлетворен тем, что он превратил Южную Африку в пустыню и лишил жизни тысячи невинных людей. Лорд Милнер — типичный джинго, самовлюбленный, невыносимый и исполненный презрения ко всему, что не является английским.

Когда этот человек вступил в должность, мой президентский срок истек. Предстояли новые выборы. На этот раз в качестве кандидатов выступили я, Жубер и Схалк Бургер[122], член исполнительного совета и председатель Промышленной комиссии 1897 года. Эти выборы были проведены согласно новому закону.

Между тем, в Свободном государстве также были проведены выборы, поскольку президент Рейц был вынужден уйти в отставку из-за долгой болезни. Вместо него был избран президент М. Т. Стейн[123]. Не нужно говорить лишние слова об этом человеке. Его героизм и патриотизм известны всему миру. Невозможно описать те чувства привязанности, уважения и любви к президенту Стейну, которые наполняют сердца всех истинных африканеров. В памяти народа он, несомненно, навсегда останется как один из величайших и благородных людей Южной Африки.

Спустя некоторое время после избрания президента Стейна в Блумфонтейне состоялась новая конференция с целью установления более тесного союза между нашими двумя республиками. Импульс к этому сближению ощущался с обеих сторон и, конечно, был связан с рейдом Джеймсона. Я и несколько моих советников отправились в столицу Оранжевого Государства. Во время нашего визита нам был дан торжественный ужин, на котором я произнес речь, назвав королеву Викторию «дурной женщиной». Все, кто знает африкаанс, понимает, что я имел в виду только то, что королева была женщиной, с которой нужно быть осторожным. Однако английская патриотическая пресса попыталась убедить своих читателей в том, что я грубо оскорбил королеву.

Конференция между двумя правительствами была в высшей степени успешной. Было решено, что бюргеры обоих государств отныне обладают одинаковыми правами: трансваальцы — в Свободном государстве, и наоборот. Кроме того, политический альянс предусматривал создание совета делегатов, или совета федерации. Этот орган должен был поочередно заседать в Претории и Блумфонтейне, а также давать рекомендации по вопросам, которые касались двух республик. Парламенты наших государств ратифицировали союзный договор.

Глава ХII

Четвертый президентский срок и англо-бурская война

Рейц и Смэтс. — Провокации британцев. — Преступление короля Свазиленда. — Дело Эдгара. — Кризис. — Ультиматум. — Президент военного времени. — Деятельность Крюгера в ходе Англо-бурской войны. — По пути в Европу. — На чужой земле.

Результат новых выборов стал сюрпризом для друзей и врагов, ибо хотя мое переизбрание было несомненным, никто не подозревал, что я получу такое подавляющее большинство. По официальным данным за меня было подано 12 858 голосов, за Схалка Бургера — 3750 и за Жубера — 2001 голос.

12 мая 1898 года я в четвертый раз принял президентскую присягу. По этому поводу я выступил с речью, на которую потребовалось почти три часа. Я изложил свои религиозные и политические взгляды, обрисовал реальную ситуацию и проблемы, стоящие перед государством.

Во время сессии фольксрада 1898 года доктор Лейдс был почти единогласно переизбран государственным секретарем, но вскоре его назначили чрезвычайным и полномочным посланником республики в Европе. В качестве его преемника был избран Абрахам Фишер[124], один из самых ярких и проницательных государственных деятелей Южной Африки, в то время — член исполнительного совета Оранжевого Свободного Государства. Однако он отказался принять предложенное назначение, после чего государственным секретарем был избран господин Ф. У. Рейц, который незадолго до этого был назначен верховным судьей Южно-Африканской Республики. Это был удачный выбор, поскольку господина Рейца можно назвать одним из самых честных людей, которые когда-либо играли роль в политике. Более того, благодаря своей длительной политической карьере, он отличался завидной компетентностью.

В то же время, Я. Х. Смэтс[125], представитель молодого поколения африканеров, был назначен государственным прокурором. Смэтс — один из самых успешных юристов в Южной Африке, человек с многогранными достоинствами. Он очень прост в общении и все, кто встречался с ним, даже не подозревали, что он обладает еще и необыкновенно твердой волей. Несмотря на то, что он едва достиг 30-летнего возраста и не имел военного опыта, на последних этапах войны он продемонстрировал талант крупного военачальника, и получил должность заместителя командант-генерала Южно-Африканской Республики. Смэтс еще сыграет большую роль в истории Южной Африки.

Вскоре после того, как Рейц и Смэтс были приведены к присяге, сэр Альфред Милнер получил свой первый шанс устроить провокацию против республики. Речь идет о так называемом вопросе Буну[126]. Согласно старым традициям, король Свазиленда был вправе убить любого из своих подданных. Это право было, разумеется, отменено в тот момент, когда республика присоединила Свазиленд. В начале 1898 года король Буну убил одного из своих приближенных по имени Умбаба, и это был не первый случай. По словам очевидцев, Буну лично убил Умбабу. Когда государственный прокурор вызвал Буну, чтобы тот предстал перед судом в Бремерсдорпе, он сначала отказывался приехать. В конце концов, он соизволил появиться в сопровождении вооруженной свиты, и принялся угрожать Крогу, специальному комиссару по делам Свазиленда. Крог не предпринял никаких мер, и Буну отправился восвояси.

У правительства не было иного выбора, кроме как отправить вооруженные формирования в Свазиленд, чтобы защитить жизнь и имущество буров, и заставить Буну — при необходимости силой — предстать перед судом. Тем временем британский Верховный комиссар счел необходимым вмешаться в этот вопрос, возможно, с одной целью лишний раз досадить республике. Вероятно, Милнер также решил, что вопрос Буну даст ему возможность вовлечь республику в войну с Англией. Он стал утверждать, что правительство не имеет права вызывать Буну в суд Трансвааля, несмотря на то, что в Свазилендской конвенции содержалась статья, предусматривающая, что уголовные дела по преступлениям, совершенным в Свазиленде, должны рассматриваться в Верховном суде республики в Бремерсдорпе. Когда Буну увидел, что правительство республики настроено серьезно, он бежал в Зулуленд и сдался британским властям. Чтобы избежать лишних проблем, наше правительство было вынуждено заключить соглашение с Верховным комиссаром, по которому Буну дозволялось вернуться, а его наказание ограничится только штрафом. В то же время в Свазилендскую конвенцию была добавлена оговорка, четко определяющая, какие случаи должны в будущем находиться в юрисдикции Верховного суда.

Семья буров в концентрационном лагере

Вскоре после урегулирования этого вопроса англичане в Южной Африке и за ее пределами вновь бросили вызов правительству республики. В Йоханнесбурге при несомненном подстрекательстве Сесиля Родса было создано отделение Южноафриканской лиги. Эта организация делала все возможное, чтобы вовлечь республику в конфликт с Великобританией. Ее представители не брезговали для достижения этой цели никакими методами.

Однажды власти Трансвааля арестовали нескольких цветных граждан, британских подданных, поскольку у последних отсутствовали предписанные законом пропуска. Поднялся великий гул, а лидеры лиги в знак протеста организовали митинг в йоханнесбургском Амфитеатре. Эта провокация Родса заставила кровь бюргеров закипеть. Буры посетили эту сходку, в результате чего возникла драка, и демонстранты были разогнаны палками. Легко понять, что это сыграло на руку британским «патриотам».

Вскоре после этого произошел еще один инцидент, вызвавший еще большие волнения, и который был позорно искажен английской прессой. Даже мистер Чемберлен не краснел, когда повторял всю эту ложь, хотя ему было бы легко докопаться до истины.

В ночь на 18 декабря 1898 года некий британский подданый по фамилии Фостер подвергся нападению со стороны другого британского гражданина, некоего Эдгара, вследствие чего первый был смертельно ранен. Он был доставлен в больницу и умер через несколько дней от ударов, которые нанес ему Эдгар. Сразу после совершения преступления Эдгар скрылся у себя дома. Вскоре прибыли полицейские, привлеченные криками прохожих. Среди полицейских был некий Джонс, сын бывшего кучера королевы Англии, который, однако, исправно нес полицейскую службу и стал бюргером республики. Этот Джонс явился в квартиру Эдгара, чтобы арестовать того за убийство. Поскольку вина Эдгара была совершенно очевидна, полиция имела право, согласно закону (не только республики, но и всей Южной Африки и самой Англии), войти в его дом, если необходимо, применить силу, и арестовать виновного. Когда Эдгар отказался открывать дверь, Джонс высадил ее и тут же получил от преступника сильный удар железным прутом. После этого Джонс застрелил Эдгара.

Хотя было ясно, что полицейский выполнял свой долг, тем не менее, государственный прокурор привлек его к уголовной ответственности за непредумышленное убийство — с тем, чтобы исключить все основания для подачи жалобы со стороны Англии. Как и следовало ожидать, Джонс был оправдан судом. Но мистер Чемберлен представил это дело в несколько ином свете. По его версии, из-за ложного доноса полицейские без ордера ночью ворвались в дом честного человека! Можно ли привести пример большего лицемерия? Неужели министру не было зазорно искажать правду в официальной ноте?

Теперь мы подходим к моменту, непосредственно предшествовавшему обострению кризиса. Англичане и британская пресса, как в Южной Африке, так и в Великобритании, к тому времени были настроены резко против республики. В 1897 году в Капской колонии прошли парламентские выборы, на которых одержал победу Союз африканеров[127], что привело Родса и всю клику джингоистов в ярость. Сэр Альфред Милнер, вместо того, чтобы заниматься своими губернаторскими обязанностями, проявил всю свою сущность и открыто взял сторону «патриотов». Для всех было очевидно, что наступил кризис, который, если продолжать в том же духе, может закончиться только катастрофой.

Сэр Альфред Милнер и мистер Чемберлен использовали в качестве предлога для войны с республикой вопрос о предоставлении гражданских прав уитлендерам. Следует отметить тот факт, что еще в начале 1899 года я провел встречи с бюргерами в Рустенбурге и Гейдельберге, чтобы получить поддержку моего предложения о сокращении срока проживания в стране, необходимого для получения гражданства, с четырнадцати до девяти лет. Оттуда я отправился в Йоханнесбург, и там объявил на митинге, что в последующем я планирую сократить срок проживания до еще более короткого периода. Этот факт заслуживает особого упоминания, поскольку, вероятно, это так поразило мистера Чемберлена и сэра Альфреда Милнера, что они поспешили с реализацией своих планов. Эти двое были решительно настроены на то, чтобы навязать республике войну, но увидели, что они теряют свои шансы, так как я сам начал проводить реформы. В то время сэр Альфред Милнер был в Англии и, несомненно, получил от Чемберлена все необходимые инструкции для выполнения своей империалистической программы. К тому времени, как он вернулся в Южную Африку, все было готово.

Лига в Йоханнесбурге подала королеве ходатайство, в котором перечислялась масса жалоб британских подданных против республики, и которое заканчивалось просьбой о вмешательстве британского правительства. Мистер Фрезер, тогдашний британский представитель в Претории, отказался принимать эту петицию. Из-за этого он получил выволочку от министра по делам колоний, и был заменен на своем посту мистером Конингхэмом Грином, который гораздо лучше понимал то, что от него ожидали. В это же время сэр Альфред Милнер заявил, что среди африканеров повсеместно распространены антибританские настроения. И эту фразу Милнер бросил после того, как еще совсем недавно, в 1897 году, он направил королеве по случаю ее юбилея поздравление, в котором говорил о том, что африканеры Капской колонии очень преданы Великобритании.

Лига составила второе ходатайство, подписанное 21 684 британскими подданными. Подписи были собраны самым мошенническим образом. Правительство республики получило множество свидетельств об этом. В списки попали даже имена умерших и отсутствующих лиц. Это легко объяснить, ведь те, кто составлял эти списки, получали плату в соответствии с количеством подписей.

Несколько дней спустя правительство Претории получило ходатайство от почти 23 тысяч представителей всех национальностей, которые заверяли, что они удовлетворены администрацией страны. Конечно, это свидетельство никак не устраивало мистера Чемберлена, чего не сказать о ходатайстве Лиги, которое было направлено ему мистером Грином.

В начале мая сэр Альфред Милнер отправил в Англию телеграмму, текст которой мог бы составить разве что дешевый газетчик. Он призывал правительство Ее Величества к пониманию того, что британские позиции в Южной Африке постоянно ущемляются, что тысячи английских подданных находятся в положении бесправных рабов и что политика невмешательства недопустима. 10 мая 1899 года мистер Чемберлен направил это обращение королеве, присовокупив к нему ходатайство с жалобами уитлендеров. Затем он порекомендовал сэру Альфреду Мильнеру встретиться со мной для решения назревших вопросов.

Независимо от этого, президент Стейн, движимый искренним желанием положить конец кризису, также предложил мне и Милнеру организовать переговоры в столице Оранжевого Государства. Мы приняли это приглашение, и 31 мая 1899 года в Блумфонтейне состоялась конференция, которая продолжалась несколько дней. Со мной прибыли члены исполнительного совета Схалк Бургер и А. Д. Вольмаранс, а также государственный прокурор Я. Х. Смэтс. Господин Абрахам Фишер, член исполнительного совета Оранжевого Государства, любезно предложил свои услуги в качестве переводчика.

Переговоры ни к чему не привели. Сэр Альфред Милнер с самого начала показал, что у него нет и малейшего желания прийти к согласию. Он потребовал:

1. Получения гражданских прав уитлендерами после пятилетнего срока проживания в стране.

2. Изменения текста присяги гражданина.

3. Увеличения числа представителей новых граждан в фольксраде.

После нескольких дней обсуждений я со своей стороны предложил:

1. Натурализацию после двухлетнего проживания. Полное получение гражданских прав через пять лет (семь лет проживания в стране в общей сложности, вместо четырнадцати, как тогда предусматривал закон).

2. Увеличение числа представителей уитлендеров в фольксраде.

3. Присягу гражданина, аналогичную тексту присяги в Оранжевом Государстве.

Также я потребовал, чтобы получение гражданства было привязано к определенному имущественному цензу и сопровождалось доказательством того, что соответствующее лицо обладало гражданскими правами в своей собственной стране. Я также просил, чтобы в качестве компенсации за предоставленные концессии британское правительство согласилось с принципом арбитража в случае разногласий между двумя государствами. Однако сэр Альфред Милнер заявил о том, что предоставления концессий в данном случае недостаточно.

Во время конференции я указал сэру Альфреду, что множество подписей под ходатайствами к королеве было ложными, на что Милнер ответил:

— Хорошо, мы проведем расследование.

Затем он спросил меня о подлинности подписей в ходатайстве, адресованном правительству республики. Я ответил, что готов назначить комитет, чтобы проверить подлинность подписей в обоих обращениях, и заверил Милнера, что предоставлю британскому правительству право выдвинуть англичан в состав этого комитета. Но комитет не должен учреждаться самой Англией или носить официальный характер, поскольку может сложиться впечатление, что республика находится под британским сюзеренитетом. Но сэр Альфред больше не хотел об этом слышать и сказал:

— Давайте закроем эту тему.

По остальным вопросам он продолжал настаивать на том, что он обозначил, как «несократимый минимум». Милнер заявил, что у него накопились и другие претензии, но отказался озвучивать их до тех пор, пока вопрос о гражданских правах не будет урегулирован.

Вечером я отправил сэру Альфреду просьбу снова встретиться со мной на следующее утро для дальнейшего обсуждения, но сэр Альфред ответил, что он считает это «ненужным» и конференция должна быть окончена.

Как только я вернулся в Преторию, государственный секретарь направил британскому представителю письмо по поводу арбитражного трибунала. Этот документ был датирован 9 июня 1899 года. Государственный секретарь делал следующие предложения:

1. Все последующие разногласия между двумя правительствами, возникающие в связи с различными трактовками Лондонской конвенции, по представлению нашего правительства или правительства Ее Величества, передаются в арбитражный суд.

2. Третейский суд состоит из арбитра, назначаемого нашим правительством и арбитра, который назначен правительством Ее Величества (таковыми, например, могут быть верховные судьи Южно-Африканской Республики, Капской колонии или Наталя). Эти двое подчиняются третьему лицу, которое выступает в качестве Председателя арбитражного суда. Это лицо не должно быть заинтересовано. Решения в каждом случае должны приниматься большинством голосов.

3. Вопросы, представляемые в арбитраж, в каждом случае должны определяться совместно двумя правительствами. Каждая сторона имеет право исключать пункты, при условии, что таким образом сам принцип арбитража не расстраивается.

4. Третейский суд сам определяет место своих заседаний.

5. Процедуры арбитражного трибунала должны соответствовать положениям, принятым Институтом международного права в Гааге в 1875 году, если они не противоречат вышеуказанным положениям.

6. Наше правительство не возражает против того, чтобы решения арбитража до окончательного вступления в силу проходили проверку в течение пяти лет.

Письмо оканчивалось выражением искренней надежды на то, что правительство Ее Величества примет эти предложения, что положит конец постоянному чувству беспокойства, от которого страдает Южная Африка.

Между тем, по моей собственной инициативе, я выдвинул в фольксраде законопроект, который предлагал: семилетний срок проживания в стране для получения гражданства; немедленное предоставление гражданства всем, кто прожил в стране девять лет; получение гражданства по достижении совершеннолетия родившимся в республике детьми иностранцев; увеличение представительства уитлендеров в обеих палатах фольксрада.

Законопроект был принят 19 июля. Между тем разведывательный отдел военного ведомства в Англии уже выпустил инструкции, в которых указывалось, как вести войну против республики. В то же время (хотя мы об этом еще не знали) лорд Уолсли изложил перед британским правительством свой план по захвату нашей страны.

26 июня британский представитель ответил на предложения об арбитраже, изложенные в письме господина Рейца. Он заявил, что сэр Альфред Милнер не может рекомендовать британскому правительству принять эти предложения, поскольку для начала должен быть урегулирован вопрос о правах уитлендеров. Кроме того, он сообщил, что схема, разработанная господином Рейцем, неприемлема для правительства Ее Величества.

В начале июля лидеры Союза африканеров, господа Хофмейер и Херхольдт, направились из Кейптауна в Блумфонтейн, а оттуда в Преторию, чтобы еще раз убедить правительство упростить новый закон о гражданстве. Они предлагали, чтобы каждый, кто прожил семь или больше лет в республике, мог получить гражданство сразу; те, кто прожил в стране шесть лет, должны были ждать еще один год и т. д. Их предложения встретили понимание у членов правительства и фольксрада, которые были готовы к еще большим уступкам ради сохранения мира.

18 июля капское правительство выпустило ноту, в которой высказывалось убеждение, что не было ни одного случая вмешательства со стороны Англии во внутренние дела республики.

20 июля так называемый совет уитлендеров телеграфировал в Англию, что они не удовлетворены Законом о гражданстве, который был принят 19 июля.

27 июля мистер Чемберлен опубликовал ноту, в которой повторил свои утверждения, что правительство республики постоянно нарушало не только букву, но и дух Лондонской конвенции 1884 года. Он также заявил, что преамбула конвенции 1881 года в отношении сюзеренитета по-прежнему имеет силу. Он отклонил предложения об арбитраже, хотя и допускал, что некоторые вопросы могут быть рассмотрены в судебном порядке.

1 августа мистер Чемберлен направил Верховному комиссару телеграмму, в которой предлагал, чтобы Англия и республика создали совместную комиссию по пересмотру закона о гражданстве. Он требовал выяснить, предоставляет ли этот закон достаточное представительство уитлендерам и, если это не так, рассмотреть, какие изменения могут потребоваться для достижения этой цели. Это предложение Чемберлена было прямым нарушением Лондонской конвенции 1884 года, поскольку вряд ли можно представить более явный случай вмешательства во внутренние дела республики.

12 августа государственный секретарь обратил внимание мистера Чемберлена на то, что, согласно конвенции 1884 года, британское правительство не должно вмешиваться во внутренние дела республики, и выразил надежду на то, что при вынесении своих предложений мистер Чемберлен не собирался посягать на права республики. Государственный секретарь далее высказал мнение о том, что проблемы, которые Чемберлен предлагал вынести на рассмотрение совместной комиссии, можно было бы и так легко разрешить. Кроме того, вывод о том, плох или хорош закон, можно сделать лишь по прошествии некоторого времени.

15 августа государственный прокурор Смэтс встретился с британским представителем. Он спросил его, будет ли правительство Ее Величества рассматривать сокращение срока получения гражданства до семи лет и увеличение мест для уитлендеров в фольксраде в качестве достаточного основания для отказа от создания совместной комиссии. Мистер Грин ответил, что не знает, на каком основании правительство Ее Величества может согласиться отказаться от этого, ведь его позиция принципиальна; уитлендерам были даны соответствующие обещания, и поэтому правительство Ее Величества будет настаивать на своих требованиях и, при необходимости, применит силу. Он добавил, что единственный шанс для Южно-Африканской Республики — безотлагательно выполнить требования, выдвинутые сэром Альфредом Милнером в Блумфонтейне.

19 августа государственный секретарь направил британскому представителю следующие альтернативные предложения:

1. Правительство готово рекомендовать фольксраду принять пятилетний срок для получения гражданства, что было предложено Его Превосходительством Верховным комиссаром 1 июня 1899 года.

2. Правительство планирует предоставить населению Витватерсранда восемь дополнительных мест в первой палате фольксрада и, если надо, во второй палате парламента; таким образом, вместе с уже существующими двумя местами, число депутатов от уитлендеров составит десять человек из двадцати шести; в будущем представительство населения золотых полей не должно быть менее одной четвертой от общего числа депутатов.

3. Новые граждане получают право наравне со старыми бюргерами участвовать в выборах президента республики и командант-генерала.

4. Наше правительство выражает готовность принять во внимание все предложения относительно деталей закона о гражданстве, которые пожелает передать ему правительство Ее Величества через британского представителя.

5. При выдвижении вышеуказанных предложений правительство Южно-Африканской Республики считает, что:

• правительство Ее Величества соглашается с тем, что нынешняя его позиция не станет прецедентом, и что в будущем вмешательство во внутренние дела республики не будет иметь место;

• правительство Ее Величества более не будет настаивать на существовании сюзеренитета;

• решение об арбитраже будет принято, как только стороны придут к согласию в отношении закона о гражданстве.

6. Сразу же после того, как правительство Ее Величества примет это предложение, правительство предложит фольксраду провести консультации с народом; все предложения могут стать законом, скажем, в течение нескольких недель.

7. Форма и компетенция предлагаемого арбитража будут обсуждаться и согласовываться в предварительном порядке; изменения в порядке получения гражданства вступают в силу сразу же, чтобы не терять время для разрешения нынешнего кризиса.

Государственный секретарь заканчивал свое обращение так: «Правительство Ее Величества, мы надеемся, ясно понимает, что предложенный порядок получения гражданства является справедливым и либеральным для уитлендеров. Наши предложения побуждаются сильным желанием урегулировать разногласия между двумя правительствами и положить конец нынешним напряженным отношениям».

21 августа государственный секретарь снова обратился к британскому представителю. В этом втором письме он еще раз подчеркнул, что предложения относительно вопроса о гражданстве и парламентском представительстве даются нами при условии, что в будущем не последует вмешательства во внутренние дела республики, что вопрос о сюзеренитете будет окончательно снят и что арбитраж для урегулирования спорных вопросов будет сформирован.

Это обращение было сделано после того, как государственный прокурор встретился с мистером Грином, чтобы убедить его в ненужности создания совместной комиссии.

25 августа так называемый совет уитлендеров и Южноафриканская лига заявили, что меры по реформированию гражданского законодательства все еще недостаточны, и потребовали дальнейших «реформ», таких как разоружение бюргеров и снос фортов.

26 августа мистер Чемберлен в своей речи, произнесенной на вечере в Хайбери, среди прочего, сказал:

— Реформы Крюгера напоминают воду из выжатой губки. Он сопровождает свои предложения неприемлимыми условиями и отказывается позволить нам провести исследование характера этих реформ… Наше терпение заканчивается… Узел должен быть ослаблен… иначе нам придется его разрубить.

30 августа он выпустил ноту, в которой выразил уверенность, что принятие принципиальных предложений по гражданству не будет затруднено никакими условиями, способными нанести ущерб правительству Ее Величества. Последнее неспособно оценить возражения, которые правительство Южно-Африканской Республики имеет против создания совместной комиссии. Правительство Ее Величества назначит одностороннюю комиссию, чтобы провести исследование закона о гражданстве и внести необходимые предложения правительству республики. Что касается условий правительства Южно-Африканской Республики, то правительство Ее Величества не может отказаться от своих прав, предусмотренных конвенциями (конвенция 1881 года, как известно, утратила силу). Мистер Чемберлен вновь повторил, что сюзеренитет еще действует. Правда, он согласился обсудить форму и компетенцию предлагаемого арбитражного суда. Кроме того, он предложил провести еще один тур переговоров между мной и Верховным комиссаром в Кейптауне, и напомнил правительству Южно-Африканской Республики о том, что существуют другие разногласия, которые не могут быть урегулированы путем предоставления парламетского представительства уитлендеров.

Затем мистер Чемберлен заявил, что примет предложения правительства Южно-Африканской Республики с учетом всего того, что он изложил выше.

31 августа сэр Альфред Милнер телеграфировал Чемберлену:

«Все сделанные мне предложения побуждают нас к незамедлительным и решительным действиям. Британская часть Южной Африки готовится к экстремальным мерам… Я серьезно опасаюсь, что если мы будем медлить, политика правительства Ее Величества будет неправильно понята».

В ответ на ноту Чемберлена от 30 августа государственный секретарь 2 сентября выразил британскому представителю в Претории глубокие сожаления о том, что правительство Ее Величества не увидело возможность принять предложения, изложенные в наших обращениях 19 и 21 августа. В результате правительство Южно-Африканской Республики считает, что срок этих предложений истек. Правительство уверено, что все претензии к существующему закону о гражданстве незначительны. Переходя к замечаниям Чемберлена в связи с условиями, изложенными 19 августа, государственный секретарь отметил, что наше правительство, говоря о вмешательстве во внутренние дела, никогда не предполагало, что правительство Ее Величества должно отказаться от любого права, которым оно обладало, в силу либо Лондонской конвенции 1884 года, либо общего международного права. Мнение же нашего правительства в отношении предполагаемого существования сюзеренитета уже было ясно объяснено в ноте от 16 апреля 1898 года. Излишне повторять факты и аргументы, изложенные в ней. Наше правительство с удовлетворением отмечает британскую готовность обсудить форму и компетенцию арбитражного суда. Однако следует прояснить, согласно ли правительство Ее Величества с тем, чтобы граждане Оранжевого Свободного Государства также могут быть назначены членами такого арбитража, а также то, какие вопросы могут быть представлены на рассмотрение суда, а какие нет.

Государственный секретарь далее отметил, что предложения, сделанные его правительством в отношении гражданства и представительства уитлендеров, являются чрезвычайно либеральными и, по сути, идут дальше предложений Верховного комиссара, выдвинутых на конференции в Блумфонтейне. Условия, приложенные нашим правительством, не требуют со стороны правительства Ее Величества отказа от его прав, предусмотренных Лондонской конвенцией 1884 года. Правительство Южно-Африканской Республики никогда не ожидало, что ответ правительства Ее Величества на его предложения будет неблагоприятным. Мы по-прежнему выражаем надежду на то, что может быть достигнуто решение существующих разногласий, и для достижения этого соглашаемся с созданием совместной комиссии, ранее предложенной мистером Чемберленом.

12 сентября Грин от имени британского правительства ответил на это обращение господина Рейца. Он заявил, что правительство Ее Величества не может теперь согласиться вернуться к прежнему предложению о совместной комиссии. Правительство Ее Величества готово принять наши предложения, при условии, что решения совместной или односторонней комиссии не будут обременены оговорками, которые сводят на нет его намерения. Британское правительство предполагает, что новым депутатам фольксрада будет разрешено использовать во время заседаний английский язык. Он закончил свое письмо требованием немедленного ответа. В случае если ответ будет отрицательным или неубедительным, правительство Ее Величества оставляет за собой право пересмотреть ситуацию и сформулировать новые предложения для урегулирования конфликта.

15 сентября государственный секретарь ответил, что наше правительство с глубоким сожалением узнало об отзыве правительством Ее Величества своих прежних предложений и замене их совершенно новыми условиями. Он отметил, что требование использования новыми депутатами фольксрада английского языка неприемлимо. Госсекретарь завершил свое письмо выражением надежды на то, что британское правительство согласится выполнить свое собственное предложение о совместной комиссии и, таким образом, положит конец нынешнему напряженному состоянию.

25 сентября британский представитель лицемерно заявил, что правительство Ее Величества никогда не желало каким-либо образом покушаться на независимость Южно-Африканской Республики. Британия не требовала для себя никаких особых прав для вмешательства во внутренние дела республики, кроме тех, которые были предусмотрены конвенциями. Он закончил тем, что продолжать дискуссию бесполезно, и что правительство Ее Величества теперь вынуждено пересмотреть ситуацию и сформулировать новые предложения по окончательному урегулированию вопросов Южной Африки.

17 сентября государственный секретарь обратился к Верховному комиссару с просьбой дать разъяснения относительно концентрации войск на границах Южно-Африканской Республики. Верховный комиссар ответил, что эти войска призваны защитить интересы Великобритании.

22 сентября в Великобритании была проведена мобилизация армейского корпуса. 28 сентября было объявлено, что большая часть этого корпуса незамедлительно отправляется в Южную Африку. Наше правительство вынуждено было мобилизовать большую часть бюргеров, чтобы с учетом положения на границах республики подготовиться к внезапному нападению со стороны Англии.

30 сентября государственный секретарь обратился к британскому представителю с вопросом об окончательном решении британского правительства. 2 октября мистер Чемберлен ответил, что нота правительства Ее Величества готовится и будет опубликована в течение нескольких дней. Понятно, что Чемберлен просто хотел выиграть время — чтобы сконцентрировать в Южной Африке достаточное количество войск — прежде чем озвучить обещанную ноту, которая являлась не чем иным, как ультиматумом.

До того, как были сделаны последние шаги, президент Оранжевого Свободного Государства Стейн попытался вмешаться в события, чтобы сделать все для предотвращения войны. 19 сентября Верховный комиссар телеграфировал президенту Стейну, что вооруженный отряд, дислоцирующийся в Кейптауне, направляется для обеспечения безопасности линии связи между Капской колонией и британскими территориями, лежащими к северу от нее. Поскольку эти силы могут быть размещены вблизи границ Оранжевого Свободного Государства, он, Верховный комиссар, считает желательным ознакомить Его Честь с этими маневрами, дабы предотвратить любое превратное толкование. Он добавил, что правительство Ее Величества все еще надеется на дружеское урегулирование разногласий, возникших между ним и Южно-Африканской Республикой. Но если эта надежда потерпит крах, британское правительство будет рассчитывать на соблюдении Оранжевым Государством строгого нейтралитета.

Президент Стейн в тот же день ответил, что он не верит в решение проблемы путем применения силы. Он выразил обеспокоенность фактом размещения войск вблизи границ Оранжевого Свободного Государства, поскольку бюргеры считают это угрозой своему государству. Президент завершил свою телеграмму заявлением о том, что он будет глубоко сожаленеть, если дружественные отношения, которые до сих пор существовали между Великобританией и Оранжевым Государством, будут нарушены.

27 сентября фольксрад Оранжевого Государства принял резолюцию, в которой заявлял, что никаких оснований для войны не существует, что такая война была бы аморальной войной против белого населения Южной Африки. Оранжевое Свободное Государство честно и добросовестно соблюдает свои обязательства, вытекающие из политического альянса с Южно-Африканской Республикой. В то же время правительству было поручено сделать все возможное для содействия мирным усилиям по решению существующих разногласий.

В тот же день президент Стейн направил послание Верховному комиссару, в котором он напомнил тому о кровных связях и дружбе, которые связывали Оранжевое Государство, как с Капской колонией, так и с Южно-Африканской Республикой. Он отметил, что чувства дружбы по отношению к Великобритании и Трансваалю заставляют его предложить провести переговоры между Верховным комиссаром и мной. Во многом благодаря Оранжевому Государству в Южно-Африканской Республике за короткое время были осуществлены радикальные реформы. Оранжевое Государство всегда считало, что британское правительство желает вместо диктата «принимать дружеское участие» в делах Трансвааля. В то время как правительство республики, по рекомендации Свободного государства, было занято удовлетворением потребностей уитлендеров, британское правительство уклонилось от принципа невмешательства во внутренние дела республики. Требование о совместной комиссии по расследованию закона о гражданстве подтверждает этот факт. Несмотря на это, правительство Оранжевого Свободного Государства посоветовало Южно-Африканской Республике принять предложения британского правительства в надежде на то, что беспристрастное расследование может означать возобновление дружественных отношений. Поэтому Оранжевое Государство разочаровано тем, что британское правительство отклонило вся предложения, и что возникла напряженность. Правительство Оранжевого Государства все еще готово предлагать свои услуги для обеспечения мирного решения существующих трудностей. Но ныне оно чувствует себя в затруднительном положении из-за недостатка информации о положении вещей и степени требований британского правительства, а также из-за того, что несмотря на все заверения британского правительства о невмешательстве во внутренние дела республики, это правительство проводит политику, которая говорит об обратном. В качестве примера Стейн назвал значительные и все возрастающие военные приготовления со стороны британского правительства. Поэтому президент выразил надежду на то, что правительство Ее Величества прекратит любые дальнейшие перемещения и увеличение контингента войск вблизи границ обоих государств.

2 октября президент Стейн проинформировал Верховного комиссара о том, что, ввиду совершенно незащищенного состояния границы, и постоянного наращивания британских сил возле Оранжевого Государства, он счел целесообразным мобилизовать бюргеров с целью охраны границ. Он добавил, что все еще ожидает ответа на свое обращение от 27 сентября.

В тот же день Верховный комиссар выразил сожаление в том, что президент начал мобилизацию бюргеров и заявил, что президент должен знать, что Южно-Африканская Республика разместила значительные силы на границах Наталя.

3 октября Стейн ответил, что концентрация бюргеров на Натальской границе Южно-Африканской Республики является лишь естественным результатом постоянного увеличения британских войск и их выдвижения в направлении границы Трансвааля. Однако он не ожидает каких-либо немедленных агрессивных действий со стороны Южно-Африканской Республики, если дальнейшие действия британских войск не будут указывать на намерение атаковать Трансвааль. Он продолжал настаивать на ответе на его обращение 27 сентября.

Верховный комиссар ответил, что все движения британских войск были вызваны опасением жителей приграничных районов и не сопоставимы с концентрированием южноафриканских вооруженных сил на границах Наталя.

Стейн заявил, что он не считает, что движение британских войск было вызвано опасением жителей. Он никогда не думал, что существуют основания, оправдывающие такие меры. Все возрастающие британские военные приготовления, как в Англии, так и в Южной Африке, тормозят и мешают усилиям, необходимым для справедливого урегулирования. Он приписывал неспособность найти решение существующих трудностей враждебному тону высказываний, сделанных как высокопоставленными персонами, так и английской прессой. Они обрушивались с нападками и угрозами на Трансвааль, увеличивая масштаб военных приготовлений в Южной Африке и в Англии, а также и во всей Британской империи. Он хотел бы официально заявить о своей серьезной убежденности в том, что на тех полномочных лиц, которые спровоцировали политику угроз и насильственного вмешательства, будет возложена вся ответственность, если мирное урегулирование не будет обеспечено. Он не может обвинить правительство Трансвааля в остутствии мирных усилий, в то время как Англия отказывается от любой невоенной попытки найти решение.

4 октября Верховный комиссар ответил, что, по его мнению, никакая цель не может быть достигнута путем обвинений. Войска бюргеров собраны в очень больших количествах в непосредственной близости от границы с Наталем, в то время как британские войска занимают лишь определенные оборонительные позиции в пределах этих границ. Он не теряет надежду на мирное решение и уверен, что любое разумное предложение будет одобрено правительством Ее Величества.

5 октября Стейн заявил, что, по его мнению, было бы нецелесообразно побуждать правительство Южно-Африканской Республики делать или принимать какие-либо предложения до того, как британские войска не будут отодвинуты от границ. Все дальнейшие перемещания и увеличение войск должны быть немедленно прекращены.

6 октября 1899 года Верховный комиссар выразил сожаление в том, что президент в качестве предварительного условия для дальнейших переговоров требует от правительства Ее Величества гарантий, препятствующих его свободе действий в отношении распоряжения британскими войсками на британских территориях.

7 октября Стейн получил ответ на его обращение от 27 сентября. Британское правительство заявляло, что оно неоднократно объясняло свои взгляды по обсуждаемым вопросам и не считает свою позицию уязвимой. Что касается военных приготовлений, то они были вызваны политикой Южно-Африканской Республики по превращению страны в вооруженный лагерь. Ввиду отказа от своих последних предложений правительство Ее Величества пересмотрело ситуацию, учитывая тот серьезный факт, что обе республики теперь объявили мобилизацию.

В тот же день в Англии был начат призыв резервистов.

Я подробно описал ход переговоров и событий точно в том порядке, в каком они происходили. Любой, кто считает себя беспристрастным, должен признать, что британское правительство, а особенно Верховный комиссар и мистер Чемберлен, сделали все возможное, чтобы переговоры потерпели неудачу и привели к войне.

Правительство Южно-Африканской Республики четко видело, что столкновение неизбежно, что британское правительство ждет момента для публикации ультиматума и накапливает в Южной Африке силы, достаточные для того, чтобы сокрушить республику. Когда мы осознали, что война неотвратима, и пока не прибыли все британские войска, правительство республики прибегло к экстремальным мерам.

9 октября мы направили британскому представителю свой так называемый «ультиматум». В этом документе правительство еще раз изложило то, что Англия не имела ни малейшего права вмешиваться во внутренние дела республики; что республика искала пути для мирного решения вопроса о гражданстве и представительстве; что со стороны правительства Ее Величества дискуссия велась в угрожающем тоне; что с учетом скопления британских вооруженных сил на границах республика была вынуждена в качестве оборонительной меры мобилизовать часть бюргеров. В интересах не только республики, но и всей Южной Африки, чтобы положить конец настоящему положению вещей, мы предлагаем правительству Ее Величества:

• урегулировать все разногласия путем арбитража;

• немедленно отодвинуть войска от границ республики;

• отозвать все подкрепления войск, прибывших в Южную Африку с 1 июня 1899 года;

• отказаться от высадки войск, ныне направляющихся морским путем в Южную Африку.

Окончание срока ультиматума было назначено на среду 11 октября, не позднее 5 часов вечера. В случае отсутствия удовлетворительного ответа республика будет вынуждена рассматривать действия правительства Ее Величества как официальное объявление войны и не будет нести ответственности за последствия.

11 октября мистер Грин передал ответ британского правительства: условия, требуемые правительством Южно-Африканской Республики, невозможно обсуждать. Далее британский представитель попросил дать ему возможность покинуть страну.

Несмотря на все уступки и терпение республики, война началась[128]. Фольксрады двух государств единодушно заявили о готовности наших народов рисковать своей жизнью и имуществом за свои права и свободу.

Описание хода войны не входит в мои задачи, так как я не принимал никакого личного участия в боевых действиях. У меня была другая ежедневная и еженощная работа. Все обращались ко мне за советом и славами поддержки. Каждый день я направлял телеграммы отрядам, поощрял и призывал бюргеров к решительным действиям. Эти труды полностью занимали время от восьми до двенадцати часов дня и от двух до четырех или пяти часов вечера. До этого момента я не покидал здания правительства. Я ложился спать в восемь, чтобы встать в одиннадцать, и изучить все телеграммы, которые пришли на мое имя. Затем я составлял указания. Часто я ложился спать в четыре часа. На более позднем этапе войны мой сон регулярно прерывался по три раза за ночь, а иногда и по четыре раза, чтобы я мог безотлагательно ответить на телеграммы. Я радовался каждой успешной операции и не терял волю, когда мы терпели поражения.

После окружения Ледисмита[129] я отправился в Наталь, чтобы увещевать бюргеров сохранять мужество. В Гленко, где бюргеры заняли свои позиции, я обратился к ним с длинной речью, указывая на настоятельную необходимость продолжения осады. То же самое сказал в своем призыве генерал Жубер.

Не успел я вернуться в Преторию, как события заставили меня отправится в Блумфонтейн, а оттуда — на фургоне — в Поплар Гроув, на реке Моддер, где я также должен был обратиться к бурам и поддержать их. Мне не удалось осуществить эту задачу — как только я добрался до расположения генерала де Вета[130], мне пришлось поворачивать обратно, ибо генерал Френч[131] со своей кавалерией совершил обходной маневр, угрожавший нам окружением. Начались тяжелые бои, поскольку английский генерал оказался осведомлен о моем присутствии. Чтобы избежать пленения, мне надо было потарапливаться, но едва я пересек реку Моддер, как нагрянула конница Френча. Де ла Рей[132], который только что прибыл со своим штабом, контратаковал и взял ситуацию под контроль, обезопасив наш лагерь. После этого я решил продолжить свой первоначальный путь, однако начался артиллерийский обстрел и один из снарядов разорвался рядом с моей повозкой. Поэтому я был вынужден вернуться в Преторию, но прежде заехал в Кронстад, чтобы поддержать бюргеров и посетить общий военный совет. Именно здесь широко известный полковник де Вильбуа-Марейль[133] получил почетное звание генерала нашего иностранного легиона.

Вскоре после этого я получил тяжелое известие о смерти генерала Жубера[134], который столько лет работал вместе со мной на благо республики. Его гибель была искренне оплакана всем народом. Нет никаких сомнений в том, что потеря этого честного патриота своей страны оказала тягостное впечатление на соотечественников. К счастью, он успел назначить своим преемником Луиса Боту[135], который доказал, что доверие, оказанное ему умирающим генералом, было вполне заслуженным.

Незадолго до взятия британцами Блумфонтейна[136] обе республики решили отправить делегацию в Европу, чтобы попытаться обеспечить вмешательство континентальных держав. Эта депутация состояла из господина Абрахама Фишера, члена исполнительного совета Оранжевого Свободного Государства, который играл важную роль в переговорах во время кризиса, господина К. Х. Весселса, председателя фольксрада Оранжевого Государства, и господина А. Д. В. Вольмаранса, члена исполнительного совета Южно-Африканской республики. Все трое были людьми, на которых правительство и народ обеих республик могли полностью положиться.

Незадолго до пленения Кронье[137] оба правительства обратились к лорду Солсбери[138] с заявлением о готовности республик заключить мир, если наша независимость, единственная вещь, за которую мы сражаемся, будет признана. Лорд Солсбери ответил, что он не может принять это предложение; республикам не будет предоставлена даже ничтожная доля независимости, и это после того, как он всего тремя месяцами ранее публично объявил, что Англия не претендует на золотые поля.

Хотя предыдущие события доставили мне множество хлопот, то, что последовало дальше, принесло еще большие трудности. После взятия Мафекинга[139], когда британские войска ворвались в республику со всех сторон, стало ясно, что на склоне лет мне придется оставить мою супругу, мой дом и все, что мне дорого, чтобы искать убежища на востоке страны и оттуда продолжить борьбу. Мысль об этом отъезде тяжким грузом лежала на моем сердце, тем более что моя жена была настолько стара и слаба, что я никак не мог взять ее с собой. Врач заявил, что подобное путешествие будет означать ее смерть. Я не мог поверить в то, что никогда больше в этой жизни не увижу ее. День нашего расставания после долгих и счастливых лет совместной жизни все приближался, а передо мной стояло неопределенное будущее, полное опасностей и лишений. Именно с этими чувствами я в начале мая открыл заседание фольксрада. Многие из наших известных политических деятелей к этому моменту уже погибли на войне и покоились в своих могилах. Их места в фольксраде пустовали.

Войска лорда Робертса стремительно продвигались к Йоханнесбургу. По нашим сведениям, он планировал перерезать железнодорожную линию, идущую от Делагоа в Преторию. Было решено, что я должен покинуть столицу вместе с правительством и переехать на восток.

Во второй половине моего последнего дня в Претории, 29 мая 1900 года, когда мои вещи были уже упакованы, я принял американского парнишку Джимми Смита. Он вручил мне приветственный адрес, в котором тысячи школьников Филадельфии, города, первым объявившего независимость от Великобритании, выражали слова сочувствия лидеру народа, ныне вынужденного отстаивать свою свободу. Он также вручил мне флаг Трансвааля, который вышили наши американские друзья. Я поблагодарил мальчика и сопровождавших его персон, а через час, когда уже стемнело, выехал со своими верными соратниками в Эрсте Фабрикен, первую станцию на восточной линии. Оттуда по железной дороге я через Мидделбург добрался в Машадодорп, где временно разместилось наше правительство. Я жил в своем салоне-вагоне, в котором был установлен телеграфный аппарат. Моя работа была не менее сложной, чем в Претории, и я постоянно отправлял телеграммы, чтобы направлять бюргеров в их борьбе.

Начало июня стало самым мрачным временем в моей жизни. 5 июня лорд Робертс занял Преторию. Многие бюргеры, разочарованные этими событиями, вняли соблазнительным прокламациям, с помощью которых генерал стремился заставить их уклониться от своего долга перед страной и народом, и приняли нейтралитет. Я предостерегал и увещевал их, ибо моя вера в наше будущее все еще была непоколебимой. 7 июня я отправил следующую телеграмму всем офицерам:

«Передайте бюргерам, что ничто не должно заставить их сложить оружие. Лорд Робертс издал прокламацию о том, что в будущем он не будет больше верить клятвам бюргеров. Он обнаружил, что буры продолжают сражаться, несмотря на все их заявления о нейтралитете. Кроме того, он решил взять в заложники всех лиц мужского пола старше двенадцати лет, независимо от того, вооружены они или нет. После этого все они будут отправлены на остров Святой Елены. Таким образом, дети находятся в опасности. Мы будем бороться до конца. Будьте верны и сражайтесь во имя Господа, ибо те, кто бегут и покидают свои позиции, а также дезертируют из своих коммандо, окажутся прямо на острове Святой Елены».

В последующих обращениях я излагал религиозные основания моих убеждений.

Поскольку Машадодорп является одним из самых холодных мест в Трансваале, и в то время я сильно страдал от болезни глаз, бюргеры убедили меня перебраться в Ватерфал-Ондер, на реке Эланд. Здесь, среди высоких гор, зимой преобладает весьма мягкий климат. Я занял скромный дом, в котором провел два месяца. При этом правительство продолжало оставаться в Машадодорпе. Каждое утро государственный секретарь и члены исполнительного совета приезжали на поезде в Ватерфал-Ондер на заседания. Здесь издавались указы и прокламации, постановления о должностных назначениях, военные распоряжения, а также принимались меры, чтобы сорвать планы врага. В конце августа в Ватерфал-Ондер прибыл президент Стейн, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию.

Примерно в это же время лорд Робертс, действуя совместно с генералом сэром Редверсом Буллером[140], начал решительное наступление на позиции Боты в Далманутхе. Результат хорошо известен. Бюргеры, подобно львам, сражались в течение восьми дней и сдерживали все попытки противника совершить прорыв. Наконец, Буллеру удалось захватить слабую позицию, которую обороняли 79 полицейских из Йоханнесбурга. Таким образом, британцы пробили брешь в нашей обороне. У Боты было около 4 тысяч человек. С этими силами он оборонял линию, протяженную более чем на 30 миль. Робертс атаковал с более чем 50 тысячами человек и большим количеством тяжелых орудий. В результате этой битвы стало ясно, что небольшие силы бюргеров не способны далее вести борьбу по-прежнему. Наши отряды должны были применять новую тактику. Командант-генерал и его офицеры попросили меня в целях безопасности переехать.

Мы выдвинулись в Нелспрёйт, станцию на железнодорожной линии, ведущей в Делагоа, примерно на полпути между Ватерфал-Ондером и границами португальских владений. Транспортировка багажа, фургонов, телег, лошадей, мулов и прочего была сопряжена с большими трудностями, но высокий уровень, которым отличалась Нидерландская железнодорожная компания Южной Африки, позволил решить все проблемы. По прибытии на место мы получили прокламацию лорда Робертса об аннексии Южно-Африканской Республики. Я сразу же выпустил встречное воззвание:

«В октябре 1899 года Великобритания навязала несправедливую войну народам Южно-Африканской Республики и Оранжевого Свободного Государства, и эти две небольшие республики в течение десяти месяцев держали и по-прежнему держат оборону против могущественной Британской империи.

1 сентября 1900 года фельдмаршал, главнокомандующий британскими войсками в Южной Африке лорд Робертс выпустил прокламацию о том, что Южно-Африканская Республика завоевана войсками Ее Величества и присоединена к Британской империи. При этом вооруженные силы Южно-Африканской Республики все еще находятся на поле боя, и страна отнюдь не завоевана. Поэтому вышеупомянутая прокламация противоречит международному праву.

Независимость Южно-Африканской Республики была признана почти всеми цивилизованными державами.

Мы сообщаем всем, что вышеупомянутая прокламация не признается правительством и народом Южно-Африканской Республики.

Я, Стефанус Йоханнес Паулус Крюгер, президент Южно-Африканской Республики, по поручению исполнительного совета, настоящим провозглашаю всем свободным людям нашей республики, что вышеупомянутая аннексия является недействительной.

Граждане Южно-Африканской Республики остаются свободными и независимыми людьми, и отказываются подчиняться британскому правлению.

С. Й. П. Крюгер.

Нелспрёйт, Южно-Африканская Республика.

3 сентября 1900 года»

Между тем стало очевидно, что мы не сможем остановить продвижение врага в горах, из-за его подавляющего численного превосходства. Когда противник начал окружать Нелспрёйт, потребовалось принимать решение. Был созван совет, состоящий из членов правительств Трансвааля и Оранжевого Свободного Государства и ряда офицеров, включая командант-генерала. Было решено отправить меня в Европу в качестве делегата, чтобы попытаться содействовать борьбе наших республик. Генерал и вице-президент Схалк Бургер должен был занять должность исполняющего обязанности президента государства на время моего отсутствия. Была выпущена прокламация, извещающая об этом решении:

«В настоящий момент обстоятельства делают невозможным дальнейшее выполнение Его Превосходительством президентом своих функций. В то же время, исполнительный совет убежден в том, что Его Превосходительство президент все еще способен оказать бесценные услуги стране и народу. Поэтому исполнительный совет настоящим решает предоставить Его Превосходительству шестимесячный отпуск, чтобы отправиться в Европу и способствовать нашему делу. Его должность, в соответствии с законом, будет исполнять господин С. В. Бургер.

С. В. Бургер, вице-президент.

Ф. У. Рейц, государственный секретарь.

Нелспрёйт.

10 сентября 1900 года»

Отъезд из Претории был для меня тяжким ударом. Сейчас же я испытывал двойную горечь, ведь мне предстояло при столь печальных обстоятельствах покинуть страну, которой я посвятил всю свою жизнь. Я видел, как она кишит врагами, которые в своем высокомерии уже объявили, что война окончена, и лишь партизаны продолжают свои «вредительские действия». Я должен был попрощаться с людьми, которые были рядом со мной в течение стольких лет, оставить страну и свой народ, мою седовласую супругу, моих детей, друзей и воинов, которые ныне стекались на север республики, чтобы возобновить борьбу. Но у меня не было выбора. Я должен был либо принять это решение, либо позволить врагу пленить меня. Я утешался лишь тем, что оставлял правительство в руках таких достойных людей, как Схалк Бургер, Рейц, Луис Бота и де ла Рей. Я знал, что благородный президент Стейн окажет им необходимую поддержку. Вечером 10 сентября мы простились, и я вместе с сопровождающим, которого исполнительный совет предоставил мне для охраны, покинули Нелспрёйт.

Я начал свое долгое паломничество в Европу, путешествие, результат которого никто не мог предвидеть. Я ехал в отдельном вагоне, предоставленном мне управляющим Нидерландской железнодорожной компании. В Гекторспрёйте я остановился на несколько часов, чтобы встретиться с президентом Стейном и еще несколькими друзьями, которые специально приехали, чтобы проститься со мной. Затем я продолжил свой путь в Лоренсу-Маркиш. Мы миновали Коматипорт, последнюю станцию в республике, и пограничную станцию Ресано Гарси, где директор португальской железной дороги взял на себя ответственность за дальнейшую поездку.

В Лоренсу-Маркише поезд не остановился на вокзале, а перешел на запасный путь. Здесь мы дождались, пока не стемнеет, а затем я смог беспрепятственно добраться до дома нашего генерального консула Потта. Моим намерением было оставаться там до тех пор, пока я не смогу отправиться в Европу на борту парохода «Герцог», который принадлежал Германской восточно-африканской линии.

Однако на следующий день явился португальский губернатор с известием, что ему поручено препроводить меня в свой дом в качестве гостя правительства Португалии. Видя мои колебания, губернатор произнес, что если я откажусь, он будет вынужден применить силу. Эта акция португальских властей, несомненно, была проведена под давлением англичан. Португальский губернатор управлял в заливе Делагоа лишь юридически, подлинная же власть находилась в руках у британского консула.

Губернатор Макаду[141], который, очевидно, выполнял это поручение не по своей воле, относился ко мне с большой добротой. При этом он не позволял мне выходить из дома без сопровождения. Ни один из моих спутников, которые были расквартированы в доме губернатора, также не мог выйти в город без эскорта, но даже и в этом случае им не разрешалось вступать в беседу с кем-либо. Поначалу двум моим сопровождающим, а также нескольким друзьям, было позволено навещать меня, но это тоже очень скоро было запрещено (как нам сообщили, по ходатайству британского консула). Эта ситуация продолжалась несколько недель. В течение всего этого времени я был фактически узником в доме губернатора. Здесь же я встретил свой семьдесят пятый день рождения. Мне даже не дали возможность получить поздравления от бюргеров, которые съехались в город. Они были вынуждены кричать свои приветствия с улицы.

Первым лучом света, который прорвался в эту скорбную ночь, стало предложение королевы Нидерландов[142] доставить меня в Европу на военном корабле, что было с восторгом встречено всей бурской нацией. Теперь, по крайней мере, вся неопределенность была устранена, и я смог продолжить свое путешествие. Поскольку корабль все еще находился на некотором расстоянии от залива Делагоа, я не мог подняться на трап до 21 октября. Наконец, капитан и офицеры корабля «Гельдерланд» с дружеской любовью приветствовали меня на борту. Пополнив запасы угля, корабль вышел из залива Делагоа и утром пятого дня благополучно прибыл в Дар-эс-Салам[143].

Поначалу я — впервые в жизни — немного страдал от морской болезни, но вскоре я смог снова закурить свою трубку, что было доказательством того, что я выздоровел. В Дар-эс-Саламе на борт поднялись официальные представители Германии. Они пригласили меня на обед, который они хотели дать в мою честь. Однако я попросил их освободить меня от этого приглашения из-за печальных событий в моей стране. То же самое произошло в Джибути, куда мы прибыли 2 ноября. Отсюда наш путь продолжился через Суэц.

Каждый корабль, который проходил мимо «Гельдерланда», отдавал салют, а пассажиры на борту приветствовали меня. Одно французское судно даже изменило для этого свой курс. Единственным исключением были английские корабли, пять из которых мы повстречали близ Сардинии. Из Суэца мы отправились в Порт-Саид, где была сделана остановка для пополнения запасов угля, а затем в Марсель. Этот участок пути был чрезвычайно неприятен. Меня постоянно атаковали корреспонденты в бесплодных попытках взять у меня интервью. К тому же начался шторм. Волны захлестывали корабль, и из-за качки моя болезнь вернулась.

В конце рейса капитан «Гельдерланда» пригласил меня и моих спутников на торжественный ужин. Салон был украшен голландскими цветами и знаменем Трансвааля, тем самым флагом, который прислали мне американские школьники из Филадельфии. Вследствие плохой погоды мы задержались и прибыли в гавань Марселя 22 ноября.

За несколько дней до нашего приезда члены южноафриканской делегации, а также доктор Лейдс и некоторые другие джентльмены, за исключением заболевшего Вольмаранса, направились в Марсель, чтобы встретить меня. Профессор Хамель из Гронингенского университета любезно помогал им в качестве переводчика. С палубы военного корабля, на которую поднялись члены депутации, была видна огромная масса людей, которые приветствовали меня, размахивая платками. Пароходы, стоявшие на якоре в гавани, также были заполнены ликующими горожанами.

Я сошел на берег, сердечно поблагодарив капитана корабля и его офицеров за доброту и внимание, которые они мне оказали. Я все еще храню приятные воспоминания о моем путешествии на «Гельдерланде». Тысячи людей выкрикивали восторженные слова. Вышедший мне навстречу президент недавно созданного здесь Комитета за независимость буров выразил чувства всех марсельцев, сказав, что тот энтузиазм, который я могу наблюдать, говорит больше, чем любые выражения. Я ответил, что с благодарностью принимаю эти приветствия. Однако, учитывая трагедию моей страны, я отказался от посещения праздничного обеда.

— Война в Южной Африке, — сказал я, — превзошла пределы варварства. Всю свою жизнь я боролся со многими варварскими племенами кафров, но они оказались меньшими варварами, чем англичане, которые сжигают наши фермы. Я уповаю на то, что Господь не отвернется от бурской нации. Если Трансвааль и Свободное Государство потеряют свою независимость, то только тогда, когда наши женщины и дети будут истреблены.

Вдоль дороги, ведущей в гостиницу, стояли тысячи восторженных людей. Во второй половине дня меня посетили официальные лица.

Этот великолепный прием был с крайним раздражением воспринят находящимися в Марселе англичанами. Они попытались испортить торжества, швыряя из окон отеля горшки на головы граждан, чтобы вызвать суматоху. Этот демарш не принес никаких серьезных результатов, кроме того, что люди в ярости бросились штурмовать здание, пока не вмешалась полиция.

Сразу же после моего приезда я направил президенту Лубе[144] приветственную телеграмму, чтобы выразить признательность за оказанный его гражданами сердечный прием. Префект Марселя от имени президента проблагодарил меня.

24 ноября я направился на поезде в Париж. По пути меня повсюду восторженно приветствовали. Поезд сделал несколько остановок; на станциях собирались большие толпы людей. В Лионе я вышел из вагона, чтобы принять приветствия, и мэр вручил мне в качестве сувенира очень красивую медаль. В Дижоне, где нам предстояло переночевать, нас встречали салютом артиллерийских орудий.

На следующее утро мы продолжили наше путешествие в Париж. Здесь состоялся торжественный прием, на котором я обратился к собравшимся. Отвечая на приветствия вице-президента муниципалитета Парижа, я сказал:

— Лишь только я ступил на парижскую землю, и увидел герб города — плывущий по волнам корабль, я вновь обрел уверенность в том, что дело наших республик не погибнет.

По дороге в отель собрались огромные массы людей, которые забрасывали мою карету букетами цветов и кричали:

— Да здравствует Крюгер! Даешь международный арбитраж!

Люди перед отелем стали скандировать, чтобы я появился на балконе. Я три или четыре раза выходил, пока горожане не разошлись.

В четыре часа дня президент Лубе принял меня в Елисейском дворце, куда я прибыл в сопровождении эскорта кирасиров.

Во время моего пребывания в Париже с 26 ноября по 1 декабря я посетил некоторые достопримечательности, в том числе Эйфелеву башню, Отель-де-Виль[145] и международную ярмарку, на которой меня очень тронули надписи с пожеланиями бурам, сделанные парижанами на стенах павильона Трансвааля. В сессионном зале Отеля-де-Виль, где собрался весь городской совет, председатель выразил восхищение нашим народом и героизмом республик, и сказал, что «если республики лишены возможности говорить, то за них должны выступить другие народы». Затем он призвал к созыву арбитража. Выступил и президент Генерального совета.

В своем ответном слове я сказал:

— Если бы буры, которые продолжают сражаться, могли узнать о таком теплом приеме, который мне оказали во Франции, они бы еще больше укрепились в своей решимости продолжать борьбу.

Я также поблагодарил прессу за освещение английских методов ведения войны, и добавил:

— Если бы вы смогли направить репортеров в Южную Африку, они были бы поражены зверствами, совершенными Англией.

Приняв несколько депутаций, 1 декабря я в сопровождении официальных лиц и представителей общественных организаций выехал из Парижа в Кельн. По пути до французской границы повторились те же сцены, которые ознаменовали мою поездку из Марселя в Париж. На каждой станции, где мы останавливались, меня встречали огромные толпы. То же самое было и в Бельгии. Энтузиазм, который я увидел во Франции, меня не только порадовал, но и подтвердил, что мое путешествие не напрасно. Однако эти чувства вскоре постигло разочарование.

Вечером того же дня мы добрались до Кельна, где царило такое настроение, которое, пожалуй, никогда раньше не видел этот город. К сожалению, на железнодорожной станции произошел несчастный случай, который стоил одному из зрителей жизни. Толпа была такой плотной, что два человека провалились через промежуток между вагоном и платформой. Один из них сломал ногу и умер от последствий травмы.

Из-за большого количества людей мне пришлось ехать до моего отеля по крайне извилистому маршруту. Вскоре после моего приезда я получил телеграмму от немецкого императора, в которой говорилось, что Его Величество не сможет в данный момент принять меня, так как он находится на охоте. Затем мы решили отправиться в Гаагу, но, прежде чем покинуть Кельн, я принял несколько депутаций, которые заверили меня в полном сочувствии. Я также принял жену того человека, который погиб на вокзале, и выразил ей свое искреннее соболезнование. Я не упустил возможность посетить знаменитый собор.

Не нужно и говорить, что на протяжении всего моего путешествия по Германии и Голландии я повсюду встречал ту же симпатию к делу буров, что и в Кельне. На разных станциях меня принимали — со своими знаменами и штандартами — представители городов, корпораций и обществ. Поезд прибыл в Гаагу вечером, когда уже стало смеркаться. Путь от железнодорожного вокзала к гостинице был битком забит бесконечными толпами людей. Сразу после того, как мы пересекли голландскую границу, я направил королеве телеграмму с выражением своего почтения. После моего прибытия в отель министры Ее Величества нанесли мне визит, а на следующий день я встретился с королевой. Я поблагодарил ее за большое участие в моем освобождении из-под домашнего ареста в Лоренсу-Маркише и помощь по пути в Европу. Вечером я имел честь поужинать с королевой и принцем Нидерландов.

Через некоторое время я посетил Амстердам, где мне был оказан большой прием, а в соборе состоялось торжественное богослужение. По возвращении в Гаагу я проконсультировался с хорошим врачом о состоянии моего зрения. Кроме того, я простудился и заболел воспалением легких. После выздоровления я отправился в Утрехт, где пробыл два с половиной месяца. В течение этого времени я прошел успешную операцию на глазах, проведенную профессором Снелленом и моим врачом, доктором Хеймансом. Оттуда я переехал в Хилверсум, где жил восемь месяцев на вилле Каза Кара.

В это время я также посетил А. Д. Вольмаранса в Схевенингене и нанес визиты в некоторые другие голландские города. В Роттердаме мне было показано дерево, которое я посадил в Зоологическом саду в 1884 году. Я совершил поездку по Маасу на борту парохода «Леманн». Я воспользовался этой возможностью, чтобы увидеть старую церковь в Дордрехте, где в 1618–1619 годах проходил Синод, оказавший такое сильное влияние на Церковь, к которой я принадлежу. Я также посетил Кампен, «столицу» протестантской церкви. В этих городах меня принимали столь сердечно, как только можно представить.

Вскоре после моего возвращения в Хилверсум я получил самый тяжелый удар в своей жизни. Пришла телеграмма о том, что моя жена умерла. В глубокой скорби меня утешала мысль о том, что наше расставание временно и не будет длиться долго. Моя вера дала мне силу написать письмо с утешениями моей дочери, госпоже Малан. Вольмаранс пригласил меня провести с ним в Схевенингене еще две недели, чтобы я немного отвлекся от тяжелых мыслей. Затем я вновь вернулся в Хилверсум, где полностью отошел от дел и посвятил себя чтению Библии.

В начале зимы, 10 декабря 1901 года, я переехал на виллу Оранжелюст в Утрехте. Здесь я получил известие о блестящей победе де ла Рея над лордом Метьюэном[146]. Я очень обрадовался этому событию, но когда кто-то выразил надежду на то, что де ла Рей будет удерживать Метьюэна в плену, сказал:

— Я не могу этого одобрить. Надеюсь, что де ла Рей поскорее освободит его. Мы, буры, должны до конца вести себя как христиане, какими бы нецивилизованными ни были англичане.

Когда я узнал, что Метьюэн освобожден, я выразил искреннее удовлетворение. После этого с родины пришел еще ряд благоприятных известий. Казалось, что положение вещей, наконец, оправдывает наши надежды…

На протяжении всей войны я откликался на каждую весть с театра боевых действий, и моя вера ни разу не была поколеблена. Но, в конечном итоге, все решали генералы на местах. Под грузом обстоятельств они были вынуждены уступить[147]. Во время мирных переговоров у меня было только одно чувство: все происходит по воле Господней. И, когда мир был, наконец, заключен, я обратился к своим генералам со словами из Библии:

«Я свидетель того, что они добровольно жертвовали все, что только могли, и даже сверх того»[148].

Но сам я вовсе не был уверен в том, что мне удасться сохранить присутствие духа, ведь буры не достигли того мира, какого желали. В любом случае, кровопролитие и страшные страдания двух республик ныне закончились. Я убежден, что Бог не покинет свой народ, хотя порой нас и одолевают сомнения. Поэтому я смиряюсь с волей Господа. Я знаю, что Он не позволит несчастным людям сгинуть. Он один есть наш Господин, все судьбы находятся в Его руках и Он направляет их, куда пожелает.

Приложение 1

Оранжевая республика

(Oranje Vrij Staat)

Автор — Жак Элизе Реклю

Свободное Оранжевое Государство, меньшее из двух голландских республик по пространству и населению, ограничено на протяжении двух третей своей окружности британскими территориями. На западе оно прилегает к Грикваленд-Весту, на юге — соприкасается с Капской колонией, а на востоке сопредельно с крем племени басуто и с Наталем. До открытия алмазных россыпей большой энклав овальной формы, составлявший территорию Свободного Оранжевого Государства, был ограничен со всех сторон естественными рубежами: высокая цепь Дракенберген отделяет его от Наталя, между истоками Вааля и Каледона. Эта последняя река, затем предгорья составляют границу Басутоленда. На юге греницей служат излучины Оранжевой реки, сообщившей свое имя и республике. На западе же и на северо-западе раздельной линией было избрано течение Вааля.

Однако полуостровное пространство между реками Оранжевой и Ваалем, кверху от их слияния, было отторгнуто от республики, и им, вместе с его алмазными россыпями, завладела Англия. В целом, страна представляет плоскогорье из бугроватых пастбищ, высотою в среднем от 1300 до 1400 метров, с нечувствительным скатом с северо-востока на юго-запад и с плодородными землями только в соседних с горами восточных областях. Пространство государства исчисляется в 131 070 квадратных километров, что составляет одну пятую поверхности Франции. Однако эта громадная территория пока еще слабо населена: по переписи 31 марта 1890 г. насчитали 207 503 жителя.

Начатки голландской колонии относятся к 1837 году. В этом году первый trekker, покинув английскую Капскую колонию, переправился со своим семейством, стадами и пожитками через Оранжевую реку, с целью попытать счастья между кочующим населением. За караваном этих пионеров следовали другие, и мало-помалу создалось новое государство между реками Оранжевая и Вааль. В свою очередь, английские чиновники устремились вслед за этими колонистами, ушедшими от власти, и в 1848 году последовало провозглашение британского «суверенитета» также и к северу от Оранжевой реки. Боэры, или буры воспротивились этому и, как и в Натале, сначала имели успех. Но, не будучи в силах продолжать борьбу против английских войск и их союзников, гриква, должны были или бежать, или подчиниться. Одни, не желая подчиниться англичанам, продолжали свой trekking далее на север, где и основали новую республику, Трансвааль, а другие остались в крае, где они сделались его главными сановниками.

Но, создав новое колониальное владение, англичане унаследовали также и войны с басуто и с другими туземцами. Вследствие этого, годовой бюджет метрополии оказался настолько обремененным значительными издержками, что пришлось раскаиваться в присоединении данной области к Англии, почему британское правительство кончило тем, что предложило голландским бурам возвратить им политическую самостоятельность, под условием принятия обязательства о невосстановлении рабства. Голландцы приняли эти условия, и Свободное Оранжевое Государство таким образом в 1854 г. восстановилось. С тех пор оно стало процветать, население его возросло впятеро.

Буры, пользующиеся политическим господством в Свободном Оранжевом Государстве, принадлежат к потомкам ревностных кальвинистов, и большинство из них еще используют религию своих отцов. Остальные христианские исповедания имеют своих представителей в английских переселенцах. В 1890 году белое население Оранжевого Свободного Государства по вероисповедения распадалось следующим образом: голландских реформатов 68 940, англикан 1353, методистов 753, римских католиков 466, евреев 113, лиц других вероисповеданий 1809, лиц, религия которых неизвестна, 3970 — всего 77 716. Не имея в течение двух веков другой книги, кроме Библии, буры охотно сравнивали себя с избранным народом. Странствуя, подобно евреям, в поисках Обетованной Земли, они не сомневались, что все туземное население создано для служения им: это те же, заранее обреченные на рабство или смерть «хананеяне, аморреяне или иевуссяне». Поэтому, за исключением воинственного народа баролонг, который из ненависти к батуто, сделался союзником голландцев, все отстальные племена, готтентотские или бантусские, находившиеся на территории Оранжевой Республики, подверглись со стороны буров или истреблению, или изгнанию. Буры обезлюднивали перед собою страну, разрушая всякую политическую организацию туземцев, и допускали их существование не иначе, как в виде своих слуг, лишенных национальной связи. Чернокожих, правда, гораздо больше, чем белых в пределах республики (к 31 марта 1890 года из 207 503 жителей было белых 77 716, а чернокожих 129 787), но это почти все скудно оплачиваемые иммигранты, кафры, бечуаны, готтентоты или метисы с острова С в. Елены. Закон воспрещает им подавать голос на выборах, носить оружие и быть собственником хотя бы малейшего клочка земли. Обычай же возбраняет им жить рядом с белыми.

Привыкшие, если не всегда к труду около земли, то по крайней мере к надзору за полевыми работами, буры вообще заслуживают своего имени (boeren по-голландски — «крестьяне») по солидности своего телосложения и тяжеловестности своей походки. Они сильны и отважны, но не красивы и не грациозны. В их костюме нет ничего изящного, а убранство жилищ безвкусно. Они обладают качествами земледельца — любовью к порядку, бережливостью, настойчивостью. Почти все семейства отличаются многочисленностью: избыток рождаемости над смертностью всегда значителен. Поэтому их численное превосходство, по-видимому, обеспечено еще надолго, по крайней мере, до наступления таких непредвиденных обстоятельств, которые способны совершенно нарушить равновесие в существующем отношении населений. Но если англичане и оказываются между бурами в меньшинстве, то тем не менее они являются носителями высшей цивилизации. Их язык соперничает в обыденной речи с языком официальным и далеко опередил голландский как орудие просвещения. Так как большинство учителей англичане или шотландцы, то их язык становится языком школы. Он также и язык городов, так как именно там поселяются иммигранты, прибывающие из Порт-Елизаветы и других городов английских колоний. Медленно, но верно совершается замена одного языка другим под влиянием тысячи перемен, происходящих ежедневно в недрах общества.

Богатство Свободного Оранжевого Государства доставляется ему главным образом его пастбищами, так как поверхность возделываемой почвы не превышает 50 тысяч гектаров. Территория разделена на большие имения, приноровленные преимущественно для пасьбы: слишком пять миллионов овец бродят по таким землям. Более чем девять десятых шерсти, вывозимой английскими купцами из Дурбана, доставляются этими стадами «из-за гор». Скотоводы Свободного Государства разводят также немного и страусов. При переписи 1890 года в Оранжевой Республике оказалось: лошадей 131 594, волов 147 436, племенного скота 404 575 голов, меринов 5 056 301, капских овец 131 846, ангорских коз 426 535, простых коз 247 489, свиней 13 227, ослов и мулов 4117 и страусов 2253. Земледелие тоже получило действительную важность в Оранжевой Республике, именно в восточных округах, орошаемых водами Каледона и его притоков. Во внутренних западных областях, где воды редки, собственники земель прилагают большие старания для задержки их при посредстве плотин. Не пропадает ни одна капля, и посреди серых пастбищ зеленеющие сады и рощицы украшают подъездные пути к фермерским постройкам. Это земледельцы Свободного Оранжевого Государства и Басутоленда и прокармливали искателей алмазов в то время, когда «алмазная горячка» привлекла тысячи переселенцев в негостеприимные земли Грикваленда. В Оранжевой Республике тоже есть в небольшом количестве алмазоносные глины, содержащиеся, подобно таким же землям в Кимберли, в ямах, по-видимому, представляющих потухшие кратеры вулканов. Но утилизирование промышленных ресурсов страны стало возможным лишь со времени соединения ее с сетью железных дорог Южной Африки. В конце 1896 г. общая длина построенных железных дорог в Оранжевой Республике составляла 1000 километров, а строящихся и проектированных — 568 километров.

Единственный город Республики, действительно заслуживающий это наименование, есть столица, Блумфонтейн, расположенная посреди безлесных равнин, на высоте 1370 метров и на берегу ручейка, почти постоянно безводного, спускающегося к рекам Модер и Вааль, и имеющая около 6000 жителей (по переписи 1892 г.: 3115 белых и 2702 чернокожих). С небольшого холма, некогда укрепленного, город виден как на ладони, с его правильными улицами, обставленными черными и белыми домами. Около резиденций белых группируются более скромные домики деревни Wray-Hook, в которой все туземцы из города должны проводить ночь. Блумфонтейн — местопребывание высшей школы, центр политической и торговой жизни Оранжевой Республики, представляет и другие выгоды для иностранцев. Это, по преимуществу, здоровый город, весьма рекомендуемый врачами Южной Африки как санаторий для чахоточных. И действительно, туда приезжает много белых из Капа и даже из Европы.

К востоку от Блумфонтейна находилась небольшая туземная территория, недавно независимая и врезавшаяся в голландскую республику клином, точно также, как само Оранжевое Государство вкраплено в другие южноафриканские государства. Территория эта — земля баголонгов. Пятнадцать тысяч из них мирно проживали на пространстве своей территории, а более шести тысяч группировались в ограде единственного города, Тхаба-Ншо, занимавшего вершину и склоны холма. Однако постановление Блумфонтейнского народного совета покончило в 1884 году с самостоятельностью маленькой туземной республики, и сотни баролонгов, раздраженные недоверием к ним белых, покинули свой край и попросили убежища у своих, некогда враждовавших с ними, восточных соседей, у басуто. Тхаба-Ншо перестал быть самым значительным городским поселением во всей той небританской территории, которая заключается между Ваалем и Оранжевой рекой. Различные провинциальные административные центры Республики по большей части суть лишь скромные деревни, что не мешает им, однако, быть хорошо снабженными рынками для удовлетворения потребностей богатых ферм, рассеянных окрест их. Ледибранд, к северо-востоку от Тхаба-Ншо, важен как центр самой плодородной провинции Свободного Государства, отвоеванной у басуто. Смитфильд, на низовьях Каледона, и Руксвиль, близ Оранжевой реки, почти супротив английского города Аливал-Норд, служат земледельческими складочными местами. Бетюли, основанный французскими миссионерами, стал благодаря построенному через Оранжевую реку мосту одним из главных мест перехода между Капской колонией и Свободным Государством. Филипполис принимает пассажиров и грузы товаров, подвозимых Порт-Елизаветской железной дорогой к станции Колесберг, находящейся на другом берегу реки. Форсмит, лежащий неподалеку от реки, посреди малоплодородных плоскогорий, обязан своим значением нахождению там алмазных копей. Так, в Ягерсфонтейне ежегодно добывается алмазов приблизительно на 1 250 000 франков. В Ягерсфонтейне был найден самый большой африканский алмаз, весом в 500 каратов, но весьма несовершенный, как камень. Оранжевая территория обладает также и каменноугольными пластами, главным образом на западе, в округе Кронстад.

В северной части республики самое важное место — Гаррисмит, расположенный на одном из верховых притоков Вааля, около прохода Van-Reenen, через который спускаются к Индийскому океану по натальскому склону. Гарисмит — южные ворота республики. Между этим местечком и Блумфонтейном главным этапным пунктом служит Фийнбург, находящийся в самой неровной местности территории.

Управляется Оранжевая Республика одной палатой Volksraad, т. е. «народным советом», состоящим из шестидесяти членов, по одному представителю от главного города провинций и по одному представителю от каждого сельского округа (veld-kornetij). Собрание избирается на четыре года, но каждые два года половина членов выходит, чем и достигается его обновление. Во время сессий члены собрания получают содержание по 25 франков в день. Они сами избирают себе председателя, рядом с которым заседает, с правом совещательного, но не решающего голоса, президент республики, которого тоже выбирают всенародным голосованием на пять лет и который может быть вновь выбран. При президенте республики, как главы исполнительной власти, состоит совет из 5 членов, из которых двое чиновники. Избирательное право принадлежит всем белым, рожденным в пределах государства, прожившим в нем не менее трех лет, а также тем, которые после годового пребывания удовлетворяют известным условиям ценза как собственники или рантье. По достижении 18 лет каждый гражданин может подавать голос при избрании фельдкорнета, т. е. уездного судьи. Но пользование политическим голосом, т. е. избранием членов фольксрада или президента республики, присвоено только лицам, которым исполнился 21 год. Судья, или ландрост, заседает в каждом из округов и судит второстепенные проступки и преступления. Кроме того, трибунал из трех судей объезжает различные округа государства. Все белые — солдаты и обязаны по два раза в год собираться для воинских упражнений.

Бюджет покрывается главным образом ввозными пошлинами (республика с 1 июля 1889 г. вступила в таможенный союз с Капской колонией), налогом на фермы и крепкие напитки, гербовым сбором, платежом за промысловые свидетельства. Значительная часть бюджета расходуется на народное просвещение. Субсидии получают равным образом и кальвинистские церкви. В 1897 году доходы равнялись 776 910, а расходы 857 100 фунтов стерлингов (система мер, весов и монет в республике — английская). Государственный долг к 1 марта 1897 г. составлял 40 000 фунтов стерлингов.

Трансвааль, или Южно-Африканская Республика

(Zuid-Afrikaansche Republiek)

Официально названная Южно-Африканской Республикой — в предвидении будущей конфедерации с другими республиканскими государствами этой части материка — Трансваальская республика гораздо обширнее Оранджевого Свободного Государства: она занимает площадь втрое более значительную. Но колонизованная позже южной области, она до недавнего времени была занята лишь весьма незначительным числом белых. Различие это между обоими государствами стало быстро исчезать с тех пор, как толпы переселенцев направились к золотым приискам; и благодаря совершенно здоровому климату, а также плодовитости женщин, белое население, прежде почти терявшееся между чернокожими, уже составило внушительное меньшинство: в обе республики, Оранжевую и Трансвааль, переселилось много-много что десять тысяч буров; ныне же белое население франко-голландского происхождения в этих государствах уже значительно превышает триста тысяч человек. Недавно государственная территория Трансвааля возросла, вследствие присоединения к ней также и «Новой Республики», составляющей часть прежнего края зулусов. Ныне пространство Южно-Африканской Республики составляет 308 560 кв. километров, а население в 1896 г. исчислялось в 867 940 душ (245 397 белых, 622 544 чернокожих жителей), так что на один кв. километр приходится около 2,8 жителей.

Более чем на половине своей окружности Южно-Африканская Республика имеет естественные границы. На юге она отделена от Свободного Оранжевого Государства сначала одним из притоков Вааля, а затем и самим Ваалем; на северо-западе и на севере, со стороны края племени матабеле, ее территорию ограничивает река Лимпопо; наконец, одну часть ее восточной границы составляет гребень гор Лобомбо, склон которых к морю принадлежит Португалии; на юго-востоке, от Натальской колонии ее отделяет верхнее течение р. Буффало. В этих промежутках между вышеупомянутыми реками или горами республиканская территория значительно расширилась за счет соседних стран: так, между Наталем и португальской территорией она увеличилась частью долин, занятых зулусами и свази, а на западе она возросла за сет края бечуанов. В 1870 году англичанами была проведена к западу от гор Макуази, в округе Potchefstroom, граница, которую буры не должны были преступать. Однако это запрщение не останавливало их, и когда сами англичане временно завладели территорией республики, то, в свою очередь, и они воздержались от возвращения туземцам того округа, занятие которого было ими запрещено белым голландского происхождения. С тех пор последовали и еще новые захваты: в силу конвенции, заключенной в 1884 году с Великобританией, территория Южно-Африканской Республики простирается вплоть до восточной торговой дороги, соединяющей низовья Вааля с Замбези через город Шошонг и через край племени матабеле. Следуя этой дорогой, торговцы коснуться Трансваальской земли только в одном пункте.

Зачатки этого голландского государства были очень трудные. В 1837 году, когда первые trekkers’ы переправились через Вааль, чтобы поселиться в той части территории, где находится ныне город Почефструм, они столкнулись с грозным властелином племени матабеле, одним из самых старшных, действоваших в то время в Южной Африке «пожирателей народов». Большая часть голландских переселенцев была истреблена, но оставшимся в живых, тем не менее, удалось прогнать туземцев и удержать занятые земли. Затем, каждый год к ним прибывали все новые trekkers’ы, и мало-помалу создалась небольшая республика, составившаяся из бродячих искателей приключений, проживавших под шатром или в сплетенной из ветвей хижине, и передвигавшихся всегда с ружьем в руке, вслед за своими стадами. В 1848 г., после сражения при Boomplaats’е, вследствие которого Свободное Оранжевое Государство временно потеряло свою политическую независимость, многочисленные беглецы из него явились просить убежища у своих за-ваальских братьев; в ответ на это, предводитель их, Преториус, голову которого англичане оценили в 50 тысяч франков, был избран в президенты новой республики. Затем, спустя четыре года, а именно в 1852 году, независимость Трансвааля была признана уже и самой Великобританией.

Но война между бурами и туземцами не прекращалась, сопровождаемая иногда жестокой резней, массовыми истреблениями. Каждый шаг вперед белых по направлению к северу покупался кровью. В предлогах к вмешательству, а качестве посредников, не было недостатка у английских соседей Трансвааля, в особенности после открытия золотых руд на территории республики. Однако англичане не довольствовались одним лишь предложением своих добрых услуг, и в 1877 году, в Претории, столице государства, совсем неожиданно появился британский комиссар, в сопровождении тридцати вооруженных людей, и от своего собственного имени провозгласил присоединение Трансвааля к колониальной территории Великобритании. Буры сначала не сопротивлялись, так как позади этих тридцати полицейских видели английскую державу с ее неистощимыми средствами. Однако господство иностранца было принято бурами не без протестов, и недовольство увеличилось, когда выяснилось, что дело доходит до запрещения голландского языка в судах и в школах. В Лондон, поэтому, была отправлена депутация с просьбой о сохранении местных обычаев, административной самомтоятельности и права официально употреблять голландский язык. Это посольство было дурно принято, и все буры почувствовали себя оскорбленными. Они приготовились к борьбе, не питая, впрочем, большой надежды на победу, и желая лишь путем сопротивления обеспечить себе уважение победителей. К общему, однако, удивлению, в трех последовательных стычках буры восторжествовали над английскими войсками, и война уже грозила превратить всю Южную Африку в поле битвы, как вдруг капский губернатор получил из Лондона депешу, каких очень мало зарегистрировано в истории: «Мы обидели буров. Заключите мир». Вследствие этого, несмотря на превосходство своих войск, готовившихся побороть всякое сопротивление, английские генералы должны были отступить, не одержав победы, и Трансваальская республика снова приобрела политическую независимость, уже укрепленную тяжким испытанием. Экзальтированные удовлетворением, которое было дано их национальному чувству, буры стали гораздо сильнее, чем были до войны, и теперь покуситься на их независимость было бы со стороны англичан уже опасно.

Трансваальские буры, более удаленные от центров цивилизации, чем их братья из Свободного Оранжевого Государства, менее поэтому цивилизованы, так что английские и даже голландские путешественники из Капа называют их варварами. Еще около половины текущего столетия многие из них, подобно кафрам, одевались в шкуры животных. Лишенные всяких удобств городской жизни, буры не чувствовали в них потребности: по целым неделям полевали они под открытым небом, не имели никакой мебели в своих лачугах, довольствовались самыми простыми яставми и вместо всей литературы имели переходящую по наследству Библию, которую многие из них не умели даже и читать. Одна из причин такого дикого обособления буров заключалась в чрезмерном пространстве тех вотчин, которые они себе присвоили в первые времена овладения краем. Plaats, т. е. повехность земли, которую каждое семейство признавало своею, равнялось 3000 моргенам или приблизительно 2400 гектарам, и так как между этими владениями точных границ не существовало, то многие из буров заняли пространства, значительно превосходящие даже установленный размер. Тот из буров, который не обладал таким громадным имением, считал уже себя обездоленным, подобно своему отцу, покидал край и шел основывать вдали маленькое королевство по своему праву. Таким-то именно образом от одного этапа до другого и продолжалось по направлению к р. Замбези то великое переселенческое движение, которое началось от берегов Столовой бухты. Это из Трансвааля вышли те треккеры, которые странствуя от Лимпопо к Нгами, от Нгами к Кунэнэ, страдая в пути от голода и жажды — похитивших много жертв из их среды — кончили, однако, тем, что после путешествия, длившегося пять лет, достигли округа Гуилла. Большая часть этих эмигрантов принадлежала к секте допперов, ревностных кальвинистов, хранящих нравы и даже костюм своих предков, и в глазах которых новые идеи, вводимые в их край газетами и книгами, представляют одну лишь гнусность. Люди «практические», буры презирают все, что не содействует материальному благосостоянию их семейств. Они игнорируют музыку, искусство и литературу. Несмотря на их многочисленные trekken, участие их в научном исследовании края равно почти нулю. Воспитание детей и журнальная деятельность сосредоточены главным образом в руках англичан.

Уединенная жизнь со своим семейством и со своими невольниками или работниками в имении с границами, теряющимися за горизонтом окружающих холмов, — таково было нормальное существование голландского патриарха. Несколько прохожих, бродячих кафров, да иногда соседний собственник на рубеже своего plaats — вот единственные человеческие образы, которые ему доводилось видеть в течение многих месяцев. Но четыре раза в год этим отшельникам требовалось зрелище толпы. Тогда буры надевали сбрую на своих коней, запрягали повозки и, со всех сторон, мужчины, женщины и дети, отправлялись к часовне, которая служила центром их громадного церковного прихода, в двадцать или в пятьдесят лье в диаметре. В день, назначенный для nachtmaal, т. е. причащения, поселяне толпятся вокруг храма, на ярмарочном поле. В небольшой церкви службы следуют одна за другой: супруги причащаются, обрученные венчаются, молодые люди принимаются в члены церкви, детей крестят. В окружающих кирху лавках делаются покупки, сводятся сеты между заимодавцами и должниками, барышники торгуются с продавцами. Затем, мало-помалу площадь пустеет, суматоха утихает, и каждая семейная группа удаляется восвояси, чтобы снова погрузиться в уединение и тишину среди бесконечных равнин.

Но силой вещей постепенно совершается социальное преобразование. Земля дробится, и буры, увеличившись в числе, стали жить ближе друг к другу. Все молодые люди переженились, у всех женщин по многу детей, и имения разделились. Многие из земледельцев уже жалуются, что у них всего лишь половина или четверть plaats’а, хотя при тщательной обработке почвы и тысячной доли этого пространства было бы достаточно для прокормления одной семьи. С другой стороны приходят чужие иммигранты и если не находят сразу продажных земель, чтобы поселиться в качестве колонистов, то все-таки случается, что со временем некоторое число имений, цельных или поделенных на участки, меняют владельца, причем весьма часто покупщиками оказываются европейцы или «африканеры» не голландского происхождения. Почти не было примера, чтобы буры поселялись в городах или в деревнях в качестве ремесленников и лавочников. Снискивают себе пропитание этим промыслом англичане и немцы, причем многие из них, сделавшись богаче окрестных голландских земельных собственников, покупают у них часто их имения. Таким образом ряды земельной аристократии мало-помалу пополняются элементами, чуждыми первоначальному классу буров.

Из числа прибывающих в страну белых, более всего неудовольствия в голландцах Южной Африки возбуждают их братья по расе и по языку — нидерландцы из метрополии. Отдаленная симпатия соединяет эти два народа, о чем свидетельствует и современная литература, но вблизи воспоминания об общем происхождении уступает место некоторому отвращению. Бур очень обидчив. Он не любит, когда цивилизованный голландец смеется над африканскими нравами, или с аффектацией отвечает на чистом языке на вопрос, сделанный на испорченном жаргоне поселян на берегах Вааля или Лимпопо.

Что касается туземцев, то в южных округах они уже не группируются в племена и, также как в Свободном Оранжевом Государстве, лишь терпимы в качестве слуг и работников. Но в западных, северных и северо-восточных провинциях они живут еще в виде отдельных народцев. Племена ба-ролонг, ба-тлапи, ба-катла, ба-мапела, ба-элокоа, ба-венда и ба-соэтла — все принадлежат к великому семейству басуто. Иногда их также обзывают презрительной кличкой Vaalpens. Краевая цепь Дракенберген отделяет этих туземцев от ба-рока, жителей предгорий и равнин, которые, по-видимому, одинакового происхождения с зулусами и матабеле. Вообще, трансваальские племена не состоят из кланов, родственных по происхождению: это скопление людей различных племен, подпавших под иго какого-либо завоевателя. Сообразно случайностям войны, они увеличиваются или уменьшаются в численности, рассеиваются или снова группируются, до бесконечности изменяя свои этнические элементы. К тому же ни одно из этих племен не имело времени осесть на какой-либо территории и пробыть на ней в течение значительного числа лет. Переселенческому движению буров соответствовали у туземцев движения в обратном направлении, иногда сопровождающиеся даже и наступательными возвратами. Вообще население здесь перемещается беспрестанно, подобно водам, кружащимся в водовороте.

Между чернокожими долин притоков р. Лимпопо, которые не все еще покорены, и из которых некоторые заставляют соседних буров даже платить им дань, по-видимому, дольше всего пребывают в крае ма-гуамба, т. е. «люди дьявола», названные так своими соседями, потому что проклятия, очень частые в их устах, все содержат воззвания к демону. Судя по их языку, они ближе к зулусам, чем к бечуанам. Первые голландские колонисты называли этих туземцев knob-nuizen или knob-noses, т. е. «прыщавые носы», так как посредством надрезов ма-гуамба выращивали у себя мясистые бородавки с горошину, располагая их в ряд по направлению от корня носа кверху, через лоб, до волос. Однако эта мода теперь почти исчезла и людей, заслуживающих названия knob-nuizen, можно встретить разве только между стариками. К северу от Лимпопо раса гуамба называется ба-хленгуэ или бахлоенкуа, и людей, говорящих тем же языком, встречают вплоть до берегов озера Ньяса.

Из всех южноафриканских областей Трансваальская республика, по-видимому, обладает самыми благоприятными условиями для того, чтобы рано или поздно сделаться весьма производительным краем. Плодородная почва оказывается годной для возделывания хлебных растений повсюду, где только плуг провел борозду, причем продукты всегда получаются высокого качества. Хотя засеивается лишь весьма незначительная часть территории, тем не менее урожаев достаточно как для местного потребления, так и для ввоза в Наталь. Трансваальский табак отличного качества и весьма ценится в Южной Африке. Все возделываемые в Европе растения удаются в Трансваале, и хотя полутропический климат более пригоден для лимона и апельсина, чем для северных фруктов, однако яблоки и груши очень хороши в провинции Претория.

Но для скотоводства Трансвааль не представляет тех выгод, какие имеются в Оранжевом Свободном Государстве, и в северной части территории есть даже много округов, куда человек не может проникнуть со своими быками или лошадьми. Царящая в этих местностях муха цеце препятствует прохождению домашних животных. Долина р. Лимпопо на все ее нижнем и среднем течении, вплоть до северо-запада от Претории, служит приблизительно границей распространения этого бича. Роковая область простирается по эту сторону реки, в различном расстоянии от последней, от 10 до 130 километров. Перед вступлением в эту полосу путешественники выпрягают волов и слезают с лошадей, чтобы отослать их обратно в южные плоскогорья. В пограничных с этой полосой местностях слоны отлично знают, что, для избежания погони за ними всадников, стоит только отдаться под покровительство мухи цеце. Поэтому слоны и убегают в при-лимпопоские области, где человек должен преследовать их либо пешком, либо на лошади, одетой в холст такой толщины, чтоб сквозь него не могло пройти жало мухи. Полагают, что цеце исчезнет из края вместе с крупной дичью, в особенности с буйволом и с известными видами антилоп, которых она всегда сопровождает. Путешественники приводят примеры округов, откуда это страшное насекомое таким образом уже было изгнано. Вероятно, с возрастанием численности населения и распространением возделывания земель наступит, наконец, день, когда на берега Лимпопо человек будет иметь возможность привести за собой также и своих домашних животных.

На восточной покатости разница в климате между обращенными к океану долинами и высоким плоскогорьем Трансвааля настолько значительна, что нельзя из одного края в другой переводить крупный рогатый скот и лошадей, не рискуя подвергнуть их опасности. Этим и объясняется дорогая цена, которую караванщики платят за животных «просоленных», т. е. привыкших к обоим климатам. Плевропневмония, очень обыкновенная на плоскогорьях, лечится прививкой и ампутацией хвоста.

В минеральном отношении Южно-Африканская Республика богата не менее, чем в земледельческом. Если алмазные залежи, разработанные в соседних южных территориях, продолжаются в Трансваале лишь скудными полосками, не представляющими экономической ценности, то каменный уголь и металлы находятся там в изобилии. Пласты угля, разрабатываемые в северной части Наталя, продолжаются и на голландской территории, и фермеры уже употребляют это топливо, которое горит светлым пламенем и не оставляет пепла. В разных местностях страны добывают руды, дающие железо, кобальт, медь и среброносный свинец. Золото находится во множестве в жилах белого кварца. В 1867 году геолог Маух открыл этот драгоценный металл на берегах Тати, текущей в земле племени ма-калака, вне Трансвааля, и, через р. Шаша, соединяющейся с Лимпопо выше ее изгиба к юго-востоку. Четыре года спустя Баттон констатировал существование других золотых руд, притом уже на территории самой республики, около Eersteilung’a, в девонских холмах Макапана, находящихся приблизительно в 200 километрах к северо-востоку от Претории. В 1873 году последовали новые открытия золота в горах Lijdenburg, которыми заканчивается на севере краевая цепь Дракенберген. В 1885 году богатые находки в особенности привлекли рудокопов к восточным террасам, которые вплоть до Свазиленда, мысообразно прорезываются речками, впадающими в р. Маннису. Теперь всего яростнее разрабатывают высоты Witwatera-rand’a, находящиеся на плоскогорье между Преторией и Почефструмом. По фоициальным сведениям, золота вывезено из Трансвааля: в 1893 г. на сумму 5 472 997, в 1894 г. — на 7 370 058, в 1895 г. — на 9 179 260 фунтов стерлингов (в том числе из Витватерсранда — на 7 840 779 фунтов стерлингов). Добыча золота в Трансваале в 1896 году — 2 275 428, в 1897 — 3 034 674 унций.

Самыми богатыми из недавно открытых месторождений золота оказались восточные, известные под названием рудников Kaap’a, по имени горы, которая над ними господствует, и долины, которая их пересекает, и в особенности месторождения Витватерсранда, или просто Ранда. Но приобретать их могут только белые, так как горное дело дозволено чернокожим не иначе, как в качестве рабочих, причем под страхом тюрьмы и бича. Воспрещено им также получение золотом и платы. Что касается индусов и китайцев, то они могут быть допускамы не иначе, как по уплате за право пребывания 625 франков.

В рудниках Kaap’a формация состоит главным образом из аспидного сланца, песчаника и конгломерата, местами пронизанных гранитом, кварцем и породами огненного происхождения. Рудники Витватерсранда открыты в особого рода конгломерате, которому дают метное наименование «nougat». Золотоносные слои (reefs) повсюду направляются с востока на запад. Песок с самородками золота редок, и для извлечения металла приходится употреблять для дробления камня многосильные машины. Поэтому в Трансваале нет отдельно работающих рудокопов. Разработка ведется в пользу богатых компаний, правления которых пребывают в Натале, в Претории, в Кимберли и в Лондоне.

Рядом с копями и рудниками создаются населенные города. Среди африканского мира основываются новые центры европейской культуры. Появляется индустрия, в особенности, однако, представленная водочными заводами. Большую экономическую выгоду представляют главные рудники в том отношении, что они находятся на пути или на небольшом расстоянии от прямой дороги, которая соединяет Почефструм и столицу бухты Делагоа. Железная дорога, без которой всякое торговое движение республики может развиваться лишь медленно, предположена в таком направлении, что она будет взбираться на плоскогорья, ведущие к золотоносным горам. Между Преторией и Барбертоном, главным пунктом восточных рудников, она должна подняться на 1950 метров. Существенно важный вопрос о прямом соединении центральных областей республики с морем был уже обсуждаем законодателями еще до того времени, как англичане было завладели Трансваалем. С целью этой постройки были сделаны уже значительные займы и выгружены даже рельсы для будущей дороги. Но войны, неопределенное политическое состояние, разорительные спекуляции и проявленное англичанами, во время их господства, желание направить всю торговлю Трансвааля через Наталь и Кап — сделали первые издержки бесполезными, и теперь для осуществления этого, безусловно необходимого дела, приходится принимать уже новые расходы. В последнее время железнодорожная сеть республики достигла уже значительного развития: в конце 1897 года общая длина открытых для движения рельсовых путей составила 1152 километра, а длина стрящихся линий — 434 километра.

Южная полоса Трансваальской территории, вдоль границы с Оранжевой Республикой, еще принадлежит к бассейну Вааля. Небольшой город Стандертон, расположенный в области источников реки, вблизи угольных копей, и Гейдельберг, выстроенный западнее, у подошвы пика Жаннеты (высотой в 1191 метр), но еще в гористой местности, на высоте более чем 1500 метров — не пользуются уже полутропическим климатом, как северные плоскогорья. Здесь уже не культивируют апельсинового дерева, возделываемого в других частях Трансвааля. Почефструм, в 150 километрах западнее и на высоте 1316 метров на Мои, т. е. «прекрасной реке», небольшом притоке Вааля, — находится уже в области гораздо менее холодной. Здесь возделывают главным образом маис и табак. Почефструм, бывший в первые времена главным городом республики Трансвааль, а по числу жителей долго еще сохраняющий первенство и после того, как вместо него столицей стала Претория, — город очень приятный. Плакучие ивы, привезенные, по рассказам, с острова С в. Елены, осеняют улицы, а живые изгороди с цветущими розами окружают все сады. Во время цветения растений трансвальские города представляют вообще прелестный вид. Речка Мои, выходящая из пещеристого известняка, на своем пути во многих местах то выбивается наружу, то исчезает, а затем снова появляется на дне гротов: чудеса Вандерфонтейна, т. е. «чудесного фонтана», напоминают дивное зрелище, представляемое гротами Каринтии.

Нынешний главный город республики, названный преторией, в честь беглеца, за голову которого англичанами была назначена большая цена, лежит на высоте 1356 метров, в пологой равнине, окруженной холмами со всех сторон, за исключением северной, где через горы Магали, или «черного носорога», прорывается один из верхних притоков Лимпопо. Ручейки орошают улицы Претории, бегут по садам, а остаток своей воды изливают в русло, еще узкое, речки. Выстроенная по весьма обширному плану, причем улицы и бульвары перекрещиваются друг с другом под прямыми углами, Претория долгое время оставалась в периоде перехода между деревней и городом. Общим своим видом она походила на большой сад, в котором там и сям виднелось несколько низких домов. С тех же пор, как через нее стали проходить направляющиеся на север, к золотоносным полям, рудокопы, она превратилась в оживленный город. Дома стали уже теснить друг друга в центральном квартале, а рынки привлекали значительные толпы. Ныне население ее достигло уже восьми тысяч человек. На окружающих город горах виднеются еще остатки лесов, а одно из деревьев, называемое «деревом-чудом», далеко простирает свои ветви. Таким образом, если у Почефструма есть Wonder-fontein, то у Претории имеется Wonder-boon.

К западу от Претории небольшие города Рустенбург и Зееруст в провинции Марико, этом «саду Трансвааля», находятся также на верхних притоках Лимпопо, как равно и Нильстром, названный так потому, что основавший его бур полагал, что им будут найдены здесь источники Нила. Ручей, вливающийся в Лимпопо кверху от большого водопада, доселе сохраняет данное ему название «Нил», которое, между прочим, напоминает также о большом честолюбии передовых треккеров (voortrekkers) из буров, шествовавших в Палестину. Между этим Нилом (Nijl) и рекой Олифант, вблизи золотых залежей и Ijzerbeerg, т. е. «железной горы», находится горно-промышленный город Эрстелинг, за которым следует другой городок, Марабастад. Но к северу численность белого населения быстро уменьшается. По ту сторону Зоутспанберга, основанного в 1834 году около разрабатывающихся солных озер, представителями европейцев на склоне к реке являются лишь миссионеры и некоторые из торговцев. Там же река проникает в область мухи цеце. Ее берега почти еще не исследованы. Встречаются лишь несколько становищ туземцев, отстоящих друг от друга на больших расстояниях. Что же касается самой реки, то на всем протяжении той части своего течения, которое ограничивает территорию с серева, а также и там, где река изгибается к востоку от приморских гор, она течет по пустыням. Белое население не спускается с плоскогорий, окраины которых мысообразно изрезаны речками, стекающими в низовья Лимпопо. Оно скучено около городов Миддельбурга и Лейденбурга, в верхнем бассейне р. Олифант, соединяющейся с Лимпопо в 200 километрах к верху от ее устья, а также в верховых долинах р. Маниссы и ее притоков. Здесь именно и создались новые города Барбертон и Эврика, являющиеся такими же центрами горнопромышленной области Kaap’a, как Йоханнесбург для копей Витватерсранда. Еще в 1887 году этот город, уже населенный десятью тысячами жителей, не был нанесен ни на одну из карт. Построение же железной дороги, спускающейся к порту Лорунсу-Маркиш, удесятерило как население (в 1896 г. в Йоханнесбурге насчитывалось уже 103 000 жителей), так и торговлю этой части территории республики, столь богатой как плодородием почвы, так и минеральными сокровищами. Внешняя торговля Трансвааля в 1897 году: привоз — около 360 миллионов франков. Главные предметы вывоза (точная цифра ценности которого неизвестна): золото, шерсть, скот, хлеб, кожи, фрукты, табак, масло, водка, страусовые перья и слоновая кость.

К югу от области золотоносных пород простирается, вдоль окраин высоких плоскогорий, территория Новой Шотландии, которая, по-видимому, весьма богата каменным углем, и на протяжении которой, кроме того, находится обширное озеро Chrissie, остаток внутреннего моря, которое некогда покрывало большую часть нагорья. Каменноугольная формация продолжается и далее к югу через провинции Ваккерстром и Утрехт, идя на соединение с каменноугольными копями, разрабатываемыми в Ньюкастле, в Натале. На востоке от плоскогорья, в энклаве Зулусской территории, область речных скатов двух Ум-Волози: Белой и Черной, в 1885 г. было всего лишь до семисот колонистов из буров, преимущественно группировавшихся в небольшом местечке Vrijheid (Свобода), расположенном на небольшом притоке Ум-Волози.

Общий вид концентрационного лагеря

Южно-Африканская Республика, подобно Оранжевому Свободному Государству, представляет собой страну, в которой белые присвоили все политические права: старинные собственники края могут от своих нынешних властелинов ожидать только или милость или терпимость. Белые — граждане по рождению, или натурализованные после пребывания в крае известное число лет и уплаты 625 франков — единственные избиратели как представителей в Volksraad (народный совет), так и президента республики. При этом, избранными могут быть только лица, имеющие не менее тридцати лет, исповедующие протестантскую религию и имеющие поземельную собственность в пределах государства. От каждого округа в собрании заседают по три уполномоченных. Кроме того, каждый горнопромышленный округ имеет в парламенте своего представителя, избираемого синдикатом рудокопов. Лишены были права занимать общественные должности, а также избирательного права все подписавшие просьбу о присоединении Трансвааля к Англии. Официальный язык парламента — голландский. Президент республики избирается на пять лет и имеет при себе совет из пяти членов: государственного секретаря, командующего войсками, министра по горному делу и двух уполномоченных, избираемых фольксрадом.

Сюзеренство Великобритании относительно внешних дипломатических сношений республики — лишь номинальное. К тому же конституция, часто изменявшаяся со времени провозглашения «Тридцати трех статей» в 1849 году — лишь временная. Голландские патриоты Южной Африки надеются, что обе республики: Оранжевая и Трансваальская — сблизившись друг с другом сначала посредством таможенного объединения — соединятся в одну Африканскую Голландию, а может быть даже в гораздо более обширную федерацию, в состав которой войдут все «африканеры», от мыса Доброй Надежды до реки Замбези. Голландские семейства, имеющиеся в каждом городе Южной Африки, составляют, не взирая на политические границы, как бы одну великую нацию. Часто уполномоченные обеих сопредельных республик уже и обсуждали будущий договор о союзе (17 марта 1897 года между этими республиками действительно заключен оборонительный и наступательный союз).

Ныне фольксрад Южно-Африканской Республики, разделяющийся на две половины, состоит из 58 членов, избираемых на четыре года и через каждые два года обновляемых наполовину. Немногочисленный отряд артиллерии составляет всю постоянную армию государства. В случае же войны все здоровые граждане должны взяться за оружие.

Трансваальский бюджет, по преимуществу составляющийся из доходов от продажи земель, таможенных пошлин, подворной подати с туземцев и пошлин, уплачиваемых рудокопами, с 1880 года более чем утроился. В финансовом 1896 году доходы составляли 4 462 193, а расходы 4 816 657 фунтов стерлингов. Государственный долг в 1896 году равнялся 2 690 579 фунтам стерлингов, из которых 156 662 фунта стерлингов должно уплатить Англии в виде вознаграждения.

Территория республики делится на 16 провинций или округов, которые большей частью носят названия своих главных городов и управляются ландростом, имеющим весьма обширные права над чернокожим населением. До чрезвычайного развития горного дела и присоединения Новой Республики округов было двенадцать: Бломхоф, Почефструм, Гейдельберг, Вакерструм, Утрехт, Марико (главный город Зееруст), Рустенбург, Претория, Мидельбург, Лиденбург, Ватербург (главный город Нилстром), Заутпансберг (главный город Марабастад). В Новой Республике, недавно присоединенной к Трансваальской территории, главный город — Фрихейд.

[1898 г.]

Реклю Э. Земля и люди. Всеобщая география. Перевод с французского под редакцией С. П. Зыкова. Т. XIII. СПб., 1901. С. 543–566.

Приложение 2

Буры

Автор — Карл Кристоф Штрекер

При первом же взгляде на буров становится очевидным их европейское происхождение; тотчас же замечаешь, что цветом волос они очень походят на коренных фрисландцев, на тяжеловесных неповоротливых северных голландцев, а также, что у некоторых сохранился французский тип жителей Лангедока или Гаскони, хотя подвижность и тонкие черты французов более или менее изменились под влиянием смешения с голландцами. От жителей Нидерландов они отличаются только тем, что под лучами африканского солнца еще сильнее развились их рост, крепость и сила. Мужчины бросаются в глаза своим ростом — зачастую это настоящие исполины. Лица буров своими энергичными, выразительными чертами напоминают портреты Рубенса. Среди них не встретится ни одного изнеженного лица, белого, как у жителей больших городов, на них не увидишь отпечатка модной напыщенности, все это сплошь круглые, густо заросшие бородами, покрытые здоровым румянцем, веселые лица, пышущие здоровьем и силой, лица, которые и нравятся и внушают к себе уважение. Об их происхождении напоминают еще только трубочка, которую бюргер никогда не выпускает изо рта, да чашка кофе — национальный напиток буров. Бур пьет немного, зато ест очень много, и этому-то образу жизни он и обязан своей мускульной силой и несокрушимым здоровьем.

По характеру бур вдумчив и медлителен в словах и в делах. Для него время не есть деньги; у него всегда достаточно времени, чтобы исполнить свою обычную работу. Он не станет беспокоиться ради нового предприятия; он не знает погони за деньгами и за наживой, он даже считает быстрое обогащение недостижимым. Класть деньги в банк кажется ему смешным и опасным; он предпочитает сохранять их дома в шкафу, где они всегда на глазах и в безопасности. При всем том рассудительность голландца уживается в нем с безрассудной отвагой француза и немецкой энергией, когда стеснена или находится в опасности его свобода.

Бур имеет необыкновенное пристрастие к земледелию и скотоводству. В своем владении, в маленьком родном доме, находящемся посреди садика, украшенного всевозможными цветами и усаженного разнообразными деревьями… он чувствует себя счастливым, предоставляя иностранцам эксплуатацию богатейших золотых россыпей.

Стада крупного и мелкого рогатого скота составляют его единственную и постоянную заботу. Бур мог бы ежегодно собирать баснословные урожаи пшеницы и маиса, если бы употреблял европейские машины и выкопал колодцы. Но бурам это не по вкусу.

Трудолюбивым, в прямом смысле этого слова, бура нельзя назвать; вся тяжесть дневной работы на жаре выпадает на долю черных слуг. До сих пор еще старые буры не могут простить «проклятым англичанам» отмену рабства в Южной Африке.

Глава дома, или чаще фермы, именуемый «Baas», предоставляет управление своим хозяйством старшему сыну; он сам с наслаждением покуривает свою трубочку и играет роль главного управителя. Точно также хозяйка дома — «тетушка» — предоставляет заботы по кухне дочерям, а сама, обыкновенно женщина очень полная, проводит дни в кресле с высокой спинкой, вяжет, болтает и попивает темный мокко. Но прежде чем на ее долю выпала эта почтенная роль тещи, нередко случается, что она скачет верхом и правит телегой, отпрягает и запрягает упряжных животных и всюду присутствует сама. Другие, еще более подвижные, забавляются лаун-теннисом и крокетом и не держатся в стороне от танцев. И в то же время добрая «тетушка» служит образцом супруги, матери и хозяйки. Все работы по дому направляются ею с большой ловкостью. Так как фермы обыкновенно расположены вдали от проезжих дорог, то заботливая хозяйка принуждена хорошо сохранять продукты, вырабатываемые фермой. «Тетушка» старается наполнить кладовые и погреб ценными продуктами: сливочным маслом, сметаной, яйцами, заготовленным в прок мясом, заграничными покупками, чаем, кофе, какао, сахаром и маслом (растительным). От политики бурская женщина держится вдали; она ничего не хочет знать также и о равноправности женщин. Она представительница и руководительница домашнего хозяйства и вполне удовлетворена тем, что даже супруг по делам хозяйства приходит к ней за советом — большего она не желает, не требует.

В общем, про каждую бурскую семью можно сказать, что она не лишена божьего благословения в виде многочисленного потомства. Мальчики на здоровом, свежем воздухе быстро растут и становятся сильными и крепкими, закаленными против ветра и непогоды. Что же касается девушек, то они смело могут поспорить с нашими деревенскими красавицами. Отец воспитывает молодое поколение в любви к старинным обычаям, в верности отечеству и кальвинизму.

Он мирно и тихо проживает на своей ферме, свободно и независимо. Бур питает глубокое отвращение к вмешательству властей в его дела и контролю и опеке со стороны правительства. Крепко привязан он к родной земле и любит ее всей душой. Для защиты отечества он с радостью идет на войну и охотно отдает свою жизнь, но полной свободы личности требует он как своего первого права. Нарушение этого права заставило в свое время многих буров выселиться из Капской колонии и с оружием в руках основать себе в пустыне новую отчизну. Бур не знает договоренных политических законов, он всецело доверяет своим политическим вождям, и их политика становится его политикой. Это-то столь острое чувство личной свободы и служит причиной разлада между отдельными бурами. Нередко один считает себя оскорбленным другим, тот не уступает и возгорается ссора, а при обоюдном упорстве возникает продолжающаяся годами вражда.

Самоучкой бур изучил все ремесла и искусства; у себя на ферме, по мере надобности, он и плотник, и кузнец, шорник, сапожник, портной, архитектор, врач и т. д.

Туземцами они пользуются как слугами и поденщиками и обращаются с ними не как с равными, а как с существами низшей породы, предназначенными только для выполнения черной работы на белых. Как потомки цивилизованного племени, буры имеют прирожденную гордость, которая, по их понятиям, не дозволяет им ставить с собой на равную ступень туземцев; они считают их подчиненной расой, созданной быть во всем подвластной высшему племени. Бур не только считает несогласным со своим достоинством сидеть за одним столом и жить под одной кровлей с темнокожими, он даже воспрещает черным вход в свою церковь, презрительно называя их «тварями». Свое презрение к туземцам буры постепенно перенесли также и на уитлендеров, пришлых белых, конечно не в такой степени, но все-таки достаточно открыто.

Переселение чужеземцев в Трансвааль и Оранжевую республику сильно поколебало старинное упорство буров, устранило обособленность и наглядно показало, что прогресс принес и кое-что ценное. Все последнее время молодые буры стали гораздо чаще посещать высшие учебные заведения, чтобы сравняться с иностранцами. Но хотя молодые буры и пожелали стать изящными и корректными джентельменами, они все-таки всему на свете предпочитают оставаться бурами. Они бегло говорят по-английски, но еще охотнее по южно-голландски, и с особенным пристрастием удерживают некоторую мужиковатость в своем обращении, чтобы не утратить характерных черт своего происхождения.

Бой буров и англичан

Буры, как и голландцы, очень гостеприимны. Если среди ночи посторонний постучиться к буру, то возможно, что ему отопрут с ворчанием, но ему не будет отказано в гостеприимстве и в крайнем случае уступлена будет собственная постель. Основанием этому служит с одной стороны переходящий из рода в род обычай, с другой боязнь пересудов и упрека в незнании добрых обычаев, а хуже этого упрека для бура быть не может. Бур становится особенно разговорчивым, когда речь идет о его интересах. Гость не должен удивляться, если бур сначала обходится с ним грубо и смотрит на него свысока; это — только его обычай; под шероховатой оболочкой скрывается доброе сердце. Бур прежде всего справится, откуда приехал гость, куда направляется, женат ли он и много ли имеет детей, где находится его страна, что происходит в Европе, и что думают там о бурах, одним словом он расспросит решительно обо всем, при этом он выказывает незнание таких элементарных понятий, что зачастую вопрошаемый находится в еще более затруднительном положении, чем задающий вопросы. Все, молодые и старые, принимают живейшее участие в разговоре, прислушиваются, удивляются, вслушиваются все внимательнее и вскоре приходят в экстаз от удивления. И иногда случается, что старые тетушки со слуховыми рожками и с чулком начинают громко и звонко перекликаться, а дочери потихоньку хихикать и подталкивать друг друга, если рассказчик повествует о модах и балах.

Конечно, многое уже изменилось и уличшилось, но по-прежнему остается в силе патриархальность; обходительная домовитость считается главной добродетелью бурской семьи, точно так же как главным занятием остается по-прежнему скотоводство, а не торговля и промышленность.

Нигде не встретите такого почтения к установлениям и обычаям предков, как у буров; по своему характеру последние еще более консервативны, чем англичане. У буров не придается никакого значения различию в общественном положении; самый бедный юноша смело может просить руки дочери богатого фермера, и не получит отказа, если только имущественный недостаток пополняется у него хорошими качествами. Названия «Baas», «Oom» (дядя) для главы дома, «Tant» (тетушка) для хозяйки, «Neef» (племянник) и «Nicht» (племянница) для молодежи до сих пор употребляется во всем Трансваале. Буры всей душой преданы кальвинизму и доходят даже до фанатизма.

В каждом доме неуклонно встретите вы на столе толстую, старую фамильную Библию, из которой ежедневно вслух прочитывается по несколько глав. На бурских фермах зачастую могут не получаться газеты, но книга духовных песнопений всегда найдется. Ежедневно по утрам, перед началом дневных работ и по окончании их, вечером, всеми членами семейства хором поется какой-нибудь псалом или духовная песнь. Семейное моление у большинства заменяет церковную службу, так как глава семьи не хуже проповедника умеет толковать и разъяснять священное писание.

Так же крепко, как своей религии, буры держаться и своего языка. Свой язык они называют «африканским», точно так же, как самих себя они считают «африканерами», или «африканцами», и чтобы показать отличие от англо-африканцев, называются «по голландски говорящими африканцами». Африканско-голландский, или «капско-голландский» язык мало похож на язык нидерландцев. В продолжении XVIII и XIX столетий последний сильно развился, изменился и был закреплен богатой литературой, язык же буров нисколько не изменился с семнадцатого столетия. Французские гугеноты и малайские рабы в свою очередь обогатили капско-голландский лексикон.

До сих пор буры мало интересуются классической и национальной литературой, наукой и искусством. Все, что знают богатые фермеры внутри страны об Англии, Голландии и Америке, это то, что эти страны лежат за горами, по ту сторону океана, а в каком направлении — это их не беспокоит. Часто они не знают много того, что в Европе внушается детям уже в народных школах. Извинением для бура может служить особенность их национального характера и их образ жизни, и, кроме того, старая, но верная поговорка: «В военное время нет места искусству». Но тем больше любит истый бур охоту и конский спорт и тем больше выказывает умения и опытности в земледелии и скотоводстве.

[1901 г.]

Капитуляция буров

Африка. Иллюстрированный географический сборник. Авторы-составители: А. Крубер, С. Григорьев, А. Барков, С. Чефранов. М., 1902. С. 472–476.

Приложение 3

Грязный юбилей

Автор — Лев Никулин

Юбилей, как правило, — приятное событие. Радостно отпразновать историческую дату, связанную с рождением великого человека, или с замечательным открытием — благодеянием для человечества, — или же с победой народа над угнетателями. В ближайшие дни исполняется юбилей несколько иного характера — пятидесятилетие со дня окончания Англо-бурской войны.

— Фу ты, черт! — скажет старожил. — А ведь и правда, была такая война, затеянная неким миллионером-колонизатором Сесилем Родсом и министром колоний Джозефом Чемберленом! Англичанам потребовались алмазные прииски и золотые россыпи двух южноафриканских республик — Трансвааля и Оранжевой, — принадлежавшие голландским и французским переселенцам.

А другой старожил добавит:

— Как же, помню! Тогда на всех площадаях и улицах пели:

Трансвааль, Трансвааль, страна моя,

Ты вся горишь в огне…

Потом старожилы расскажут, как мальчуганы на окраинах Москвы играли в англичан и буров и как никто не хотел быть англичанином, а хотел быть храбрым и мужественным буром.

Вспомнят, как мальчики, забрав с собой полфунта чайной колбасы, булку и перочинный нож, тайком отправлялись на помощь доблестным бурам в Южную Африку, как их ловили в Кунцеве и благополучно доставляли родителям. Вспомнят и о том, как на заводах, на дымных окраинах, на пристанях рабочий люд радовался неудачам британских хищников и победам буров…

11 октября 1899 года британское правительство начало эту грязную войну. Она длилась 31 месяц и кончилась 31 мая 1902 года. Огромная колониальная империя с первым в мире, по тем временам, флотом и превосходно вооруженной армией обрушилась на две маленькие южноафриканские республики с полумиллионным населением, почти три года воевала с ними, наконец, одолела их и присоединила к Британской империи.

Обратимся к русским журналам того времени, перелистаем пожелтевшие страницы московского художественно-литературного и юмористического журнала «Искры» за 1901 год.

В номере от 6 мая 1901 года находим презабавную статистическую таблицу:

«Некий русский досужий статистик утверждает, что англо-трансваальская война — миф и что давным-давно на свете нет ни одного бура.

Два года кряду этот господин терпеливо подсчитывал по английским телеграммам убитых, раненых и плененных буров, и вот полный его счет:

Убито буров … 3 406 200 человек.

Взято в плен … 862 000.

Ранено … 1 375 035.

Как видите, выбыло из строя свыше пяти с половиной миллионов буров.

Война же продолжается.

Справшивается: с кем воюют англичане, если известно, что до начала войны всех буров было никак не больше полумиллиона?

Очевидно, с призраками».

Заодно юмористический журнал советует британскому главнокомандующему лорду Китченеру подать петицию об организации «Общества защиты английской армии от буров».

Не без язвительности сообщается о проекте разделения британской армии на шесть корпусов с шестью генеральными штабами:

«Это вызвано тем обстоятельством, что при старой организации буры колошматили англичан преисправно… Будет ли разбита армия на шесть корпусов или шестьдесят шесть, — важно, чтобы эту армию не разбивали противники».

В номере от 17 июня 1901 года журнал, ссылаясь на английские источники, пишет:

«В “Вестминстерской газете” доказывается, как дважды два четыре, что Англию проглотит Америка».

Полвека назад эта шутка насчет Америки, слопавшей Англию, как мы сейчас видим, была пророческой. Ныне Америка медленно, но верно лопает Великобританию со всеми ее колониями. Причем без войны и особых затрат. С помощью доллара и на основе договоренности с консерваторами и лейбористами.

Но, пожалуй, самое язвительное, что было опубликовано полвека назад в «Искрах», так это «Подлинные телеграммы Китченера и Чемберлена»:

«Претория, главнокомандующему Китченеру. Биржа хуже и хуже. Наши бумаги опять упали. Необходима победа. Телеграфируйте успокоительное. Чемберлен.

Лондон, лорду Чемберлену. Успокоительное телеграфирую. Кавалерия Френча, преследуя неприятеля, наткнулась на буров, но стремительно отступила, бросив весь обоз, так что потерь не было. Распубликовывайте немедленно победу: “После бомбардировки и блестящей атаки кавалерии Френча лагерь буров сдался. Наша добыча 33 372 патрона, 432 ружья, 221 лошадь. У нас потерь нет”. Китченер.

Претория, генералу Китченеру. Распубликовал, да никакого толка — не верят. Принимайте же, наконец, энергичные меры. Чемберлен.

Лондон, лорду Чемберлену. Принял меры. Издал прокламацию. Приказал всем бурам немедленно сдаваться. Китченер.

Претория, генералу Китченеру. Превосходно! Давно бы так. Телеграфируйте скорее, подействовала ли прокламация. Извините, генерал, но вы совсем завяли там, в вашей Претории. Возьмите пример с Робертса. Распоряжайтесь смелее, ведь республики завоеваны. Чемберлен.

Лондон, лорду Чемберлену. Черта с два завоевали! Ваш Робертс объявил, что завоевал республики, да и уехал, а у меня тут после него полтора года побежденные поджаривают! Я тоже объявлю, что покорил всех буров окончательно, и уеду. Китченер».

Так высмеивал русский дореволюционный журнал английских империалистических хищников. Вомущение русской читающей публики английской политикой колониального грабежа было так велико, что журналы и газеты зло острили над Джоном Булем и его неудачами в Южной Африке.

31 мая 1902 года, полвека назад, был наконец подписан мир. Буры вынуждены были отказаться независимости, признать себя подданными Британской империи.

Говорят, что не принято напоминать о таких датах юбилярам, что это нетактично. Виновники подобных событий обычно застенчиво уклоняются от торжеств, не пускают фейерверки, не выступают с хвастливыми речами. Но мы, тем не менее, хотим освежить в их памяти эту позорную дату. Еще живы традиции грязных колониальных войн. Корея и Малайя, Вьетнам и Индонезия… Ценой громадных усилий всей Британской империи была куплена трансваальская победа. Этот сомнительный военный успех был несомненным политическим провалом, и притом не только английских колонизаторов, но и колонизаторства вообще.

Живы еще некоторые ветераны, «герои» тех лет. Так что нам остается только поздравить прошлых и настоящих китченеров:

— С юбилеем вас, леди и джентельмены!

«Крокодил» (Москва). 1952, № 14 (1304), 20 мая. С. 7.

Примечания

1

Последняя бурская война // Хаггард Г. Р. Собрание сочинений. Т. XI. М., 2009. С. 290.

2

Мы приводим устоявшееся и общепризнанное в отечественной литературе германизированное написание имени Крюгера. По-нидерландски и на африкаанс его имя звучит как Стефанус Йоханнес Паулус (Stephanus Johannes Paulus Kruger).

3

В отличие от Южно-Африканской Республики, образованной в 1961 г. (Republic of South Africa, Republiek van Suid-Afrika; дословно — Республика Южной Африки), государство, которым руководил Крюгер, занимало гораздо меньшую территорию (собственно Трансвааля) и официально именовалось по-нидерландски: Zuid-Afrikаansche Republiek.

4

Подробнее см.: Шубин Г. В. Российские добровольцы в Англо-бурской войне 1899–1902 гг. М., 2000. 220 с.

5

До этого, с 1652 г. колония принадлежала Голландской Ост-Индской компании и, с 1803 по 1806 гг., по Амьенскому мирному договору — Батавской республике. По решению Венского конгресса 1814–1815 гг. Голландия окончательно передала Великобритании свои права на Капскую колонию.

6

Цит. по: Балицкий Я. Расизм в Южной Африке. М., 1953. С. 21.

7

Meredith M. Diamonds, Gold and War. The Making of South Africa. London, 2007. P. 76; Тихомиров В. И. Церковь и политическая борьба в Южной Африке. М., 1990. С. 9–72; Воеводский А. В. Крюгер // История Африки в биографиях. М., 2012. С. 140.

8

См., напр.: Слокам Д. Один под парусами вокруг света. М., 1960. С. 153; Асоян Б. Р. Сквозь 300 лет — от Кейпа до Трансвааля. М., 1991. С. 68–69.

9

Конан Дойл А. Англо-бурская война: 1899–1902. М., 2018. С. 32.

10

Хаггард Г. Р. Указ. соч. С. 307.

11

Цетлин М. Война буров за независимость (1899–1902 гг.). М., 1940. С. 16. Разумеется, уже в 1950-е гг. подобные оценки были радикально пересмотрены.

12

Никитина И. А. Захват бурских республик Англией (1899–1902 гг.). М., 1970. С. 15.

13

Подробнее о коренных народах юга Африки см.: Thompson L. A. History of South Africa. Yale, 2001. P. 1–30, 70–109; Риттер Э. А. Зулус Чака. М., 1989. 374 с.; Байант А. Т. Зулусский народ до прихода европейцев. М., 1953. 436 с.; Элленбергер В. Трагический конец бушменов. М., 1956. 308 с.; Потехин И. И. Формирование национальной общности южноафриканских банту. М., 1955. 264 с.

14

О колонизации Африки европейцами в этот период см., напр.: Pakenham T. The Scramble for Africa. 1876–1912. London, 2012. 740 p.; Черная Африка: прошлое и настоящее. М., 2016. С. 87–120; Дармштеттер П. История раздела Африки (1870–1919). М. — Л., 1925. 180 с.

15

Англо-бурской войне посвящено огромное количество литературы, в том числе: Pakenham T. The Boer War. London, 2010. 660 p.; Дроговоз И. Г. Англо-бурская война 1899–1902 гг. Минск, 2004. 400 с. См. также: Англо-бурская война 1899–1902 гг. По архивным матриалам и воспоминаниям очевидцев. Авт. — сост. Воропаева Н. Г., Вяткина Р. Р., Шубин Г. В. М., 2001. 528 с.

16

См.: Давидсон А. Б. Сесиль Родс — строитель империи. М. — Смоленск, 1998. 448 с.

17

The Memoirs of Paul Kruger, Four Times President of the South African Republic, Told by Himself. Toronto, 1902. 444 p.

18

Крюгер П. Мемуары. СПб., 1903 // Приложение к журналу «Всемирный вестник». 1903, № 1, 2, 4–9, 12. Перевод был сделан с первого немецкого издания.

19

Миронов С. А. Язык африкаанс. М., 1969. С. 29–34; Игнатенко А. К. Учебник языка африкаанс. М., 2000. С. 11–17. Развитие африкаанс (на основе сильно упрощенного грамматически нидерландского языка), в том числе введение его в письменную практику, наиболее активно происходило в период президентского правления Крюгера, хотя государственным языком формально оставался нидерландский.

20

Географические названия уточнялись по следующим справочным изданиям: Медведков Ю. В. Южно-Африканский Союз. М., 1960. 30 с.; Моисеева Г. Южно-Африканская Республика. М., 1969. 28 с. (приложения к картам Южной Африки в масштебе 1:2500000).

21

П. Крюгер утверждал, что его предки происходили из Германии, правда, неясно, из какой именно местности. Известно лишь то, что основатель африканской ветви рода Крюгеров был женат на француженке и покинул Отечество по религиозным соображениям. — Примеч. немецкого издателя. Фамилия Крюгеров фиксируется в капских документах Голландской Ост-Индской компании с 1712 г. Предок Крюгера по отцовской линии прибыл в Южную Африку из Потсдама. Здесь он женился на уроженке Капской колонии. См.: Тодер О. Народ дядюшки Пауля. Донецк, 2012. С. 57.

22

Кафрами с XVI в. португальцы именовали чернокожих жителей Южной Африки. Слово было заимствовано из арабского языка, в котором оно переводится, как «неверный», «язычник». В XVI–XVII вв. европейцы называли кафрами всю совокупность племен, живших к югу от рек Замбези и Конго, но позже появилось различие между племенами западной части Южной Африки — готтентотами и бушменами, и восточной (собственно, кафрами) — племенами, говорившими на языках банту. — Здесь и далее, если это не оговорено дополнительно, примеч. переводчика.

23

Валух — кастрированный баран.

24

По всей видимости, от искаженного ducatoon — старый серебряный венецианский дукат. — Примеч. переводчика англ. издания.

25

По этому поводу следует привести один случай. Однажды некий джентльмен представлял Крюгеру английского лорда. Дабы президент в достаточной мере учитывал весь «аристократизм» посетителя, и надеясь произвести на Крюгера большее впечатление, он начал перечислять важные позиции, которые занимали в обществе предки этого дворянина. После этого президент сухо парировал: «Скажи ему, что я был пастухом, а мой отец — фермером». Этим джентльменом был владелец большого завода в Зварткопе, возле Претории. — Примеч. немецкого издателя.

26

Потгитер Андрис Хендрик (1792–1852), лидер движения трекеров. Родился в Капской колонии в обеспеченной бурской фермерской семье. Участник четвертой и пятой пограничных войн. В 1835 г. во главе присоединившихся к нему бурских переселенцев оставил Капскую колонию.

27

Моселикатсе, или Мзиликази (1790–1868) — вождь племен матабеле, принадлежавших к группе банту. Наряду с другими племенами банту незадолго до описываемых Крюгером времен матабеле стали также именоваться зулусами. В 1820-х гг. Моселикатсе был одним из военачальников основателя «зулусской имерии» Чаки, однако бежал от него, чтобы властвовать самостоятельно.

28

Сарел (Чарльз) Селлиерс (1801–1871), духовный лидер трекерского движения, руководитель Голландской реформатской церкви в Южной Африке. В 1838 г. вместе с Андриесом Преториусом одержал победу над зулусами в битве на Кровавой реке.

29

Ретиф Питер Мориц (1780–1838), один из бурских лидеров. Дингаан (1795–1840), вождь зулусов в 1828–1840 гг. Пришел к власти путем убийства своего предшественника и сводного брата, Чаки. С конца 1837 г. началась кровавая и упорная борьба буров и зулусов за право жить на этой земле. В феврале 1838 г. Дингаан заманил в ловушку и убил П. Ретифа с товарищами. Затем зулусы уничтожили около 400 белых фермеров. В свою очередь, бурский отряд под командованием А. Преториуса в сражении при реке Кровавой 16 декабря 1838 г. наголову разгромил войско Дингаана. Зулусы потеряли только убитыми более 3000 человек (из общего числа свыше 10 000), у буров же оказалось лишь несколько раненых, в том числе и сам Преториус. Дингаан бежал в Свазиленд, где был через некоторое время убит.

30

Однажды Крюгер отправился навестить свою невесту, но по пути к ней он обнаружил, что из-за ливневого дождя воды Вааля поднялись и сделали переправу практически невозможной. Крюгер решил презреть опасность, ибо сила его любви была больше, чем сила бурного речного потока. Он погнал лошадей в воду и форсировал реку, в условиях, которые означали почти верную смерть. Свидетелем тому оказался старый паромщик, который отчитал молодого бура. По счастью, воды реки вскоре пришли в свое прежнее состояние, и на обратном пути Крюгеру не пришлось повторять свой отчаянный поступок. — Примеч. немецкого издателя.

31

В то время почти не было возможности справить полноценную церковную свадьбу (то же самое относится к школьному обучению или подготовке к конфирмации). Любой бур был одновременно и учителем, и чиновником. Возможно, это объясняет тот факт, что религиозные буры всегда достаточно спокойно смотрели на гражданский брак, как на совершенно естественный порядок вещей — задолго до «наших просвещенных времен». — Примеч. немецкого издателя.

32

Фельдкорнеты — выборные командиры бурских коммандо (отрядов), которые временно созывались в случае военной опасности или для операций против враждебных племен. Заместитель фельдкорнета носил звание ассистент-фельдкорнета. В бурских вооруженных формированиях фактически все чины были выборными. Так, группа живущих по соседству буров численностью от 30 до 100 человек выбирала на три года своего фельдкорнета. Фельдкорнеты округа выбирали команданта. Команданты трех или более округов выбирали генерала. Высшим чином был командант-генерал, избираемый на пять лет.

33

Баас — господин, хозяин. В нидерландском языке и на африкаанс — смиренное обращение к белому человеку.

34

Интересующимся вопросами южноафриканской охоты в эту эпоху можно порекомендовать: Осуэлл У. К. В погоне за слонами; Селу Ф. К. Лев Южной Африки // Белые охотники Южной Африки. М., 2005. 288 с.

35

Буш — типичные для Южной Африки поросли кустарника или низкорослых деревьев.

36

Вельд — обширные травянисто-кустарниковые плато в Южной Африке, расположенные в междуречье рек Лимпопо и Вааль, а также в верхнем течении реки Оранжевая. Образуют серию ступеней, повышающихся к Драконовым горам и понижающихся к впадине Калахари и долине Лимпопо. Различают Высокий, Средний и Нижний Вельд.

37

Крааль — поселение аборигенов на юге Африки.

38

Преториус Андриес Вильгельмус Якобус (1798–1853), лидер буров, создавших Республику Наталь, а в 1856 г. Южно-Африканскую Республику (Трансвааль). Потомок одного из первых голландских колонистов в Южной Африке. До Великого Трека жил в округе Граф-Рейнет в Капской колонии. В 1838 г. возглавил отряды бурских переселенцев в войне с зулусами. Под его руководством 16 декабря того же года буры одержали победу в решающем сражении с зулусами на Кровавой реке. Возглавил борьбу буров Наталя против англичан, которые с 1838 г. предъявляли свои права на эти территории. В 1842 г. под его руководством буры осадили английский гарнизон в Дурбане, но вынуждены были отступить после прибытия подкреплений. В 1849 г. стал одним из трех бурских командант-генералов (был главнокомандующим округов Почефструм и Рустенбург). В январе 1852 г. подписал с британскими властями Сандриверскую конвенцию о признании Великобританией прав на самоуправление буров, проживавших к северу от Вааля. Южноафриканский город Претория, основанный его сыном Мартинусом, назван в его честь.

39

Готтентоты — наряду с бушменами, представители койсанской расы (самоназвание — кой-коин), аборигенной этнической общности на юге Африки. Название происходит от нидерл. hottentot, что буквально значит «заика» (имеется в виду наличие в языке щелкающих звуков).

40

Ливингстон Дэвид (1813–1873), выдающийся британский путешественник, миссионер, врач, публицист. Открыл водопад Виктория на реке Замбези, озеро Ньяса и первым из европейских исследователей описал внутренние районы Южной Африки. См.: Ливингстон Д. Путешествия по Южной Африке. М., 1947. 324 с.

41

Генерал-командант Х. Потгитер умер в начале марта 1855 г. После этого его сын Пит был избран генерал-командантом округов Лиденбург и Заутпансберг. — Примеч. немецкого издателя.

42

Мостин Оуэн и майор Уильям Самюэль Хогг были специальными комиссарами Британской королевы, которая уполномочила их урегулировать отношения с бурами на восточных и северо-восточных границах Капской колонии. Они подписали Сандриверскую конвенцию 1852 г. о признании независимости буров, проживавших к северу от реки Вааль.

43

В 1848 г. Великобритания аннексировала земли будущего Оранжевого Государства. Эта территория, уже вполне освоенная бурами, получила название «Владение Оранжевой реки» (Orange River Sovereignty). Однако через некоторое время британцы посчитали, что им невыгодно держать эти земли под контролем. В итоге, 17 февраля 1854 г. англичане признали независимость республики. 23 февраля того же года была подписана Блумфонтейнская конвенция, согласно которой новая республика стала называться Оранжевым Свободным Государством.

44

Вентер Якобус Йоханнес — президент Оранжевого Государства с 10 по 15 февраля 1855 г. и в 1863–64 гг., Бошофф Якобус Николас — президент Оранжевого Государства с 1855 по 1859 гг.

45

Преториус Мартинус Весселс (1819–1901), президент Южно-Африканской Республики (Трансвааля) в 1857–1860 и в 1864–1871 гг., президент Оранжевого Свободного Государства в 1860–1862 гг. В 1855 г. основал город Претория, в честь своего отца и его братьев.

46

Президент избирался на пять лет. В реализации полномочий он опирался на исполнительный совет, в состав которого входили государственный секретарь и три члена, выдвигаемые парламентом.

47

Фольксрад (буквально — народный совет), законодательный и представительный орган (парламент) в независимых бурских республиках. Депутаты фольксрада избирались на четыре года.

48

Бюргеры — свободные граждане бурских республик.

49

Мошеш (1790–1870), верховный вождь племен басуто. В юности был вождем племени баквена, со временем объединил под своей властью другие родственные племена. Став верховным вождем, способствовал зарождению государства басуто — Басутоленда. В 1820-х гг. отразил нападение племен матабеле. Оказывал сопротивление британцам; в декабре 1852 г. войска басуто под командованием Мошеша разгромили при Береа британский военный отряд. Опасность завоевания бурами Басутоленда заставила Мошеша договориться в 1868 г. с английскими властями об установлении британского протектората.

50

При этом он ссылался на Конституцию республики, которая в этом пункте действительно вступала в противоречие с решением фольксрада. — Примеч. немецкого издателя. Схуман Стефанус (1810–1890), президент Южно-Африканской Республики (6 декабря 1860 г. — 17 апреля 1862 г.). Участник битвы на Кровавой реке. Был трижды женат, последний раз — на вдове лидера фортрекеров Х. Потгитера. Его сторонники дали ему прозвище «Буревестник Севера».

51

Ренсбург ван, Виллем Корнелис Ян (1818–1865), исполняющий обязанности президента Южно-Африканской Республики (Трансвааля) в 1863–1864 гг. В 1850–1855 гг. депутат фольксрада.

52

Голландские реформаты-кальвинисты обосновались в Южной Африке еще в 1652 г. После аннексии голландских колоний англичанами в 1806 г. они попали под контроль британской колониальной администрации. После образования в Трансваале государства местные реформаты в 1853 г. образовали новую деноминацию, независимую от Церкви Капской колонии — Голландскую реформаторскую церковь в Африке. Основными причинами отделения были желание быть независимыми от англичан и несогласие с миссионерской деятельностью среди туземцев. С 1858 по 1885 гг. эта церковь была в Трансваале государственной. В 1885 г. она, кроме одного прихода в Витфонтейне, влилась обратно в Капский Синод.

53

Дордрехтский синод Голландской Реформатской Церкви был созван по инициативе Генеральных Штатов Нидерландов в 1618–1619 гг. Синод сформулировал краткое изложение богословия кальвинизма («Каноны Дордрехтского синода») в виде пяти тезисов, используемых многими церквями реформатского направления до настоящего времени: 1. Полная человеческая греховность. Человек бесконечно грешен и не может спасти себя сам; 2. Безусловное избрание. Бог избирает человека не за какие-то заслуги, а по своей суверенной воле, и избирает тех, кого захочет сам; 3. Ограниченное искупление. Христос умер за конкретных избранных людей, а не за все человечество; 4. Непреодолимая благодать. То есть, если Бог призывает, то человек неизбежно станет верующим. Божья благодать сильнее любых человеческих стараний; 5. Стойкость святых. Однажды призванные не могут более отпасть от Господа, так как он становится их жизнью.

54

Имеется в виду Англо-бурская война 1899–1902 гг.

55

Бранд Йоханнес Хенрикус (1823–1888), в 1864–1888 гг. президент Оранжевого Свободного Государства.

56

Уитлендеры (ойтландеры) — европейцы, эмигрировавшие в Южную Африку с главной целью обогатиться за счет найденных там месторождений. Великобритания активно использовала эту группу в своих политических целях, поскольку их число стремительно росло, а правительство Трансвааля опасалось предоставлять им полные гражданские права, в том числе избирательное право. К концу столетия численность уитлендеров в республике достигла 200 тыс. человек, подавляющее большинство из них были англичанами. Подробнее см.: Никитина И. А. Захват Бурских республик Англией… С. 31.

57

Ватербоер Никлас (1819–1896), вождь народности гриква, одной из этнических групп юга Африки, возникших в результате смешения между местными аборигенами и бурами. Западный Грикваленд (территория к северу от Капской колонии) был объявлен британской колонией.

58

Кит Роберт Уильям (1814–1873), британский колониальный чиновник, в 1867–1872 гг. губернатор британской колонии Наталь.

59

Бюргерс Томас Франсуа (1834–1881), четвертый президент Южно-Африканской Республики в 1872–1877 гг. Придерживался прогрессивных взглядов, в конце первой Англо-бурской войны 1880–1881 гг. занял пробританскую позицию. При Бюргерсе Трансвааль начал чеканить золотую монету.

60

Лоренсу-Маркиш — крупный порт и столица Португальской Восточной Африки, с 1975 г. — Мапуту, столица Мозамбика.

61

Йориссен Эдвард Йохен Питер (1829–1912), выдающийся нидерландский и трансваальский юрист и политик. В 1876–1877 гг. — государственный прокурор Трансвааля.

62

Секукуни (1814–1882), в 1861–1882 гг. вождь народности бапеди (группа тсвана), на севере Трансвааля.

63

Речь идет о бывшем прусском офицере капитане К. А. фон Шликмане. См: Jooste M. Foreigners in the defence of South Africa // Scientia Militaria, South African Journal of Military Studies. Vol. 16, № 2, 1986. P. 23.

64

Шепстон Теофил (1817–1893), британский колониальный чиновник. С 1838 г. на службе в Южной Африке. Участвовал в аннексии Наталя, где позже занимал различные административные должности. С конца 1876 г. — чрезвычайный комиссар британского правительства в Трансваале. Его деятельность на этом поприще привела к аннексии республики в 1877 г.

65

Среди них находился и известный писатель Г. Р. Хаггард.

66

Фрер Генри Бартл (1815–1884), британский колониальный администратор, в 1877–1880 гг. — верховный комиссар Южной Африки.

67

Генри Говард Герберт, 4-й граф Карнарвон (1831–1890), один из лидеров Консервативной партии, в 1866–67 и в 1874–78 гг. государственный секретарь по делам колоний.

68

Жубер Петрус (Пит) Якобус (1831–1900), выдающийся политический деятель и военачальник Трансвааля. С 1864 г. депутат фольксрада, затем его председатель, с 1875 г. генеральный прокурор, с 1880 г. командант-генерал, в 1880–81 гг. возглавлял вооруженную борьбу буров Трансвааля за независимость, в 1898 г. был избран вице-президентом республики. После начала Англо-бурской войны назначен главнокомандующим вооруженными силами Трансвааля.

69

Хикс-Бич Майкл, 1-й граф Сент-Алдвина (1837–1916), британский государственный деятель, в 1878–80 гг. государственный секретарь по делам колоний.

70

Кетчвайо (1826–1884), верховный правитель, «король» зулусов в 1872–1879 гг., племянник Чаки. В результате Англо-зулусской войны 1879 г. потерпел поражение, 28 августа был взят в плен.

71

Фредерик Огастес Тесиджер, 2-й барон Челмсфорд (1827–1905), британский военачальник, получивший известность во время Англо-зулусской войны 1879 г.

72

Ланьон Уильям Оуэн (1842–1887), британский колониальный чиновник, полковник, в 1879–1881 гг. исполняющий обязанности администратора колонии Трансвааль.

73

Уолсли Гарнет Джозеф (1833–1913), выдающийся британский военачальник, фельдмаршал (1901). В 1879 г. был направлен в Южную Африку для участия в боевых действиях против зулусов и басуто. Верховный комиссар Южной Африки, губернатор Наталя и Трансвааля.

74

Тори — традиционное наименование британской Консервативной партии.

75

Гладстон Уильям Юарт (1809–1898), британский политический деятель и мыслитель, лидер Либеральной партии. Премьер-министр Великобритании в 1868–74, 1880–85, 1886, 1892–94 гг.

76

Имеется в виду Англо-бурская война 1899–1902 гг. Кронье Пит Арнольдус (1836–1911), трансваальский политический деятель и военачальник. Во время войны за независимость отличился в битве при Маджуба-Хилл. В 1896 г. командовал силами буров, которые окружили отряд Джеймсона, и вынудил его к капитуляции. После начала Англо-бурской войны командовал корпусом. Одержал ряд побед, но в феврале 1900 г. был взят в плен.

77

Жубер был избран на эту должность по предложению Крюгера, хотя он долго сопротивлялся, заявив, что он не чувствует себя подходящим для этого назначения. — Примеч. немецкого издателя.

78

Ландрост — на территории бурских республик судья с обязанностями специального уполномоченного по гражданским делам.

79

В частности, британская точка зрения подробно изложена известным писателем и непосредственным участником событий Райдером Хаггардом. См.: Последняя бурская война // Хаггард Г. Р. Собрание сочинений. Т. XI. М., 2009. С. 289–445.

80

20 декабря 1880 г. колонна 94-го полка подполковника Филиппа Роберта Анструтера (1841–1880) попала в засаду буров. По британским данным, англичане потеряли убитыми 155 человек, включая нескольких женщин, находившихся в обозе.

81

Робертс Фредерик Слей, граф Кандагарский (1832–1914), выдающийся британский военачальник, непосредственный участник целого ряда успешных колониальных кампаний, в том числе Англо-бурской войны 1899–1902 гг. В 1901 г. получил титул графа Преторийского, в 1901–1904 гг. главнокомандующий британскими войсками.

82

Битва при Маджуба-Хилл (или при холме Маюба), решающее сражение Первой Англо-бурской войны, считается одним из самых унизительных поражений в британской военной истории. Потери британцев составили 285 человек убитыми, ранеными и пленными. Также погиб генерал-майор Д. Коли.

83

Вуд Генри Ивлин (1838–1919), британский военачальник, фельдмаршал (1903). Непосредственный участник ряда колониальных военных кампаний, в том числе Англо-зулусской и Англо-бурской войн.

84

Битва у Лэйнгс-Нек (перевал в Драконовых горах) 28 января 1881 г., одно из ключевых сражений Первой Англо-бурской войны. Британцы потеряли 84 человека убитыми и 113 ранеными, буры — 14 человек убитыми и 27 ранеными. Кроме того, было захвачено знамя 58-го полка, что стало последним подобным случаем в британской военной истории.

85

Робинсон Геркулес Джон Роберт (1824–1897), британский колониальный администратор, в 1881–89 гг. Верховный комиссар Южной Африки и губернатор Капской колонии.

86

Неллмапиус Алоиз Хуго (1847–1893), южноафриканский бизнесмен и промышленник немецкого происхождения, друг П. Крюгера. Первым начал использовать динамит при разработке золотых месторождений Трансвааля.

87

Морген — старая земельная мера, пришедшая в Южную Африку из Европы. Нидерландский морген составлял чуть меньше половины гектара.

88

Родс Сесиль Джон (1853–1902), выдающийся южноафриканский политик и предприниматель, идеолог британского империализма, в 1890–96 гг. премьер-министр Капской колонии, создатель Британской южноафриканской компании, основатель концерна «Де Бирс».

89

Дю Тойт Стефанус Якобус (1847–1911), выдающийся южноафриканский политик, протестантский теолог и публицист, один из идеологов африканерского национализма, редактор первой газеты на африкаанс. Перевел Библию на африкаанс. В 1882–89 гг. суперинтендант (министр) образования Трансвааля.

90

Дю Тойт приказал поднять флаг республики над указанными территориями. Это решение вызвало оживленные споры. Прокламация не являлась результатом интриг, а решением, которое президент Крюгер до конца своих дней защищал как законное. — Примеч. немецкого издателя.

91

Уоррен Чарльз (1840–1927), британский военный и полицейский деятель. В 1876–80 гг. служил в британских колониях в Южной Африке, в 1884–85 гг. возглавлял британские войска в Бечуаналенде, расширил территорию протектората. Наибольшую известность получил как глава полиции Лондона (1885–88), в связи с неудачным расследованием дела Джека-Потрошителя.

92

Стэнли Эдвард Генри, 15-й граф Дерби (1826–1893), министр колоний в либеральном правительстве 1882–1884 гг.

93

Имеется в виду статья, по которой правительство Трансвааля обязывалось согласовывать свою внешнюю политику с Лондоном.

94

Чемберлен Джозеф (1836–1914), британский политический деятель, в 1895–1903 гг. министр по делам колоний, один из вдохновителей Англо-бурской войны 1899–1902 гг.

95

Лейдс Виллем Йоханнес (1859–1940), трансваальский юрист и государственный деятель, в 1884–89 гг. государственный прокурор, в 1889–98 гг. государственный секретарь, во время Англо-бурской войны 1899–1902 гг. специальный посланник и полномочный представитель Трансвааля в ряде европейских государств.

96

Витватерсранд (или Ранд, дословно — «хребет горной воды»), горный хребет между реками Лимпопо и Вааль. В его честь в 1961 г. была названа валюта ЮАР — южноафриканский ранд.

97

Подробнее см.: Биннс Ч. Т. Динузулу. М., 1978. 294 с.

98

Лобенгула (1836–1894), в 1870–94 гг. последний вождь матабеле.

99

В первые дни второго президентского срока Крюгера Родс пытался сделать его своим союзником. Он посетил Крюгера в Претории и заявил тому: «Мы должны работать вместе. Я знаю, что республика нуждается к выходу к морю. Залив Делагоа должен быть вашим». Крюгер ответил: «Гавань принадлежит португальцам, и они никогда не откажутся от нее». «Тогда вы должны взять ее силой», — предложил Родс. «Я не могу посягать на чужую собственность, — сказал Крюгер. — Я никогда не стану завоевывать этот порт, а иначе мы будем прокляты». После этого Родс прекратил свои усилия, чтобы перетянуть Крюгера на свою сторону. — Примеч. немецкого издателя.

100

Британская южноафриканская компания, или Чартерная компания. Была основана Родсом в 1888 г. для реализации его политических и экономических целей, а также для маскировки британской экспасии в Африке. С помощью собственных вооруженных сил компания аннексировала ряд территорий, на которых впоследствии возникли Южная и Северная Родезия, а также Ньясаленд (сегодня, соответственно — Зимбабве, Замбия и Малави). Формально упразднена в 1965 г.

101

Рейц Френсис Уильям (1844–1934), 1876–89 гг. верховный судья Оранжевого Государства, в 1889–95 гг. президент Оранжевого Государства, 1898–1902 гг. государственный секретарь Трансвааля, в 1910–21 гг. председатель парламента Южно-Африканского Союза.

102

Лоч Генри Брохэм (1827–1900), барон, британский колониальный администратор, в 1889–95 гг. Верховный комиссар Южной Африки.

103

Умбандин (1855–1889), также известен, как Мбандзени и Дламини IV. В 1875–89 гг. король Свазиленда.

104

Коси — залив на берегу Индийского океана в Зулуленде, на севере Наталя (сейчас — в провинции ЮАР Квазулу-Наталь).

105

Хофмайер Ян Хендрик (1845–1909), политик Капской колонии, лидер Союза африканеров.

106

Имеется в виду Англо-бурская война 1899–1902 гг.

107

Голландская реформатская церковь Южной Африки была образована в 1842 г. Она действовала в Капской колонии и частично в бурских республиках и Натале. В 1853 г. от нее откололась Голландская реформаторская церковь в Африке, которая стала государственной в Трансваале. Постепенно в ней возобладали более либеральные тенденции. В 1859 г. была основана наиболее консервативная Реформатская церковь Южной Африки, или «церковь допперов». В 1889 г. две первых церкви объединились под наименованием Голландской реформаторской церкви при реформатской церкви. Группа неортодоксальных кальвинистов, недовольных слиянием с капскими «пробританскими либералами», подала в суд Трансвааля на незаконное переименование и неправомерность передачи имущества Голландской реформаторской церкви в Африке Капскому синоду. К 1893 г. союз двух церквей распался. Подробнее см.: Тихомиров В. И. Церковь и политическая борьбы в Южной Африке… С. 9–25.

108

Котзе Джон Гилберт (1849–1940), южноафриканский политик и юрист, в 1881–98 гг. верховный судья Трансвааля, противник П. Крюгера. После 1903 г. и до своей отставки в 1927 г. занимал ответственные должности в судебной системе Капской колонии.

109

В оригинале — jingoes («джинго»), т. е. «квасные патриоты», шовинисты.

110

Юнион-Джек — флаг Великобритании.

111

Тибати Нкамбули, в 1889–1894 гг. королева-регент Свазиленда.

112

В 1890 г. Нидерландская железнодорожная компания проложила дорогу от Йоханнесбурга до Боксбурга, где находились угольные копи. В 1891 г. ветка была продлена до Крюгерсдорпа на западе и до Спрингса на востоке, а также была построена линия между Преторией и Йоханнесбургом. В 1893 г. эта линия была доведена до границы с Оранжевым Государством.

113

Протекционистские меры Трансвааль оказывал, помимо Оранжевого Государства, в первую очередь, Португалии. Поощрялась перевозка грузов по железной дороге между Преторией и Португальской Восточной Африкой, низкие пошлины взимались с сельскохозяйственных товаров, произведенных в Португальском Мозамбике. Подробнее см.: Никитина И. А. Захват Бурских республик Англией… С. 32.

114

Джеймсон Линдер Стар (1853–1917), британский колониальный политик, сподвижник С. Родса, в 1904–08 гг. премьер-министр Капской колонии.

115

Бейт Альфред (1853–1906), британский южноафриканский предприниматель и филантроп, сподвижник С. Родса, один из основателей концерна «Де Бирс», принял участие в финансировании рейда Джеймсона.

116

Надо опровергнуть все слухи о том, что президент Крюгер во время рейда Джеймсона постоянно держал свою лошадь оседланной и спал в обнимку с заряженной винтовкой. Правда, друзья посоветовали ему покинуть Преторию из-за опасности захвата города, но он на это ответил: «Если это произойдет, я возьму свою лошадь и пистолет, а затем присоединяюсь к своему коммандо». — Примеч. немецкого издателя.

117

То есть безрассудный патриотизм, шовинизм.

118

В четвертой статье говорилось следующее: «Южно-Африканская Республика обязуется не заключать договоров или взаимодействовать с каким-либо государством или нацией, кроме Оранжевого Свободного Государства, ни с каким-либо коренным племенем на востоке и на западе от республики, пока на это не будет получено согласие Ее Величества Королевы. Такое согласие считается предоставленным, если правительство Ее Величества в течение шести месяцев после получения копии договора (которая передается ему сразу после подписания) не уведомит, что заключение такого договора противоречит интересам Великобритании или любого имущества Ее Величества в Южной Африке». — Примеч. немецкого издателя.

119

Численность африканских рабочих, занятых на приисках Витватерсранда в 1889 г. составляла 14 тыс. человек, в 1895 г. — 70 тыс., в 1899 г. — 95 тыс. человек.

120

Милнер Альфред (1854–1925), британский государственный деятель и колониальный администратор. В 1897–1901 гг. губернатор Капской колонии и Верховный комиссар Южной Африки, в 1901–05 гг. губернатор Трансвааля и Оранжевой колонии, в 1918–19 гг. военный министр, в 1919–21 гг. министр по делам колоний.

121

Феллах — крестьянин в странах Ближнего Востока и Северной Африке.

122

Бургер Схалк Виллем (1852–1918), южноафриканский политический и военный деятель, генерал. С 1887 г. депутат фольксрада Трансвааля, с 1895 г. его председатель, с 1896 г. член исполнительного совета. Участник Англо-бурской войны 1899–1902 гг. После отъезда П. Крюгера в Европу исполнял обязанности президента республики.

123

Стейн Мартинус Тёнис (1857–1916), в 1896–1902 гг. шестой и последний президент Оранжевого Государства.

124

Фишер Абрахам (1850–1913), южноафриканский политический деятель. С 1878 г. депутат фольксрада Оранжевой Республики, с 1893 г. заместитель председателя фольксрада, с 1896 г. член исполнительного совета. Во время Англо-бурской войны возглавлял делегацию в страны Европы и Америки. В 1907–10 гг. премьер-министр Колонии Оранжевой реки, в 1912–13 гг. министр внутренних дел Южно-Африканского Союза.

125

Смэтс Ян Христиан (1870–1950), выдающийся южноафриканский политический деятель и мыслитель, фельдмаршал (1941). Участник Англо-бурской и Первой мировой войн. В 1919–24 гг. и 1939–48 гг. премьер-министр Южно-Африканского Союза.

126

Буну (1876–1899), известен также, как Нгване V и Махлокохла. В 1895–99 гг. верховный вождь (король) Свазиленда.

127

Союз африканеров (или Африканерская национальная партия) был создан в 1883 г., объединив разные ассоциации буров Капской колонии.

128

12 октября 1899 г. силы буров нанесли превентивный удар: перешли границы с Наталем на востоке и с Капской колонией на западе, и осадили ряд населенных пунктов, в которых стояли британские гарнизоны.

129

30 октября 1899 года в окрестностях Ледисмита состоялось одно из первых сражений Англо-бурской войны, закончившееся тяжелым поражением британцев, вынужденных отступить в город. После этого началась 118-дневная осада города бурами. Попытка британцев деблокировать Ледисмит привела к поражению при Коленсо 15 декабря.

130

Девет, или де Вет Христиан Рудольф (1854–1922), бурский военачальник и политик, главный идеолог перехода буров к тактике партизанской войны. Оставил воспоминания. См.: Девет Х. Р. Война буров с Англией. М., 2017. 432 с.

131

Френч Джон Дентон Пикстон (1852–1925), британский военачальник, фельдмаршал (1913). В указанный момент командовал кавалерийской дивизией.

132

Деларей, или де ла Рей Якобус (Коос) Геркулас (1847–1814), бурский военачальник, до войны — сторонник П. Жубера и политический противник П. Крюгера. После войны — сторонник курса примирения буров с британцами.

133

Вильбуа де-Марейль Жорж (1847–1900), полковник французской службы, фехт-генерал (1899), участник Франко-прусской войны 1870–71 гг., офицер генерального штаба. В 1899 г. покинул службу и отправился в Южную Африку, где возглавил отряд иностранных добровольцев. 6 апреля 1900 г. погиб в бою у Босхофа. О ходе боевых действий оставил подробный дневник. См.: Вильбуа де-Марейль. Англо-Трансваальская война. СПб., 1902. 150 с.

134

П. Жубер умер 28 марта 1900 г. от последствий падения с лошади.

135

Бота Луис (1862–1919), бурский военачальник и южноафриканский политический деятель, командант-генерал Трансвааля (1900), в 1910–19 гг. премьер-министр Южно-Африканского Союза.

136

Блумфонтейн был взят британцами 13 марта, Претория — 5 июня 1900 г.

137

28 февраля 1900 г. войска генерала П. Кронье, окруженные под Пардебергом, были вынуждены сдаться из-за отстутствия продовольствия.

138

Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, 3-й маркиз Солсбери (1830–1903), в 1885, 1886–92 и 1895–1902 гг. премьер-министр Великобритании.

139

Осада бурами Мафекинга продолжалась с 13 октября 1899 г. по 17 мая 1900 г. Снятие осады британцами стало сокрушительным поражением буров.

140

Буллер Редверс Генри (1839–1908), главнокомандующий британскими войсками в течение первого периода Англо-бурской войны. В 1900 г. из-за ряда поражений был заменен на этом посту лордом Робертсом и стал его заместителем. После этого одержал ряд побед и в ноябре 1900 г. вернулся в Англию с триумфом.

141

Макаду Жуакин Жузе (1847–1925), в это время — губернатор Португальской Мозамбикской компании.

142

Вильгельмина Елена Паулина Мария (1880–1962), королева Нидерландов в 1890–1948 гг.

143

Дар-эс-Салам — с 1891 г. административный центр и порт Германской Восточной Африки (ныне — Танзания).

144

Лубе Эмиль Франсуа (1838–1929), в 1899–1906 гг. президент Франции.

145

Отель-де-Виль — здание парижского муниципалитета.

146

Метьюэн Пол Сэнфорд (1845–1932), британский военачальник, фельдмаршал (1911). Во время Англо-бурской войны командовал 1-й дивизией, но потерпел ряд поражений, а 7 марта 1902 г. под Твибоши попал в плен, из которого был освобожден вследствие тяжелых ранений.

147

В силу беспощадного применения британцами тактики «выжженной земли», совмещавшейся с созданием концлагерей и элементами геноцида африканерского народа, буры были вынуждены сложить оружие. Мирный договор был подписан 31 марта 1902 г. в Ференихинге. Африканерам было гарантировано самоуправление, предоставленное Трансваалю и Оранжевой колонии в 1906–1907 гг. 31 мая 1910 г. был создан Южно-Африканский Союз — доминион Британской империи.

148

Крюгер цитирует Второе послание к Коринфянам (8:3). Русский синодальный перевод звучит так: «Ибо они доброхотны по силам и сверх сил — я свидетель».

Content

Крюгер Пауль
Буры против англосаксов. Воспоминания Президента Южно-Африканской Республики

Оставленные рубежи Предисловие переводчика

Предисловие к изданию 1902 года

Глава I Юные годы

Глава II Начало общественного служения

Глава III На командных должностях

Глава IV Гражданская война 1861–1864 ГГ

Глава V Войны с туземцами

Глава VI Президент Бюргерс

Глава VII Под британским флагом

Глава VIII Война за независимость 1880–1881 гг.

Глава IХ Первый президентский срок: 1883–1888 ГГ

Глава Х Второй президентский срок: 1888–1893 гг.

Глава ХI Третий президентский срок: 1893–1898 ГГ

Глава ХII Четвертый президентский срок и англо-бурская война

Приложение 1

Оранжевая республика (Oranje Vrij Staat) Автор — Жак Элизе Реклю

Трансвааль, или Южно-Африканская Республика (Zuid-Afrikaansche Republiek)

Приложение 2 Буры Автор — Карл Кристоф Штрекер

Приложение 3 Грязный юбилей Автор — Лев Никулин

Примечания